Дебрей в мировойТ^хьрта^]

Л. С. ВЫГОТСКИЙ:
НАЧАЛО ПУТИ
Воспоминания С. Ф. Добкина
о Льве Выготском

Ранние статьи
Л. С. Выготского

I^EBfEU В МИР0В0Й7ю\Б1УН0|

Лев Семенович Выготский

Л. С. ВЫГОТСКИЙ:
НАЧАЛО ПУТИ

Воспоминания С. ф. Добкина
о Льве Выготском
Ранние статьи Л. С. Выготского
Публикация, редакция,

предисловие и комментарии
И. М. Фейгенберга

Иерусалим
1996

Л.С. ВЫГОТСКИЙ: НАЧАЛО ПУТИ: Воспоминания С.Ф. Добкина

о Льве Выготском [Публикация, редакция, предисловие и коммента­

рии И.М. Фейгенберга]; Ранние статьи Л.С. Выготского. Иерусалим:

Иерусалимский издательский центр, 1996. 108 с., ил. (Сер. биографий
“Евреи в мировой культуре”. Вып. 27)

L.S.

VYGOTSKY:

THE

WAY

НЕ

STARTED:

S.F.

Dobkin’s

Memoirs [Prepared publication, edited and annotated by I.M. Feingenberg];
L.S. Vygotsky’s early essays. Jerusalem: Jerusalem Publishing Centre, 1996.

108 p. (A Series of Biographies “Jews in the the World Culture”. Issue 27)

Редактор издательства: Лена Драгицкая
Acquisitions Editor: Lena Draginskaya
Редакционная коллегия:
С. Дудаков, С. Могилеввский, М. Сочинский (главный редактор)

Editional board: S. Dudakov, S. Mogilevsky, M. Sominsky (chief editor)

Иерусалимский издательский центр

Редакция серии "Евреи в мировой культуре"
п.я. 11041, Гило, Иерусалим
Тел. 02-6766784

Jerusalem Publishing Centre
P.O.Box 37106, Jerusalem 91370
tel/fax 972-2-6245311
e-mail: misha@sharat.co.il
Printed in Israel

ISBN 965-7016-19-3

© 1. Feigenberg, 1996
© Jerusalem Publishing Centre, 1996

СОДЕРЖАНИЕ

И.М. Фейгенберг. Предисловие...........................................................

5

Лев Выготский в воспоминаниях С.Ф. Добкина.........................

12

Гомель.........................................................................................................

13

Семья Выгодских...................................................................................

15

Кружок по изучению истории...................

19

Гимназия...................................................................................................

24

Университетские годы..........................................................................

31

Путь к психологии............................

47

Революция 1917 года и гражданская воина вРоссии.................. 52

"Века и дни"................................................................................................. 57

Выготский и дети............................

68

Психология................................................................................................

70

Вхождение в большую психологию. Москва..................................

73

Комментарии.................................................................................................... 81

Ранние статьи Л. С. Выготского........................................................

86

М.Ю. Лермонтов (К 75-летию со дня смерти) 1841 - 1916. ... 86
Литературные заметки ("Петербург”, роман А.Белого, 1916г.). .

94

Аводим хоину.................................................................................................102

ПРЕДИСЛОВИЕ
XIX век оставил нам огромное культурное наследие в виде
писем, дневников, воспоминаний. Это очень ценное наследие.
Даже когда эти записи не представляют собой художественной
ценности, они дороги потомкам как документы эпохи, как сви­
детельства участников и очевидцев событий. XX век в России
несравнимо беднее эпистолярным и дневниковым наследием. Бу­
маге боялись доверить многое из того, что видели и думали.
Рукописи, вопреки Булгакову, горели. А иногда тащили за собою
в огонь своих авторов и читателей. Письма в массе выродились
в короткие деловые сообщения или просьбы. Писем с описанием
и оценкой событий, с изложением своих мыслей почти не писа­
ли, а написанные — нередко уничтожали адресаты. Уничтожа­
ли даже безобидные: мало ли что будет с автором — и тогда
письмо может стать "уликой" против адресата. Не на пустом
месте в 30-е годы родился анекдот: "Мигрень у вас бывала ко­
гда-нибудь? ~ Нет, нет, что вы! Ни она у нас, ни мы у нее".
К демографическим последствиям войны относят не только
погибших людей, но и тех, кто не родился из-за войны. Точно
так же к культурным потерям периода тоталитаризма надо
отнести не только сожженные рукописи, но и не написанные.
Богатая информация об эпохе, о ее событиях и людях храни­
лась в очень непрочном виде — в памяти современников. Для
многих стихов О.Э. Мандельштама долгое время единственным
хранилищем была память жены поэта — Надежды Мандель­
штам; и только это сохранило стихи для нас. Но ведь даже
то, что психологи называют долговременной памятью человека,
— всего лишь кратковременная память человечества. Она жи­
вет, в лучшем случае, несколько десятков лет.
Мысль о том, что необходимо перевести ценную информа­
цию из индивидуальной памяти современников в более долговеч­
ную форму памяти человечества — на бумагу как заноза сидела
в моем сознании и постоянно болезненно напоминала о себе.
Семен Филиппович Добкин (1899 — 1991) — брат моей ма­
тери — был одним из очень близких мне людей. Он прожил дол­
гую жизнь — почти весь XX век, многое видел и пережил, знал

6________________________________________________________________________

многих интересных людей. У Семена Филипповича не было своих
детей. И присущие ему "родительский", педагогический та­
лант, ум и доброту он обратил на племянников.
Уже в 30-е годы, когда я в сущности, был еще ребенком,
именно он открыл мне глаза на то, что происходит в стране.
Конечно, разговоры были адекватными моему возрасту — не обо
всем можно говорить с ребенком. Но Семен Филиппович счи­
тал, что и ребенку нельзя говорить неправду. То, о чем гово­
ришь с детьми, должно быть только правдой; говорить надо
только так, как думаешь сам, — но на понятном языке и в
доступной форме. Такой подход был не частым ~ даже среди
интеллигентных и хороших родителей. Они боялись за детей,
боялись "сшибки", конфликта между тем, что ребенок слышит
в школе, по радио, читает в детских журналах, и тем, что
могли бы рассказать ему родители. Справится ли ребенок с та­
кой "сшибкой"? Родители боялись, что ребенок расскажет чтото товарищам, школьному учителю — и в результате может
остаться сиротой. Боялись рассказывать ребенку о прошлом
своей семьи, если, например, дедушка принадлежал к старой
аристократии или был до революции офицером или купцом, или
профессором, членом партии кадетов (конституционных демо­
кратов), или просто сторонником Временного правительства,
или что был репрессирован в послереволюционные годы.
Когда в начале 30-х годов был арестован мой дед, родители
говорили, что он уехал к сестре на Украину, а Семен Филиппо­
вич рассказал мне правду, взяв покататься на лодке. В конце
1937 года он не боялся в разговоре со мной, 15-летним школьни­
ком, назвать Н.И. Ежова "бешеным псом сумасшедшего Хозяи­
на' (Хозяином тогда называли Сталина). Семен Филиппович
читал мне в те годы стихи опального и замалчиваемого школь­
ной программой Бориса Пастернака. Как-то, когда я сказал в
связи с одним стихотворением Пастернака, что он пишет не­
понятно, Семен Филиппович возразил: "Не говори, что о н
пишет непонятно. Скажи, что это тебе непонятно ~
пока непонятно".
Семен Филиппович интересно рассказывал мне о событиях,
которые видел, о людях, которых знал или выступления кото-

рых слышал (например, о смелых выступлениях Максима Горь­
кого в первые годы после революции 1917 года). Рассказывал о
прекрасном чтении Борисом Пастернаком своих стихов. Расска­
зывал о прошлом нашей семьи. О многом рассказывал...
С годами все более и более необходимым казалось мне, чтобы
эти рассказы были сохранены. Я говорил ему: "Запиши это ~
если не для печати, то хоть для будущих поколений нашей се­
мьи . Он соглашался: "Ты совершенно прав, это нужно сде­
лать. Вот я буду чувствовать себя получше — и сяду за это
дело". Время шло. Семену Филипповичу пошел уже девятый
десяток лет. И сил сесть за работу не появлялось. Тогда я
спросил, не смутит ли его, если во время наших бесед я буду
включать магнитофон. Он согласился. Не возражал он и про­
тив того, чтобы иногда на наши встречи я приглашал кого-ли­
бо из своих друзей и знакомых, чье участие в беседах могло
быть интересным. Первым из них оказался журналист Карл
Левитин, который как раз в то время готовил книгу о психо­
логах России (“One is not bom a personality". M., 1982). Одна ее
глава основана на рассказах Семена Филипповича. Потом в на­
ших беседах в разное время участвовали Вячеслав Всеволодович
Иванов, Евгений Борисович Пастернак, генетик Владимир Пав­
лович Эфроимсон, композитор Григорий Самуилович Фрид, ис­
торик психологии Михаил Григорьевич Ярошевский, психолог
Андрей Андреевич Пузырей, племянник Семена Филипповича
Абрам Львович Сыркин.
Может быть, одними из самых интересных были рассказы
Семена Филипповича о Льве Семеновиче Выготском (1896 —
1934) — одном из самых выдающихся психологов XX века.
Дружба с ним связывала Семена Филипповича с гимназических
лет до смерти Льва Семеновича.
Молодые годы Л.С. Выготского и С.Ф. Добкина пришлись
на время революции и гражданской войны в России. Известна
крылатая фраза — дескать, "революции — это локомотивы ис­
тории". Но мне на ум приходит другой образ: революции — это
моменты, когда потерявший управление "локомотив истории"
сходит с рельсов. Действительно, после крушения оставшиеся в
живых и обновят износившиеся рельсы, и поставят на них усо

Книги с дарственными надписями С.Ф. Добкину

вершенствованный локомотив, но не лучше ли сделать все это,
не доводя до кровопролитного крушения? Не случайно Анатоль
Франс назвал свою книгу о Великой французской революции
"Боги жаждут" — боги жаждут крови,
В эти трудные годы С.Ф. Добкин и Л.С. Выготский органи­
зовали в Гомеле издательство "Века и Дни", Это издательст­
во определило весь дальнейший жизненный путь Семена Филип­
повича. Он стал полиграфистом, некоторое время преподавал
студентам курс, посвященный вопросам оформления книги, в
Полиграфическом институте на кафедре, возглавляемой замеча­
тельным графиком ВА. Фаворским, творчество которого Се­
мен Филиппович очень высоко ценил, С.Ф, Добкин написал не­
сколько книг об издательском деле и о книгопечатании. Его ин­
тересная монография об оформлении книги выдержала два изда­
ния.
О Л.С. Выготском, насколько я знаю, не осталось подроб­
ных воспоминаний его современников и непосредственных учени­
ков. Это тоже "знак эпохи". В конце жизни Льва Семеновича
против него была развернута дикая травля, еще более усилив­
шаяся после его смерти. Симптоматично, что в Малой Совет­
ской Энциклопедии издания 30-х годов Выготскому посвящена
только одна фраза в статье "Психология". В этой фразе гово­
рится о том, что Выготский нанес большой вред советской
психологии.
Труды Выготского после его смерти долго не издавались.
Значительно позже, в 1965 году, усилиями Вячеслава Всеволо­
довича Иванова была издана сохранившаяся в архиве кинорежис­
сера Сергея Эйзенштейна интереснейшая рукопись Выготского
"Психология искусства". В.В. Иванов снабдил ее прекрасными
комментариями. После этого были изданы и другие труды Вы­
готского. Появились статьи и книги о Выготском. Но все это
— с огромным опозданием. За редким исключением (А.Р. Лурия,
А.Н. Леонтьев, Д.Б. Эльконин) писали уже не те, кто знал
Выготского непосредственно, лично — писали уже "духовные
внуки" Льва Семеновича (А.Г. Асмолов, В.С. Библер, В.В.
Давыдов, В.П. Зинченко, В.В. Иванов, А.А. Леонтьев, А.А.
Пузырей, М.Г. Ярошевский, Р. Ван Дер Веер, Дж. Верч,

Г. Даниеле, А. Козулин, М. Коул, Г. Ньюмен, П. Тульвисте, С.
Толмэн и др.)» Поэтому сохранить для потомков свидетельст­
во знавшего его человека мне казалось особенно важным.
Уезжая из Москвы в Израиль в 1992 году, я взял с собой
магнитофонные пленки с записью наших бесед с Семеном Фи­
липповичем, который скончался незадолго до этого. Переезд в
другую страну — дело не простое. Не все пленки удалось довез­
ти до Израиля. (В то время советская таможня вообще запре­
щала провозить пленки с записями.) В пути из багажа пропала
не только часть пленок, но и почти все семейные фотографии.
Из сохранившихся пленок и составлен текст "Лев Выгот­
ский в воспоминаниях С.Ф. Добкина". Я старался максимально
бережно редактировать текст, сохраняя особенности речи С.Ф.
Добкина. Из бесед, записанных в разное время, я составил еди­
ный текст, разбив его на смысловые отрезки для удобства
чтения, снабдил комментариями. Удалось подобрать некоторые
иллюстрации.
Семен Филиппович неоднократно подчеркивал, что его вос­
поминания дают лишь одностороннюю характеристику Л.С.
Выготского. Полная картина может сложиться только из со­
поставления многих свидетельств. Но для этой полной карти­
ны воспоминания Семена Филипповича кажутся мне очень важ­
ными. Его взгляд во многом не совпадает с тем, что уже было
опубликовано о Льве Семеновиче. С.Ф. Добкин, например, счи­
тает, что мировоззрение Л.С. Выготского вырастает, в основ­
ном, из философии Баруха Спинозы, а не Карла Маркса. А
взгляды Спинозы Семен Филиппович считает развитием иуда­
изма — хотя и "еретическим" развитием, с точки зрения ор­
тодоксальной.
Эти записи — лишь штрихи к портрету очень крупного
ученого. Для создания полного портрета понадобятся еще вре­
мя и труд исследователей.
Кроме воспоминаний С.Ф. Добкина о Л.С. Выготском, в
книгу включены несколько статей, написанных Выготским в
начале его творческого пути, в его юные годы. Эти статьи не
вошли в собрания его сочинений и стали библиографической ред­
костью. Воспроизведение их в этой книге поможет читателю

________________________________________________________________________11

создать представление о молодом Выготском, о круге его
интересов, о его мыслях, о его умонастроении того периода.
В этом году исполняется сто лет со дня рождения Льва Се­
меновича Выготского. Оно будет отмечено международными
научными конференциями и, вероятно, изданиями книг — Л.С.
Выготского и о Л.С. Выготском.
Пусть эта книга будет тем небольшим вкладом, который
посилен мне.
Неоценимую помощь в работе над книгой оказали
И.М. Рубина и Е.А. Кешман, которым приношу сердечную
благодарность.
И.М. Фейгенберг
Иерусалим, январь 1996 г.

ЛЕВ ВЫГОТСКИЙ
В ВОСПОМИНАНИЯХ С. Ф. ДОБКИНА
Я знал Льва Семеновича Выготского почти с детских лет
и до самой его смерти. И тем не менее то, что я о нем знаю,

то, как я его понимаю, то, что я о нем
думаю, в какой-то степени отличается

от того, что думают и знают о нем
другие близкие люди - и члены его се­
мьи, и ближайшие непосредственные
ученики. Память о Льве Семеновиче

для меня очень дорога. Я не могу счи­

тать, что все то, что я помню, и так,
как я помню, и то, как я понимаю, Л.С. Выготский,

что все это, действительно, правиль­
ный образ Льва Семеновича. Это мои

20-с годы

воспоминания, мое мнение, мое понимание.
Наши

отношения

имели

не

совсем

обычный для того времени характер. Не­
смотря на то, что мы были знакомы с
его отроческих, а с моих вроде бы даже
еще и детских лет, в наших отношениях
никогда не было

ничего

похожего

на

"бытовое приятельство", если можно так
выразиться. Они были основаны на тех

дорогих и важных для нас обоих вопро­
сах, которым, в сущности говоря, было

посвящено все наше общение.

Именно

поэтому мои воспоминания о Льве Семеновиче в какой-то
степени рассказывают только об одной стороне этого замеча­
тельного, очень сложного и многогранного человека.

Мне бы хотелось сперва рассказать о той обстановке, в
которой проходили детство и юность Льва Семеновича Вы­
готского.

ГОМЕЛЬ
Детство и юность наши проходили в Гомеле. Что это за

город? В старой России Гомель был даже не губернским, а
уездным городом. Но это был уездный город, наверное, не

похожий на большинство российских уездных городов.

Немножко истории. Когда-то Гомель принадлежал князю
Чарторыйскому. Екатерина II пожаловала город фельдмарша­
лу Румянцеву-Задунайскому, сделавшему для Гомеля очень
многое: выстроил свой дворец, как говорили тогда - "замок",

причем замок строил Растрелли, создал замечательный парк.
Наверное, этот парк был еще и при Чарторыйских, но он
был как-то перепланирован. Чудесный парк...
После смерти Румянцева-отца, Гомель перешел к его сы­

ну - одному из выдающихся государственных деятелей Рос­

сии начала XIX века. Если мне память не изменяет, он был

канцлером, т.е. нечто вроде министра иностранных дел или
что-то в этом роде. Под старость Румянцев-сын переехал в
Гомель и занялся изданием разнообразных исторических до­

кументов, исторических актов. Это замечательная страница в
истории русского издательского дела, в особенности русской
научной книги. Румянцев-младший был основателем и Румян­

цевской библиотеки в Москве. Переписку по всем этим де­
лам он вел уже в значительной степени из Гомеля. Словом,
Гомель стал при нем в какой-то, пусть и ограниченной, мере

культурным центром.
Потом Гомель перешел к третьему представителю рода

Румянцевых, а после него - к князю Паскевичу, который час­
тично купил что-то у Румянцевых, а что-то ему было пожа­
ловано Николаем I. К замечательному замку Паскевич при­

строил четырехугольную башню - она портила, по-моему, ан­
самбль, а вместе с тем что-то новое и прибавляла к нему.
Чудесный парк, где был пруд с лебедями, стена, которая с

14 _______________________________________________________________________

наружной стороны была усажена каштанами, замок с башней
- все это придавало городу какую-то особую красоту.

Замок, парк, озеро, каштановая аллея - все это было не­
похожим на тот быт, которым был занят весь город. Это

был какой-то особый уголок, и он нечто менял в облике все­
го города.

Замок князя Паскевича в гомельском парке

Гомель был очень живой город. Это объяснялось в какой-

то степени тем, что он очень быстро рос, потому как нахо­
дился на пересечении двух железных дорог и на судоходной
реке Сож, притоке Днепра. Поэтому в Гомеле очень быстро

развивались и промышленность, и торговля, и ремесла. Очень
быстро росло население города, в какой-то степени ставшего
одним из центров западных российских губерний и, конеч­

но, - одним из центров революционной жизни. Была в Гоме­
ле знаменитая Кузнечная улица - центр рабочего движения.

В Гомеле произошло два еврейских погрома. Первый - в
1903 году. Во время этого погрома очень сильной оказалась

_______________________________________________________________________ 15

еврейская самооборона. Получилось так, что погромщики по­

теряли почти столько же людей, сколько они убили евреев.
Через несколько месяцев после первого погрома был суд, но

суд не над погромщиками, а над тридцатью шестью еврея­
ми - участниками самообороны. Вся эта эпопея хорошо и
подробно рассказана писателем и ученым-этнографом ТаномБогоразомк Она занимает целый томик в его собрании сочи­
нений, вышедшем в издательстве "Просвещение". Мне ка­

жется, книга Тана-Богораза называется "Гомельский про­
цесс", хотя я и не убежден в том, что правильно помню на­
звание. Но эта книга очень хорошо рассказывает о Гомеле

того времени - удивительно живом городе.
Второй погром был в 1905 году, вскоре после Октябрь­
ского манифеста о конституции, - и был он одним из множе­

ства погромов, которые прошли по всей черте оседлости.
Первый гомельский погром был особенным, потому что он
произошел тогда, когда еще повсеместных погромов не было.
После 1905 года начались очень тяжелые годы реакции.
К счастью, эта полоса была недолгой. Я думаю, уже к 1908

- 1909 годам произошел перелом - началось большое, причем

явно положительное оживление всей русской культуры и всей

еврейской культуры. Я всех тех страшных лет реакции, по

сути, не помню, потому что был тогда совсем еще ребенком,

но для Льва Семеновича годы подъема пришлись уже на его
отроческие годы.

СЕМЬЯ ВЫГОДСКИХ*

Семья Выгодских была, пожалуй, самой культурной еврей­

ской семьей в Гомеле. Отец Льва Семеновича - Семен Льво-

Об изменении Л.С. Выготским своей фамилии см. предпоследний абзац

на с. 51 нашей книги.

вич - был управляющим отделением Соединенного Банка в

Гомеле и, кроме того, был представителем одной из страхо­

вых компании. Человек он был очень умный, причем ум у не­
го был и глубокий, и ироничный. Я бы сказал, горько-иро­
ничный. Для такого направления ума было достаточно осно­

ваний и достаточно материала в то время. Семен Львович
был человеком твердого характера, но это не надо понимать

так, что он был злым или недобрым человеком или еще чтолибо в таком же роде. Наоборот.
В семье Выгодских было восемь человек детей. Несмотря

на то, что у Семена Львовича была очень большая по тому
времени семья, он систематически и в большой мере помогал

семье своего покойного брата. Об этой семье я тоже немнож­
ко расскажу. К ней принадлежал двоюродный брат Льва Се­
меновича - Давид Исаакович Выгодский^, который был стар­

ше Льва Семеновича. Они очень дружили, и Давид Исаако­
вич оказал на Льва Семеновича большое влияние.
В то время всякий сколько-нибудь культурный, и даже

малокультурный, человек, который думал не только о себе,
стремился к какой-то общественной деятельности. Общест­

венная деятельность тогда была, конечно, сильно затруднена.
Больших возможностей для нее не было, но, может быть,
именно поэтому каждый особенно старался найти для себя

какую-то область общественной жизни, в которой он мог бы
что-то делать. Семен Львович Выгодский также нашел для
себя применение - он был председателем Гомельского отделе­
ния Общества распространения просвещения среди евреев

России. Здесь опять сказались особенности его характера.
Большая часть тех евреев Гомеля, которые могли заниматься

общественной или какой-то подобной деятельностью, занима­
лись,

главным

образом,

филантропической деятельностью.

Было Общество вспомоществования бедным, была "Еврей­
ская бар-мицва", были другие возможности. А Семен Льво­
вич выбрал для себя именно просветительское направление.

____________________________________________________________ 17

Он был очень культурным человеком, несмотря на то, что

официально не получил никакого диплома об образовании.
По его инициативе Общество организовало в Гомеле пре­

красную библиотеку.
Думаю, что мало в каком провинциальном городе была

такая превосходная библиотека. И библиотекаря подыскали

замечательного. Фамилия его была Гурфинкель, он был не­
множко и литератором. Это был человек, который умел и
вести библиотечную работу, и помочь читателям. Так что
библиотека, организованная по инициативе Семена Львовича,

была очень большим и заметным явлением в жизни Гомеля.

Мы оба - Лев Семенович и я - этой библиотекой пользова­
лись очень широко.
Мать Льва Семеновича, Цецилия Моисеевна, была, в от­

личие от мужа, на редкость мягкая, даже, можно сказать,

кроткая женщина. Она тоже была очень культурным челове­
ком.

Я помню, что именно у родителей Льва Семеновича все­
гда на столе были последние номера литературных журналов.
В их доме всегда много читали. Родители Льва Семеновича
глубоко уважали друг друга. Думаю, что в то время это было

далеко не частое явление. Может быть, отчасти и поэтому в
семье Выгодских между родителями и детьми складывался
тот характер отношений, когда не существовало противопо­

ложности поколений, когда родители были и авторитетны и
близки детям. Мать Льва Семеновича хорошо знала немец­

кий язык, очень любила Гейне (в семье его всегда называли
"Heine" - и это, действительно, правильно). Мне кажется,

что именно от матери Лев Семенович унаследовал любовь к
этому поэту.
Интересен был дом, в котором жили Выгодские. Этот дом
находился на углу Румянцевской и Аптечной улиц (кажется,

позже улица Румянцевская называлась Советской, а Аптеч­
ная - улицей Жарковского) и был построен еще во времена

18 _______________________________________________________________________

Румянцева: в нем и жил Румянцев. Потом в нем жила семья

Выгодских, дом сохранился - я его видел после Второй миро­
вой войны; может быть, позже его надстроили. Таких зданий

в Гомеле было всего несколько - два-три еще сохранились.
Двухэтажный, стены толщиной не меньше аршина, в нижнем
этаже были даже помещения со сводами.

Квартира Выгодских была на втором этаже. Она состояла

из пяти комнат: две огромные комнаты - столовая и спальня
родителей; третья, чуть поменьше, но тоже очень большая

комната, в которой жили три старших дочери; две комнаты
были длинные и узкие: в одной жили две младшие девочки, в

другой - трое мальчиков,

в том числе Лев

Семенович.

У меня такое впечатление, что эти узкие комнаты были ко­
гда-то отгорожены от больших - во времена Румянцева все
комнаты были большие, с очень высокими потолками.
Кроме того, к квартире примыкало большое помещение, в

котором помещалось страховое агентство. В этом страховом

агентстве работа происходила до какого-то непозднего часа,
до двух или до трех часов дня, а в вечернее время и оно бы­

ло в распоряжении детей - мы там очень часто устраивали
всякого рода собрания. Если кому-то почему-либо хотелось

посидеть отдельно от других, он уходил в помещение конто­

ры.

В столовой был длинный стол, за которым могли размес­

титься все члены семьи. За вечерним чаем - был такой обы­
чай в семье - всегда шли какие-нибудь разговоры. Младших

детей за чаем обычно уже не было, приходил кто-нибудь из
знакомых старших детей. Эта столовая - с самоваром и раз­

говорами - тоже одна из черт обихода семьи Выгодских. У

Льва Семеновича не было отдельной комнаты. Может быть,
именно поэтому разговоры за чайным столом и разговоры в
помещении страховой конторы были какой-то заменой от­

дельной комнаты.

________________________________________________________________________19

Был в доме балкон. Он выходил на Румянцевскую улицу

и на бульвар. Вид на зеленый бульвар был очень приятным,
и поэтому дети всегда охотно сидели на балконе. Внизу, на

первом этаже, под балконом, было крыльцо - каменное, с чу­
гунными старинными скамьями. Став старше, мы любили си­
деть на этих чугунных скамьях, я об этом еще расскажу.
Среди восьмерых детей Выгодских самой старшей была

сестра Хая (Анна Семеновна), Лев Семенович был вторым,
третьей была Зина (Зинаида Семеновна)^ - вот с этими тре­

мя старшими я и был особенно близок. Совершенно естест­
венно, что с младшими у меня было меньше контактов.
Лев Семенович очень любил своих сестер и братьев.

После смерти от туберкулеза своего младшего брата Додика
(в 1918 или 1919 году) Лев Семенович подарил матери книгу
рассказов Бунина с такой надписью (цитата из Б. Зайцева):

“Дни идут за днями от одной туманной бездны к другой. В
них мы живем. А отошедшие - с нами”.

КРУЖОК ПО ИЗУЧЕНИЮ ИСТОРИИ

Лев Семенович был на три года старше меня. Как нача­
лось наше знакомство? Моя сестра Фаня (мать Иосифа

Моисеевича Фейгенберга) и сестра Льва Семеновича, Зина,
поступили в гимназию одновременно, учились в одном классе
и с первого дня гимназической жизни очень подружились,

как оказалось - на всю жизнь. У них возникла, когда они
уже были примерно в классе четвертом-пятом, мысль органи­

зовать кружок по изучению еврейской истории. В то время

национальный вопрос был очень больным и острым - и их
желание было совершенно естественным.

В

этот кружок

должны были входить несколько девочек из их класса, а ру­
ководителем кружка они попросили быть Льва Семеновича,

которому тогда было лет 15. Я был на три года моложе Льва

Семеновича, на 2,5 года моложе моей сестры и остальных
участниц кружка, но так как моя сестра была инициатором
этого дела, то, конечно, меня в кружок тоже приняли.
В сущности, мы занимались не столько изучением еврей-*

ской истории, сколько философией истории. Прагматическая

история мало интересовала Льва Семеновича. Я думаю, что
она мало интересовала и его слушателей. А вот что такое ис­

тория, что такое нация, что делает людей нацией - такие во­
просы были более интересны.
Кружок существовал около

двух лет. В 1912 году Выгот­

ский кончил гимназию, уехал
учиться в Москву, и кружок

фактически прекратил свое су­
ществование. Может быть, ко­

гда Лев Семенович приезжал в
Гомель на каникулы, а иногда

и задерживался на дольше (то­
не обяза­

гда ведь студенты

тельно должны были посещать

лекции, так что, случалось, они

задерживались) - бывали от­
дельные собрания кружка, но,
по сути дела, систематической

работы уже не было.
Несмотря на то, что Льву

Семеновичу

было

тогда

Фаня, Ксюта (Ксения)
и Сеня (Семен) Добкины
Фаня и Сеня - члены кружка
по изучению истории

15

лет (16 лет - самое большее), он вел кружок настолько заме­

чательно, настолько удивительно, что об этом стоит немнож­
ко рассказать.
На первой встрече он сделал вступительный доклад, и бы­

ло решено вести занятия, как мы бы сказали сейчас, семи­
нарским способом. Были намечены темы, которые распреде­
лили между участниками кружка. По каждой теме Лев Семе-

________________________________________________________________________ 21

нович предварительно беседовал с докладчиком, на заседании

кружка делал небольшое вступление. После доклада - вопро­
сы, прения и заключительное слово руководителя кружка. Я

помню по себе, как интересно было с ним работать, как ин­
тересно было вести с ним разговор перед своим докладом!
Должен вам сказать, что когда я поступил в Московский

университет и участвовал в работе семинара Густава Густаво­
вича Шпета4*, то меня поразило сходство между этим семи­

наром и нашим кружком. А ведь Лев Семенович начал руко­
водить кружком, когда еще не был студентом, он еще не был
даже гимназистом. (Я об этом скажу несколько позже.) Ему

не у кого было перенять опыт таких занятий, просто потому,

что в Гомеле не было какого-либо учебного заведения, похо­
жего на университет. Если его старший двоюродный брат,

Давид Исаакович, что-нибудь и рассказывал о Петербург­
ском университете, то это тоже могли быть лишь очень огра­
ниченные рассказы. Я думаю, что он этот метод нашел сам.

У меня было такое впечатление, что кружок заставляет и
его работать, что он не просто ведет занятия как преподава­
тель, а что одновременно сам для себя находит материал, ко­
торый должен изучить, продумать. Именно ’'продумать" - мо­

жет быть, это слово больше подходит, потому что, повторяю,

проблемы, которые мы обсуждали, были не столько истори­
ческие, сколько историко-философские: вопрос о том, что та­

кое нация и что делает нацию нацией; вопрос о том, что та­
кое история - наука или искусство; вопрос о том, какова роль
личности в истории. В то время эти вопросы не могли быть
уже решены Львом Семеновичем. Я думаю, что он одновре­

менно и учил, и сам учился.
Что еще в нем сказывалось уже в то время это, я бы ска­

зал, диалектический подход к знанию, диалектический подход

к решению мировоззренческих вопросов. Он тогда уже увле­
кался Гегелем. "Тезис - антитезис - синтез" - этот гегелевский

метод уже тогда казался ему правильным путем для размыш­

ления и познания.
Уже в то время он понимал историю именно как филосо­

фию истории. Например, один из трудных вопросов еврей­
ской истории связан с тем, что делает нацию нацией, каковы

признаки нации. Обычно считалось, да и до сих пор считает­

ся: территория объединяет людей в нацию, язык объединяет
людей в нацию, религия объединяет людей в нацию, государ­

ственный строй. Но ни один из этих признаков не годился
для понимания того, что собой представляет еврейский народ

как нация. Лев Семенович считал, что нацию образует общ­
ность исторического прошлого. Мне кажется, что мысль эта

очень глубокая. Историческая общность судеб - вот что пре­
вращает людей в нацию.
Я думаю, что Лев Семенович серьезно готовился к заня­

тиям кружка, даже не сомневаюсь в этом. Наверняка, он сам
много думал о теме занятий и многое осмыслял перед тем,

как те или другие темы развивать. Думаю, что этот кружок
дал очень многое не только нам, его рядовым участникам, но
и самому Льву Семеновичу. Основной след в науке он оста­
вил как психолог. Но, по сути, Лев Семенович был мыслите­

лем, в самом полном и лучшем смысле этого слова. В какомто смысле он был мыслителем-историком. Думаю, что исто­

рический подход к любой проблеме был для его мышления
характерен. В занятиях кружка это очень ясно проявилось.
Какими источниками мы пользовались в кружке? Обсуж­
дая проблемы нации, мы за все время не вышли из библей­

ского периода - и в какой-то степени первоисточником была
Библия, но научными источниками были, с одной стороны,

"История евреев с древнейших веков до настоящего времени”
Генриха Греца (это 12-томное издание, перевод с немецкого),
а с другой стороны - книга Жозефа Эрнеста Ренана "Исто­
рия израильского народа". Оба автора стояли на совершенно

противоположных позициях. Для Греца история продолжа-

___________________________________________________________

23

лась на протяжении тысячелетии; для Ренана история конча­

лась с приходом в этот мир Христа. На заседании, когда
рассматривался вопрос о роли личности в истории, мы обра­
щались к книгам Толстого и к работам Карлейля.
Диалектичность и историзм, сохранявшиеся у Льва Семе­
новича всю жизнь, уже тогда были ярко выражены.
Может быть, именно благодаря тому, что мы с ним по­

знакомились в кружке, разница в возрасте (три с половиной
года - 11,5 и 15 лет - это огромная разница!) не мешала на­

шим разговорам, беседам. Лев Семенович, конечно, был для
меня старшим, а вместе с тем мы с ним очень легко разгова­
ривали на любые темы, которые были мне интересны.
Я всегда мог задать ему любой интересующий меня вопрос, а

часто он вводил в наши разговоры и свои темы.
Я знал Льва Семеновича и раньше, но наше настоящее,

близкое знакомство - это знакомство по кружку. В кружке
доклады делали именно участники, а Лев Семенович только
направлял. Мы с ним советовались перед докладом, и потом,

после докладов, он делал какое-то заключение - и все это
превращалось в настоящее, глубокое общение. Причем так
как главной нашей темой была философия истории, то, есте­

ственно, разговоры уходили в самые разные стороны от част­

ной темы того или иного доклада.
Выступления Льва Семеновича были всегда очень ярки­

ми - в его речи часто встречались повторы, он почти всегда
давал не один эпитет, а два, которые усиливали значение, он

два раза повторял одну и ту же мысль, пользуясь разными
словами, и все получалось крепче. Мне представляется, что
здесь сказывается в какой-то степени библейский стиль.

В Библии этот прием "параллелизма" очень широко применя­
ется. В частности, у пророков, во всех пророческих речах он

всегда звучит. Мне представляется, что может быть, это бы­
ло и неосознанно, но навеяно детским и отроческим воспри-

24_______________________________________________________________________

ятием Библии - и все это сказалось также на взрослом стиле
Льва Семеновича.

Я вспоминаю заседание кружка, на котором обсуждался
вопрос о Библии и вавилонском влиянии. За несколько лет
до этого немецкий ученый профессор Делич^ на основании

своих раскопок в Вавилоне выдвинул теорию о том, что Биб­
лия - это не оригинальное еврейское учение, что библейский
закон - повторение вавилонских норм. Эта точка зрения не­

правильна. Какое-то влияние могло быть, но иудаизм доволь­
но далек и от вавилонской морали, и от вавилонской этики, и
от вавилонского миропонимания. И вот Лев Семенович как
раз именно об этом и говорил тогда на заседании кружка.

Так что, я думаю, одним из философских корней мировоззре­

ния Льва Семеновича был иудаизм.
Кружок по еврейской истории Выготский начал вести или

накануне поступления в 7-й класс гимназии, или уже одно­

временно с поступлением. Скорее всего, это было именно од­

новременно, потому что, сколько я помню, кружок продолжал
работать около двух учебных лет. То есть - 7-й и 8-й клас­
сы. До 7-го класса Лев Семенович занимался не в гимназии,

а дома.

ГИМНАЗИЯ

В Гомеле было две гимназии: правительственная, или, как
ее называли тогда, "казенная гимназия", и частная еврейская

гимназия Ратнера. Всего в тогдашней России было пять-

шесть таких еврейских гимназий. Атмосфера в казенной гим­
назии была довольно тяжелая, неприятная. Может быть, в

какой-то степени даже и антисемитская. Во всяком случае, я

помню, что когда я был в приготовительном классе, то умуд­

рился получить годовую оценку по поведению "четверка" это было равносильно двойке по любому другому предмету.

___________________________________________________________

25

Помню, что я со слезами на глазах просил своих родителей,

чтобы меня забрали из гимназии. Родители мне объяснили,
почему надо учиться в гимназии, и я уж как-то прошел гим­
назический курс. А Лев Семенович в гимназии не учился.

Для того чтобы поступить в казенную гимназию, надо бы­
ло выдержать четыре экзамена на все пятерки. Для Льва Се­

меновича это не могло представить никакой трудности, он

был с детства настолько способным мальчиком, что тут не
могло быть речи о каких-либо трудностях. Но, я думаю, ро­

дители не хотели отдавать его в гимназию, считая, что там и
дух не тот, и времени он потеряет много зря. В гимназию
Ратнера его не хотели отдавать, может быть, потому, что и

она по своему оборудованию, и по всему прочему тоже была
не на очень высоком уровне (иначе и быть не могло в то

время). Лев Семенович занимался дома с учителем, сдавал
экстерном за четыре класса, потом экстерном за шесть клас­

сов, а вот после шести классов ему уже пришлось поступить
в гимназию Ратнера с тем, чтобы последние два года все-таки пробыть уже в гимназическом русле, иначе экзамены на

аттестат зрелости экстерном были бы трудными.

Я думаю, что у Льва Семеновича был дома замечатель­
ный учитель. Ему не нужен был просто элементарный учи­
тель. Но тот учитель, какой у него был, наверное, многое ему

дал. Это был Соломон Маркович Ашпиз, по образованию
математик, которому, однако, не удалось окончить универси­

тет. Он был исключен из университета за участие в студенче­
ских, как тогда говорили, беспорядках. И не только исклю­

чен, но и сослан в Сибирь. Ашпиз был человек, на первый
взгляд немножко медлительный, немножко ушедший в себя, а
вместе с тем, когда он был в Сибири, для того чтобы встре­

титься с товарищем, тоже ссыльным, но сосланным в другое

место, он прошел пешком шестьсот верст. Так что медли­
тельность Соломона Марковича была только как бы внешней
оболочкой. Я как сейчас помню рассказ о его разговоре с от-

26________________________________________________________________________

цом. Отец уговаривает его бросить революционное движение:

"К чему это тебя приведет?" Разговор шел на еврейском
языке. Он отцу отвечает: "Дир арт фар самарер гоим? (то
есть: "У тебя болит душа за самарских крестьян?") А у меня
болит".

Несмотря на то, что он не окончил университет, его мате­

матические знания были очень глубоки. Он знал и все ос­
тальные предметы, во всяком случае, гимназический курс был
для него вполне открыт. Ашпиз вел занятия и по курсу латы­

ни, которую очень любил. Жил он уроками.
Соломон

Маркович

занимался

педагогической

работой

особого рода. В те годы было очень распространено так на­
зываемое репетиторство. Если какие-нибудь дети не очень

хорошо усваивали гимназический курс, приглашали репетито­
ров, которые натаскивали учеников. Соломон Маркович Аш­
пиз был человеком совсем другого склада. Ему отдавали
только самых способных детей, с тем чтобы он их развил
еще больше. И среди своих самых способных учеников он

называл двоих. Вот его слова: "У меня было двое способных
учеников - Беба Выготский и Фаня Добкина". "Беба" - это

домашнее имя Льва Семеновича, так его в детстве называла
няня, и это нянино имя осталось при нем на всю жизнь,
близкие до конца жизни всегда называли его Беба.
Занятия с Соломоном Марковичем проходили так: сперва

он что-то объяснял - вполголоса, медленно, почти без интона­
ций. Но слушать то, что он рассказывает, было всегда очень
интересно. Потом наступал черед ученика - надо было отве­
тить то, что было задано на предыдущем уроке. Соломон

Маркович слушал нас, не перебивая, закрыв глаза или отта­

чивая остро карандаши. Порой казалось, что он дремлет, мо­

жет быть даже уже и заснул. Но это только казалось. Как
только вы кончали рассказ, он открывал глаза и задавал дватри вопроса - как раз те два-три вопроса, которые были свя­

заны с двумя-тремя, может быть и небольшими, упущениями,

____________________________________________________________ 27
которые вы сделали во время рассказа. Причем вопросы за­

давались почти всегда в такой форме, чтобы вы на них отве­
тили как на свои собственные вопросы, чтобы вы о них заду­
мались. И сейчас же ученику становилось ясно, почти как
будто без помощи Соломона Марковича, в чем он, ученик,

ошибался.
Это умение пробудить в ученике живую мысль было у
Соломона Марковича замечательное. Мне тоже пришлось
учиться у Ашпиза, и я все испытал на себе. Думаю, что и

Льву Семеновичу такие занятия тоже очень многое дали.
После того как был пройден курс шести классов, Выгот­

ский попал в гимназию Ратнера и последние два года закан­
чивал в гимназии. Надо вам сказать, что ситуация была до­

вольно сложная. Во-первых, Лев Семенович воспитывался в
почти исключительно женском обществе. Две сестры - одна

немного старше, другая немного моложе, кружок, в котором

единственным мальчиком был я, остальные все - девушки
возраста сестер. Лев Семенович был очень дружен с Зинаи­
дой Семеновной, той сестрой, которая и была вдохновителем

создания кружка. И с самой старшей из детей - сестрой Ан­
ной Семеновной (Хаей) Лев Семенович очень дружил. Обе

сестры были замечательными людьми. Это было такое соеди­
нение благородства и женственности, какое редко приходи­

лось встречать.
Попасть из "женской атмосферы" в общество молодых
людей седьмого класса, в общество юношей этого возраста,

наверное, было не легко. Лев Семенович должен был бы
чувствовать себя среди

них

в

какой-то

степени

чужим.

А вместе с тем он сразу же занял в гимназии, что называет­
ся, свое место, сразу же к нему установилось, я бы сказал,
уважительное отношение, и учителя и товарищи сразу очень

оценили его. В гимназии Ратнера уровень учеников был до­

вольно высокий. Но и среди этих учеников Лев Семенович
явно выделялся, поэтому и гимназисты и учителя относились

28_______________________________________________________________ ________

к нему хорошо - все понимали, что это человек недюжинных
способностей. Это было видно сразу.
В те годы группа студентов и группа учеников гимназии

Ратнера (их называли "ратники") организовали в Гомеле не­

большой литературный журнал на русском языке. Он назы­

вался "Заветы" и печатался в типографии. Выходил этот
журнал в 1911 - 1913 годах - я думаю, один-два года, не
больше. Авторами были, в основном, гимназисты. Тираж несколько сотен экземпляров. Я не помню в этом журнале ни
одной статьи Льва Семеновича. Вместе с тем я не сомнева­

юсь в том, что там такие статьи были, и думаю, что стоило
бы поискать в библиотеках этот журнал и посмотреть, нет ли

там каких-нибудь статей Выготского, может быть, под ка­
ким-то псевдонимом. Думаю, что, несмотря на псевдоним, его

статьи всегда можно узнать и по теме, и по материалу, и по
характеру языка.

Я уже говорил, что я на три с половиной года моложе
Льва Семеновича. Казалось бы, когда мне было двенадцать,

а ему пятнадцать, или мне тринадцать, а ему шестнадцать,
разница между нами должна быть как будто очень велика, но

дружба сестер так сблизила обе семьи, что она перешла в
дружбу родителей, а потом в дружбу между остальными

детьми, и фактически у нас с Львом Семеновичем было мно­
го общих интересов и помимо кружка. Один из этих интере­
сов связан с собиранием марок - почти повальным детским

увлечением и сейчас, и тогда. Само собирание марок, конеч­

но, чрезвычайно интересное занятие. Но в нашем случае на

него наслоилось еще одно обстоятельство. Оно связано с
двоюродным братом Выготского - Давидом Исааковичем. Он

был старше Льва Семеновича - очень глубокий человек, заме­

чательный лингвист, филолог. Он был человеком очень широ­
кой мысли, прекрасной души, большого ума и глубоких зна­
ний, не только ученый, но и любитель поэзии и сам немнож­

ко поэт.

______________________________________________________________________

29

Давид Исаакович дружил с Виктором Шкловским^ и Ро­
маном Якобсоном?. О нем очень хорошо вспоминала Мари­
этта Шагинян в своих автобиографических записках. Думаю,

что, будучи очень не рядовым человеком, он оказался одним
из тех, кто оказал большое влияние на Льва Семеновича.

Давид Исаакович в те годы учился в Петербургском уни­
верситете на филологическом отделении и был близок к груп­
пе, которая называлась ОПОЯЗ® - "Общество изучения по­
этического

языка".

Самым

ярким

представителем

этой

группы был Виктор Шкловский, самым талантливым пред­

ставителем - наверное, Роман Якобсон. Из остальных участ­
ников назову Эйхенбаума?.
Давид Исаакович был эсперантистом. Эсперанто по идее

должен был стать международным языком для научного об­
щения, а может быть и для другого общения, но фактически
получилось так, что в значительной степени эсперанто пре­
вратилось в язык молодежного общения - обмена марками,

открытками и тому подобными вещами. У эсперантистов бы­
ла определенная система: в каждом городе, где были эсперан­

тисты, выбирался (так называлось на эсперанто) "делегито" делегат, что-то вроде уполномоченного. Давид Исаакович

был "делегито" в Гомеле. Список уполномоченных, этих са­
мых "делегито", со всего мира ежегодно издавался в виде от­

дельного томика. Как сейчас помню эту книжечку в зеленой
обложке.

Через Давида Исааковича мы с Львом Семеновичем тоже
приобщились к эсперанто и к обмену марками. Так как Да­

вид был уже намного старше меня, я его до этого почти не
знал, только шапочно был знаком - следовательно, увлечение

эсперанто и марками перешло от Давида к Бебе, от Бебы ко
мне.

Мы затевали переписку с эсперантистами из других горо­

дов, находили их адреса по этой книжечке, и таким образом
у нас на увлечение филателией наслоилось еще увлечение эс-

30 _______________________________________________________________________

перанто, и для нас эсперанто и марки, вместе взятые, как-то
открыли мир, географический мир. Я сейчас расскажу не­
множко о том, что не имеет прямого отношения к Льву Се­
меновичу, но в какой-то степени показывает ту атмосферу, в

которой проходили эсперантистские увлечения.

Я помню, Лев Семенович выбрал себе первым корреспон­
дентом юношу-исландца.

Его заинтересовал скандинавский

север. Я же решил выбрать корреспондента-итальянца, мне
хотелось немножко приблизиться к Возрождению. Я поду­

мал, что лучше всего выбрать корреспондента из Тосканы.

Не из Флоренции (мне казалось, что это будет уже что-то
более современное). Я решил найти корреспондента из Сие­

ны, написал сиенскому "делегито" письмо и получил от него

через несколько времени ответ, в котором он спрашивал меня
о том, кто я такой и что собой представляю. Я ответил, что

я гимназист четвертого класса, а через некоторое время полу­
чил ответ уже от другого эсперантиста. Ответ примерно сле­

дующий: ’’Мой учитель, аббат такой-то и такой-то, думает,
что я буду для вас более подходящим корреспондентом, чем
он". Это был мальчик моих лет, и мы с ним очень хорошо
переписывались.
Второго корреспондента я выбрал в далекой Новой Зе­
ландии. Я написал ему и получил ответ такого характера, что

он просит меня иметь в виду, что письма от него часто будут
приходить с опозданием. Дело в том, что он капитан парохо­

да, который курсирует между Австралией и Индией. И если
письмо придет в то время, когда он в рейсе, он его, конечно,
получит с опозданием. Несмотря на то, что он был капита­
ном, а я - гимназистом, наша переписка шла очень хорошо, и

на следующий год он написал мне, что ему предстоит особый
рейс - в Лондон. От Новой Зеландии это далеко, но от Рос­
сии совсем недалеко, и он приглашает меня приехать в Лон­

дон с ним познакомиться. Я страшно этим делом загорелся,
мне очень захотелось с ним повидаться, но примерно к этому

___________________________________________________________

31

времени началась Первая мировая война. Думаю, что и без

Первой мировой войны я тоже не попал бы в Лондон, но, во
всяком случае, война точно помешала.
Вся атмосфера эсперантизма, очень широкое общение со

всем миром, по-моему, оказали заметное влияние на Льва

Семеновича. По крайней мере, на меня это оказало большое
влияние, поэтому я думаю, что и для него наше увлечение
марками и эсперанто не прошло бесследно.
Второе, что нас объединяло, - шахматы. Теории тогда не

знали, играли только по своему умению и соображению. Да­
вид Исаакович любил шахматы, и Лев Семенович любил и

хорошо играл, но не увлекался ими как-нибудь свыше меры.
Что Выготский любил уже с отроческих лет - это стихи и те­
атр. И эта любовь у него осталась на всю жизнь.
Я вам говорил о том, что у нас с Львом Семеновичем те­
мой бесед, как правило, были мировоззренческие вопросы.
А вместе с тем иногда прорывалось что-то совершенно под­
ростковое. Ну, например, однажды мы разговаривали, кажет­

ся, об одной из пьес Шоу, и речь зашла о кодексе англий­

ского джентльмена. И вот Лев Семенович мне говорит: "Ка­
кие у англичан правила чести? Человек попал в чужой город,

он остановился в гостинице, спутал свой номер, открыл дру­
гую дверь, и там, в комнате, дама переодевается. Как перед
ней надо извиниться? Надо сказать: "Извините, сэр". Вот

это будет правильное извинение".

УНИВЕРСИТЕТСКИЕ ГОДЫ
В 1913 году Лев Семенович окончил гимназию. Экзамены

были, так называемые, "депутатские". В частных гимназиях
на экзаменах, которые сдают на аттестат зрелости, должен

был присутствовать депутат - представитель учебного округа.
Обычно это был кто-нибудь из преподавателей казенной гим-

назии. Они относились к частным гимназиям с некоторым

предубеждением, в какой-то степени даже с ревностью: "А
как у вас проходят? - А как у нас проходят?" Экзамены бы­
ли очень трудные. Как правило, они кончались в конце июня.

В это лето мы и Выгодские жили на даче, в Белице, тогда
пригороде Гомеля. Теперь это уже часть города.

Льву Семеновичу осенью должно было исполниться 17
лет. В то время порядок поступления в высшие учебные заве­

дения был такой: для евреев была процентная норма. В боль­
шинстве учебных заведений была пятипроцентная норма, а в

Московском и Петербургском университетах - трехпроцент­
ная. Поэтому для того чтобы еврею наверняка поступить в

университет, нужно было окончить гимназию с золотой меда­

лью. Если вы кончали с серебряной медалью (если была хотя
бы одна четверка - это лишь серебряная медаль), вы могли

поступить, а могли и не поступить, в зависимости от того,
как сложится конкурс. Ну, а без медали рассчитывать на по­

ступление в высшие учебные заведения евреям не приходи­
лось. Лев Семенович, конечно, шел на золотую медаль, и это

не должно было представлять никакого труда. Но именно в
то время, когда он сдавал депутатские экзамены на аттестат

зрелости, произошло следующее: министр народного просве­
щения Кассо издал циркуляр, по которому абитуриенты-евреи

должны были приниматься в высшие учебные заведения не
по конкурсу аттестатов, а по жеребьевке. Смысл этого ново­

введения заключался в том, чтобы в высшие учебные заведе­
ния поступали не более способные еврейские юноши, а обыч­
ные, рядовые, которые себя в дальнейшем ничем не проявят.
Как сейчас помню - я зашел на дачу к Выгодским, мы си­

дим на крыльце, и Лев Семенович показывает мне газету,

которая пришла в этот день, и в которой было сообщение об
этом циркуляре министра. Лев Семенович говорит: "Ну, те­
перь мне никуда хода нет". Меня это страшно взволновало -

мне казалось настолько несправедливым лишить Льва Семе-

____________________________________________________________ 33
новича возможности поступать в университет, что я совер­
шенно искренне сказал: "Это чудовищно несправедливо и

этого не может быть. Ты, Беба, попадешь в университет!”

Он очень любил пари. "Хочешь пари?" - говорю я. "Хочу". "На что? " - "На хорошую книгу". - "Ну, хорошо". Вот мы и
заключили такое пари.
Я думаю, Льву Семеновичу было очень трудно держать

экзамены, после того как он узнал, что поступать в универси­

тет придется не по конкурсу аттестатов, а по жеребьевке. Но
несмотря на то, что это было трудно, он не сорвался, а с
прежним вниманием продолжал относиться к экзаменам и,

конечно, свою золотую медаль получил. Настроение у него
было невеселое, и настроение во всей семье было такое же,

да и чего можно было ожидать. Но все-таки он подал, ко­
нечно, свои документы в Московский университет, причем,

по настоянию родителей, на медицинский факультет. Тогда
считалось, что самая обеспеченная профессия для еврейского
молодого человека - это профессия врача. Как моя мама гово­

рила, врач - это "брейт мит крупник", то есть всегда будет
иметь на хлеб и крупяной суп. За несколько дней до начала

учебного года получают Выгодские от своих друзей из Моск­
вы телеграмму, что Лев Семенович по жеребьевке принят в
университет - то есть произошло почти невероятное! В тот же
день он подарил мне на память книгу стихов Бунина с надпи­

сью: "Дорогому Сеничке на память о проигранном пари. От
Бебы. 9-Х-13 г." Думаю, что Лев Семенович никогда боль­
ше так не радовался проигранному пари, как в тот раз.

Через несколько дней Лев Семенович уехал в университет,
а еще через две или три недели он увидел, что медицина все-

таки никак не может его заинтересовать, и перешел на юри­
дический факультет, который его тоже не очень интересовал.
Юридический диплом, конечно, давал ему возможность ка­

кой-то карьеры, адвокатской например, но его больше инте­
ресовали совсем другие вопросы. Одновременно с поступле-

нием в Императорский университет, Выготский начал учиться
в Народном университете имени Шанявского, на историко-

философском отделении.
Хотя университет Шаняв­
ИВ ВУНИН'Ь.

ского назывался "народным",
это было настоящее высшее

СТИХОТВОРЕНИЯ
1903 -06 г.

учебное заведение в полном

смысле этого слова,

причем

вольное.

Каким

свободное,
МАНФРЕДЪ
БАЙРОНА

образом получилось, что Уни­
верситет

имени

Шанявского

стал настоящим большим уни­

верситетом?

Произошло

следующим образом.
Кажется, в 1911

это

году

в

Московском университете на­
МОСКОВСКОЕ КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО.

чались студенческие волнения.

Тогда существовало, или, мо­
Книга, подаренная
Л.С. Выготским,
с его автографом

жет быть, правильнее сказать
в какой-то степени существо­
вало, понятие университетской
автономии. В связи с этой ав­

тономией властям не полагалось вводить в университет поли­
цейских. А по настоянию министра Кассо в Московский уни­
верситет были введены полицейские, жандармы. Тогда сту­

денты объявили забастовку. После этого несколько сотен

студентов были исключены из университета. Протестуя про­
тив нарушения университетской автономии и массового ис­

ключения студентов, многие профессора и преподаватели Мо­
сковского университета ушли из него. Большая часть из них

нашла приют именно в Университете имени Шанявского, и
среди них такие выдающиеся ученые, как Чаплыгин, Жуков­

ский, Сакурин. Одним словом, весь цвет московской профес­
суры ушел именно в университет Шанявского. Лев Семено-

____________________________________________________________ 35
вин на протяжении нескольких лет одновременно учился в

обоих университетах.

Прежде чем рассказать о Выготском в студенческие годы,
хочу сказать о двух его увлечениях. Хотя это были не просто
увлечения, это было нечто гораздо большее - даже не знаю,

как назвать. Страсть - это не то слово, и увлечение - не то
слово. Поэзия и театр. Стихи и театр. В Гомеле постоянного
театра не было, но на летнее время приезжала труппа, кото­

рая давала спектакли в помещении летнего театра. Труппа

была неважная всегда, конечно, но, может быть, один или
два артиста попадались интересные (Орленев, Каминская10).
И вот, несмотря на невысокий класс и гастролирующих

трупп, и самого театра, Лев Семенович не пропускал ни од­

ного нового спектакля. Думаю, что причиной служило еще и

то, что он время от времени писал рецензии на эти спектак­
ли. Я думаю, что если в гомельских газетах, начиная пример­

но с 12-го по 16-й год посмотреть, то, наверное, можно бу­
дет найти не одну его рецензию, а они всегда были интерес­

ными.
В Москве, конечно, его пристрастие к театру еще больше
возросло и получило настоящее удовлетворение. Первый те­

атр, который он полюбил, был Московский художественный.
В

те

годы

это

была

настоящая

школа

жизни.

Такие

спектакли, как "Брандт", как пушкинский спектакль "Ма­
ленькие

трагедии",

как

"Братья

Карамазовы",

"Николай

Ставрогин", действительно, заставляли о многом задуматься.

"Гамлет" глубоко интересовал Льва Семеновича еще с гимна­
зических лет. Еще в те годы Лев Семенович начал писать

этюд, очерк о "Гамлете", который он потом назвал "читатель­

ской критикой". Я как сейчас помню тетрадь, в которой ве­

лись эти записи. Но он никому не показывал их - не только
мне, но и своим близким. В 1915 году, то есть уже после то­
го, как он увидел "Гамлета" в постановке на сцене, он этот

этюд дописал до конца. В 1916 году этот этюд был написан

в другой редакции (напечатана именно вторая редакция), но

сохранилась и первая. Мне представляется, что эта работа в
значительной степени авиобиографическая - в ней Лев Семе­
нович выразил себя самым открытым и полным образом. В
дальнейшей научной работе все его труды не могли иметь

такого личного характера, ина мой взгляд, очень интересно
изучить, а может быть и издать, и первый вариант Гамле­
та". Я думаю, что он сохранился в архиве Льва Семеновича
и находится сейчас у его дочери - Гиты Львовны. У меня во­
обще такое впечатление, что в этом архиве можно найти мно­

гое из того, что нам неизвестно. Может быть, когда я гово­
рю "много”, я преувеличиваю, а может быть и нет, но кое-

что там, наверняка, найти можно.
У Льва Семеновича написано два этюда о "Гамлете"один 1915 - 1916 годов, а другой как глава в "Психологии
искусства”. Так вот, я думаю, что полнее всего причина инте­

реса* Льва Семеновича к "Гамлету” видна из того этюда, ко­
торый опубликован как отдельная работа.
В "Психологии искусства” разбираются три вида литера­

турных произведений: басня, новелла и трагедия. Басня со­
вершенно вывернута наизнанку. В басне оказывается дело не
в морали, а совсем в другом. В нашем издательстве "Века и
Дни" (о котором я расскажу позже) должна была выйти не­
большая книжка Выготского, которая называлась "Похвала

ослу". Это был как бы остов последующей его работы о бас­
не.

Как образец новеллы Лев Семенович выбрал "Легкое ды­
ханье" Бунина^, которого очень любил, и этот том, в кото­
ром "Легкое дыханье" (рассказы 1912 - 1916 годов), считал

лучшим. Это, действительно, было лучшее из того, что Бунин
к тому времени опубликовал. А "Легкое дыханье" - пожалуй,

в этом томе самый лучший рассказ, несмотря на то, что там
есть и более как будто яркие вещи, вроде таких, как "Госпо­

дин из Сан-Франциско". Действительно, "Легкое дыханье" -

____________________________________________________________ 37

это совершенно особая вещь, в ней очень хорошо показано,
как искусство преодолевает материал. Это основная идея Вы­

готского.

' Третья часть - это, в сущности говоря, философия траге­
дии. И здесь видно, что трагедия, в понимании Льва Семе­

новича, занимается, если можно так сказать, вопросами по­
тусторонними, что истоки трагедии, корни ее - не в этом ми­

ре, трагедия не может быть объяснена ни логически, ни ка­

ким-либо другим способом. Это было сказано в первом вари­
анте этюда о "Гамлете". Но я думаю, что во всех вариантах

это осталось. Может быть, позднее Выготский эту мысль
как-то ослаблял, потому что человек меняется - ведь годы

идут, и они что-то привносят: другая эпоха, другое понимание
чего-то. Но самое первое понимание "Гамлета" как трагедии
необъяснимой, непостижимой у него было с юных лет, и по­

этому ему "Гамлет" был так дорог. Действительно, ни в од­

ной другой шекспировской трагедии такого покрова тайны на
произведении нет. Возьмите "Короля Лира" - там как-то по­

нятно. что к чему идет; "Ромео и Джульетта" - понятно, что
к чему идет; "Макбет" - понятно, "Шейлок" - понятно. А

"Гамлет" - безусловно, какая-то особая материя. Возможно
тут есть и какой-то элемент случайности, может быть, если

бы в то время, как Лев Семенович об этих вещах думал, ему
попался бы не "Гамлет", а какая-нибудь другая такая же тем­
ная,

непонятная,

“алогическая"

вещь,

может быть,

тогда

именно она и заинтересовала бы его, но так сложилось, что
попался именно "Гамлет". В конце концов, произведений ран­

га "Гамлета", если можно так выразиться, не так много в ли­
тературе, так что не так много вещей могло бы ему попасть­
ся. Но я себе вполне могу представить, что если бы ему по­

пались в тот момент "Бесы" Достоевского, то Николай Став­
рогин ему показался бы не менее алогичным. Я думаю, что,

38________________________________________________________________________

может быть, из Достоевского это самое алогичное. В ком­

ментариях к "Гамлету" Выготский вспоминает Достоевского.
В 1915 году в Москве появился новый театр - Камерный,

которым руководил Таиров. Это был театр совсем другого
склада, совсем непохожий на Художественный театр, конеч­

но, в значительной степени связанный с символизмом, а мо­
жет быть, и вообще с другим пониманием того, что собой
должен представлять театр по сравнению с теорией Стани­

славского. Лев Семенович очень увлекся Камерным театром.

В особенности большое впечатление произвела на него поста­
новка пьесы Иннокентия Анненского "Фамира - кифаред"^.

С театром были связаны и некоторые московские знаком­
ства Выготского. Он сблизился с Николаем Эфросом - в то

время, пожалуй, крупнейшим из московских театральных кри­
тиков. Через Николая Лев Семенович познакомился с Абра­
мом Эфросом^, художественным критиком. Благодаря ему,

Лев Семенович познакомился и с живописью Гогена, и с
книгой Гогена "Ноа-ноа", и с творчеством Марка Шагала,

которое на него произвело огромное впечатление. Во всяком
случае, я помню его рассказы и о Гогене, и о Шагале,

произведения которых я тогда еще не мог видеть. Он говорил
о них как об очень крупных явлениях искусства.
Вторая большая страсть Льва Семеновича - это стихи.

Сколько я его помню в гомельские годы, всегда, даже в раз­

говоре, он вспоминает какие-то стихи, читает их. Читал заме­

чательно. Любая пауза в разговоре - и он читал стихи. Он

никогда не делал это громко, всегда - тихо, вполголоса, почти
как бы про себя, а вместе с тем замечательно выразительно.
Я бы сказал так, что для Льва Семеновича окончание
гимназии и поступление в университет - это большой этап:
конец гомельской жизни, выход из достаточно узкого круга в
более широкий мир.

Классической

философией

Выготский

занимался

очень

много и очень много в этой области сделал. До конца жизни

он работал над книгой о Спинозе, но не успел ее закончить.

П.Я. Гальперин опубликовал в журнале “Вопросы филосо­
фии” отрывок из этого труда - раздел о Декарте - замеча­

тельный философский труд. Замечательный! На мой взгляд,
П.Я. Гальперин очень хорошо сумел нащупать в этой неза­

конченной вещи самые главные идеи Льва Семеновича, сумел

их так подчеркнуть, чтобы они стали более ясными. Спиноза
интересовал Выготского с ранней юности. И иудаизм. Под
иудаизмом часто разумеют еврейскую религию, а часто - иу­
дейскую философию,

иудейское мировоззрение.

Последнее

мне представляется более правильным. И вот мне кажется,
что Спиноза, который был отлучен от сефардской общины,
был в действительности очень ярким и глубоким представите­
лем ’ иудаизма. Я уже говорил, что, по моему мнению, одним
из корней мировоззрения Выготского является иудаизм. Ина­

че это и быть не может. Думаю, что национальность каждого
человека очень многое определяет. Национальность высокота­

лантливого человека определяет еще дольше, национальность

человека, о котором В.В. Иванов сказал -"с чертами гениаль­
ности“ (я не хочу ничего усиливать), еще больше определяет.

Выготский получил неплохое еврейское образование. В то
время было принято в еврейских семьях мальчикам и даже
девочкам (девочкам в меньшей степени, а мальчикам в до­

вольно большой степени) давать еврейское религиозное обра­
зование. В большинстве случаев это носило характер клери­
кальный, узкий. Смысл был следующий: надо было подгото­
вить мальчика к тому, чтобы он мог по субботам или по

праздникам молиться в синагоге, потому что, когда он вырас­
тет, надо же все-таки в праздники ходить в синагогу - в об­
щем, так, чтобы он имел какое-то знакомство с еврейской ре­

лигией.

40________________________________________________________________________

Обычные учителя этих еврейских молитв (их называли ре­
бе, или меламед; ребе - это было что-то такое более высокое,

чем меламед) были людьми малообразованными, неглубокими
знатоками еврейской культуры и даже религии. Льву Семено­

вичу в этом смысле повезло. Он занимался с очень хорошим,
образованным и в общем, и в еврейском смысле человеком.

Могу это сказать, потому что я тоже с этим человеком зани­
мался и знаю, как он умел ответить - интересно, содержа­
тельно - на каждый вопрос, который возникал у нас.
В 13 лет у евреев наступает религиозное совершеннолетие.
Этот день называется бар-мицва. "Бар” - это сын, "мицва”

имеет несколько смыслов: в бытовом языке это "доброе де­

ло”, а в буквальном смысле это - "долг”; первое значение
"мицва" - это "долг". Значит, "сын долга", "сын доброго де­

ла",' то есть человек, который за себя отвечает. Считается,

что с этого дня мальчик уже ответственен реально за свои

поступки. До этого времени за него перед Богом отвечают
его родители. В этот день полагается, чтобы в торжественной

обстановке мальчик произнес речь. По-еврейски это называ­
ется "дроша" - буквальный перевод это именно

"слово",

"речь". Обычно эту речь составляет ребе, учитель, и мальчик
ее только выучивает и читает. Речь произносят на иврите,

или, как тогда говорили, на древнееврейском. Лев Семенович

сам составил эту речь. И отлично справился с этой задачей.
Тема его была не клерикальная, а, я бы сказал, историко-мо­

ральная.

Лев Семенович хорошо знал Библию. Я думаю, что фило­
софские книги Библии были для него значительным явлением.
Иначе и быть не могло: ну как Книга Иова может быть не­

значительна для человека, который ее хотя бы один раз про­
читал? Иначе же быть не может. Как "Притчи Соломоновы"

могут быть незначительны для человека, который хоть раз их
прочитал? А Лев Семенович их прочитал.

_______________________________________________________________________ 41

Я уже говорил, что Выготский очень любил стихи. Пер­
вым любимым поэтом был Пушкин. Но стихи, которые он

особенно любил, были не те стихи, которые обычно нравятся.
Я не помню, чтобы он читал, например, любовную лирику

Пушкина. А вот такие стихи, как "Сцена из Фауста" ("Мне

скучно, бес") или "Маленькие трагедии", его глубоко волно­

вали. А из "Маленьких трагедий" больше всего - "Пир во
время чумы". Как он умел найти самое главное! Вот вы пом­

ните, как начинается “Моцарт и Сальери"? "Все говорят: нет

правды на земле. Но правды нет - и выше. Для меня так это
ясно, как простая гамма". Дальше идет большой монолог, он

продолжается и весь связан, но Лев Семенович на этом мес­
те ставил точку. Дальше он не читал. Это было самое важ­
ное. Именно такая философская поэзия его интересовала да­
же в Пушкине. Вы помните у Пушкина "Подражание Кора­

ну", "Стамбул гяуры нынче славят"? Вот эти вещи ему очень
нравились. Из чистой лирики я помню - но это уже в более

позднее время, уже в студенческие годы - стихотворение
“К жене", которое при жизни Пушкина не публиковалось.

Оно начинается словами "Нет, я не дорожу..." Как-то мы с
Львом Семеновичем говорили о том, что делает искусство.
И Лев Семенович говорит: "Вот смотри, в стихотворении

этом - он мне сразу его прочел, а читал он прекрасно, - точ­

ное описание полового акта, но ты посмотри, как искусство
сделало все это одухотворенным и совсем другим".

В общем, он особенно любил вещи, которые, скорее, от­
носятся к философской поэзии.
Второй любимый поэт Льва Семеновича - Блок^. Что

Лев Семенович любил у Блока? Особенно ему нравились
"Стихи о Прекрасной даме", "Итальянские стихи" ("Строен

твой стан, как церковные свечи..."), "Девушка пела в церков­

ном хоре...", "На железной дороге", "Незнакомка", "О доб­

лести, о подвигах, о славе я забывал на горестной земле...".

"Роза и Крест" произвела на него очень большое впечатле­
ние. Как сейчас помню, как он читает:
Всюду беда и утраты. Что тебя ждет впереди?
Ставь же свой парус косматый.
Меть свои крепкие латы знаком креста на груди.
Ревет ураган.
Шумит океан,
Кружится снег.
Мчится мгновенный век.
Снится блаженный брег.
Ему всегда было достаточно небольшого отрывка. В этом
отрывке для него все уже было сказано, остальное он мог

уже и не читать дальше. "Итальянские стихи" - это тоже фи­
лософские стихи. В них трагические мотивы особенно силь­

ны. Я уже говорил о том, что Льву Семеновичу нравилось у

Пушкина. Я думаю, что в этом сказалось его миросозерца­
ние, которое, с моей точки зрения, конечно, было трагиче­
ским, оно уже тогда сложилось в какой-то степени.
Потом Тютчев^. Самое любимое одно из последних тют­
чевских стихотворений:

Чему бы жизнь нас ни учила,
Но сердце верит в чудеса:
Есть нескудеющая сила,
Есть и нетленная краса.
И увядание земное
Цветов не тронет неземных,
И от полуденного зноя
Роса не высохнет на них.
И эта вера не обманет
Того, кто ею лишь живет,
Не все, что здесь цвело, увянет,
Не все, что было здесь, пройдет!

________________________________________________________________________ 43

Какое у вас впечатление? Я прочитал все стихотворение?
На самом деле, в стихотворении есть еще две строфы. Но

последние две строфы - это обращение к женщине, которой
стихотворение посвящено. Эти строфы совсем неплохие, но
они, как бы вам сказать, не добавляют ничего главного, и
Лев Семенович этих двух последних строф никогда не читал.
Для меня было открытием, когда я увидел в книге Тютчева

еще эти две строфы.
Это характерно для Выготского: ему ничего лишнего не
нужно было. Из монолога Сальери - первые две строчки. И

дальше - опять ничего. Из ’’Каменного гостя” одна строчка:
"Вдова должна и гробу быть верна!" И вот так, даже иногда

какой-то одной строчкой Лев Семенович, выражал свое отно­
шение к вещи. В "Пире во время чумы” - песня Мери.

Немного позже самым дорогим и близким для него поэтом
стал Иннокентий Анненский. И опять хочу вам прочитать
одно стихотворение, пожалуй, самое любимое им.
Не мерещится ль вам иногда,
Когда сумерки бродят по дому.
Тут же рядом иная среда.
Где живем мы совсем по-иному.
С тенью тень там так мягко слилась,
Там бывает такая минута,
Что лучами незримыми глаз
Мы друг в друга уходим как будто.
Но едва запылает свеча,
Чуткий мир уступает без боли.
Лишь из глаз по наклону луча
Тени в пламя летят голубое.
Он умел находить у поэтов замечательные строки, даже у

поэтов, которые, казалось бы, не должны были быть ему

близкими или были вообще не очень талантливы.

44 _______________________________________________________________________

Например, у Саши Черного1^ - чудесного поэта-сатирика -

Лев Семенович любил его совсем не сатирическое стихотво­
рение "Больному". А на самом деле это, может быть дейст­
вительно, самое глубокое и лучшее из того, что Саша Чер­

ный написал:

Есть горячее солнце.
Есть наивные дети,
Драгоценная радость мелодий и книг.
Если нет, то ведь были,
Ведь были на свете
И Бетховен, и Пушкин, и Гейне, и Григ.

Николай

Гумилев17.

Ранние

романтически-экзотические

его произведения мало трогали Льва Семеновича. Но вот
драматическая поэма "Гондола", навеянная исландскими сага­

ми, была уже ближе ему. (О его интересе к скандинавскому
северу я уже говорил.) А сборник стихов "Огненный столп",

вышедший уже после расстрела Гумилева, был с любовью
прочитан Львом Семеновичем. Он часто читал строки из

стихотворения "Шестое чувство":

Прекрасно в нас влюбленное вино
И добрый хлеб, что в печь для нас садится,
И женщина, которою дано,
Сперва измучившись, нам насладиться.
Но что нам делать с розовой зарей
Над холодеющими небесами.
Где тишина и неземной покой,
Что делать нам с бессмертными стихами?
Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.
Так, век за веком — скоро ли, Господь? —
Под скальпелем природы и искусства
Кричит наш дух, изнемогает плоть.
Рождая орган для шестого чувства.

____________________________________________________________ 45
Был поэт, совсем небольшой и сейчас совершенно забы­
тый, - Константин Липскеров^®. Лев Семенович очень любил
некоторые его стихи.

Всех спеши полюбить.
Ибо все преходяще и тленно.
Всех спеши полюбить,
Ибо люди проходят как сон.
Ты врага обними —
Пусть вражда отлетает мгновенно:
Как обнимешь его.
Если скажут, что он погребен?

Еще один отрывок из Липскерова:
Я был владыкой милости и страха.
От рыб до лун мой простирался стяг.
Передо мной склонялся гордый враг
И ждал жезла прощающего взмаха.
И вот на диком острове я наг,
И я безвестней жалкого феллаха.
Да, как песок меж пальцами Аллаха,
Проходят дни и почестей и благ.

Как видите, Лев Семенович всегда находил философские
стихи.

Был в то время поэт очень красивых, но не очень глубо­
ких стихов. Это Виктор Гофман^. У него есть замечательное
стихотворение о встрече Нового года, такое фантастическое,
которое кончается словами:

Я наполню свой кубок сверкающий
И забуду, что я живой.
Я один на земле умирающий,
Всем ненужный и всем чужой.

46________________________________________________________________________

Клюев^О это уже немножко позже, это уже в первые годы

революции. У Клюева есть стихотворение о том, как "Мать Пресвятая Богородица по всей земле ходила, все домы посе­

тила, в одно село пришла". И в этом селе ее встретили не­
дружелюбно. Тогда за нее заступился пророк Илья:
Гневлив пророк Илья.
По облачной дороге.
На огненной телеге
Помчался он в тревоге.
У коней в вольном беге
По грому на ноге.
Эта картина грозы Льву Семеновичу казалась замечатель­

ной, и мне тоже кажется, что она, действительно, превосход­

на. Из Клюева ему очень понравилось: "Есть в Ленине кер­

женский дух, игуменский окрик в декретах".

Пастернака он знал позже, и Маяковского, и Есенина но думаю, что Есенин и Маяковский его не очень увлекали.
В первый год революции появилась "Мистерия-буфф"

Маяковского. И вот из "Мистерии-буфф" Льву Семеновичу
очень нравилось: "Кому - бублик, кому - дырка от бублика, -

это и есть демократическая республика". Но вообще Маяков­

ский был довольно далек от него.

А Пастернака он очень любил. Пастернака и Мандель­
штама. Причем из Мандельштама у него есть даже замеча­
тельная цитата, на самом деле замечательно созвучная самому
Выготскому. Она, по-моему, взята эпиграфом к одной из
глав в "Мышлении и рсчи"^.

Лев Семенович очень хорошо понимал и ценил настоящую
художественную литературу. Я уже говорил, что ему особен­

но нравилась книга Бунина - рассказы 1912 - 1916 годов.
Большое впечатление на него произвел роман Андрея Белого
"Петербург". Он считал, что ко времени появления этой кни­

ги из русских романов XX века это - самое крупное, самое
значительное произведение. Думаю, что это мнение тоже бы­

ло глубоко выношенным.

ПУТЬ К ПСИХОЛОГИИ

Как пришел Выготский к психологии? Мне представляет­
ся, что Лев Семенович был прежде всего - мыслителем. В
полном смысле этого слова. И психология - только частная

область, в которой он себя как мыслитель проявил. Вернемся

немножко назад. Двумя писателями, которыми он особенно
интересовался, были Лев Толстой и Федор Достоевский.

Толстой, главным образом, в связи с его философией исто­

рии, а Достоевский - ну, понятно, чем Достоевский был. По­
жалуй, особенно у Достоевского для него были важны две

книги - ’’Идиот” и "Бесы". В "Бесах” его совершенно не ин­
тересовали те, кого Достоевский называл "бесами", а интере­

совал, конечно, только Николай Ставрогин. В "Братьях Ка­
рамазовых" - "Легенда о Великом Инквизиторе".

В связи с этим Льва Семеновича привлекла книга Розано­
ва^ о Великом Инквизиторе. Причем он считал, что в тот
момент, когда книга была написана, она уже отошла от авто­
ра, и этот совершенно ничтожный и подлый человек - Роза­

нов - для него не существует, а существует действительно за­
мечательная книга. Я до сих пор не могу понять, как такую
книгу такой человек мог написать. Повторяю: у Выготского
интерес к философии сохранялся все время, он кончил исто­

рико-философское отделение в университете имени Шанявского, причем блестяще кончил.
И все-таки, я думаю, что его занятия психологией нача­

лись с Достоевского. Думаю, что такой глубокий анализ, вер­

нее, - такое углубленное исследование психической жизни лю­

дей, причем экстремальной жизни, конечно, захватывал Льва

48_______________________________________________________________________

Льва Семеновича, для него Достоевский был очень важным

и значительным мыслителем, а не только писателем.
Кстати, по этому поводу могу еще сказать, что Достоев­

ского

в

какой-то

степени

мне

было

трудно

читать.

И до сих пор трудно. Думаю, что Льву Семеновичу по той
же самой причине в определенной степени читать Достоев­

ского тоже было трудно - у Достоевского почти в каждом

крупном произведении, я не говорю уже о его публицистике,

а говорю лишь о литературных произведениях, - почти в
каждом! - есть какая-нибудь попытка унизить евреев.

Вот, например, в "Преступлении и наказании" - площадь,
где стоит пожарная каланча. Свидригайлов вынимает револь­
вер и хочет там застрелиться. К нему подбегает дежурный

пожарник - им оказывается, еврей, - и говорит, коверкая рус­
ские слова, примерно так: "А-зе, сто-зе вам и здеся на-а-до?

А-зе, сто-зе, эти сутки (шутки) здеся не места!" Это "а-зе

здеся не места!" Совершенно, как бы вам сказать, для сюже­
та это не требуется, этого не нужно! Достоевский все-таки не

удержался и ввел пожарника-еврея, несмотря на то, что это
никак не вяжется с реальностью. В Петербурге евреи не име­
ли права жительства, за исключением евреев, имевших выс­

шее образование,

или каких-нибудь петербургских первой

гильдии купцов, которых было очень немного, и там такой
полуграмотный еврей не мог появиться. А если бы он поя­

вился каким-нибудь чудом, то он бы не был пожарником, а

был бы кем-нибудь другим. Не подходит этому слабому фи­

зически народу трудная работа пожарника. Не подходит. Тем
не менее Достоевский не удержался. Ну, так здесь - пустя­

чок, в других местах хуже.
Вместе с тем Достоевский не хотел, чтобы его считали ан­
тисемитом. Он получал письма от своих читателей-евреев, ко­

торые спрашивали его, откуда у него этот антисемитизм, что
это такое. И вот одному из них, Ковнеру^5, он ответил, что

он совсем не враг евреев, но что евреи за сорок веков исто-

____________________________________________________________ 49
рии сделались "статус ин стату", то есть государством в госу­

дарстве, и настолько замкнулись, что у них свой особый мир.
Достоевский подчеркнул, что к нему приходят евреи и еврей­

ки и советуются с ним и т.д. Лев Семенович написал, я ду­

маю, еще в гимназические годы (осталась синенькая школь­
ная тетрадка, исписанная мелким почерком) статью, в кото­
рой он тоже пытается объяснить, что на самом деле Достоев­

ский не был антисемитом. Эта статья сохранилась. Она, с

моей точки зрения, неубедительна, но это неважно. Важно

то, что Лев Семенович хотел это доказать, что ему это было
важно.
Достоевский был, может быть, первый человек, который

разбудил в нем глубокий интерес к психологии, подтолкнул

его. Ведь его продолжали интересовать проблемы, которые
были и философскими, и, в еще большей мере, психологиче­

скими, - вопрос о смысле жизни, о том, что в жизни ценно,

о ценности искусства, о том, как искусство преображает мир
и людей.
Это уже, конечно, путь к психологии. Но было и еще не­

сколько книг, которые Льва Семеновича глубоко заинтересо­
вали и тоже, наверное, в какой-то степени определили на­
правление его научной деятельности. Первой из них, конечно,
было "Многообразие религиозного опыта" В. Джемса. Лев
Семенович прочитал ее с большим интересом - это уже было

в его студенческие годы. Он обычно оставался в Гомеле не­

которое время и после студенческих каникул. Потом он эту
книгу мне передал. Я ее прочитал, и меня она несколько уди­
вила странным набором материала. Незадолго до этого я
прочитал книгу Герье о Франциске Ассизском, о том, что у

Франциска так сильны были мысли о муках Христа, что у
него появились стигматы. Написана книга Герье очень убеди­

тельно. Но в ней очень много материала связано с такими
людьми, как Блаватская, Анни Безант. Это люди наверняка
очень сомнительные в смысле их религиозного опыта. И мне

50________________________________________________________________________

захотелось узнать, что же здесь правда, а что неправда. Я

спросил у Льва Семеновича, как он считает, и меня удивил
его ответ. Он ответил примерно так: что может быть так, а

может быть и не так. То есть, несмотря на то, что мы отно­
симся к спиритам как к шарлатанам, может быть, тут что-то

и есть. Я сперва даже подумал, что он просто не хочет со
мной на эту тему подробнее говорить, а потом убедился в
том, что это действительно во многих трудных случаях его

точка зрения: что может быть так, а может быть и этак. А

то, что у Франциска могли появиться стигматы, в этом он не
сомневался.

Лев Семенович уехал в Москву, а я достал курс психоло­
гии Джемса, мне захотелось познакомиться с этой областью.

Меня в прочитанной книге поразили те вещи, которые, ко­

нечно, сейчас уже никого не удивляют, а тогда казались па­
радоксальными: что, например, летом мы научаемся кататься
на коньках, а зимой - плавать и т.д. Когда Лев Семенович

вернулся, я с ним на эту тему поговорил. Оказалось, что и

он тоже за это время прочитал курс психологии Джемса и
тоже обратил внимание на эти вопросы, но они ему в то вре­

мя показались не парадоксальными, а действительно обосно­
ванными. Например, это самое знаменитое утверждение, что
мы не потому плачем, что нам грустно, и не потому смеемся,

что нам весело, а наоборот - нам грустно потому, что мы
плачем, и весело потому, что смеемся.

Вторая книга, которая глубоко заинтересовала его, это

"Психопатология обыденной жизни" Фрейда. Я помню его
точку зрения, когда мы обсуждали с ним эту книгу: вообще

говоря, в основном все действительно так, как написано у
Фрейда, но вытеснение происходит и в других областях. Эти
две книги и до сих пор знамениты и пользуются широкой из­

вестностью.

Третья книга - это книга Христианина "Философия ис­
кусства", нынче уже почти забытая. Но я думаю, что если ее

___________________________________________________________

51

и теперь перечесть, то в ней найдется много нового и "хоро­

шо забытого" старого. Мне представляется, что взгляды Вы­
готского на искусство в большой мере были созвучны именно
Христиансену.
В студенческие годы Лев Семенович написал целый ряд

статей, которые были опубликованы в различных изданиях,
иногда очень крупных, авторитетных, вроде горьковской "Ле­

тописи", иногда в изданиях мелких. Думаю, что в эти годы
им написано также большое количество театральных рецен­
зий. Они рассеяны, их, наверное, собрать трудно, но, мне
представляется, это было бы очень полезно и интересно.
Среди его рецензий есть много таких, в которых Лев Семе­

нович себя очень ясно выразил, без оглядки на научную дос­
товерность, на научную убедительность. Это человеческие до­
кументы в какой-то степени, и очень жаль, если они так и
останутся несобранными. Несколько слов об этом есть, как

мне помнится, в предисловии В.В. Иванова к "Психологии
искусства".

Подписывал ли Лев Семенович свои рецензии и статьи

псевдонимами? Думаю, да, и могут быть различные варианты
подписи.

Кстати, об отношении Выготского к своей фамилии. В на­
чале революции он немного изменил ее. Фамилия его семьи -

Выгодские, но он заменил "д" на "т". Причем он говорил,
что сделал это не потому, что "Выгодские" связано со словом
"выгода", а потому, что "Выготово" - это та деревня или мес­

течко, из которой происходит его семья. И я думаю, что он
действительно так считал. Не знаю, насколько это правильно.

У него в подписи могли быть и инициалы, могли быть какието псевдонимы, но я думаю, что его легко узнать по стилю.

"Человек - это его стиль", и к Выготскому это вполне прило­
жимо.
В университете Лев Семенович очень ярко проявил себя с

первого же года. На юридическом факультете преподавались

52________________________________________________________________________

предметы, как будто бы не очень ему близкие, в частности
политическая экономия. Но на первом же курсе его доклады
на семинаре по политической экономии выделялись - настоль­
ко, что он об этом писал большие письма родителям, хотя

вообще не был склонен преувеличивать свои успехи, и ему

это было, по сути дела, совершенно не нужно, потому что
все

само

за

себя

говорило.

Письма

родителям,

кстати,

свидетельствуют о том, что отношения с ними продолжались

даже на почве научной, или, скорее, учебно-научной.
В Москве Лев Семенович в первые два года учебы жил

один. Когда он перешел на третий курс, году в 1915, приеха­
ла его сестра Зинаида Семеновна. Она училась на курсах Ге­

рье, и они жили вместе. Тут они еще больше сдружились, и,

может быть, не случайно. Пожалуй, из великих мыслителей
прошлого для Выготского самым близким был Спиноза, а

Зинаида Семеновна тоже занималась Спинозой - это была ее
дипломная работа в университете. Начинала она учиться на

курсах Герье, а кончала уже после революции в университете.
Ей даже предлагали написать кандидатскую работу о Спино­
зе. Еще среди философов Лев Семенович очень глубоко по­

нимал и любил Гераклита. И хотя от Гераклита осталось со­
всем немного - отдельные слова, отдельные фразы - а вместе

с тем, может быть, во всей истории философии ничего
подобного по глубине не было.

РЕВОЛЮЦИЯ 1917 ГОДА
И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В РОССИИ
В 1917 году Выготский кончил университет. Это было че­
рез несколько месяцев после Февральской революции. Конеч­

но, Февральская революция произвела на всех огромное впе­
чатление - иначе и быть не могло. В первые месяцы после
революции Лев Семенович написал несколько брошюр, в ко-

торых излагались взгляды не его, а различных революцион­
ных политических партий. Я не знаю, были ли эти книги

подписаны его фамилией или каким-нибудь псевдонимом. Я
из них читал только одну - "Чего хотят эсеры?", но он напи­

сал таких несколько. У меня осталось такое впечатление, что
эта брошюра написана очень объективно, в ней не было кри­

тики, а лишь изложение самой платформы. Наверное, эти не­

сколько брошюр тоже представляют интерес, но я не знаю,
удастся ли их когда-нибудь найти. А жаль будет, если они
пропадут.
Я думаю, что революцию Выготский очень приветствовал.
Хотя, по сути дела, политика его не интересовала. Мне ка­

жется, что после университета Лев Семенович несколько ме­
сяцев провел в Самаре. Не знаю, с чем это было связано, но

там работал кто-то из его гимназических преподавателей, и
он пробыл в этом городе несколько месяцев. Я об этом вспо­
минаю только потому, что, вероятно, в каких-либо самарских
газе’гах того времени, наверняка, тоже были какие-нибудь его
статьи, может быть типа театральных рецензий или что-то в
таком же роде. А его театральные рецензии - это шедевры.
То, что называется "словам - тесно, мыслям - просторно".

Через несколько месяцев он приехал в Гомель. Осенью

1917 года произошла Октябрьская революция. После нее Лев

Семенович из Гомеля не уезжал. Время тогда было очень не­

спокойное, особенно на окраинах. Недалеко от Гомеля были
белополяки, тоже недалеко, на Украине, - всякие банды и т.д.

В такое смутное время, когда можно было всего ожидать,

Лев Семенович не хотел оставлять свою семью. Это совер­
шенно естественно. Через несколько месяцев, после того как

в Брест-Литовске прошли ничем не закончившиеся перегово­
ры, началось немецкое наступление, немцы заняли Гомель.
Это было примерно уже в феврале-марте 1918 года. Немцы
организовали на Украине марионеточное гетманство с гетма­

ном Скоропадским во главе, и Гомель, хотя никогда к Украи-

54________________________________________________________________________

не не относился, они тоже присоединили к Украине. В Гоме­
ле появились и какие-то украинские власти, и немецкие вой­

ска. В этой обстановке Льву Семеновичу, конечно, было

очень трудно найти свое место, потому как никакого подходя­
щего дела для него и быть тут не могло.
Здесь надо сказать, что в семье Выгодских была склон­

ность к туберкулезу. Туберкулез был у матери и у самого

Льва Семеновича, туберкулезом заболел и его младший брат,

Додик, которому было тогда 7-8 лет. Врачи посоветовали
провести климатическое лечение, и мать решила поехать с

Додиком в Крым. Лев Семенович не хотел отпускать их од­
них, и поехал вместе с ними. Они доехали до Киева, а в
Киеве поняли, что в сложившейся обстановке в Крым им
ехать не следует. Несколько месяцев Лев Семенович провел

в Киеве с матерью и братом. Там он познакомился с Ильей
Эренбургом^, молодым, начинающим поэтом бунтарского ти­
па. Они очень сошлись. Вторым человеком, с которым Лев
Семенович сблизился в Киеве, был Маковельский^. Он был
значительно старше Выготского и к тому времени уже сделал

большое дело - вышло два тома его "Досократиков". В Киеве

Лев Семенович мог бы познакомиться и со Львом Шесто­
вым^. Я думаю, что Шестов еще в юношеские годы оказал
большое влияние на Выготского - наверное, это началось с

книги "Шекспир и его критик Брандес". Эта книга понадоби­
лась Выготскому, вероятно, для этюда о Гамлете, а уж если

Шестова что-нибудь прочитаешь, то, конечно, захочется про­
читать и все остальное. И вот такие книги Шестова, как

"Добро и зло в учении графа Л.Н. Толстого и Ницше" или
"Достоевский и Ницше", или "Творчество из ничего" (это

замечательная статья о Чехове), я думаю, оказали в юноше­
ские годы на Льва Семеновича очень большое влияние. Од­

нако с Шестовым он не познакомился, но какой-то контакт
через общих знакомых у них появился.

____ ___________________________________________________________________ 55

Я думаю, что и в киевских газетах или журналах того вре­
мени тоже можно найти что-нибудь, написанное Выготским.

Но об этом никогда у нас разговора не было, и я боюсь ут­

верждать это наверняка. Хотя, мне кажется, что это так, я

просто не знаю, что там надо искать и где, но попытаться,

наверное, стоит.
Итак, Лев Семенович вернулся в полунемецкий-полуукраинский Гомель. Делать ему там было совершенно нечего, его
внутренняя энергия не могла найти никакого выхода. Для ме­

ня - я только кончил гимназию - это время не было потерян­
ным, потому что я продолжал заниматься самообразованием,

а что было делать ему? Все, что он знал, далеко выходило за
пределы гомельской обыденности того времени. Приложить

свои знания он не мог. Это было очень тяжелое для него
время. Именно тогда вокруг него собралась небольшая группа

молодых людей его возраста или немножко старше, среди них
были Эля Фейгенберг, Боря Цырлин. Но они были людьми

не очень для него подходящими, нельзя было их назвать его
друзьями. Это были приятели. Рассказывая о доме Выгод­
ских, я говорил, что на крыльце первого этажа стояли чугун­

ные скамейки - на этих чугунных скамейках, бывало, мы си­
живали всей компанией и вели разговоры на самые разные

темы, не всегда даже очень интересные. Мы называли себя
"чердачок", потому что иногда собирались и в мезонине дома.

И казалось, что этому не будет конца, потому что немцы
продолжали побеждать на западном фронте. Казалось, что
вот-вот немцы на Западе одержат верх, а тогда и на Восто­
ке, быть может, они пойдут дальше.
Но тут произошел совершенно никем не ожидавшийся по­

ворот в войне. Английские танки, которые держались в боль­
шом секрете, - никто не знал об этом новом оружии (самое
слово "танк" значит "цистерна" это были большие баки, ко­
торые доставлялись на фронт), в один прекрасный день без

всякого предупреждения, безо всякой подготовки были бро-

56 _______________________________________________________________________

шены в бой, прорвали немецкие линии фронта, и через не­
сколько месяцев боев Германия должна была уже капитули­
ровать. В Германии произошла революция. Революция, ко­

нечно, сказалась и на нашем фронте, немцы должны были
поспешно оставить и Белоруссию, и Украину, и все захвачен­
ные земли. В Гомель вернулась Советская власть. Лев Семе­
нович, Давид Исаакович и я стали школьными работниками

(тогда это сокращенно называлось "шкраб"). Лев Семенович

и Давид Исаакович работали в общей школе, а я служил в
школе Днепровской военной флотилии. Они преподавали ли­

тературу. Школьные занятия были в значительной степени
интересны. Я могу судить по себе. У меня это был первый
опыт преподавательской работы; я только кончил гимназию

и еще в университет не поступил, а мои слушатели, мои уче­
ники были матросами. Но такого интереса к истории, я бы

сказал, живого интереса, жизненного интереса, какой был у

этих молодых ребят, я потом не встречал у своих студентов
ни в одном учебном заведении. Думаю, что и Льву Семено­
вичу, и Давиду Исааковичу тоже было интересно препода­

вать, но, может быть, для них занятия все-таки были менее

интересны.
Конечно, даже преподавание литературы и истории не

могло вполне удовлетворить Льва Семеновича. И тогда, при
его непосредственном и близком участии, в Гомеле был орга­

низован Педагогический техникум. Конечно, Педагогический
техникум - это такое учебное заведение, в котором для на­

стоящей философии места нет, но для психологии есть. И

Лев Семенович вел там именно психологию. Хотя все-таки
всем нам чего-то не хватало, всем нам этой преподаватель­
ской работы было мало.

57

ВЕКА И ДНИ
И вот тут у меня появилась мысль организовать в Гомеле

издательство. Появилась она не случайно. Молодые люди

моего круга довольно рано начинали интересоваться такими
вопросами, как смысл жизни, что нужно делать, и т.д. И вот
в 1915 или 1916 году, когда я еще был, по сути дела, подро­

стком, в журнале "Русская мысль" появился переведенный с
английского языка роман, который назывался "Ричард Фер­

лонг". Автора я не помню. Герой этого романа - художник,
который выбирает лучшие книги, которые ему особенно нра­
вятся, сам их иллюстрирует, сам набирает и печатает и таким

образом создает художественную книгу в полном смысле это­
го слова. На меня это обстоятельство произвело огромное

впечатление. Там, в романе, есть и романтическая интрига, и

герой погибает из-за своей неудачной любви, но меня заинте­
ресовала именно издательская сторона дела.

Через много лет, когда я уже всерьез сам стал заниматься
издательскими делами, я понял, что, в сущности говоря, про­
образом для героя того романа был Уильям Моррис, замеча­
тельный английский художник начала этого века, который

сделал очень много для книги не только в Англии, но и во

всем мире, и влияние которого, наверное, и сейчас еще про­
должает сказываться. На меня тогда это произвело огромное

впечатление, и я решил, что, когда стану взрослым, тоже бу­

ду заниматься издательской деятельностью. В те годы в Рос­
сии уже было одно замечательное издательство - издательст­

во Сабашниковых. Было оно не коммерческого, а просвети­
тельского типа. И даже больше, чем просветительского. Это
меня еще больше укрепило в мысли о профессии, связанной с

публикацией книг. И вот тогда, в Гомеле, мне показалось,
что я уже достаточно взрослый, а Лев Семенович тоже са­

мый подходящий компаньон и товарищ для такого дела, тем
более что он явно не находит места для приложения своих

58________________________________________________________________________

сил, и я поделился с ним своими намерениями - вот, мол, да»
ваи организуем издательство. Лев Семенович загорелся.
Единственное, что он сказал: "Надо привлечь Давида".

Тут я вам еще немножко расскажу о Давиде Исааковиче.
Я уже раньше говорил о том, что это был очень талантливый
лингвист и поэт, причем его любимой поэтической формой

было двустишие. У него была целая тетрадь замечательных

двустиший. Я одно запомнил:

Тихая девушка ночью, утром — встающее солнце,
Днем изнурительный труд, вечером — книги и чай.

Я уже говорил о том, что он был эсперантистом и делеги-

то-эсперантистом. Это был человек без каких-либо бытовых,
я бы сказал, предрассудков. Например: в 1918 - 1919 годах
не было обуви, и он летом ходил босиком по городу. Его со­

вершенно это не смущало, и это не смущало никого. Кто-ни­

будь другой пошел бы без обуви - это казалось бы экстрава­
гантным, а может быть и неприличным, а Давид ходит без
обу-ви - это ни у кого не вызывает никаких отрицательных

эмоций.
Давид тоже к моей идее отнесся с большим интересом, и
вот мы втроем решили организовать издательство. Что мы

будем издавать? Во-первых, лучшие творения мировой лите­
ратуры, это нам дороже всего. Во-вторых, современное - это
нам тоже дорого. Как назвать наше издательство? Нашли за­
мечательное, по-моему, для этого название - "Века и Дни".
Марку для нашего издательства нарезал на линолеуме го*

мельский художник Николай Романович Остапец. Она изо*
бражала сфинкса, на котором сидит мотылек, - века и дни.
Разрешений, мне помнится, никаких не нужно было. Тогда

допускались даже частные и кооперативные издательства.

Мы решили, что наше издательство будет кооперативным.

Денег для этого почти никаких тоже не нужно было, потому

____________________________________________________________ 59
что и бумагу, и типографские работы - нам все давали в кре­

дит с тем, что, когда выйдет книга, ее тут же у нас покупает
"Союзпечать", или, как в Гомеле это называлось, "Полеспе-

чать”, и мы расплатимся за все работы. Но самое важное
было другое.
Когда мы обсуждали план нашей работы, мы, действи­
тельно, прошлись по всем векам и дням и обсудили такой

широкий круг интересовавших нас вопросов, не ограничиваясь

художественной литературой, что для меня это было событи­
ем огромного значения, и в моем становлении эти
сыграли очень боль­
шую роль. Но я ду­
маю, что и для Льва

ДЯЫХОВЕКИЙ

Семеновича, и для Да­
Исааковича они

вида

в в

тоже были очень важ­
ны и интересны. В

этом,

кстати,

убеждает

Льва

и

меня
/у.

надпись

Семеновича

на

одной книжке.

Через семь лет по­
сле образования наше­
го издательства "Века

и

Дни"

Выготский

Мадя-гаяьвт««
и0«.,ви.ин.. р.

подружился в Гомеле с
художником

Быхов-

ским и написал о нем
небольшую книжку^?.

Книга Л. С. Выготского с автографом

В 1926 году эта книж­
ка вышла, он подарил мне экземпляр с такой надписью: "До­

рогому Сене - незабываемому спутнику по Векам и Дням от
автора на строгий суд. 14 ноября 1926 г.”. Значит, через
семь лет после ’’Веков и Дней” он о ’’Веках и Днях” помнил,

60_____________

именно понимая наше издательство как путешествие, в кото­

ром я был его спутником.
Как нам начать работу? Решили, что прежде всего при­

влечем к работе нескольких современных авторов - литерато­
ра Михаила Осиповича Гершензона^, поэта Валерия Брюсо­
ва^, философа Льва Шестова (все они тогда были в Моск­

ве). Кроме того, Выготский хотел привлечь к работе Эрен­

бурга и Маковельского. Им он сейчас же написал, и от них
очень быстро пришли ответы. Эренбург прислал книжку сво­

их стихов, которая недавно вышла и называлась "Стихи о
России". Он хотел, чтобы мы ее издали под другим названи­
ем - "Огонь". Таких горячих стихов, как эти, у Эренбурга

больше никогда не было. Вспомню некоторые отрывки. Там

есть стихотворение "Хвала смерти" - о Каине после убийства
Авеля:

И больше не хотело ни биться, ни роптать
Его темное, косматое сердце.
Стихотворение с эренбурговской иронией:
Каменщики пели: мы молоды,
В небо уйдем, что нам стоит?
В наших сердцах столько золота,
На горе новый город построим.

А потом, когда город построили и в нем поселились люди
и пришли другие люди, которым негде было жить, то оказа­

лось:

Наш город так мал, у нас всего 500 зал:
Сто зал, чтобы вздыхать поутру.
Сто зал для чтения персидских лириков.
Сто зал, чтобы пить шато д'и кем.
и т.д.

________________________________________________________________________ 61

А для важных дел места нет. Книжка была, действитель­

но, замечательная. После этой книжки Давид Исаакович

предложил издать стихи французского поэта греческого про­
исхождения - Мореаса. Этот поэт - полная противополож­
ность Эренбургу, неуемная радость жизни.

Издательское дело нас интересовало и само по себе. Ко-

И. ЭЛЕНбУРГЪ

Кииги И. Эренбурга.
.

Самки Париж* 1»Н0-

.......... да"

и

"

Е Шмидт ъ- Москва I9IX

фД’и\° KBuioHb '’'^"рт^рува^пере* Москва 191«
ЖпиьБен е О’ре.ъ рниарк

РУ п

жъ IMI6.

Мплиоа о PoccIh М.0!ГИ"“ .
Въ «мграимй час*. Kien* • "
Въ
р
Печатаются:

ОГОНЬ

За.чм Г.лиа Лккк1е сшей.
Вь тЬэялк* Роман».-

...............
Золоте

W'KTepiM

R

протЫерей нэъ

Книгоиздательство „Btaa » Д’"1"Гаме.». Содомя о. /Л /IПечатаются:
,_.иы
Чяпатустра. Неизданные главы.
<t.n ii..tiiie lax* говорил». Заратустре
П
нр Р' |1Ы» С|ИЖИ И ПОЭММ
г Чгрниеояги1Н Илиллтм.
Полы парой И< плн'и.
Г ^ТГпс’икГка.у""- ’нвулль. Пропсршй.
уХ Уитман*. Неизданные пиви
корнета Рильке.
P. М Рильке См"?а«ТпоаЬиа который женился на иЬной
В Франс*. Hoop»« человека, ко у
Л -=”îï............... -- не—

ч»ЖЛ Н ДНИ".

в,, из - ателье.„».».ыраэнли со. ласте «
* Q Гери1емэонъ.
В. К«апейс^Л'Т0да«в^и..еГ. Шемгелм. И Эрчм ург

Обложка книги, выпущенной издательством "Века и Дни",
с проспектом изданий
гда книги набирались, мы целые дни проводили в типографиях. Директор одной типографии Григорий Михайлович Ней­

ман, человек очень живой, быстрый, нас всех очень хорошо
знал - в Гомеле неудивительно было знать друг друга. Он,

62________________________________________________________________________

немножко богемный человек, был редактором нескольких го­
мельских газет. Мы ему мешали работать, но он с большим
удовольствием отрывался от работы, для того чтобы нам обо

всем рассказывать, и пересыпал свои рассказы шуточками,
вроде: "Что вы маленькими не удавились? Вы бы мне не ме­
шали работать!" А когда я позднее стал заниматься издатель­

скими делами в большом масштабе, я вспомнил все то, что
он нам рассказывал, и очень благодарен ему до сих пор. Это

мой первый учитель в типографском деле.
Нам казалось, что мы сумеем очень многое сделать. Дело
заключалось в том, что недалеко от Гомеля, в местечке Доб-

руш, находилась писчебумажная фабрика княгини Паскевич.
Поэтому в Гомеле была бумага. Как вы увидите, наши планы

оказались нарушенными.
Когда две книги у нас уже вышли, мы решили, что все-

таки надо связаться и с московскими желательными для нас

авторами. Лев Шестов выразил согласие участвовать в на­

шем издательстве, но ничего конкретного для публикации не
предложил. Маковельский прислал ответ совершенно порази­
тельный. Он был написан в виде старинной грамоты: "Льву

Семеновичу Выготскому от Маковельского" - все это было
выписано каллиграфическим шрифтом, как в каких-то старин­

ных грамотах, и текст в таком же духе - немножко приподня­
том, патетическом. Он нам предложил следующий выпуск
" Досократиков".

Время от времени у меня были командировки в Москву за

учебниками для школы Днепровской военной флотилии. При­
шла очередная моя командировка, и было решено, что во
время нее я постараюсь связаться с Гершензоном и Брюсо­
вым. Кроме того, у нас был еще план издать избранные про­

изведения Пушкина. Но для этого, по тогдашним правилам,

нужно было разрешение

Госиздата

(он был организован

только в 1919 году). Свои командировочные дела с учебника­
ми я довольно быстро сделал, и мне предстояло повидаться с

Гершензоном и Брюсовым. Может быть, это не имеет пря­

мого отношения к Выготскому, но, с другой стороны, это по­
казывает, как к нашей идее издательства "Века и Дни" отно­

сились люди, которых мы хотели привлечь. Поэтому я об

этом расскажу немного подробнее.

Осипович

Михаил

шензон

жил

в

Гер­

Никольском

переулке на Арбате, теперь

это Плотников переулок. Он

жил в двухэтажном деревян­
ном флигеле во дворе. Я при­
шел* в этот довольно ветхого

вида домик, поднялся на вто­

рой этаж.

Спрашиваю

Ми­

хаила Осиповича. "Он скоро
должен прийти, подождите
его". Меня проводят в мезо­

нин, где был кабинет Михаи­

ла Осиповича. Там я его и

ждал. Примерно через полча­
са я услышал быстрые шаги
по деревянной внутренней ле­
стнице.

Дверь

открывается,

быстро

входит

человек

большого

роста,

не­

немножко

всклокоченные седые волосы,

М.О. Гершензон
Фотография подарена
С.Ф. Добкину дочерью
М.О. Гершензона

уже чуть лысоватый, в очках. Я рассказал ему, по какому я
делу. Когда я дошел до того места, что в нашем издательстве

согласился сотрудничать Лев Шестов, он вскакивает со сво­
его стула, становится на другой стул, снимает со стены фото­
графию. "Мой лучший друг!" - и показывает мне фотографию
Шестова. Одним словом, Гершензон тоже будет с нами со­

трудничать. Пока он еще не может сказать, что именно нам
предложит, но что-то он нам предложит. Надо вам сказать,

64________________________________________________________________________

что в 1915 году вышла одна из самых замечательных книг
Гершензона, которая называлась "Мудрость Пушкина".
Смысл этой книги примерно такой, что все, что люди хотят
сделать, не получается, а когда они доверяются судьбе, все

получается. Лучший пример - это "Метель" Пушкина. Когда

люди хотят пожениться, это им не удается; когда люди потом

не могут пожениться, потому что они давно поженились с

другими, чужими людьми, то оказывается, что это они сами
и есть. Гершензон тоже относился к числу тех мыслителей,

которые на Выготского, конечно, оказали большое влияние.
После этого мне надо было повидаться с Валерием Брю­

совым. Брюсов тогда заведовал Книжной палатой. Книжная
палата размещалась на Новинском бульваре, в доме 6, почти
у Никитских ворот, - в одном из самых прекрасных москов­

ских ампирных особняков, построенном, кажется, Бове. К со­

жалению, этот дом был разрушен немецкой бомбой в начале
Великой Отечественной войны. Он не сохранился. Но это
был дом замечательной красоты.
Я прихожу туда к концу дня. Это примерно позднее лето

или ранняя осень. Дом освещен солнцем, дверь открыта, я
захожу - никого нет. Все помещения, комнаты, лестницы, ко­

ридоры уставлены штабелями книг. Это все старинные книги,

по-видимому, свезенные из дворянских усадеб. И никого не
вижу. Мне очень интересно посмотреть хоть немножко книги,

но я могу смотреть их только немного, потому что мне всетаки надо найти Брюсова. Я иду все дальше и дальше, и на­

конец слышу какой-то шорох, кто-то в соседней комнате
есть. Я открываю дверь - у высокого стола типа, так назы­

ваемой, конторки стоит Брюсов, совершенно с врубелевского

портрета, в точности. Причем портрет я видел, а Брюсова
вижу в первый раз. Поэтому у меня впечатление, что Брюсов

именно сошел с портрета. Он одет в какой-то щегольский
костюм, и хотя этот щегольский костюм сильно потерт уже,
но изящество брюсовское остается. Я ему тоже начинаю рас-

____________________________________________________________ 65
сказывать о наших издательских планах. Он меня тоже слу­

шает с большим вниманием, и когда я под конец говорю ему,

что вот единственное только нас смущает, что у нас тиражи
сравнительно небольшие - по 10 - 15 тысяч, больше наши ре­
сурсы бумажные не позволяют, поэтому мы очень ограниче­
ны в смысле гонорара, - тогда опять врубелевская улыбка в

усы: "Я буду сотрудничать с вами не для гонорара, а для

удовольствия!"

Наконец, мне надо зайти в Госиздат, для того чтобы по­
лучить разрешение на издание Пушкина. Госиздат помещался

на Малой Никитской, теперь это улица Качалова, дом 12 бывшая гимназия Адольфа. Тоже прекрасный старинный

особняк, но уже дворцового типа. Я прихожу туда, причем не

знаю, с кем же мне разговаривать. Я себе представляю, что я
должен поговорить с заведующим Госиздата, кто же другой

может мне дать разрешение? Заведующий Госиздата - это
Воровский^.

Я

вхожу

в

большую

комнату,

которая

перегорожена

надвое: в одной части сидит секретарша, и пишущая машинка

там, в другой части, отгороженной фанерой, - собственно ка­
бинет. Значит - приемная и кабинет. Дверь в кабинет откры­
та, никто не спрашивает меня, по какому поводу я пришел,
никому не надо докладывать, спрашивать, можно ли пройти,

и т.д. И я вхожу в кабинет Воровского. Там несколько чело­
век говорят об издательских делах. Я слушаю с большим ин­

тересом, потому что тоже имею отношение к издательским
делам и мне интересно знать, какие бывают неполадки в из­

дательстве.

Через несколько минут они обращают внимание на то, что
появился еще один слушатель, и Воровский спрашивает меня,
по какому я делу. Я ему опять так же бесхитростно расска­

зываю о наших делах и говорю, что вот мы задумали теперь
издать избранный томик Пушкина, но на это нам нужно раз­

решение Госиздата, потому что у Госиздата монополия. "Из-

давайте все, что хотите, мы вам все разрешаем издавать!" И
он готов мне написать такую бумагу, о том, что нам все это

разрешается. "Да вам ничего и не нужно, я вам все это раз­

решаю!” - "Спасибо!" - "Э, подождите, подождите!" Тут он

вызывает свою секретаршу, чтобы она позвала заведующих
таких-то и таких-то отделов. Человек пять-шесть через не­

сколько минут приходят к нему. Он говорит: "Послушайте,
как нужна сейчас книга, послушайте, что делают в провинции
самые различные люди. Расскажите им о вашей работе". Я
им опять рассказываю о том, что делает издательство "Века

и Дни", они меня опять с интересом слушают - это же баро­

метр того, чем живет страна. И меня отпускают с миром.
Когда я приехал и рассказал Льву Семеновичу и Давиду

Исааковичу о результатах своих переговоров, они очень этим

были довольны, и наши планы теперь как будто могли осу­
ществляться в широком масштабе.
И тут происходит то, чего следовало, конечно, ожидать и
чего мы в глубине души опасались. Понимаете, в Советской
России запасы всего были уже исчерпаны. А Гомель только

недавно оказался после немцев во владении Советской вла­

сти, и значит, в Гомеле были какие-то ресурсы, которые еще
не были затронуты. Поэтому в Гомель очень скоро прислали
комиссию, которая должна была все гомельские ресурсы мо­
билизовать и свезти их в центр. В том числе так случилось и
с бумагой. Раз бумаги не стало, наше издательство не могло

больше существовать. К тому времени гражданская война

подходила к концу, стало спокойнее. Давид Исаакович решил
уехать в Петроград продолжать там свою научную и литера­

турную работу.
Наша семья оказалась в начале революции разобщенной.
Из-за того, что немцы заняли Гомель, мои сестры и отец

оказались отрезанными друг от друга. Но тут опять вся се­

мья воссоединилась, стало спокойнее. Я тоже получил воз­
можность уехать в Москву, в университет. Издательство, та-

____________________________________________________________ 67

ким образом, прекратило свое существование, но, повторяю,
не только для меня, но, мне кажется, и для Льва Семеновича

это было каким-то этапом в жизни, может быть, даже и эта­

пом в его становлении.
Как выглядел Лев Семенович, каков был его облик? Я бы
сказал, что он был обаятелен, причем обаяние это чувствова­
лось прямо с первых же слов. У него был замечательный го­

лос, которым он чудесно владел. Когда он начинал говорить,

а он начинал говорить сразу после того, как вы с ним встре­
чались, он становился и внешне обаятельным. Он был смоло­

ду склонен к туберкулезу, и, может быть, как бывает у ту­
беркулезных больных, у него часто появлялся румянец. Этот
румянец я могу назвать только девичьим, в полном смысле
этого слова - девичий румянец, который ему чрезвычайно
шел. Волосы зачесаны на пробор - всегда так было. Обычная
домашняя одежда его - косоворотка, обычно черная сатино­

вая, которая ему тоже очень шла. Чуть-чуть искривленные

губы, причем это не усмешка, они чуть-чуть искривлены, да­
же когда он не усмехается и не иронизирует, и это придает

его облику чуть иронический оттенок и вместе с тем совер­
шенно обаятельный. В какое бы общество он ни попадал -

везде он производил одно и то же впечатление.
Лучшая, на мой взгляд, фотография Выготского - снятая в
Лондоне. Его единственный выезд за границу - это поездка в

Лондон на научную конференцию в середине 20-х годов.

Лондон произвел на него большое впечатление - и сам город,
и вся эта поездка.
Читал он по-английски совершенно свободно. Насколько

свободно говорил, мне трудно сказать, потому что мне с ним
не приходилось говорить по-английски. Но я себе не пред­

ставляю, чтобы Лев Семенович чего-нибудь, что ему хоте­

лось сделать, не умел бы осуществить. Он выучил англий­
ский язык самостоятельно. В те годы, когда он жил в Гоме­
ле, английскому в городе было учиться не у кого, а ему это

нужно было для "Гамлета”. Не случайно он в работе о Гам­
лете пишет о том, что "Гамлета” надо цитировать по-англий­

ски, а не по-русски.

ВЫГОТСКИЙ И ДЕТИ

Мне хочется рассказать о детских стихах. Выготский их

очень любил. Он читал детские стихи своим младшим сест­

ренкам и брату. Наверное, позднее - маленькой дочери. Дет­
ские стихи он повторял в разговорах со взрослыми. Я хочу

привести такое стихотворение, пусть оно останется записан­

ным:
Я теленочка ласкала, был он маленький.
Я теленочка ласкала у завалинки.
Я теленочка ласкала, был он нежненький.
Я теленочка кормила травкой свеженькой.
Как над маленьким я пела над ребеночком.
Навсегда ему велела быть теленочком.
Пусть большие все коровы — ты будь маленький.
Дам тебе я травки свежей у завалинки.

Лев Семенович с детских или с отроческих лет понимал
детей. У них, как я уже говорил, было в семье восемь детей.

И вот я помню, как он не только что-то рассказывает самым
младшим или читает им какие-нибудь детские стихи, но пом­

ню, как он моет им ножки - словом, заботится о них по-на­

стоящему. Может быть, эта склонность к детям в какой-то
степени определила его интерес к детской психологии. Я ду­
маю, что ему хотелось сделать так, чтобы его знания имели
практическое приложение. Практическое приложение в то

время, пожалуй, легче всего могла найти работа в области
детской психологии, и даже конкретнее - именно в детской

дефектологии. Он любил выражение "аномальный ребенок”.

___________________________________________________________

69

Например, у него есть замечательная, на мой взгляд, статья

"Слепой ребенок".

Мне кажется, что там выражена эта

мысль - о том, что слепой ребенок это не дефективный ребе­
нок, а аномальный, у которого вся психика строится по дру­
гим каналам, но он вполне полноценен, несмотря на отсутст­
вие зрения.

Мне пришлось слышать рассказ одного моего друга. Он
обращался к Льву Семеновичу по поводу своего ребенка.
У ребенка была плохая наследственность, и опасались, что у

него эпилепсия, потому что у него были какие-то явления,

которые рядовые врачи рассматривали как проявление эпи­
лепсии. Родители обратились к Выготскому. Тот внимательно
поговорил с ребенком, ознакомился со всем и сказал, что нет

никаких оснований считать, что это эпилепсия. Объяснил,
что происходит с ребенком, и, действительно, оказалось, что

ребенок не эпилептик, из него вырос замечательный матема­
тик и еще более замечательный дирижер. Родители рассказы­

вали мне, как с ними говорил Лев Семенович, как он им все
объяснял, - это было проникнуто таким глубоким чувством,
таким живым, настоящим, неподдельным дружелюбием, же­
ланием помочь и ребенку, и родителям, что становилось ясно,
насколько ему эта работа действительно по душе.

Я думаю, что дефектологическая работа с каждым годом
занимала все большее и большее место в жизни Льва Семе­

новича. Думаю, что это была та область, в которой он мог

работать и с наибольшей отдачей, и с наибольшей свободой,

и с наибольшим пониманием окружающих.

Здесь, в связи с тем, что мы заговорили о его работе в
области детской дефектологии, я хотел бы упомянуть имя Ге-

шелиной. Думаю, что это была одна из самых способных,
одна из самых понимающих Выготского сотрудников.

70

психология
Я уже говорил о том, что жизненно важными для Выгот­
ского вопросами были вопросы мировоззренческие, и в этом

смысле его работа о Гамлете является просто автобиографи­
ческой. Она показывает, что именно Лев Семенович видел в
жизни, что хотел осмыслить через Гамлета. Его мировоззре­

ние, конечно, было трагическим, но в то же время заставляю­

щим не останавливаться на каком-нибудь трагическом выво­
де, а продолжать искать. Следовательно, для него было бы

естественно, чтобы и дальнейшее направление духовного по­

иска шло в философском русле. Но, думаю, что к психологии
Выготского тянуло как к чему-то более конкретному.

Я не хочу проводить аналогию между мною и Львом Се­

меновичем, но такую аналогию мне придется провести. Не­

смотря на огромную разницу между нами, несмотря на то,
что Выготский был, с моей точки зрения, великим мыслите­

лем - не просто мыслителем, а великим мыслителем, сфера
наших интересов была в определенной мере общая. Я учился
в Москве на философском отделении историко-филологиче­

ского факультета. Это отделение имело один прием и один
выпуск, и то выпустили нас ускоренным порядком - вместо

четырех лет отделение существовало примерно три с полови­
ной года. Не было двух подотделений, но была неофициаль­

ная специализация - кто в сторону философии, кто - психоло­
гии. Несмотря на то, что основными нашими философскими

учителями были такие люди, как Шпет, Ильин, недолгое
время Семен Людвигович Франк^, я все же был ближе к
психологическому уклону. Среди преподавателей психологии

не было кого-нибудь сколь-либо стоящего. Был Челпанов.

При всем моем большом уважении к нему как к человеку,
который много сделал для организации Психологического ин­

ститута и первым в России ввел экспериментальную психоло­
гию, я считаю его неталантливым, не то чтобы отсталым - он

____________________________________________________________ 71

очень любил психологию, все силы готов был ей отдать, но у
него не было нужных для этого сил»

Челпанов был руководителем психологического факультета.

Сам-то Челпанов, его Институт экспериментальной психоло­
гии после революции фактически не работал. За все время,
что я учился в университете, я ни разу не был в натопленной
аудитории. Так что в институте не было никаких условий для
экспериментальной работы. Задача была хотя бы в том, что­

бы приборы сохранились. Часть из них перенесли в другие

комнаты, во-первых, чтобы они не разбились, во-вторых, по­

тому что надо было освободить какие-то аудитории для на­
шего отделения. Челпанов вел у нас курс психологии, но со­

вершенно неинтересно. Не то что бы по старинке... Мне
представляется, что можно и по старинке вести интересно,
потому что, например, Гефтдинг или Эббингауз могли инте­
ресно читать, а вот Челпанова было скучно слушать. Он

очень любил психологию, много сделал в свое время для нее:
собрал средства, чтобы выстроить небольшое здание для ин­

ститута, чтобы получить оборудование, - все это было в до­
революционной России непростым делом. Он выпустил книгу
"Введение в экспериментальную психологию", которая мето­

дически была нужна и свою методическую роль выполнила.
Но он был совершенно, я бы сказал, нетворческий человек и

очень скоро потерял не только свое руководящее место - во­

обще место в психологии. Челпанова попросту уволили, и до­
вольно, как нам тогда казалось, некрасиво уволили, это сде­

лали по тем нормам, которые были приняты. На его место
пришел Корнилов. Но и Корнилов, как мне кажется, был че­

ловеком неталантливым. Что о нем думал Лев Семенович, я
не знаю.

Семинар по этнической психологии вел Шпет - но это бы­

ла и не этническая и не психология. Шпет был гуссерлианцем, но он не мог быть только гуссерлианцем, он был Шпе­
том. Семинар был очень интересным, но это не было настоя-

72 _______________________________________________________________________

Он понимал, что в современной философии основные пробле­
мы это проблемы теории познания. Шпет был гуссерлианцем

не подражательным, а оригинальным. Иначе быть не могло,
это был яркий философ. Но Шпет был глубоким противни­

ком того, что можно назвать "психологизмом", и считал, что
надо очистить теорию познания от всех следов психологизма.

Лев Семенович с этим был совершенно согласен: психологизм
и научная психология не имеют
ничего общего.
Меня всегда интересовал во­

прос о том, был ли Выготский
знаком с Бахтиным^ но я не

могу этого установить. Почему
меня

это

заинтересовало?

Лев

Семенович в книге "Мышление и
речь" говорит о том, что слово

может иметь много значений, и в

качестве иллюстрации к этому
приводит отрывок из Достоев­
ского
Г.Г. Шпет

(кажется,

из

"Дневника

писателя"). Достоевский описывает

такую ситуацию: он идет, и навстречу ему идет несколько ра­
бочих. Каждый рабочий говорит только одно слово, и из

контекста совершенно ясно, что говорят они слово нецензур­

ное, и вместе с тем, как каждый раз, когда это слово говорит
другой рабочий, оно приобретает иной смысл, и таким обра­

зом получается целый разговор. Когда я читал это место в
книге Выготского, я не знал, что у Бахтина тоже написано

об этом. Взял ли Лев Семенович это из работы Бахтина, ко­
торая была подписана псевдонимом Волошинов, или нашел
это самостоятельно у Достоевского, я не знаю, но очень хо­

тел бы знать. Тут могут быть любые варианты. И совпаде­
ния такие мне приходилось в жизни видеть у людей, наверня­
ка друг друга не знавших. Приходилось слышать, как люди,

____________________________________________________________ 73

которые не могли друг друга знать, высказывали одни и те

же мысли в совершенно одинаковых словах.
Мне кажется, Выготский умел находить подтверждение

своей мысли в любом материале. Причем очень часто бывало
так, что он приводит факты, на которые ссылается какой-то
исследователь, и те объяснения, которые исследователь дал
этим фактам, и тут же говорит, что объяснение этим фактам

должно быть совершенно противоположное.

ВХОЖДЕНИЕ В БОЛЬШУЮ ПСИХОЛОГИЮ.

МОСКВА

Выготский вошел в большую психологию в 1924 году, ко­
гда был Второй Всероссийский психоневрологический съезд в
Петрограде. Лев Семенович приехал туда, кажется, с тремя
замечательными докладами, которые буквально ошеломили

всех. Вспомните, как А.Р. Лурия рассказывает об этих док­

ладах. Ведь откуда приехал Выготский? Из Гомельского пе­

дагогического техникума. Работы, представленные на съезде,
были сделаны в Гомеле на материале в какой-то степени
учебной работы. Может быть, учебная работа давала ему

возможности глубже вести эти исследования, ведь понимание

того, что психология переживает кризис, что старая психоло­

гия зашла в тупик, пришло к нему именно в гомельские годы

на базе работы в Педагогическом техникуме. Тогда вышла

книга И.П. Павлова - я думаю, что она была лишь одной из
книг, которая могла на него так подействовать. Мне кажется,

что Лев Семенович не сводил понимание психологии к реф­
лексологии. На мой взгляд, павловское понимание рефлексов
неадекватно пониманию Выготским психической деятельности.
Ну а как исходный материал, конечно, эта книга была значи­

тельна, важна и сыграла какую-то роль, но наряду с многими
другими книгами и, я думаю, с еще большим количеством

74________________________________________________________________________

размышлений. Таким образом, Выготский естественно, по

преемственности работы, пришел в психологию, а вместе с

тем мне представляется, что в психологии, во всяком случае

на протяжении первого десятилетия его работы, большую
роль играли и чисто философские проблемы. Я думаю, что
книга Выготского "Психология искусства" с полным правом
могла бы быть названа "Философия искусства". В сущности

говоря, там под "фиговым листком" психологии обсуждаются

философские вопросы.
Почему он не опубликовал эту работу? Я думаю, это

было невозможно в то время. В примечаниях В.В. Иванова к

осуществленному им первому изданию книги в 1965 году, го­

ворится, что при публикации текст "Психологии искусства"

не менялся, но в нем были сделаны небольшие сокращения,
выброшены различные цитаты и т.д. Думаю, что это могли

быть какие-либо цитаты, которые Лев Семенович считал
важными, но из-за существовавших в стране обстоятельств
их нельзя было публиковать. Не знаю... Но, кроме того, я

думаю,

он

многого

не

публиковал.

Может

быть,

среди

неизданных при жизни Выготского работ нет второй такой
законченной вещи, как "Психология искусства". Во всяком

случае, она была для него очень дорогой книгой. У Выгот­
ского было мало людей, которых он считал своими друзьями
в полном смысле этого слова, с которыми очень близко об­
щался. Но одним из таких людей был кинорежиссер Сергей

Эйзенштейн. И то, что именно у Эйзенштейна в архиве на­
шлась рукопись "Психологии искусства", я думаю, очень ха­
рактерно. Это свидетельствует о том, насколько Лев Семено­
вич ценил эту книгу.
После докладов на съезде в Петрограде Выготский сразу

получил

приглашение в

Москву на

какую-то

небольшую

должность в Институт экспериментальной психологии. У него
было очень скромное звание - научный сотрудник второго
разряда. Но, несмотря на скромную должность, он сразу за-

____________________________________________________________ 75
нял очень видное место, очень скоро вокруг него сгруппиро­

вались молодые психологи, и работа пошла в очень быстром
темпе. Я думаю, что у Льва Семеновича был большой ’’за­

дел”. За гомельские годы, за годы работы в Педагогическом
техникуме, он глубоко продумал многие вопросы психологии.
Выготский поселился в здании, где теперь находится Ин­
ститут психологии Академии педагогических наук. Тогда в

там помещался челпановский Институт экспериментальной
психологии, там же проходили занятия философского отделе­
ния университета, на котором я занимался. Лев Семенович

получил в подвале небольшую комнатку. Скоро к нему прие­
хала жена - Роза Ноевна. Тут произошел любопытный слу­

чай. Отделение факультета, на котором я занимался, уже бы­
ло ликвидировано, но архив этого отделения сложили как раз

в той комнате, которую отвели Льву Семеновичу. Он поинте­
ресовался и немножко стал разбирать этот архив. Однажды я

к нему прихожу, и он говорит: "Знаешь, Сеня, я нашел твой
доклад. Он мне понравился". Это был доклад на семинаре
Г.Г. Шпета по этнической психологии, тема доклада: "Что

делает людей нацией”. ”А доклад этот, - говорю я, - это то,
чем мы занимались в кружке. Помнишь, это твоя мысль, что

людей делает нацией общность исторических судеб?"
Прошло несколько месяцев. Роза Ноевна, жена Льва Се­
меновича, ждала ребенка. Рожать в этой самой подвальной

комнатушке, конечно, было нельзя. Тут пришел на помощь
друг Выготского - Владимир Самойлович Узин. Я о нем еще

ничего не сказал. Эта дружба идет еще с гомельских лет. Во­

обще говоря, в старом дореволюционном быту все было как

бы разложено по полочкам. Известно было, кто чем занима­
ется и у кого какое дело, каждый делал свое дело по при­

вычке, по традиции, по старинке и т.д. Людей богемного ти­
па было немного.
Узин был человеком именно богемного типа, в смысле

полного невнимания к быту. У Петрарки есть такие слова:

"Быт - это то, чего нельзя избежать, но что нужно прези­
рать”. Так вот, В.С. Узин, несмотря на то, что у него была
семья, жена и двое детей, жил без какого-либо твердо нала­
женного быта, без твердого расписания и т.д. Это был чело­

век физически очень странный. Очень маленького роста, еще

немножко, и мы сказали бы "карлик" - с большой головой, и
не только большой, но и очень умной. Он был старше всех

нас. Никакого дипломированного образования Узин не полу­
чил. Но, благодаря редкому уму и способностям, самоучкой

он стал одним из самых образованных людей, которые мне

встречались.

После революции Узин написал интересные литературо­
ведческие и театроведческие труды, сделал ряд переводов с
испанского языка. С его вступительной статьей были изданы

пьесы Лопе де Вега. Он блестяще знал языки, в частности
латынь и испанский. В Гомеле он давал частные уроки, но в

то время, как Соломон Маркович Ашпиз, о котором я вам

рассказывал, был учителем особого типа, Владимир Самойло­

вич имел совершенно рядовые уроки. Этим он жил, и жил, я
думаю, довольно бедно. Во время экзаменов в гимназии Узин

писал сочинения за некоторых гимназистов. Каким-то скры­
тым путем ему передавали темы сочинений и так же скрытно

Узин передавал в гимназию написанные им страницы.
Он был инициатором игры среди гомельской молодежи -

"литературного суда". "Судили" кого-либо из литературных

героев. Заранее распределяли роли среди участников "суда" защитники (адвокаты), обвинители (прокуроры), члены суда,

присяжные. Я помню, как в 1915 или 1916 году на "суд"
вместе с Узиным пришел Лев Семенович, бывший в Гомеле

на каникулах. "Судили" героя рассказа Гаршина "Надежда
Николаевна", совершившего убийство из ревности. Узин был
выбран председателем суда. Лев Семенович соглашался

на

роль либо прокурора, либо защитника - отстаивать любую
точку зрения. Поначалу это озадачило участников игры - как

____________________________________________________________ 77
же можно защищать противоположные точки зрения? Дело в

том, что Лев Семенович умел увидеть аргументы в пользу и

той и другой стороны. Сказалось воспитание будущего юри­

ста на юридическом факультете. Но и по складу своего мыш­
ления Лев Семенович всегда был чужд односторонности,

предвзятости, излишней уверенности в правильности какой-то
единственной концепции. Замечательная способность пони­

мать и чужую точку зрения характерна для всей его научной

работы.
Возможно, учеба на юридическом факультете способство­

вала и развитию ораторских способностей Льва Семеновича,
но умение ясно и убедительно излагать свои мысли было у

него прямо-таки врожденным. О чем бы он ни рассказывал,
все было интересным и увлекательным. Как-то ему сказали:
"Как талантливо вы рассказываете". Он ответил: "Не я та­

лантлив, тема моя талантлива".
Влияние Узина на Выготского было несомненным. Они

познакомились следующим образом. Льву Семеновичу захоте­
лось лучше узнать латынь. Я думаю, он мог бы и сам зани­

маться, без чьей-либо помощи, потому что английский язык,
который был ему нужен для "Гамлета", он изучил сам. Но
сложилось так, что он стал заниматься латынью с Узиным, и
эти занятия очень скоро переросли в настоящую дружбу. На­
до вам сказать, что в старое время у прогрессивной части об­

щества было отрицательное отношение к латыни. Дело за­
ключалось в том, что до революции, особенно в конце XIX

века, для того чтобы сделать среднюю школу менее доступ­

ной для людей из народа, в ней в качестве обязательных
предметов, причем с широкой программой, были введены ла­
тынь и греческий. В то время, когда Выготский учился в

гимназии, греческий был уже не обязателен, а латынь - обя­
зательна. Замечательный знаток античности, Зелинский мно­
го делал для того, чтобы поднять интерес к латыни и грече-

78________________________________________________________________________

скому, но отношение к этим языкам сохранялось весьма и

весьма отрицательным.
Об Узине стоит сказать еще несколько слов. Несмотря на
то, что у него не было никакого диплома, даже о среднем об­

разовании, уж не говоря о высшем, он написал ряд работ по
испанской литературе, с его предисловиями выходили сочине­

ния испанских классиков. Он написал небольшую книжку о
пушкинских "Повестях Белкина"^. Когда появились ученые

степени, ему присвоили степень кандидата наук без защиты
диссертации. Он был человеком на редкость талантливым.
Узин переехал в Москву тоже в начале 20-х годов, и в Мо­

скве у него были довольно хорошие жилищные условия. Роза
Ноевна именно в квартире Узина рожала, выздоравливала
после родов. Дружба Льва Семеновича с Узиным продолжа­
лась всю жизнь, до конца жизни Выготского.

Возвращусь к научной работе Выготского в Москве. Сна­
чала - общее признание и как будто бы очень хорошие усло­
вия для работы. Но я думаю, что в конце 20-х годов, может

быть уже во второй половине 20-х годов, условия стали го­
раздо более трудными из-за недоверия к специалистам, к

ученым - недоверия, с одной стороны, почти ничем не оправ­
данного. Я говорю "почти ничем", потому что, наверное, мог­

ли быть отдельные случаи, когда такое недоверие могло быть
чем-то оправдано. Но думаю, что таких случаев было очень
мало. При этом буквально каждый, любой неуч мог что-ни­
будь ляпнуть, и это отзывалось таким резонансом, который

делал работу невозможной. Сплошь да рядом у Льва Семе­
новича бывали огромные, скажем мягко, неприятности на
этой почве. Я бы не побоялся сказать, что иногда все это
носило характер травли. И Лев Семенович переживал это

очень болезненно.
Выготский часто болел. У него был туберкулез. Первый

раз с его туберкулезом я столкнулся следующим образом.

Через несколько месяцев после того, как я уехал в Москву, я

получил от него письмо из Гомеля, что он тяжело болен, ду­

мает, что не выживет, и поэтому просит меня сделать сле­
дующее: зайти к Юлию Айхенвальду34 (это был его препода­
ватель по университету Шанявского, один из самых крупных

литературных критиков дореволюционного времени), расска­
зать о том, что с ним происходит, и попросить, чтобы после

его смерти Айхенвальд принял какие-то меры для того, что­

бы издать его работы. Конечно, я сразу отправился к Айхенвальду. Он очень хорошо помнил Льва Семеновича, очень

сочувственно ко всему отнесся - он вообще был прекрасный
человек - и, конечно, обещал, что все сделает. Я написал

Льву Семеновичу, чтобы он не думал о смерти, что все
обойдется, что его поручение я исполнил. Написал о том, как
Айхенвальд отнесся к его просьбе. Через два-три месяца Лев

Семенович поправился.

Время от времени в Москве у него бывали обострения ту­
беркулеза, и каждый раз туберкулез обострялся, когда быва­
ли какие-либо осложнения или неприятности в работе. Вы­

готский очень чувствительно относился к ситуации на работе.
В Москве мы видались не так часто, как в Гомеле. В Гомеле
примерно год или два мы жили в одном и том же доме - это

те годы, когда существовало издательство "Века и Дни". Ви-

дались мы тогда, по сути дела, ежедневно и проводили зна­
чительную часть дня вместе. В Москве, конечно, это не мог­

ло быть так - жили мы в разных концах города, работа была
у нас различная и у обоих достаточно напряженная. Вспоми­

наю такой случай (это было уже в 30-е годы). Как-то я при­
шел к нему - он болен, лежит и говорит примерно следующее:

"Работать мне стало здесь совершенно невозможно.

Мне

предлагают интересную работу в Сухуме, в обезьяньем пи­
томнике. Но я не решаюсь поехать туда один. Ты бы со

мной поехал?" Я уже примерно лет семь, как не занимался
психологией, у меня уже была и семья, и родители мои жили
в Москве, и мне нелегко было бы их оставить, и тем не ме-

80________________________________________________________________________

нее я прекрасно понимал, как важна для Льва Семеновича

возможность уехать в Сухум. Я не колеблясь ответил ему:
’’Поеду!” Однако этот план не осуществился, может быть,

из-за состояния здоровья Льва Семеновича, может быть, по
каким-то другим причинам, но наша поездка не состоялась.
Выготский стал все чаще хворать, ему наложили пневмо­

торакс, который в те годы считался замечательным средст­
вом, но и пневмоторакс не помог. Последний месяц своей
жизни он провел в санатории в Серебряном бору под Моск­

вой. И там умер.
В последние годы своей жизни Лев Семенович особенно

часто повторял стихотворение В. Ходасевича “К Психее”:
Душа! Любовь моя! Ты дышишь
Такою чистой высотой.
Ты крылья тонкие колышишь
В такой лазури, что порой
Вдруг, не стерпев счастливой муки,
Лелея наш святой союз,
Я сам себе целую руки.
Сам на себя не нагляжусь.

И как мне не любить себя,
Сосуд непрочный, некрасивый,
Но драгоценный и счастливый
Тем, что вмещает он - тебя?

Лев Семенович очень любил задачи с двойным решением.
Иногда они носили характер остроумных шуток, иногда это
были какие-нибудь слова, которые имели два смысла. Сестра,
которая ходила за ним перед смертью, рассказывала, что его
последними словами перед смертью были: "Я готов!” Их то­
же можно рассматривать как имеющие два смысла.
Добавлю еще несколько слов. Наверное, рассказывая о
Льве Семеновиче, я многое пропустил. Но так как я вам рас­
сказываю о делах, которые имеют давность в 70 - 60, по
меньшей мере в 50 лет, то у меня в рассказе могут быть ка­
кие-то неточности. Вы меня поймете и извините.

КОММЕНТАРИИ
1 Тан-Богораз, Владимир Германович (1865 - 1936) - этнограф, лите­

ратор, член партии "Народная воля". Псевдоним "Тан" взят им от
его имени до крещения - Натан.
2 Выгодский, Давид Исаакович (1894 - 1943[?]). Переводчик, литера­

турный критик, поэт. Двоюродный брат Л.С. Выготского. В 1922 г.

вышла книга его стихов "Земля”. Переводил с европейских языков и

с древнееврейского. Его арест в 1938 г. вызвал беспрецедентный в

годы сталинского террора протест ряда писателей (Ю.Н. Тынянов,
В.Б. Шкловский, М. Зощенко, К. Федин и др.) Погиб в заключе­

нии.
Выгодская, Зинаида Семеновна - сестра Льва Семеновича Выгод­
ского (Выготского). Лингвист, соавтор нескольких русско-английских
и англо-русских словарей.
* Шпет, Густав Густавович (1878 - 1937) - русский философ, литерату­

ровед, переводчик. С 1916 г. - доцент, а с 1918 г. - профессор Мос­
ковского университета. В понимании сущности истории исходил из
идей Гуссерля и Гегеля. Был ближайшим помощником Челпанова в
создании Московского психологического института. Выдвинул задачу

разработки теории слова как знака - семиотики (был одним из ее соз­

дателей). Предвосхитил идеи современной семантики как центральной
области лингвистики. В 30-е годы был арестован. Умер в заключении.
$ Делич, Фридрих - автор книги "Библия и Вавилон" (в оригинале “Babel

und

Bibel").

Русское

издание,

в

переводе

с

немецкого

А.А. Нольде (4-е изд-е, перераб. и доп., СПб., Суворин, 1907.

124 с. с ил.)
6 Шкловский, Виктор Борисович (1893 - 1984) - русский писатель,

литературовед, критик. Участник ОПОЯЗ'а. Рассматривал словесное

искусство прежде всего как конструкцию, устанавливал закономерно­
сти сюжетного развития, сумму приемов, с помощью которых они
строятся, принципы сцепления образов, "воскрешения" слова, обнов­
ленного художественной конструкцией.

1 Якобсон, Роман Осипович (1896 - 1982) - русский и американский
языковед, литературовед, специалист по семиотике. Уехал из СССР в
1921 г. Один из основоположников структурализма. Последний раз

приезжал в СССР с докладом на международный симпозиум по про­
блеме бессознательного (1979).

82________________________________________________________________________
& ОПОЯЗ - Общество изучения поэтического языка. Русская школа в
литературоведении 10 - 20-х гг. XX века, одно из ответвлений фор­

мальной школы.
9 Эйхенбаум, Борис Михайлович (1886 - 1959) - русский историк ли­

тературы. С 1918 г. входил в ОПОЯЗ. Вместе с В. Шкловским,
О. Бриком, Л. Якубинским разрабатывал проблемы поэтики, компо­

зиции, ритма. Считал, что "творчество ... есть акт осознания себя в
потоке истории".
10 Каминская, Ида (1899 - 1980) - актриса, режиссер. С детства вы­

ступала в театре своего отца, гастролировавшем во многих городах

России. В 1916 г. играла в еврейской оперетте, с 1917 г. участвовала

в постановках матери. В 1921 - 1928 гг. руководила Варшавским ев­
рейским художественным театром, а с 1933 г. - основанным ею ев­
рейским театром в Варшаве (сейчас этот театр носит ее имя). Поста­

вила в своей инсценировке "Братья Карамазовы" Достоевского и др.
В 1968 г., в разгар антисемитской кампании в Польше, эмигрировала

в США.
H Бунин, Иван Алексеевич (1870 - 1953) - русский писатель. Мастер
"малых" форм - повести, рассказа, новеллы - и поэтических переводов

("Песня о Гайавате" Лонгфелло и др.) Лауреат Нобелевской премии
(1933).
1^ Анненский, Иннокентий Федорович (1856 - 1909) - русский поэт.

Поэзия Анненского выражает "боль городской души", которую "пы­

тали Достоевским" (слова Анненского), Поэзия Анненского не поль­
зовалась известностью при жизни автора, в дальнейшем оказала влия­
ние на творчество поэтов-акмеистов.
1^ Эфрос, Абрам Маркович (1888 - 1954) - русский переводчик, лите­
ратурный и художественный критик. После революции 1917 г. - один

из хранителей Третьяковской галереи. Известность Эфросу принес
перевод с древнееврейского "Песни песней" (1909).
И Блок, Александр Александрович (1880 - 1921) - русский поэт, заме­
чательный лирик начала XX века.
15 Тютчев, Федор Иванович (1803 - 1873) - русский поэт. Вся поэзия

Тютчева пронизана тревогой, человек в ней живет "среди громов, сре­
ди огня, среди клокочущих страстей, в стихийном пламенном раздоре"
("Поэзия"). Крупнейший представитель русской философской лирики.

________________________________________________________________________ 83
Саша Черный, псевдоним Александра Михайловича Гликберга
(1880 - 1932) - русский поэт. Создал оригинальную сатирическую

маску интеллигентного обывателя, под прикрытием которой безжало­
стно бичевал мещанство в различных сферах жизни. Цикл музыкаль­
ных произведений на слова Саши Черного создал Д.Д. Шостакович.

Гумилев, Николай Степанович (1886 - 1921) - русский поэт. Много
путешествовал (Италия, Африка). В 1914 - 1917 гг. - в действующей
армии. Расстрелян в 1921 г. по обвинению в участии в контрреволю­

ционном заговоре.
Липскеров, Константин Абрамович (1889 - 1954) - русский писа­

тель, переводчик. Первые стихи написал в 1910 г. Занимался живо­
писью в мастерской художника К.Ф. Юона.
Гофман, Виктор Викторович (1884 - 1911) - русский поэт. Поэтиче­
ское творчество Гофмана ограничено миром интимных переживаний,

мотивами романтических "ipes", лирики "намеков чувств”. Покончил с
собой в состоянии душевной депрессии.
® Клюев, Николай Алексеевич (1887 - 1937) - русский поэт. Оказал

влияние на раннее творчество С. Есенина. В начале 30-х годов был
выслан в Норильск.

В качестве эпиграфа к главе "Мысль и слово” в книге "Мышление и
речь" Л.С. Выготский дал строки одного из вариантов стихотворения

О.Э. Мандельштама "Ласточка":
Я слово позабыл, что я хотел сказать,
И мысль бесплотная в чертог теней вернется.

& Розанов, Василий Васильевич (1856 - 1919) - русский философ-мис­

тик. "Легенда о Великом Инквизиторе Ф.М. Достоевского" опубли­
кована в Санкт-Петербурге в 1894 году. Выступал с монархическими
и антисемитскими статьями.
Ковнер, Авраам-Урия, написавший в 1877 году письмо Достоевско­

му, - ярко одаренный самородок с трагически сложившейся судьбой.
"Я редко читал что-нибудь умнее вашего письма ко мне", - писал в
ответе ему Достоевский. Подробнее о Ковнере и его переписке с Дос­

тоевским можно прочитать в книге Леонида Гроссмана "Исповедь од­
ного еврея" (М.;Л., 1924). (Книга была переиздана в Иерусалиме в

1987 году.)
Эренбург, Илья Григорьевич (1891 - 1967) - русский писатель и

общественный деятель.

84_______________________________________________________________________
Маковельский, Александр Осипович (1884 - 1969) - философ,
один из крупнейших специалистов по истории античной философии.

"Досократики" изданы в Казани в 1914 - 1918 гг. в трех частях.
26 Лев Шестов - псевдоним Шварцмана Льва Исааковича /Иегуда
Лейб/ (1866 - 1938) - философ-экзистенциалист и литературный

критик, представитель Возрождения в России на рубеже XIX - XX

веков. Рано пришел к религиозному иррационализму, родственному
экзистенциальной философии Кьеркегора. В 1897 г. участвовал во II
Всемирном сионистском конфессе. Уехал из России в 1920 г. Умер в

эмиграции, во Франции. Псевдоним "Шестов” составлен из “Ш”

(Шварцман),

“est”

(есть),

“ов"

(родоначальник, древнееврейский

патриарх).

Я Выготский Л.С. Графика А. Быховского. Изд-во "Современная
Россия", 1926.
Гершензон, Михаил Осипович (1869 - 1925) - русский историк ли­
тературы и общественной мысли. Был одним из участников кадетско­

го сборника "Вехи". Автор работ о Пушкине, Чаадаеве, славянофи­
лах. Его работы о Пушкине, Тургеневе и др. отмечены оригинально­

стью эстетических и психологических наблюдений.
Брюсов, Валерий Яковлевич (1873 - 1924) - русский писатель, поэт.

Для его творчества характерны урбанизм, научные мотивы, обраще­

ние к истории, тема смены культур. После революции Брюсов рабо­
тал в Наркомпросе (вместе с А.В. Луначарским), в Госиздате, читал
лекции в университете.

Воровский, Вацлав Вацлавович (1871 - 1923) - русский революци­

онный деятель, литературный критик, советский дипломат. Убит в
Лозанне белогвардейцем.

Франк, Семен Людвигович (1877 - 1950) - русский философ строго­

го, академического склада, последователь В. Соловьева. Вырос в доме
деда - раввина М.М. Россиянского, одного из основа

своего

телей еврейской общины в Москве. В 1912 г. принял православие. В

1915 г. написал магистерскую диссертацию "Предмет знания", посвя­
щенную вопросам гносеологии и онтологии; логика книги ведет к пан­
теизму. В 1921 - 1922 гг. занимал кафедру философии в Московском
университете. После высылки из России жил и работал в Германии
(1922 - 1935). Приход к власти нацизма вынудил его переехать во
Францию, а затем в Англию.

______________________________________________________________________

85

Бахтин, Михаил Михаилович (1895 - 1975) - русский литературо­
вед. Окончил филологический факультет Петроградского университе­
та. С 1957 г. руководил кафедрой литературы Мордовского государ­

ственного университета (г. Саранск).
Уэйн В.С. О "Повестях Белкина": Из комментариев читателя. Пет-

роград, 1924.
Айхенвальд, Юлий Исаевич (1872 - 1928) - литературный критик.
В книге "Спор о Белинском" (1914) вскрыл несостоятельность лите­
ратурных взглядов русской радикальной критики. Считал эстетиче­

ский принцип единственным мерилом ценности произведения искусст­
ва. Вскоре после описываемых в воспоминаниях С.Ф. Добкина собы­

тий опубликовал в "Записках мечтателей" (1921) статью, в которой

сравнивал расстрел Н. Гумилева с казнью А. Шенье. Л.Д. Троцкий

ответил на это статьей "Диктатура, где твой хлыст?" в газете "Извес­

тия". После этого Айхенвальд был арестован и в 1922 году выслан за
границу. Оказал некоторое влияние на формирование эстетических
взглядов В. Набокова.

РАННИЕ СТАТЬИ Л. С. ВЫГОТСКОГО
М. Ю. ЛЕРМОНТОВ
(К 75-ЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ)
1841 -1916
Статья двадцатилетнего Л.С. Выготского о М.Ю. Лермонтове была
опубликована в Москве в русско-еврейском журнале “Новый путь”,

1916, №28. Она была подписана “Л.С.”, не вошла ни в одно собрание
сочинений Выготского и, казалось, была забыта. Однако в 1995 г. она

была перепечатана в журнале “Двадцать два* (Тель-Авив) №96 и со­

провождена интересными комментариями проф. Р.Д. Тименчика.

Лермонтов своим отношением к еврейскому вопросу и ха­

рактером разработки еврейской темы являет странное исклю­

чение на общем однообразном - в этом смысле - фоне рус­
ской литературы. Он является как бы нарушителем прочно

сложившейся и установившейся традиции; и теперь, когда эта

традиция окончательно и бесповоротно нарушена, когда, отка­

завшись от нее совершенно, порвав в этом отношении с про­

шлым, литература идет к новым путям - в наши дни особен­
но уместно вспомнить о нем и остановиться на его своеобраз­
ных и не усвоенных еще в достаточной мере заветах. Это
своеобразие Лермонтова становится особенно ясным в связи

с другим исполнившимся в этом месяце юбилеем - столетием

со дня кончины другого поэта, родоначальника упомянутой
выше традиции, - Г.Р. Державина.
Еще Пушкин определил долго державшееся потом в лите­

ратуре традиционное отношение к еврею: "презренный еврей".

Если взять образы евреев в художественной литературе со
стороны авторского отношения к ним, если раскрыть их внут­

реннее содержание, то справедливость и крылатая меткость
пушкинских слов становятся очевидными. От Державина до
чеховского периода тянется нить этой традиции и здесь как

___________________________________________________________

87

будто обрывается. В середине пути она обрывается на имени
Лермонтова.

Будущий историк еврейства в России, как перед загадкой,
с недоумением остановится перед отношением русской литера­

туры к еврею. И странно, и непонятно: выдвинувшая принци­
пы гуманности, развивающаяся под знаком человечности, она
так мало внесла человеческого в изображение жида; в нем

художники никогда не чувствовали человека.

Вот почему

безжизненная механичность марионетки, которая смешными
движениями и жестами должна насмешить зрителя, подмени­

ла подлинное воплощение художественного образа штампо­
ванным трафаретом, шаблоном жида. Вот откуда полнейшее,

доходящее порой до полного тождества, сходство жидов у

совершенно различных авторов. Достоевский признается, что
его герой удивительно напоминал ему Гоголева жидка Янке-

ля, был схож с ним, как две капли воды. Традиция сглажи­
вает все различия, уравнивает все особенности: всегда и везде
жид есть олицетворение низкого, темного, пресмыкающегося,

жадного, гнусного, презренного, олицетворение человеческих

пороков вообще и специфически национальных в частности
(шпион, предатель, ростовщик и пр.), причем смешное есть

непременное качество этого образа.

И вот на этом однообразном фоне запечатлены не похо­
жие ни на кого, удивительные образы. В то время, как еврей
всегда и всех только смешил, когда Гоголь подметил смешное
даже в еврейском погроме, Достоевский высмеял молитву

жида, а Тургенев сказал последнее слово и изящно посмеялся

над жидом, приговоренным к смертной казни, и оправдал
"невольную улыбку" свидетелей казни, когда в литературе
безраздельно господствовал театральный афоризм Ал. Дюма:

"общепризнанно, что еврей на сцене всегда должен быть сме­

шон", - в это время Лермонтов посвящает евреям трагедию,
избирает евреев ее предметом, их жизнь - ее темой, жида ее героем ("Испанцы", 1830). В мрачном, но величественном

свете трагедии видел он (к сожалению, только видел, а не

воплотил) образы евреев, услышал слезы там, где слышали

другие только смех, узрел трагические лики там, где все дру­
гие с легкой руки Гоголя видели только "жалкие рожи, иско­
верканные страхом". В трагедии есть всегда что-то высокое,

предельное, последнее и величественное, даже нездешнее; и в
этом подходе к еврейской теме, в пафосе трагического замыс­

ла, в новом совершенно чувстве, новом устремлении художе­

ственной интуиции, в самом задании трагедии о евреях - то
новое слово, которое сказал Лермонтов и которое еще до сих
пор не услышано.

Оно до того неожиданно прозвучало, раздалось таким
резким диссонансом, что невольно заставляет, помимо ху­

дожественного чутья, творческой интуиции замысла, почув­
ствовать за ним могущественное влияние: здесь иная тради­
ция - Байрона, Лессинга, Вальтера Скотта. Правда, и Лер­

монтов не совсем отказался от традиции русской; и у него
есть жид-шпион, смерть которого описана так: "И многие,

вздохнув, сказали: "Жалкий, несчастный жид, он умер не
под палкой!" ("Сашка", 1835 - 1836). Здесь связь с тради­

цией прочная: и Гоголь связывал с жидом предателя и
шпиона; и тургеневский жид шпион, да и смерть его тоже

была встречена невольными улыбками; и Пушкин приблизи­
тельно то же имел в виду, говоря: "и неразлучные понятия
жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие".

Встречается у Лермонтова подчас и слово "жид" в его

специфическом значении, с традиционным непередаваемым

оттенком - нечто среднее между презрительным, но конкрет­

ным обозначением народности и несколько отвлеченной иде­

ей свойств, пороков, наклонностей. Надо изобразить челове­
ка, в котором ни по чему внешнему или внутреннему нельзя

узнать еврея, но должно дать почувствовать битого не раз
ростовщика, пресмыкающегося, но жадного лицемера, - и

для обозначения всего этого поэт пользуется испытанным

___________________________________________________________

89

словом: "Какой он нации - сказать не знаю смело: /На всех

языках говорит, /Верней всего, что жид. /Со всеми он зна­
ком, везде ему есть дело, /...Был бит не раз; с безбожником

- безбожник, /С святошей - иезуит, меж нами злой картеж­

ник". А главное: "Лишь адресуйся - одолжит". ("Маскарад",
1834 - 1835Х Ну как же после этого не жид? Достоевский
негодовал на то, что его подозревали в неприязни к еврейст­
ву из-за употребления слова "жид" вместо 1 еврей”. Это сло­

во, пояснил он, он употреблял для обозначения известной
идеи, понятия, направления, характеристики века. В этом
смысле и воспользовался словом Лермонтов. Но именно в

этом и видно глубокое его своеобразие. Ясно ведь, какую
идею, какое понятие вкладывали в это слово, какое отноше­
ние в нем сказывалось; неудачность оправдания Достоевско­
го очевидна.
Только в редких случаях пользуется Лермонтов этим
смыслом слова "жид"; почти всегда это слово по значению

равняется слову “еврей”. Так, в трагедии "Испанцы", в
"Балладе" (1832) оба слова чередуются, употребляются в

совершенно одинаковом значении;

самый характер обоих

этих произведений исключает всякую возможность иного

смысла.
Еще одной стороной Лермонтов близко подходит к старо­
му шаблону. Известно, что не только образы евреев, но и ев­

реек создавались по шаблону, только по совершенно иному.
Уловили ли писатели в незнакомой красоте еврейки черты,

достойные удивления, а не смеха, или просто, по природе ве­
щей, женщина не могла играть той же роли, что и "жид", но
ей была отведена роль иная; правда, не менее трафаретная, не

менее незаконная с точки зрения художественной правды, но

иная. Еврейка обыкновенно наделялась всевозможной оболь­

стительностью. "Все еврейки привлекательны (в литературе)
- так уж установлено традицией, - формулирует Леруа-Болье.

90_______________________________________________________________________

- По отношению к ним антисемитов, кажется, не существуIf
ет .
Жидовки Лермонтова тоже обольстительны.
Его Тирза ("Сашка”) нуждается в этом имени только для

придания ей черт особенной, удивительной красоты, незнако­

мой и чуждой, в противоположность простой и обыкновенной

привлекательности Варюши. Но и здесь, даже в этом черты
сходства видимые и случайные, а различие глубокое и
определенное. "Баллада" (1832), посвященная трагической
любви младой жидовки к русскому, построена не на внешнем

и случайном облике героини. В ней образ жидовки окружен

таким ореолом мрачной муки, роковой любви, трагической
смерти и мести, и все это таким образом связано с "законом

Моисея", что здесь уже вполне сказывается тот новый под­
ход к еврейской теме, о котором мы говорили выше. Поэт

понимал, что народ, потерявший свою звезду, обреченный на
мрак в земном краю, который "все с ней потерял" и без дум,

без чувств среди долин "ищет" тень следов ее ("Плачь, плачь

Израиля народ...", 1830), может только плакать. Вот почему

так удивительно сочетается с его настроением образ еврея.
Задушевные песни поэта, интимная лирика его души есть в
то же время еврейская мелодия душевного мрака ("Еврейская

мелодия", 1836).
Другая "Еврейская мелодия" (1830) Лермонтова, непонят­

но почему так названная, посвящена уже исключительно лич­

ной мысли и настроению поэта и даже отдаленным образом,

даже внешне не связана ни с чем еврейским. И вот самый
факт, самое звучание в лермонтовской лирике еврейских ме­
лодий, как и замысел трагедии, явление в русской литературе
столь же удивительное, новое, ни на что не похожее, сколь
знаменательное и характерное. Правда, в отмеченных выше

мелодиях и в балладе никаких новых, высоких достижений ни

в смысле собственно еврейской темы, ни вообще в художест-

венном отношении нет, за исключением разве стихов “Душа

моя мрачна...", обладающих высокими достоинствами.
То же, что о лирике, следует сказать и о трагедии. Здесь

тоже значителен подход к теме, а не ее воплощение, задание,

а не данное, замысел, а не достижение. Оценка трагедии не
вызывает разногласий: не лишенная некоторых сценических

достоинств, пьеса, написанная под явным влиянием В. Скот­
та, Шиллера, Лессинга, Байрона, часто с явными подража­
ниями, ни в коем случае не может быть названа достойной
Лермонтова и интересна лишь постольку, поскольку выявляет

невоплощенный замысел поэта. Евреи здесь изображены в
эпоху инквизиции в трагическом свете страданий и роковой
обреченности.
Еврей, благородный Фернандо, не знающий о своем про­

исхождении, воспитанный испанцами, вступает в конфликт с
ними на почве любви его к дочери спасшего его Алвареца.

Случайно спасает он жизнь Моисею, неузнанному отцу сво­
ему, который, в свою очередь, спасает неузнанного же сына,

когда последний попадает в руки подкупленных наемных
убийц. Патер Соррики, пытавшийся овладеть Эмилией после

того, как она падает мертвой от руки Фернандо, предает по­
следнего во власть инквизиции. Перед казнью открывается
тайна рождения его, он узнает отца, узнает, что он еврей,

Ноэми, сестра его, сходит с ума. Фернандо ведут на казнь.
На этом трагедия обрывается. Здесь, конечно, взята внешняя

трагедия еврея, ее мотивы подчас элементарны, как и аполо­

гия еврейства: испанцы представлены в непривлекательном
свете; евреи взяты под поэтическую защиту; Фернандо бла­

городен, как и Моисей; лицемерному иезуиту противопостав­
лен глубоко религиозный еврей; когда Фернандо спасает

Моисея, последний восклицает: "Клянусь Ерусалимом, что он
не христианин". В конце это оправдывается.

Благородное мщение и гордость гонимых и презираемых
евреев - все это мотивы внешние, но дальше этого внешнего

92_______________________________________________________________________

в трагедии еврейства не шла даже европейская литература.
Даже великий Шейлок, которого спас могучий бессознатель­
ный гений автора, восторжествовавший над его сознательной

тенденцией и вынесший еврея из поля смешного и комическо­

го, даже этот Шейлок не вознесся до подлинного трагизма.
В пьесе не веет трагическим духом; она развивается в плос­

кости внешней драматичности. А ведь это вершина поэзии о
еврействе. У Лермонтова же это еще только первый, не оп­

равданный доселе, порыв русской литературы. Но, однако,

замысел трагедии осложнен и иными, более глубокими моти­
вами: поэт чувствовал за этой трагедией - трагедию Израиля,

племени, рассеянного в пустынях, его слезы, его стон, голос

его муки, не только закон Моисея, но самый голос крови
Израиля, его обреченность, безволие, бессилие и упавшую на

него тень гибели. "Мой сын... Я чувствовал, что кровь его моя, что он родной мой... О, Израиль! Израиль! Ты ски­
таться должен в мире, тебя преследуют стихии даже"... И че­

ловеческая, понятная гордость мщения осложнена игрой судь­

бы, случая, оттенена глубокой религиозностью страдания, по­
корностью Богу Израиля. "У Бога моих отцов нет жало­

сти"... И трагическое безумие Ноэми перед смертью и гибе­
лью - единственный исход трагедии. Все рушилось, все гиб­
нет - катастрофа нарастает (ее в пьесе нет). "Вы думали, что
я бедна; но мой отец стократ богаче вас и в столько ж луч­
ше... Я буду петь, плясать и веселиться... Прочь, прочь, вы,

слезы!... вы лжецы! Не плакать я хочу, но веселиться! Прочь слезы! Мой отец богат"...

Традиция русской литературы в еврейском вопросе греши­
ла тяжко не только перед человечностью, перед ликом Божи­

им, отраженным в человеке, но и перед художественной прав­
дой. Нейезида искусства мстит сурово.
И вот - вместо художественных портретов - ряд карика­

тур, вместо живых образов - безжизненные марионетки, шаб-

___________________________________________________________

93

лон. Явившая столь высокие достижения, русская литература

оказалась бессильной перед еврейской темой.
Правда, и у Лермонтова нет в этой области высоких дос­

тижений, но в самом подходе к теме, в задании, в пафосе за­

мысла чувствуется новое слово, намечается новый путь, на
котором лежат многообещающие художественные возможно­

сти. И все они только на этом пути. И знаменательно отме­
тить, что в самом почти начале, когда традиция только скла­
дывалась, Лермонтов, пусть в замыслах и несвершенных за­
даниях, явил то, к чему мы теперь только идем. Так трудны

пути высокого искусства и высоких тем.
И не пророчество ли, что в лирике Лермонтова прозвуча­
ло слово о жажде высокой песни, пусть дикой и вызываю­

щей слезы, но, как звуками рая, светлым безумием озаряю­

щей мрачную душу, измученную страданиями и полную муки,
как кубок смерти, яда полный?

94_______________________________________________________________________

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ

("Петербург”, роман Андрея Белого. 1916 г.)

Очерк Л.С. Выготского о романе Андрея Белого “Петербург” был

опубликован в журнале “Новый путь”, 1916, №47. В последующие из­
дания сочинений Выготского он не вошел. Был перепечатан А. Козули­
ным в журнале “Панорама Израиля” № 258 от 16 мая 1989 г.

Очень часто приходится слышать обвинение в том, что
евреи склонны все решительно, даже не имеющее никакого
отношения к этому “всемирному племени” (слово Достоевско­
го), рассматривать сквозь призму еврейской проблемы. Точно

все, что совершается в мире, вся мировая история, в ее вели­
ком и малом - все равно, имеет к ней непосредственное каса­
тельство. Еврею, в конце концов, кажется, что вокруг него
вращается мир; немудрено, если себя он возомнил центром.

Да и одному ли еврею? Не об этом ли кричат антисемиты

всех веков и народов: мир вращается вокруг еврея? Не об

этом ли говорит Вл. Соловьев, называя еврейство осью все­
мирной истории? Разумеется, это не больше, как грубая

ошибка, пожалуй, невежественное заблуждение; про это в
любом сколько-нибудь “научном” курсе еврейской истории
написано, всякий теперь знает, что зависимость здесь обрат­
ная, что еврейство вращается вокруг всемирной истории, что
от Кира и Наполеона зависит оно, а не наоборот; что в каж­
дой точке своего пути, в каждом шаге своего движения она

подчинена, связана и пр., и пр. Одним словом, повторяется

история с Землей и Солнцем: сейчас даже в приготовитель­

ном классе - и там уже известно, что не Солнце вокруг Зем­
ли, а Земля вокруг Солнца вращается, что иной взгляд - не­
научное суеверие, невежество. Однако, если этим примером

воспользоваться и дальше, - как бы мы ни прониклись неос-

___________________________________________________________

95

поримой правильностью научных соображений, несомненная
реальная данность нашего опыта осталась тою же и после
Коперника; и - пусть это только обман зрения - но обман
необходимый, нераздельный с самим существованием нашим,
со всем мировосприятием. И жизнь наша продолжает проте­

кать на основе ложных предпосылок - будто Земля непод­

вижна и Солнце вокруг нее вращается. Такова уж природа
человеческого “я“, так уж устроен человеческий глаз, что

всякое открытое место представляется взору замкнутым кру­
гом, в центре которого - сам наблюдатель. Так же обстоит
дело и в мире идейном вообще, еврейском в частности, труд­
но, смотря на мир из глубины еврейского “я”, не представ­

лять себе, что крестовые походы и открытие Америки - спут­
ники планеты еврейской истории.
Эти мысли казалось нам нужным предпослать дальней­

шим строкам, посвященным рассмотрению нового русского
романа с еврейской точки зрения, - как бы в оправдание. Те­
му нового романа, ее пафос можно определить одним словом:

Россия; но точно так же, как во всякой точке истории все­
мирной прощупывается история еврейская, так и во всякой
точке проблемы России есть выход в проблему еврейскую.

Впрочем, если счесть недостаточными такие слишком общие
соображения, можно привести и другое, имеющее помимо
конкретности еще и то преимущество, что оно вводит нас в

самое существо дела.

“...Даже панегиристы романа г. А. Белого едва ли отка­
жутся признать, что его антисемитизм получил в романе до­
вольно пошлое выражение“.

Это - из отзыва “Русских записок“ (№7, июль 1916 г.)
Авторитетное мнение русского журнала показывает, что но­

вый роман имеет все основания стать предметом обсуждения
с еврейской точки зрения, что мы и намерены сделать в этих
строках.

96________________________________________________________________________

“Петербург” посвящен проблеме России, как и первый
роман А. Белого. Там выявлено было одно начало России,

одна ее стихия, здесь противоположная. В этом смысле впол­

не справедливо замечание *Р. Зап.”: “Роман г. А. Белого от­
кровенно тенденциозен”. Петербург для автора - символ не­

русской России, чуждой ее естеству стихии, вторгшейся в ее
историю, начало искусственное, рационалистическое, вскры­
ваемое в правительстве и революции (1905 г.), - порождени­

ях нерусского духа. И вот здесь, в проблеме нерусской Рос­

сии, - выход в еврейскую тему, которую роман затрагивает,

правда, только мимоходом. Даже больше: прямо затрагивает­

ся она очень отдаленным образом, но косвенно - в романе
дан весьма и весьма значительный, показательный материал.

Прежде всего - как ни расценивать роман - несомненно, что
по заданию это есть произведение художественное, и идеи
автора получили соответственное выражение в зависимости от
самой избранной автором художественной формы. Вот почему

выражение это глубоко своеобразно.
Нерусский Петербург воплощается в образах символиче­

ских, лишенных всякой жизненно-реалистической окраски,
точно все эти призраки, не то существующие, не то кажу­

щиеся в сомнительных туманах, породивших их; всё здесь -

даже самые зрительные образы - зыбко, неустойчиво, рас­
плывчато, размывается туманом, колеблется, двоится, возни­
кает и сейчас же вновь улетучивается. Нет здесь поэтому оп­

ределенных и еврейских образов; может быть, нет даже ни
одного конкретного еврея, кроме эпизодических фигур; но

есть еврейские черты, черточки, штрихи, которые то склады­
ваются в определенные образы, то рассыпаются, то, вкрап­

ленные, оживают в массе совсем иных линий и черт. Весь
роман - его наружная ткань - раскрывается в инородческом,

в том, что есть нерусского в чертах, лицах, образах. Петер­

бург назван в самом начале “не русским градом”; не русские
по происхождению герои - отец и сын Аблеуховы (его пред-

____________________________________________________________ 97

ки: Сим, мирза Аб-Лай - из киргиз-кайсацкой орды) - так
вкрапляется черточка монгольского лица в образы, главней­
шие в романе; то же с другим героем провокатором Липпан-

ченко: “по происхождению он не русский, настоящая его фа­
милия Липенский - едва ли не жид”, в него словами и наме­
ками автора вкраплены черточки самые разные: монгола (во

всех русских ведь течет монгольская кровь), хохла, малоросса

- ''этот хитрый хохол на хохла, кстати сказать, и не походит
вовсе: походил скорее на помесь семита с монголом”, то

вдруг он “грек из Одессы”; подозрительные Флейш и Нейтельнайн. А разбросанные всюду, на каждой почти странице

черточки - восточные “хари” (татары, японцы) с “пакостным
отпечатком и пакостными глазами”, татарщина, монгольство,

китайцы и монголы и семиты даже в галлюцинациях, в бреду

- “черты этого лица по временам слагались в семита, чаще

же проступали в лице том монгольские черточки” (галлюци­
нация), даже инородческие боги, перс, армянин, папуасы, не­
гры, черные орды, желтолицые, китайцы, молдаванин и пр. и

пр. - все это прямо внушает видимый какой-то образ инород­

ческой, нерусской России. Нельзя, однако, думать, что все
это только средство художественного воплощения отвлечен­

ной идеи.
Смысл раскрывается с достаточной прямолинейностью:
он глубоко связан с самой сутью замысла. Идея “Петербур­

га” не новая:”С той чреватой поры, как примчался к невско­
му берегу металлический Всадник, с той чреватой днями по­

ры, как он бросил коня на финляндский серый гранит - на­
двое разделилась Россия; надвое разделились и самые судьбы

отечества; надвое разделилась, страдая и плача, до последне­
го часа - Россия”. И вот эти два начала разъединенной Рос­

сии - Петербург и Россия подлинная - глубоко враждебны,

противоположны друг другу. Петербург - и то, что автор
этим словом обозначает, - начало гибели, “водных хаосов”,

небытия. Поэтому пророчествует поэт об исчезновении Пет-

98_______________________________________________________________________

ра... Здесь соприкасается тема с проблемой Востока, панмонголизма, в которой автор идет вслед за Вл. Соловьевым, по­
чувствовавшим

“ предвестие

великой

судьбины

Божией".

Здесь и антисемитизм.

Петербург называет один “восточный человек" в романе

своим городом. Так, в сцене митинга перекликаются два ев­
рея: “...Какой-то весьма почтенный еврей в барашковой шап­

ке, в очках, с сильной проседью: обернувшись назад, в совер­
шеннейшем ужасе он тянул за полу свое собственное пальто;

и не вытянул; и не вытянув, раскричался: “Караша публикум;

не публикум, а свинство рхусское!.." - “Ну и што же ви, отчево же ви в наша Рхассия?" - раздалось откуда-то снизу. Это еврей бундист-социалист перекликался с евреем не бун-

дистом, но социалистом". Вот эта “наша Рхассия", Россия
нерусская, инородческая, “жидовская" и воплощена в романе.
Трудно даже сказать определенно, указать точно, в чем

именно выразился антисемитизм автора. Есть, правда, и в
новом романе - не избег их автор - многие черты старого,

почти анекдотически-реалистического зарисовывания. Здесь и
бегло очерченная карикатура мелкого подлеца, газетного со­

трудника Нейтельпфайна, как-то причастного к провокации;

есть и обычное в русской литературе словоупотребление -

“жиды", сливающееся почти без остатка с манерой разговора
эпизодического редактора консервативной газеты, представи­

теля - правда, карикатурного, - политически-бытового антисе­
митизма; есть и традиционные литературные слияния еврея и
предателя. В этой части своей роман, глубоко новый во всех

отношениях, примыкает к многим старым традициям; недаром
главы романа, такие вычурно-изысканные, украшены эпигра­
фами из Пушкина. Нетрудно уловить в семитических чертах

провокатора отзвук длинной вереницы евреев-предателей Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Тургенева - и
многих других. И, разумеется, поскольку эта сторона подле­

жит суду художественному, в ней сказалась все та же беспо-

____________________________________________________________ 99
мощность в подходе к этому предмету изображения, которая

так характерна для всех названных писателей. Взять хотя бы
приведенный выше эпизод из описания митинга, имеющий не

только описательно-бытовое, но и символическое значение:

“караша публикум” - да ведь тут необходимо приписать “ев­
рей” - иначе вы портрета и не узнаете.
Но этот непосредственный антисемитизм не только не
исчерпывает интересующего нас вопроса, но едва только по­

крывает его меньшую и наименее интересную сторону.
Проникающая весь роман “русская идея” заключает в се­

бе неуловимый, как бы “лирический” антисемитизм, который
чувствуется чуть ли не за каждым словом. Некая инородная

сущность, вышедшая в обиталище духа, “в тело” (говоря сло­
вами А. Белого) России, недаром наделена чертами семити­

ческими. Недаром галлюцинация, овладевшая больным духом
героя, рисовала ему лицо семита. Недаром в бреду другому

герою представляется “перевоплощение инородцев в кровь и
плоть столбового дворянства Российской] Имп[ерии]” с це­

лью, с “миссией” - “расшатать все устои”, все предать пла­

мени и уничтожению, привести к гибели. И недаром в этом,
не знающем определенных и обыкновенных чувств и движе­

ний, романе мимоходом останавливается автор с реалистически-психологической точностью бытописателя на том униже­

нии

“национального

чувства”,

которое

испытывает

герой,

слыша разговор подозрительной Флейш о России.
В цитированном уже нами отзыве “Р. Зап” А. Белому
вменяются в вину его “социально-политические пристрастия”,
сказавшиеся в определенном изображении революции и пра­

вительства; едва ли “соц[иально]-полит[ическим] пристрасти­
ем” он исчерпывается; поэтому едва ли до конца справедливо

замечание о “пошлости” его выражения, м[ожет]б[ыть], и

присущей некоторым местам романа. Антисемитизм А. Бело­
го

гораздо

больше

и

глубже

“соц.-полит.

пристрастия”.

Здесь, думается нам, получило свое художественное выраже-

100

ние (оценка выходит за пределы этой темы) то характерное и
глубоко знаменательное умонастроение “мистического антисе­
митизма“,

которое очень показательно для переживаемого

времени и все более и более охватывает круги “кающихся ин­

теллигентов“.

В умонастроениях русской

интеллигенции ' в

евр [ейском] вопросе довольно определенно намечается извест­

ный сдвиг. После бурно пережитой весны “братства наро­

дов“, - “без различия“ сменившей вековой антисемитизм,
пропитавший собой и мысль и чувство общества и окаменев­

ший в неподвижную традицию, - наступила пора теоретиче­
ских углублений. Элементарные истины известны всем, хоро­

шо усвоены, но сфера их приложения намеренно ограничена

областью практического применения, социально-политического

строительства. История сложнее отвлеченных элементарных
норм; и в роковом узле, которым трагически связаны судьбы
Pocçhh и еврейства, почувствовалась глубокая антикомич­
ность. Вл. Соловьев видел особый, мистический смысл в
этом узле истории. Новые представители и носители идеи

России тоже мистически (потому что рационально необъяс­
нимо) чувствуют этот смысл, но уже совершенно иначе. Вос­
кресает все более и более идейное наследие Достоевского -

тот антисемитизм, который устанавливает исконную, предо­
пределенную, фатальную некую враждебность “идеи жидов­

ской" с идеей России, гибельность ее для России. Здесь ан­
тисемитизм получает свое обоснование и в конечном счете

упирается в необъяснимые чувствования мистического смысла
истории. Несколько лет тому назад Н. Бердяев провозгласил

принцип религиозного антисемитизма, противления духу Из­
раиля, осудивши антисемитизм политический, расовый, быто­
вой и пр[очий] с точки зрения христианского сознания. И

даже в “Изите“, до конца защищающем позицию элементар­
ной справедливости, нет-нет да и проскальзывают отдельные

черточки этого настроения (напр[имер), Мережковский гово­
рит о глубоких отталкиваниях, которые существуют между

____________________________________________________________ 101
еврейством и христианством, но говорить о которых нельзя,

потому что это значило бы вводить как бы духовную черту
оседлости. Уничтожьте сперва политическую, говорит он, а

уж потом установим духовную).
Антисемитизм в конечном счете далеко не просто объяс­

нимая вещь. Это один из самых загадочных спутников еврей­
ской истории. Просто - более или менее - объяснимы отдель­

ные исторические формы антисемитизма, но сущность его,
его некоторая универсальность, точно указывающая на его

неизменную связь с самым бытием еврейства, с существом
его исторической идеи, - глубоко необъяснимы. Антисемиты

всегда

чувствовали,

вслед

за

Достоевским,

“жидовскую

идею”, которая движет и влечет нечто такое мировое и глу­

бокое, о чем человечество еще, может быть, не в силах произнесть свое последнее слово". Антисемитизм есть, конечно,
глубоко искаженное, неверное, но удивительное и непонятное
отражение тайны Израиля. Евр[ейская] история режет миро­

вую на слишком большой глубине, и антисемитизм не есть
пена на поверхности течения, но внутренние, глубинные и со­
кровенные от глаза колебания и струения бездн. Ведь антисе­

митизм - вечный спутник вечного народа, и уже одна его
вечность заставляет рассматривать его как отражение sub
specie aetemitatis тайны вечности еврейского народа.
Новый роман А. Белого дает художественное выражение
(с уклоном от Достоевского к Гоголю) этому чувствованию,

этому умонастроению: сквозь зыбкую ткань видимой действи­
тельности

и

нормального дневного сознания просвечивает

иная действительность, где все становится "то, да не то”
(говоря словами романа), где обнажаются темные корни и

истории, - и там в этой иной действительности прорезаются

и отпечатлеваются семитические черты, которые в болезнен­
ном бреду, в галлюцинации складываются авторским сознани­
ем в роковые знаки гибели.

102

АВОДИМ ХОИНУ
Очерк “Аводим хоину” был опубликован в журнале еврейской интел­
лигенции “Новый путь” в 1917 году , №11 - 12, с. 8 - 10. Он нс вошел

ни в одно издание сочинений Л.С. Выготского. В 1989 г. был перепеча­
тан проф. А. Козулиным в журнале “Панорама Израиля”, № 258, им

же было написано и предисловие к этой публикации. В 1916 - 1917 гг.

журнал “Новый путь” опубликовал несколько очерков Выготского; “Аводим хоину” - один из них. “Аводим хоину” в переводе с древнееврейско­
го значит: “Рабами были мы”. Это слова из “Пасхальной агады”.

Пафос переживаемой исторической минуты есть не только
пафос величественной и торжественной радости освобождения

от гнетущей власти прошлого, но, главным образом, пафос
страха за будущее. Не так ли точно должны были чувство­
вать выходцы из Египта, только что преступившие его грани­

цы, оставившие за собой привычное и обычное ярмо рабского

существования, когда перед ними встали и раскрылись без­
мерные серые дали бескрайней пустыни? Что будет? Куда
идти? Кто знает, где верный путь?
Еще вчера все было понятно и ясно: мы так сжились со

вчерашним днем. У нас выработалась и укоренилась своя фи­
лософия рабства и вчера еще единою добродетелью была “го­
товность взойти на костер“. Связанному, в конце концов, все

ясно; ему не надо мучительно вопрошать: что делать? Но се­
годня неожиданно и внезапно, вдруг - руки развязаны, неча­

янно обретена свобода распоряжаться собой, что-то делать,
двигаться, куда-то идти. Еще не создалась свободная поход­

ка, еще нет свободных слов, еще не пережит сознанием со­
вершившийся переворот, еще старая душа в старом теле жи­

вет, радуется, трепещет и встречает новый день. Новый день
застал нас не готовыми.
Аво^Цм хоину. Воля еврействк была связана Историей ев­

рейства, говорит Р. Hernan, “редко\история актов, а чаще ис­
тория страданий, гораздо меньше история того, что евреи де-

______________________________________________________________________ 103

Аводим хоину. Воля еврейства была связана Историей ев­
рейства, говорит Р. Hernan, “редко история актов, а чаще ис­

тория страданий, гораздо меньше история того, что евреи де­
лали, а гораздо больше история того, что с ними делали”.

Внутренняя неавтономность, отсутствие своего центра и объе­
диняющего закона превратили ее течение для стороннего на­
блюдателя в “конгломерат случайностей”; не творческая воля

народа изнутри определяла поступательный ход исторического

процесса, но события, эту волю подчинившие себе извне, со­
общали движение еврейству. Одним словом, рабство не толь­

ко народа, но и его истории.
Все, что было в еврействе активного, восстало против та­

кого положения вещей. Овладеть ходом истории, самим де­
лать ее, вернуть ей автономность - к этому сводятся все тре­
бования еврейских политических партий. И если в глазах

массы еще так недавно пассивное восприятие не нами твори­

мой истории было наилучшей и самой подходящей из полити­

ческих систем, то в глазах активного меньшинства это было
худшим из порождений рабства.
Иго, тяготевшее над еврейской историей, еще далеко не
сброшено, да и вряд ли оно может в скором времени быть

окончательно устранено: слишком глубоко оно коренится в

самых основных условиях существования еврейства, в его

рассеянии и т.д. Но в значительной мере все же роковое без­
волие может быть преодолено в близкие дни: чаяния близки

к осуществлению. Русское еврейство самым ходом событий

поставлено перед близким обнаружением и выявлением на­

родной воли; ею будет возвращена та относительная свобода,
которая сделает ее сознательные выражения и проявления од­
ной из движущих сил истории. Надлежит поэтому вдуматься

в существо и значение этого факта, ибо в нем центр и значе­
ние всего совершающегося в жизни еврейства переворота. В
некоторой части еврейство перестает быть парализованным,

104_______________________________________________________________________

восстанавливается некая дробь народной воли, делается пер­
вый шаг.

Мы сейчас стоим у порога всего этого - на повороте ев­
рейской истории.

Сознание современности в условиях исторической жизни в
этот момент обусловило то, что этот переворот отливается

исключительно в формы политические. По существу же он
охватывает гораздо больше - не только стихию политики, но
и всю стихию еврейской истории. И едва ли поэтому он мо­
жет ограничиться одной политикой - начавшись в ее плане,

он пересекает иные планы нашей действительности. Поэтому
первая задача народной мысли заключается в том, чтобы

строго отграничить сферу законного господства политики от

той сферы, куда она не должна проникать. Еврейская масса
политически почти не жила уже много веков. К чему же ве­
дут ее политические партии? В основе национальной стороны

всех их учений лежит позитивный национализм. Три теорети­

ческих начала составляют его: национализм, автономизм и се­
куляризация еврейской национальной идеи. В разной мере эти
три начала проникают в программы и теории разных партий,

но в самом существенном определяет и те и другие то общее
им всем, что может быть вынесено за скобки, тот общий

множитель, который, несомненно, будет выдвинут в объеди­

ненном выступлении этих партий, представляющих народ, во­
вне. Здесь не место подвергать теоретическому рассмотрению

эти начала, но в самых общих словах здесь может быть на­
мечена и поставлена проблема.

Народ больше, чем партия; история - чем политика; рели­
гия и миропонимание - чем программа. Никогда нельзя на­
родную жизнь строить на основах позитивизма и рационализ­
ма: “на началах науки не устраивался еще ни один народ в

мире”. Проблема самого исторического бытия, как и пробле­
ма народного сознания, народной культуры, - суть проблемы
не политические. Когда одна из партий формулировала свои

___________________________________________________________ 105
идеалы в словах: “партия - народ“ и “народ - партия“, она

выразила самую сущность партийных домогательств: обратить
народ в организованную политическую партию, спаянную еди­

ной программной целью, подчиняющуюся единой партийной

дисциплине. И точно: не это ли есть идеал - видеть всех ев-*
реев бундовцами, сеймовцами, сионистами? Идеал, по суще­

ству, неверный. Народная душа не укладывается и не умеща­
ется в рамки исповеданий и убеждений. Все те, кто чувству­

ют себя и живут евреями, не потому что “хотят быть еврея­
ми" (формула национализма), но остаются евреями столь же

необъяснимо, как остаются каждый миг самими собой, - все
те своим внутренним опытом знают, что народная воля не
создается декретами, указами и организациями, как культура
не создается по рецепту планомерными усилиями партий, как
народ не создается по рецепту национализма. Все это может

только облегчить или затруднить выявление, обнаружение на-

родной воли, придать ей соответствующую форму - и ни на

волос больше. Народная воля действовала и прежде невидимо
и неосязаемо, но таинственно и властно - в миллионах от­

дельных евреев, которые не сговариваясь знали одно и то же,
в миллионах событий и дел. Воля не дается народу даровани­

ем ему персональной или территориальной автономии. Поэто­
му жизненна только та еврейская политика, которая направ­

лена не к созданию, а к истинному выявлению еврейской на­
родной воли, которая подчинена его истории. Автономиям
есть пустое слово, если он не опирается на живую волю на­

рода: политики должны подчиниться народной воле, а не
подчинить ее. Есть своя законная сфера господства у полити­
ки и у позитивного национализма: в учредительное собрание
и в свод законов нельзя идти ни с чем иным, как с позитив­
ным и рационалистическим. Освобождение и исход сулят
восполнить круг народной жизни сектором политики. Но да­
же позитивный национализм формулирует: “нация есть исто­

рическое в нас“.

106_______________________________________________________________________

...В эти дни освобождения, озаренные отблеском великого
Исхода, когда творится живая агада, - в эти дни, больше
чем когда-либо, мы знаем, что проблема народной воли есть

в то же время проблема народного сознания. Глубокий дека­
данс, пережитый еврейством, должен смениться ренессансом

народного сознания: только тогда оживет народная воля.

ВЫШЛИ В СВЕТ
следующие выпуски серии "Евреи в мировой культуре
Вып. 1. М.Соминский. Академик А.Ф.Иоффе
Вып. 2. Н.Тихонов. А.Вамбери Армин Вамбери
Вып. 3. М.Давыдова. Джакомо Мейербер

Вып. 4. М.Левидов. Вильгельм Стейниц

Вып. 5. М.Левидов. Эмануил Ласкер
Вып. 6. Э.Капит. Имена. Евреи в общественной и культурной

жизни России. Книга 1-я
Вып. 7. В.Классен. Фердинанд Лассаль

Вып. 8. Э.Капит. Имена. Книга 2-я
Вып. 9. Б.Пороэовская. Людвиг Берне
Вып. 10. П.Вейнберг. Генрих Гейне
Вып. И. С.Дудаков. Петр Шафиров

Вып. 12. М.Гольдштейн Петр Столярский
Вып. 13. В.Каган. Борис Бруцкус
Вып. 14. Я.Сорокер. Борис Гольдштейн
Вып. 15. Л.Ауэр. Моя долголетняя музыкальная жизнь
Вып. 16. И.Евдокимов. К.Паустовский. Исаак Левитан

Вып. 17. С.Мельник. Антон и Николай Рубинштейны
Вып. 18. М.Поповский. Владимир Хавкин
Вып. 19. Э.Вольф. Иосиф Поппер
Вып. 20. Э.Капит. Имена. Книга 3-я
Вып. 21. 3.Каневский. Рудольф Самойлович
Вып. 22. Я.Сорокер. Российские музыканты — евреи.
Био-библиографический лексикон. Часть I

Вып. 23. Я.Сорокер. Российские музыканты — евреи. Часть II
Вып. 24. Н.Лельчук. А.Штильман. Абрам Ямпольский,
Яков Флиер, Миша Райцин
Вып. 25. Н.Елина. Василий Гроссман

Вып. 26. М.Улановская. Свобода и догма. Жизнь и творчество
Артура Кестлера

Вып. 27. Л.С.Выготский: начало пути.

„. ,.я знал Льва Семеновича
Выготского с детских лет и до
самой его смертнеПамять о
нем для меня очень дорога..
Мои воспоминания расска­
зывают только об одной стооне
этого замечателиного, очень
сложного и многогранного
человека... “

С. ДОБКИН