Восьмая часть

ПИТЕР

ПЕРВАЯ ГЛАВА

Витте обрадовался приезду Валсвского. Долго жал
ему руку, усадил у открытою окна па диван, сам сел
рядом. Красивое, благообразное лицо его выражало ра-
достное удовлетворение.

— Хотел было обидеться, почему не мне первому
предложил государь, а потом махнул рукой. Двадцать
девятого июня подписано мое назначение первым упол-
номоченным!

— Какие уж тут обиды, Сергей Юльевич!
— Муравьев, наш посол в Риме, согласился было, а
потом на попятный. Я уговаривать его, а он: «Дорогой
Сергей Юльевич, не поеду, пусть голову рубят! Вы сами
посудите: заключу я мир — будут ругать, уверять, что,
если б мир не был заключен, мы победили бы. Не за-
ключу— все последующие несчастья свалятся на мою
голову».

Витте засмеялся, вскочил с дивана, пробежался по
комнате, оглядел стены, обитые темными с золотыми
разводами обоями, портрет государя, висевший над
столом.

— Ты, я знаю, по натуре игрок, Сергей Юльевич, —
сказал Валевский. — Ты бури любишь. Тебя хлебом
не корми, лишь бы попасть в завируху. А государь как
смотрит на возможность мира?

— Смотрит просто: ни копейки контрибуции и ни
пяди земли.

— Действительно, просто. Как же ты будешь извора-
чиваться с таким ультиматумом?

— Я уж все обдумал. У меня в руках серьезный ко-
зырь: я убежден, что разбита не русская армия,- а наши
безобразные порядки. Наша армия больше не потерпит
поражения, а тем более крушения: в Маньчжурии у нас
теперь полмиллиона солдат! Продолжая военные дей-
ствия, мы неизбежно оттесним япошек за Ялу. Я не со-
бираюсь показывать, что мы хотим мира. Разъясню, что
государь согласился на переговоры, исключительно усту-
пая желаниям держав, потому что по натуре миролюбив
и добр. Это мой козырь, и очень сильный. У Японии два
козыря: пусть вы нас оттесните за Ялу, а высадиться в
Японии вы все равно не сможете, флот-то ваш раков
кормит! И второй: подлецы знают — денег у нас ни
шиша, и денег на войну никто нам не даст. На контри-
буцию дадут, а на войну — нет... Особенно усердствуют
французы — хотят, чтоб у нас как можно скорее были
развязаны руки в Европе.

— Побаиваются Вильгельма.

— Не побаиваются, а боятся.

* — Я согласен с государем: ни копейки контрибуции.
Контрибуция хуже пощечины, честное слово. Наполеону
не выплачивали, а Ойяме будем? Нет уж, уволь,
Витте подмигнул.

— Любопытное письмо прислал мне на днях Куро-
паткин. Пишет: «Теперь мы победим... если опять не
будут сделаны ошибки». — Витте захохотал. Валевский
захохотал тоже:

— Весь Куропаткин в этой своей приписке: «если
опять не будут сделаны ошибки»! Конечно же будут сде-
ланы. Кто из его фон генералов научился не делать
ошибок? В первом же бою наделают! Разве дать генера-
лам по шапке и пустить воевать одних солдат, тогда, по-
жалуй, разнесем япошек.

— Курьез, но одни солдаты, в самом деле, давно по-
бедили бы. Куропаткин и Линевич, знаю, в глубине души
молят бога, чтоб я заключил мир и чтоб им не нужно
было подвергать испытанию свои утверждения.

— Ну, в добрый час тебе, Сергей Юльевич. Поезжай
с богом!

Витте усмехнулся:

— В Америке привыкли, что европейцы чопорны,
от первого уполномоченного русского императора
ждут особенной чопорности. А я в Америке буду демо-
кратом!'

Оба засмеялись. В открытое окно теплый летний ве-
тер приносил запах цветов. Кони процокали по аллее,
дети кричали за оградой усадьбы. Детям всегда весело.
Да и Валевскому сейчас не грустно. Витте — молодец,
он сделает дело!

2

Джемса Хита, уезжавшего в свою ежегодную поездку
в Штаты, провожал старый его друг Винтер. Оба были
встревожены и ругали Ойяму за то, что под Мукденом
маршал побоялся преследовать русскую армию. А ведь
мог одним ударом кончить войну. Теперь у русских па
Сыпингайских высотах полмиллиона штыков! Другими
словами, если мир не будет заключен, из Японии сделают
котлету.

— Говорят, — задумчиво сказал Хит, — что, когДа
Кацура доложил микадо, что резервов нет и финансов
нет, он до того ужаснулся своих собственных слов, что
лег на пол и пролежал до тех пор, пока император не
надумал просить Рузвельта о посредничестве.

— Рузвельту повезло: выступает как миротворец.
Миротворцев любят.

Хит уехал в крайней тревоге. Одно время, опьяненные
своими победами, японцы собирались наложить лапу на
всю Маньчжурию и Корею и не хуже царя захлопнуть
туда двери для иностранцев. Теперь спохватились, про
свои недавние пакости говорят, что это были дружеские
шутки, и взывают о помощи, то есть требуют, чтобы
союзники склонили царя к миру.

Конференция была намечена в Портсмуте, и Хит про-
ехал прямо в Портсмут, в маленький городок, где име-
лась военная гавань, арсенал и дачи богачей. Приехал
он задолго до конференции, однако номера в гостинице
уже не получил; все, что ему удалось, это снять прилич-
ную комнатку в частной квартире.

Все приехавшие в Портсмут составляли как бы
отдельное общество, знакомились друг с другом, пере-
полняли бары, рестораны и новые бары, которые пред-
приимчивые люди срочно открывали в павильонах. За-
ключались пари: мир или война? Хит не заключал пари,
для него вопрос был слишком важен: если война будет
продолжаться и от Японии останутся одни ошметки, то
и от Хита останется не более.

Хит был в близких отношениях с мистером Беком,
дальним родственником президента, и через него на-
деялся знать то, чего не будут знать рядовые амери-
канцы.

До сих пор общественное мнение Америки было на
стороне японцев. Как же — маленькая, героическая Япо-
ния бросила вызов страшной России! Бескорыстно по-
жертвовала собой ради великих идеалов человечества,
то есть принципа открытых дверей в Китае, Маньчжу-
рии, Корее!

Нельзя было не восторгаться японцами, и нельзя
было не беспокоиться за их судьбу: военное счастье из-
менчиво, сегодня — победы, завтра — поражение. Нужно
заключить мир теперь, пока на стороне Японии одни по-
беды.

Все были убеждены, что требования бескорыстной
Японии будут самые умеренные, как вдруг просочились
странные слухи: якобы японцы непостижимо много за-
просили с России!

Слухи подтвердились, вызвав сначала недоумение,
потом осуждение.

Какое же это бескорыстие! Как совместить благород-
ные и гуманные цели войны, провозглашенные японцами
на весь мир, и сегодняшние их аппетиты?

В одной из газет Хит прочел: «Мирные условия сво-
дятся к тому, что в случае их принятия Япония окажется
хозяином в области войны и торговли на Дальнем
-Востоке. Она, очевидно, намерена управлять не только
Кореей и Маньчжурией, но также и Китаем».

История с войной принимала неожиданный оборот.
Такие намерения Японии встревожили деловые круги
Америки.

— А Россия? Разве Россия согласится на такие мир-
ные условия? — спрашивал себя Хит. — Конечно, нет.
Она предпочтет войну.

От своего друга Хит постарался узнать подноготную.

Оказалось, к его удивлению, что Рузвельта нисколько
не беспокоили перспективы японского могущества на
Дальнем Востоке. Главной своей задачей президент счи-
тал ослабление России. Он поддерживал требования
правительства микадо, запугивал царя несуществую-
щими возможностями японцев продолжать войну и хотел
оставить между противниками как можно больше нераз-
решенных вопросов, что привело бы Дальний Восток к
неустойчивому равновесию, весьма выгодному для Аме-
рики.

Позиция была правильная, Хит одобрял ее всем
сердцем, но не опасная ли? Что, если русские разгадают
игру?

Тем временем общественное мнение все более на-
страивалось в пользу России. О русских стали писать
дружественные статьи. Много писали о Витте, которою
как финансиста уважали в американском дело: ом мире.
Кроме того, все думали, что Витте, сатрап русского царя,
будет важен и недоступен, а он оказался совершенным
демократом. Это обнаружилось сразу: вез его по Аме-
рике специальный поезд; на конечной станции Витте
прошел к паровозу и лично поблагодарил машиниста,
крепко пожав ему руку.
Никто не ожидал подобного поступка, только один
фоторепортер, случайно в этот момент оказавшийся
около паровоза, запечатлел рукопожатие. Фоторепортер
был малоизвестный, газетка его тоже была не первой
важности, но этот снимок дал фоторепортеру извест-
ность, а газетке — миллионные тиражи. По всей Америке
прошумела фотография, вызывая дружеские чувства к
посланцу России.

Печатали слова Витте, который, ступив на амери-
канскую землю, прежде всего выразил радость по поводу
того, что ступил на землю страны, которая всегда была
в дружбе с Россией.

Печатали подробно о каждом шаге Витте, и оказы-
валось, что все его шаги были чрезвычайно интересны,
потому что Америка настолько понравилась русскому
уполномоченному, что он не мог сдерживать свои чув-
ства и поминутно восхищался всем американским.

Витте предложил заседания конференции сделать
открытыми. Правильно, по-настоящему, по-американски!
А японцы запротестовали, испугались, что требования
их станут известны.

В газетах появились новые статьи, авторы их спра-
шивали: кто такой Витте и кто такие русские? Русские, в
конце концов, родственны американцам по крови, по
культуре, единые по религии. А японцы кто? Цветные.
Только и всего.

О японцах, главе делегации министре иностранных
дел Комуре и маршале Ямагате, писали скупо. И в этой
скупости было осуждение. Японцы вели себя гордо: ни
с кем не общались, ничем американским не интересова-
лись, они были победители, они были японцы! Опи не
хотели понять, что в мире сместились представления, что
их важность и неприступность не восхищают культурный
мир, а вызывают неприязнь и осуждение.

Кабинет Витте в гостинице помещался в застеклен-
ном фонаре. Все, кто хотел, могли видеть, как работает
русский уполномоченный. Постоянно на улице стояли
толпы людей, щелкали кодаки. Витте часто отрывался
от бумаг и приветливо улыбался. Когда он выходил на
улицу, у него просили автографы, и он любезно распи-
сывался в альбомах.
Переговоры начались и зашли в тупик. Передавали
восклицание Комуры на одном из заседаний. Комура
воскликнул, обращаясь к Витте:

— Я удивлен: вы говорите как победитель!

Витте скромно ответил:

— Здесь нет победителей, потому нет и побежденных!

Хорошо ответил цветным!

Японцы требовали Корею, Ляодун, Южно-Маньчжур-
скую железную дорогу, копи, Сахалин, два миллиарда
контрибуции, ограничения русских военных сил на Ти-
хом океане и выдачи японцам всех судов, интернирован-
ных в нейтральных портах.

На требования японцев Витте отвечал односложно:
Сахалина не дадим, мощи не ограничим, военных судов
из нейтральных портов не выдадим, о контрибуции не
может быть и речи.

Русские не боялись продолжения войны, это было
ясно.

Хит по нескольку раз в день встречался со своим
другом. Он узнал, что крайне встревоженный Рузвельт —
конференция могла кончиться ничем, а продолжение
войны сулило Японии катастрофу — принимал все меры
к тому, чтобы заставить Россию уступить. Он передавал
царю послания, обращался к кайзеру, англичанам и
французам с просьбой подействовать на позицию царя.

Но дело не подвигалось. Все второстепенные вопросы
сразу же были разрешены на конференции, а на главные
японские требования — уплатить контрибуцию и отдать
Сахалин — русские не соглашались.

Хит, который, как и Рузвельт, страстно желал мира,
тем не менее чувствовал страшное раздражение против
японцев. Они и так получали бесконечно много. И так
Россия согласилась черт знает на что!

По письмам из Японии он знал, что там боролись
две партии. Партия Ито настаивала на соглашении,
военная — требовала русской земли и контрибуции, и,
если Россия не примет хотя бы одного пункта, — война!

«Можно ли военных назвать умными людьми? — ду-
мал Хит. — На что они надеются?» Он знал о катастро-
фическом положении страны. Японцам нечего было и
думать о продолжении войны: армии неоткуда было чер-
пать пополнений, финансы и хозяйство держались на во-

6J4
лоске — на уверенности, что русские побеждены. Но если
окажется, что война только начинается, неизбежен мо-
ральный и материальный крах.

Однако, зная это, японцы не хотели отказаться ни от
контрибуции, ни от Сахалина. По-видимому, надеялись
на Рузвельта. Действительно, президент принимал все
меры к тому, чтобы добыть для японцев Сахалин, отре-
зая, таким образом, Россию от Тихого океана.

Хиту стал известен разговор Рузвельта с членом рус-
ской делегации.

— Японцы, — сказал Рузвельт, — заняли Сахалин и
все равно не уйдут оттуда, поэтому лучше уж добро-
вольно отдать им этот остров. Мы, американцы, тоже
сидим в Панаме и не уйдем.

Русский представитель ответил просто:

— Россия не Колумбия.

Да, Россия не Колумбия.

Несмотря на многократные отказы русского прави-
тельства даже говорить на тему об уступке японцам
острова, президент продолжал обращаться к царю. Те-
перь он выдвинул новый аргумент: в России назревает
революция, нельзя продолжать войну, миритесь с япон-
цами на тех условиях, которые они предлагают, обрати-
тесь к устройству внутренних дел. Он говорил об этом
тем более горячо, что революция пугала его самого.

Он затронул больное место русского правительства и
русского царя. Николай согласился на компромиссное
японское предложение — разделить Сахалин. Согласился
в тот самый день, когда японцы, напуганные твердостью
русской делегации, решили отказаться от своего требо-
вания. Инструкция об этом уже была послана в Портс-
мут.

Однако царь опередил японцев.

Мир был подписан.

Хиту удалось пробраться в церковь, в которой аме-
риканцы благодарили бога за благополучное заверше-
ние своей миссии. Япония спасена! Уцелела, несмотря
на глупую гордость военных. Уцелели американские
капиталовложения и надежды грабить Маньчжурию.

Витте стоял у алтаря. Все могли видеть его, возвед-
шего очи горе. Началась торжественная процессия: ду-
ховенство всех христианских исповеданий шествовало,
служило, молилось, благодарило бога. Общее моление
возглавил нью-йоркский епископ, благодарственный
гимн за ниспослание мира пели католики, православ-
ные, протестанты, кальвинисты... Казалось, обрушатся
своды храма.

Джемс Хит тоже пел.

На душе было радостно. Сорок восемь лет жизни не
пропали даром! Не придется все начинать сызнова. Ура,
банзай, виват!

Когда Хит вышел из церкви, репортер подскочил к
нему, чтобы узнать мнение о мире делового человека,
связанного с Японией и Маньчжурией.

— По поводу мира я думаю, — сказал Хит, лукаво
улыбаясь, — это первая, хоть и неполная, победа России
за войну!

Афоризм Хита подхватили. Сотни газет напечатали
его слова. Это тоже было приятно.

Мир, мир! Для людей самое важное — мир! Когда
безумие войны проходит — эта истина становится ясной
для всех.

Японцев не было видно нигде. Комура, неоднократно
заявлявший во время ведения переговоров, что у него
отличное здоровье и что он чувствует себя превосходно,
заболел, как только окончилась конференция, нервным
расстройством.

В осведомленных кругах говорили, что в Японии ему
готовится незавидная судьба.

Что поделать, господин Комура, мир важнее вашей
судьбы!

3

Логунов лежал па койке у окна. В открытое окно он
видел зеленые кущи деревьев, крыши Коммерческою
училища, синее, ясное небо; люди шли по тротуарам,
цокали подковы коней, доносился мягкий стук пролеток
на резиновом ходу. Нина дежурила в палате. Врачи по-
являлись в положенное время.

Логунов уже вставал и выходил не только во дворик,
но и на улицу.

Мукденское сражение было необыкновенно далеко,
точно в другой жизни.
Заключен мир, Несколько дней назад, 3 сентября,
он вступил в силу.

Мир!

Слово «мир» безгранично по своему содержанию.
Оно подтверждает жизнь, оно включает в себя все: улич-
ный шум, Нину, тысячи всевозможных радостей и жела-
ний, которых даже нельзя предугадать.

Под подушкой у Логунова книжки и брошюры.
В свободное время их приносит Нина из редакции га-
зеты «Маньчжурия».

Газету подписывает Горшенин, издателем числится
Алексей Иванович Попов.

Сколько за последние месяцы произошло событий!

В мае — Цусима! Все знали, что 2-я эскадра мало-
боеспособна, но не в такой же степени!

Сорок семь морских единиц, одиннадцать тысяч лич-
ного состава! Небогатое со своей 3-й эскадрой сдался
без боя. Русский военный флот перестал существо-
вать.

Вафаньгоу, Ляояп, Мукден, Цусима. Что же пред-
ставляет собой самодержавие, которое довело нас до та-
кого позора?

...Июньские дни в Одессе. Тринадцатого числа у за-
вода Гена митинг. Власти, верные своему правилу, рас-
стреляли митинг. К вечеру баррикады, восстание ра-
бочих и солдат. И наконец броненосец «Князь Потемкин
Таврический»! Он был в Тендеровском заливе, а вечером
14-го прибыл в Одесский порт. Броненосец «Потемкин»,
одна из важнейших единиц царского флота, поднял
красный флаг! У Нового мола в палатке матросы поло-
жили труп Вакулипчука, убитого старшим офицером.
На следующий день похороны. Три тысячи народу про-
вожают убитого!

У Логунова в чемоданчике под постелью письма от
Тани. Таня подробно извещает брата обо всем и присы-
лает материалы. Вот воззвание команды восставшего
броненосца «Ко всему цивилизованному миру»: «Нет,
мы не убийцы, не палачи своего народа, — говорят по-
темкинцы, — а защитники его, и наш девиз: смерть или
свобода для всего русского народа».

Вот листовка «Ко всем запасным»: «Отказывайтесь
от присяги царю и присягайте на верность народу!» Ли-
стовка предупреждает: 17 июня правительство объявило
мобилизацию.. . для войны с Японией? Нет, война с Япо-
нией к этому времени фактически закончилась, прави-
тельство объявило мобилизацию для войны со своим
народом! «Подымайтесь, солдаты!»

В Москве в июле готовилось восстание 21-й Восточно-
Сибирской горной батареи, но сорвалось из-за предатель-
ства малодушного солдата. Батарею вывели из Москвы.
А когда командир 19-й батареи рекомендовал своим сол-
датам прекратить всякие сношения с 21-й, которая опо-
зорила себя, слушая врагов царя, в ответ раздался
оглушительный свист, и командир должен был прекра-
тить свою речь...

Летом стачки в Петербурге, Варшаве, Риге, Баку,
Лодзи и особенно в Москве. Московский пролетариат по
своему боевому духу выходит на первое место. Нет
дня, чтобы в Москве не бастовало хотя бы одно пред-
приятие: Мытищинский вагоностроительный завод, Лю-
берецкий тормозный Томаса Прудэ, фабрика Жако, за-
вод Гана.,. Солдаты для подавления беспорядков на-
правляются в Тулу, Орехово-Зуево, Иваново-Вознесенск,
на крупные станции железных дорог, 4, Посты на заво-
дах, на фабриках, на вокзалах...

Армия! Все будет решать армия! Армия должна пе-
рейти на сторону народа!

Об этом говорит Неведомский, посещая Логунова,

Капитан получил золотое оружие. Это он во время
мукденского боя не отступил, по примеру других бата-
рей, а занял в деревне Сяо Кишен-пу позиции, принял
командование над дивизионом и помог выйти из кольца
двум нашим корпусам.

Говорили об условиях мирного договора. Несмотря
на то что оба офицера хотели в этой войне поражения
империи Николая II, один пункт мирного договора
оскорблял их: отдали Южный Сахалин — русскую
землю! И кто отдал? Царь, вначале заявивший: «Ни
пяди русской земли!» Отдал бездарно, сдуру, когда
японцы под давлением Рузвельта уже согласились от-
казаться от Южного Сахалина. Русскую землю не царь
собирал, русские люди собирали, осваивали,, поливали
потом и кровью. А он взял и отдал!
— Понимаешь, Федор Иванович, сознание народа не-
разрывно связано с землей, на которой он живет, с терри-
торией, которая исторически сложилась как его родина.
Понимаешь, я любую часть России чувствую как часть
себя. Я не могу допустить, что Южный Сахалин уже не
Россия. Понимаешь, не могу! Утешаюсь только тем, что
так чувствуют все мои соотечественники... за исключе-
нием мерзавцев.,. Слыхал? Напуганные возмущением
народа, иные наши патриоты предлагали царю заклю-
чить мир во что бы то ни стало, и ежели японцы потре-
буют Владивосток, то отдать им и Владивосток. Мо-
жешь себе представить?! А сейчас все правые газеты
кричат, что Витте изменник, что он нарочно заключил
мир, чтобы помешать победе, на пороге которой мы
якобы стояли. В «Новом времени» каждый день фелье-
тон Меньшикова. Меньшиков иначе как граф Полусаха-
линский и не величает Витте. А иеромонах Илиодор, так
тот настрочил в одной газетке передовицу — требует,
чтобы Витте, как изменника, повесили всенародно, на
площади. Забыли уже, негодяи, что трепетали перед ре-
волюцией и сами требовали мира.

— Ты, я вижу, в газетах осведомлен.

— Федор Иванович, делать нечего, лежу и читаю.
Как ты думаешь, могли бы мы победить?

Капитан усмехнулся.

— Видишь ли, если бы наши генералы были настоя-
щими полководцами... Разве Линевич не должен был,
как только начались мирные переговоры, наступать?
Ведь это была бы лучшая помощь Витте. Однако Лине-
вич не предпринял наступления. Говорят, он запросил
Николая, наступать или нет, а тот ответил: это дело
главнокомандующего. Тогда Линевич скис. По-моему,
Коля, правда заключается в том, что Россия могла и в
то же время не могла победить. Могла потому, что она
сильна; не могла потому, что народ не хотел ни этой
войны, ни победы в этой войне царя. И даже царь под
конец думал уже не о победе над японцами, а торопился
заключить мир, чтобы пойти открытой войной против
своего народа.

— Да, теперь столкнемся лицом к лицу, — прогово-
рил Логунов.

Оба задумались.
В последнюю встречу офицеры долго сидели у окна.
Был вечер. Электрические фонари на улицах горели впе-
ремешку с керосиновыми. Далеко, в гарнизонном собра-
нии, играл оркестр.

Неведомский рассказывал, что Ленин в феврале и
марте в женевском клубе большевиков организовал дис-
куссию по вопросу о партийной работе в войсках; рас-
сказывал капитан о Третьем съезде партии, о работе
большевиков Закавказья под руководством Кобы, о ло-
зунге вооруженного восстания.

— Что же нужно делать прежде всего, Федор Ивано-
вич?

— Сплотить передовую часть царского войска, со-
здать в ней крепкую революционную организацию и сде-
лать так, чтобы она перешла на сторону народа.

— В Питер страшно хочу,— сказал Логунов,—
Я, Федя, выписываюсь на днях.

Но только в начале октября Логунов в последний раз
прошелся по палатам госпиталя и вышел вместе с Ниной
на улицу.

Из открытых окон госпиталей высовывались раненые,
переговариваясь с прохожими, чаще всего солдатами.
Китайцы-мальчишки продавали газеты и журналы.

Логунов и Нина медленно шйи по городу, вдыхая
ясный, сухой осенний воздух.

Вот домик в саду, напоминающий дачу.

Узкая дорожка среди высоких, сейчас цветущих «зо-
лотых шаров».

В домике, с виду тихом, Логунов застал много людей.
В столовой, на стульях, у стола и на диване, сидело че-
ловек десять — судя по форме, служащих Китайской
Восточной железной дороги, телеграфа и просто цивиль-
ных, в пиджаках и галстуках.

На приход Логунова не обратили внимания.

Говорили о харбинской злобе дня: о нежелании мест-
ных военных властей демобилизовать запасных.

— Ну и пусть, — горячился высокий телеграфный
чиновник, — пусть не отпускают: своими безобразиями
они создадут среди солдат такое возбуждение, что луч-
шего и не придумать! Страна и народ находятся сейчас
в таком состоянии, что любая мера властей предержа-
щих идет на пользу революции.
— Позвольте, — воскликнул путеец, — я не согласен
с вами! Мы не можем относиться с таким индифферен-
тизмом к безобразиям! Люди рвутся домой, дома у них
черт знает что делается...

Вошел Горшенин, увидел Логунова и Нину, позвал
за собой.

— Здесь всё свои, — сказал Горшенин, открывая
дверь в небольшую комнату.

Грифцов, Нсведомский, Хвостов!

— Прибыл в ваше распоряжение, — тихо отрапорто-
вал Логунов.

— Усадить раненого в кресло! — Грифцов освобо-
дил кресло от книг. — Вот сюда, Николай Александро-
вич!

— Но я уже здоров.

— Без разговоров! Сестра Нефедова, воздействуйте
на него... И вот надо помнить, товарищи, слова Энгельса:
«Восстание в такой же мере искусство, как и война».
Если революция не станет массовой и не захватит са-
мого войска, тогда, товарищи, не может быть и речи о
серьезной борьбе. На съезде партии Миха Цхакая сказал:
солдаты многих полков на Кавказе «заразились рево-
люционной бациллой». Офицеры зачастую отказываются
командовать отрядами при подавлении стачек. За по-
следние месяцы страна прошла огромный путь. Кратко
его хотелось бы охарактеризовать так: от спячки к
стачке, от стачки к вооруженному восстанию. Товарищи,
забастовал весь московский железнодорожный узел! Мы
накануне всеобщей железнодорожной забастовки!

В Чите забастовали телеграфисты Забайкальской
железной дороги, к ним примкнули железнодорожники,
правительственная почта, телеграф. Рабочие организо-
ванными колоннами направились к складам оружия.
Солдаты охраны решили не мешать рабочим. Отличное
развитие событий! Вдруг появляется подполковник Шпи-
левский, кричит, угрожает, командует. Солдаты растеря-
лись, подчинились ему, оцепили склады и в стычке
с -рабочими Шпилевский застрелил слесаря Кисельни-
кова.

А если бы солдаты не подчинились Шпилевскому, а
присоединились к рабочим, что было бы тогда?

Солдаты, армия!
Но даже при поражении рабочих подъем революцион-
ных чувств в Чите нарастает,

Завтра в Харбине забастуют телеграфисты китай-
ского телеграфа. Забастовка экономическая: телегра-
фисты хотят, чтобы их службу признали правительствен-
ной, чтоб за выслугу лет платили пенсию! Но в любой
момент телеграфисты перейдут к политическим требова-
ниям.

Стачечный комитет Харбина должен суметь эту за-
бастовку превратить во всеобщую и устранить управляю-!
щего дорогой Хорвата.

Логунов сидел в своем кресле без движения.

Ему полагался трехмесячный отпуск. Лететь, нестись
в Питер, туда, в центр событий!

Грифцов угадал его мысли и, когда разговор пе-
решел на конкретные задачи местной организации,
сказал:

— А вас никуда не отпустим. Здесь армия, запасные,
познавшие великий опыт войны, те, кто должен помочь
пролетариату решить судьбу России.

— Конечно, я останусь! — воскликнул Логунов,
хотя только что ему казалось, что он ни за что не оста-
нется.

Как некогда в Мукдене, Логунов прожил несколько
дней в этом домике, напоминавшем дачу.

Понемногу он стал понимать, как строит партия свой
организм.

Он узнал, что дивизия есть район работы, а полк—
подрайон, что во главе района стоят организатор района,
секретарь и пропагандисты. Роль каждого из них ответ-
ственна, особенно секретаря, который хранит членские
списки, деньги, ведет и хранит протоколы районных со-
браний.

— Еще вот что нам необходимо, — говорил Гриф-
цов,—необходимо иметь постоянное собрание агитато-
ров и пропагандистов! Необходимы литературная комис-
сия и техническая группа. Техническая группа у нас
мала. Везде работа ее трудна и сопряжена с большим
риском, в условиях же армейских — тем более.

Логунов слышал новые имена, по-видимому вновь
приехавших революционеров, а может быть, членов
местной группы.
Грифцов спросил Логунова, не хочет ли он порабо-
тать пропагандистом.

Предложение обрадовало Логунова, но ему показа-
лось, что он не справится с делом. Ведь пропагандист
должен говорить так, как говорит Антон или Неведом-
ский. А для тото, чтобы говорить так, надо знать все то,
что знают они.

— Я могу говорить только об одном — о солдатской
доле, о солдатской нужде да о наших военных неудачах.

— Отлично. Как раз то, что нужно, не правда ли,
Леня? Именно с солдатской доли и нужно начинать раз-
говор с солдатами.

Логунов стал разрабатывать с Горшениным пропа-
гандистские темы. Работа предстояла обширная. Только
вначале можно было ограничиваться разговорами о сол-
датской доле. Время требовало широкого и быстрого
ознакомления членов солдатских кружков с революцион-
ной ситуацией страны. Ведь члены кружков должны со-
ставить ядро революционной армии. В нужный момент
они захватят командование взводом, ротой, батальоном.
А к этому их нужно подготовить.

— Но во всякой подготовке требуется постепенность,
не так ли? — говорил Горшенин. — Самое скверное — че-
ловека оглушить. Для безболезненного внутреннего ро-
ста солдату нужно сначала читать революционную, хотя
и безусловно легальную литературу. Затем литературу,
дающую конкретные указания, каким образом свергнуть
существующий строй, и наконец литературу, которая
пробудит в солдатах классовое сознание. Трудное, мой
друг, но важнейшее дело. Сверх всего, необходим устав
военной организации. А устава нет, потому что и орга-
низации-то еще нет. Тут, Николай Александрович, мы
с вами упираемся в серьезное препятствие. Но больше-
вики это препятствие преодолеют, военную организацию
мы создадим, а устав уж и тем более.

Прочитав разработанный план, Грифцов засмеялся:

— Целый университет разработали, да еще по кур-
сам. Горшенин, на сколько годков ты рассчитал всю эту
подготовку? Теперь, друзья мои, распространять нужно
любую нашу нелегальную литературу. Будем издавать
листовки с описанием солдатской жизни, будем всячески
укреплять связи между солдатами, рабочими и крестья-
нами, чтобы солдат не позволял использовать себя для
гнусной цели — подавления восстания, чтобы он с омер-
зением отвергал навязываемую ему царскими опрични-
ками роль палача. Не оставляйте, товарищи, без внима-
ния ни одного случая массового нарушения дисциплины
в армии. Сейчас для нас такие факты важны чрезвы-
чайно. Значит, сюда, в эту часть, должен идти пропаган-
дист.

Через четыре дня Логунов уехал в полк.

4

Хаиако вышла на харбинском вокзале. Как всегда,
народу на вокзале было много. Военные, штатские.
Группа запасных промаршировала к будке с кипятком.

Хаиако неторопливо шла по открытой части перрона,
потом по закрытой, стараясь дать себе отчет, как же все
это случилось? Как случилось, что у нее пропал пакет?
Она ехала в вагоне второго класса — Грифцов всегда со-
ветовал ездить в первом или втором классе, — два па-
кета лежали в сетке, третий в багажнике. В купе сидели
офицеры, священник, трое служащих китайского теле-
графа и полная красивая женщина в легонькой жакетке
и соломенной шляпке.

Перед остановкой Ханако сняла два пакета и поло-
жила их около себя, третий решила взять, покидая ва-
гон. Поезд затормозил, она выглянула из окошка, уви-
дела кирпичное здание разъезда, железнодорожника,
сбегавшего по деревянной лестнице, толпу солдат, а у
забора, в тени тополей, Хвостова.

Когда она протянула руку за третьим пакетом, его не
оказалось. Пассажиры были заняты своими делами: свя-
щенник возился с портсигаром, офицеры готовились пить
чай, а красивая полная женщина стояла в проходе в
другом конце вагона, с кем-то разговаривая.

Ханако оглядела купе, спросила офицеров:

— Господа, не видали, где мой пакет?

Офицеры посмотрели друг на друга.

— Пардон, извините, не видали, — сказал подпол-
ковник.
о

Ждать было нельзя, поезд отправлялся дальше, Ха-
нако выскочила из вагона. Она передала два пакета
Хвостову.

Несколько шагов они прошли вместе, но обменяться
мыслями по поводу пропажи не удалось. Хвостов напра-
вился по тропинке в желтеющую осеннюю степь, а Ха-
нако зашла в домик к начальнику разъезда.

Начальник разъезда, высокий, черноусый, большено-
сый, был женат тоже на высокой, тоже большеносой,
красивой женщине.

— Вон наша барышня приехала, — сказала жена на-
чальника, встречая Ханако. — Сейчас я вас угощу. Ка-
вунов мне привезли — маленькие, но до чего сочные.
Только у нас па Украине ела я такие.

Несколько раз в комнату заглядывал начальник
разъезда и спрашивал:

— Ну как у вас там в Харбине, на чем порешило на-
чальство? Будут отпускать запасных или задержат до
весны? Вчера приехал тут один капитан и говорил, будто
Надаров хочет всех запасных свести в батальоны и за-
держать до весны. А я говорю капитану: «Не пройдет
Надарову этот номер, хотя он и генерал». Слышали про
нашу новость? Скоро забастовка... Начнется либо в Ир-
кутске, либо в Чите. Как кавунчик? Маруся, отрежь мне
ломтик.,.

Он уходил: его требовали к телеграфу, к телефону,
то и дело спрашивали солдаты.

Глаза у Маруси блестели, она ловко ножом выбрасы-
вала из арбуза семечки и, захлебываясь соком, ела ро-
зовую мякоть.

— Солдаты, те, что до нас здесь приходят, говорят:
«Бастуйте, да поскорее... Жизни с этой неправдой для
нас нет».

Ханако вечером уехала в Харбин. Два интенданта
лежали на верхних полках и гадали, что будет с тем
колоссальным имуществом, которое собрали в Мань-
чжурии для продолжения войны. Неужели повезут
назад?

Ханако сидела в уголке, смотрела на пологие холмы,
на рощи, покрытые осенним багрянцем, на небо, пылав-
шее багрянцем заката, и пришла к выводу, что пакет
украла либо красивая полная женщина, сидевшая в купе
против нее, либо священник, который слишком вни-
мательно разглядывал ее, Ханако, из-под припухлых
век.

И сейчас, идя по харбинскому вокзалу, девушка чув-
ствовала себя пойманной, выслеженной и провалившей
не только себя, но и всех остальных.

После предсмертного письма Юдзо ушла от нее
юность. Жизнь была сурова и требовала борьбы. Все это
она знала и раньше —ведь жизнь ее не была сладка.
Деревня, дядя Кудару, фабрика Такахаси Мондзабуро!
Везде борьба была тяжела и кровава. С отцом Ханако
не сблизилась. Она даже не рассказала ему, кто такой
Юдзо и как он погиб. Но все о Юдзо и Иване Гаври-
ловиче рассказала Грифцову,

Грифцов знал Ивана Гавриловича.

— Был он в свое время народовольцем, и каким! —
сказал Антон.—Три раза арестовывали и ссылали...
Ведь это черт знает какую гордость внушало людям.
Такой революционер мог возгордиться, мог пожелать
где-нибудь в ссылке стать патриархом революционеров,
нашего брата марксиста мог к себе на порог не пу-
скать... А Иван Гаврилович не знал ни минуты покоя:
работал, учился и вылупился из своего народниче-
ства, как цыпленок из яйца. Огромной душевной силы
человек. Если у вас был такой учитель, Ханако, рад
за вас.

Выслушав историю Юдзо, Грифцов долго молчал,
потом стал расспрашивать про японскую жизнь.

В маленькой комнате, в харбинском доме, они про-
сидели весь вечер.

— Такие люди, как вы, могут принести огромную
пользу, — сказал Грифцов. — Живем мы, два соседних
народа, и мало знаем друг друга, а в иных областях и
совсем не знаем. А вы — как мост, перекинутый с од-
ного берега на другой. Работайте, Ханако, работайте,
благословляю...

...И вот сегодня провал! Ведь не случайно же исчез
ее пакет в купе среди пассажиров второго класса. Она
снова перебирала в памяти: два офицера, интеллигент-
ная женщина, священник.

Грифцов внимательно выслушал Ханако, потеребил
бородку.
— За вами следят, решили проверить — и теперь
убедились.

— Но что же мне следовало делать? — спросила Ха-
нако в отчаянии. —Должна ли я была остаться в вагоне
и найти пакет во что бы то ни стало?

— Вы правильно поступили: шума не подняли и по-
кинули поезд. Но вам нужно скрыться — и немедленно.
Должен вам сказать, что в последнее время замечена
усиленная деятельность охранных органов. Что вы ду-
маете о своей матери? Наверное, соскучились и хотите
ее повидать? Ну, вот и отличный случай. Отец все
устроит. Навестите мать, посмотрите, что делается у вас
в Токио.

Ханако сказала тихо:

— Я отдам жизнь' за наше дело.

Грифцов смотрел в лицо молодой женщины, в глаза
ее, несомненно русские, но как-то не по-русски подоб-
ранные в уголках, на ее похудевшие щеки.

— И прекрасно то, — сказал он, — что мы с вами
тесно и даже как-то по-родственному связаны. Я, чест-
ное слово, чувствую, что именно по-родственному.

В тот же день опустела комната Грифцова в домике,
напоминавшем дачу, и Горшенин ушел вечером и не
вернулся.

5

Логунов прибыл в полк.

Занятия в полку не производились. Большая часть
солдат была из запаса, и все понимали, что заставлять
запасных заниматься строем или словесностью бессмыс-
ленно.

От Свистунова Логунов узнал, что между главно-
командующим Линевичем и начальником тыла армии
генералом Надаровым крупные несогласия.

Недавно, осматривая вновь прибывшие и теперь уже
ненужные крупповские гаубицы, Линевич сказал:

— Справедливость требует всех запасных отпустить
на родину. Они призваны были в армию и оторваны от
своих семейств исключительно по случаю войны. Война
кончилась, мы не имеем права держать их в армии.

Услышав об этих словах, Надаров поехал к Лине-
вичу.
— Помилуйте, ваше высокопревосходительство Нико-
лай Петрович, — говорил он, — государственные инте-
ресы требуют, чтобы мы из Харбина не выпустили ни
одного запасного. Запасный — это порох. При настоя-
щем положении в стране, когда все бурлит, эшелон за-
пасных— чистейшее масло в огонь бунта.

— А если армия взбунтуется у меня здесь? — спро-
сил Линевич. —Нет уж, не мудрствуйте лукаво.

Однако Надаров, вернувшись в Харбин, по-преж-
нему задерживал эшелоны.

Логунов думал, что на первой, его беседе в ротном
кружке будет человек пять, но на собрании оказалась
большая часть роты, и Логунов сразу понял, что ра-
боту надо вести широко и просто, говоря о самом на-
сущном.

Он рассказывал подробности о восстании на «Потем-
кине», о волнениях среди солдат, об отказах не только
рот и батальонов, но и целых полков действовать про-
тив забастовщиков и демонстрантов. Он говорил, что
фабрично-заводской рабочий, крестьянин и солдат —
естественные союзники и что успех общего дела освобо-
ждения зависит от армии, которая должна перейти на
сторону народа.

Конечно, среди членов обширного ротного кружка
могли быть и враги. Но разве теперь страшны враги?

Логунов жадно ко всему присматривался и намечал
план действий на тот случай, если его куда-нибудь по-
шлют с ротой. В критический момент рота должна с
оружием в руках перейти на сторону восставшего на-
рода. Старая пятерка ротного кружка превратилась
теперь в ядро ротной организации, куда входила боль-
шая часть роты. Но все же люди волновались главным
образом потому, что начальство не отпускало домой, а
в России землю будут делить! Этим настроениям надо
было дать политическое содержание, направить их к
точной и ясной цели. Это было не так просто, для этого
требовались агитаторы и время...

Емельянов получил от Натальи письмо.

Наталья писала, что в Сенцах ждут не дождутся
своих солдат, надо решать дело с землей. И, кроме
того, спрашивала, знает ли Емеля песню «Смело, това-
рищи, в ногу» и «Марсельезу».

Жилин, прочитавший письмо, сказал:

— Как ни торопись, опоздаешь. Ждать тебя они не
будут.

— Подождут, — уверенно возразил Емельянов.

— Подождут, да не дождутся, — захохотал Жи-
лин.— Если б главнокомандующим был Куропаткин,
нас давно отпустили бы. Куропаткин против царя был,
за это царь его и уволил. А я, брат, рад, что тебя до-
мой не пускают, там ты в один час пропадешь.

— А ведь тебя тоже не пускают.

— Городских скоро отпустят. А вот насчет песенок
твоя женка проговорилась. Ты-то сам про «Марсельезу»
слыхал?

— А ты не слыхал?

— Я ведь, господин Емельянов, не лапоть, я многое
слыхал.

— Да не всё понял, — усмехнулся Емельянов.

Вскоре после этого капитан Шульга застал Емелья-
нова на улице за читкой газеты.

— Ты что читаешь? — спросил он и взял из рук
Емельянова лист.—Дрянь читаешь — «Маньчжурию!»

— Никак нет! — возразил Емельянов.

Шульга посмотрел в темные упрямые глаза солдата,
скомкал газету, порвал и пустил по ветру.

— Вашскабродь!

— Понял?.. И пошел вон! Не сиди здесь на камне.
Если нечего делать, доложи фельдфебелю, что нечего
делать, он даст тебе наряд.

Шульга пошел'по дорожке, а Емельянов стоял, сжи-
мая огромные кулаки, до тех пор, пока офицер не исчез
за глиняной стеной.

Уже вечером, зайдя ненароком в казарму, Емельянов
заметил над своим сундучком фигуру. Подкрался—Жи-
лин! Когда Жилин хотел подняться, Емельянов положил
руку на его плечо и придавил к земле:

— Что делал?

— Постой, дурак... Сдавил... не дохнуть... Нитки
искал.

— Какие нитки? А ну, по-кажь!
Он поставил Жилина перед собой, разжал его кулак.
В кулаке восьмушка бумаги с переписанными Емелья-
новым словами гимна:

Боже, царя храни!
Деспоту долгие дни
Ты ниспошли.

Сильный жандармами,
Гордый казармами,
Царствуй на страх сынам
Руси бесправной,
Царь православный.

Царствуй на страх глупцам,
Враг просвещенья.,,

Кроме того, в жилинском кармане Емельянов обна-
ружил свое неоконченное письмо домой, где он нака-
зывал, что ежели до его возвращения будут выборы в
Государственную думу, то чтобы не выбирали попа или
урядника, а выбирали учителя или врача.

Емельянов молча посмотрел в глаза Жилину.

Жилин вытер пот, выступивший на лице.

— Списать хотел, — заикаясь, начал он, — вижу —
лежит... вроде занятно и правильно... А ты вылупил
буркалы!

Емельянов поднял кулак, потом медленно опустил
и зловеще произнес:

— Кабы мы не вместе с тобой там в окопах ле-
жали. ..

Все последнее время он чувствовал крайнее возбу-
ждение. Домой! Отслужено, кровью полито!

Спрашивал у Логунова, правильнр ли говорит Жи-
лин, что в Сенцах не подождут своих солдат, начнут
без них землю делить.

На этот вопрос ни Логунов, пи Хвостов нс могли
ответить. Неизвестно, как развернется в России рево-
люция. Логунов часто думал: что лучше — демобилизо-
вать солдат, чтобы рассеялись они по русской земле,
принесли в деревни и города боевой дух возмущения,
но, рассеявшись, стали единицами, одиночками, или
чтобы в Россию возвращались полки, батальоны? Ска-
жем, их батальон, его рота! Какая бы это была ударная
сила для восставшего народа!
Во всяком случае надо готовить солдат; Грифцов
прав, что не отпустил его в Россию. Какой может быть
отпуск от революции!

Газеты, письма, обмен мнениями, события в роте,ба-
тальоне, в Харбине, в Сибири, в России!.. Все развива-
лось и перемещалось с головокружительной быстротой,
все стремилось к единственно возможному разреше-
нию— к вооруженному восстанию народа.

Жизнь перешла на другие скорости. Дни были насы-
щены таким множеством событий, что каждый равнялся
в сознании Логунова как бы году. И говорить нельзя
было, как раньше — медлительно, с раздумьями, с оста-
новками, и письма писать домой он стал иначе — без
любимых им раньше описаний и рассуждений: сжато,
короткими фразами, сообщая десятки и десятки фактов.

.. .Место для собрания батальона поручик и Хвостов
выбрали в долине, закрытой от деревни холмами. По
долине, в берегах, заросших лозой, протекал ручей.

После завтрака в расположении 1-го батальона раз-
дались голоса, призывавшие выходить из казарм.

Солдаты, предупрежденные о собрании, выходили
одиночками, парами и спешили к холмам.

На холмах поставили часовых.

Собрани^ открыл Хвостов. Едва он огласил два пер-
вых требования: «Немедленно отпустить запасных!» и
«Удовлетворить их полностью бельем и постельными
принадлежностями!» — как солдаты заволновались:

— Хвостов, тут многие животами болеют. А лечить
совсем перестали.

— Животами болеют от гороха! Отменить горох!
Изо дня в день!

— Горох горохом, а кашу дают без сала.

— Хлеб сырой и горелый, есть невозможно. Что о
хлебе молчите?

— Поговорим, товарищи, обо всем, а пока самый
важный вопрос о запасных.

— О запасных, о запасных! — закричали со всех сто-
рон.

— При увольнении в запас, — предложил Емелья-
нов,— выдать всем обмундирование второго срока, а
не бессрочное. И еще одно требование: наделить кре-
стьян землей!
Последние -слова Емельянова вызвали целую бурю.
Хвостов с трудом сдерживал батальон. Главное жела-
ние каждого—скорее домой! Правильное желание, но
надо, чтобы люди, вернувшись домой, знали, что делать
дома.

— Братцы, — сказал он, — товарищи! Свои требова-
ния мы разделим на две части. Требования по нашим
солдатским делам предъявим командиру полка. И тут
мы прежде всего потребуем освободить солдата от по-
лицейской службы. Солдат — защитник отечества, а не
полицейский! Потребуем читален! И чтобы в читальню
выписывались разные газеты и журналы. А требование
всенародное «Земля народу!» предъявим правительству
и помещикам! Дадим здесь клятву: когда крестьянин
пойдет добывать землю, мы, солдаты, поддержим его.

Собрание было трудное, вопросов было множество,
отвечать Хвостову было нелегко, потому что надо было
отвечать, применяясь к отсталым понятиям и представ-
лениям.

И все-таки собрание было большим делом: были
вынесены постановления, солдаты батальона почувство-
вали себя людьми.

6

<

Шульга теперь постоянно навещал Ширинского.
Подходили Жук и подполковник Демин, коротконосый
лысый мужчина, недавно назначенный в полк. Садились
за карты. Павлюк приносил водку и закуску.

Подполковник Демин, приехавший из Петербурга,
рассказывал за достоверное, что Куропаткин переписы-
вается с Витте и кое-кто в Питере полагает, что оби-
женный на государя Куропаткин хочет прибегнуть к ди-
настическому перевороту.

— Сейчас Куропаткин просится у Линевича уволить
его из армии,—сказал Ширинский. — «Во время войны,
пишет, я желал быть солдатом и просил вас оставить
меня в армии, а -сейчас не хочу больше служить. Но
если вы, господин главнокомандующий, прикажете мне
остаться в армии, то я останусь на то время, на какое
вы укажете..,» Высоко говорит! Жертвенно хочет вести
себя. Выпьем за его здоровье!
За здоровье Куропаткина выпили.

— А все-таки одного ему нельзя простить, — вздох-
нул Шульга. — Помните историю двухсот двадцати?
Двоих расстрелял — хорошо! Остальных надо было на
каторгу, в дисциплинарные, а он по головке погладил
и в свои части вернул; заслужить прощение! Будут они
заслуживать прощение, наплачемся мы теперь с ними.
Солдата надо в бараний рог... А некоторых офицеров
гнать из армии и издать закон, по которому офицер,
выброшенный из армий, не имеет права служить нигде
в империи. Пусть дохнет с голоду или сапоги чистит на
улице.

— Я своих солдат прижму, — сказал Ширинский.

— Рубить подлецов надо, а перед .ними лебезят.
Газетки читают! Сидит солдат с газеткой!

— А все-таки сдается мне, — усмехнулся Демин,—
что мы живем в сумасшедшем доме. С ума спятила
Россия-матушка.

— Недавно назначен в Харбин,—таинственно заго-
ворил Ширинский,—так сказать, начальником по своей
части, жандармский подполковник Саратовский. Созвал
совещание командиров полков. Весьма энергичен и
предприимчив. Сообщил нам, что в Харбине и вообще на
Дальнем Востоке весьма и весьма неблагополучно.
Действует социал-демократическая группа! От нее все
стачки, забастовки и бунты. Под ее воздействием хар-
бинские железнодорожники создали стачечный комитет,
и не сегодня-завтра предполагается железнодорожная
забастовка, причем во всероссийском масштабе! Нена-
дежны и почтово-телеграфные служащие. Но не только
для сего сообщения приглашал он нас, а обращался к
нам за помощью, за поддержкой. Весьма и весьма всё...
Одним словом, живем на вулкане...

— Я тут, Григорий Елевтерьевич,— в тон ему заго-
ворил Шульга, — я тут хочу одному нижнему чину при-
казать, чтоб он досконально о всех докладывал... и
тогда в награду, мол, командир полка уволит его в за-
пас. Он городской мещанин, мамаша бакалею содержит.
Надежный, государя не продаст.

— Отпущу, — сказал Ширинский. — Надежного от-
пущу. А ненадежного — упеку.

— И правильно, — сказал Демин.
— Никакого снисхождения! Снисхождением погу-
бишь государство. В Харбине по улицам бродят толпы,
пристанские хулиганы готовятся учинить резню.

— Надаров их сам перережет. Он настоящий гене-
рал: популярности у солдат не ищет и толпы не боится.

— И хотя бы читал солдат газетку твердого напра-
вления, а то читает, подлец, дрянь! Да, подполковник
Саратовский — умная голова, он наведет в Харбине поря-
док. Имел удовольствие с ним познакомиться.

— А раньше от жандармов все носы воротили: фи —
жандарм! И прочее! А теперь скажу: верный народ-с.-
Не то что некоторые наши поручики и капитаны!..

.. .Ширинский в тот же вечер узнал о собрании сол-
дат 1-го батальона.

Конечно, в каком же батальоне, как не в первом,
могло быть подобное безобразие! Он созвал ротных
командиров и поручил им выведать, что творилось на
собрании батальона.

Логунов, знавший, конечно, все, тоже пошел в роту.

— Вы нас ни о чем не спрашивайте, .вашбродь,—
сказал, улыбаясь, Хвостов, — все равно мы вам ничего
не скажем. Мы будем говорить только с командиром
полка.

— Тогда давайте говорить о чем-нибудь другом.
Вот один из вас получил письмо. Крестьяне спраши-
вают: а что, братцы, будете вы в нас стрелять, когда
мы будем землю добывать?

— Если начальство прикажет — будем! — крикнул
Жилин. — Вашбродь, мужик на земле помешан, а, кроме
мужика, в государстве есть другие сословия, мужик
только о себе думает и готов нарушить всеобщую жизнь.
Мало секли мужика.

— Скотина — тот будет стрелять, — сказал Емелья-
нов.

— А как же присяга?

— Вот именно, присяга! — повысил голос Логунов.

В этот момент он ощутил чувство такое, какое ощу-
щал перед началом боя, даже дух слегка захватило.

— Относительно присяги, — начал он, — вы должны
знать... в настоящее время ходит статеечка... Мне до-
велось ее получить в руки. Ее распространяют враги
царя социал-демократы, Я вам прочитаю ее, чтоб вы
714
знали, в чем дело, и чтоб уж никто не мог поймать вас
на удочку.

Он стал читать листовку о двух присягах: о присяге
царю и о присяге народу.

Листовку, написанную Грифцовым, ясную и про-
стую, Логунов читал не только с наслаждением, но и
с трепетом, который охватывает человека, когда он от-
крывает людям свое святая святых.

— Что ж, — сложил он листок. — Объяснять прочи-
танное не имеет смысла, вы не новобранцы, всё отлично
понимаете, а теперь будете знать, на чем вас хотят
поймать социалисты. Они утверждают, что выше народа
нет ничего и что солдат должен служить не царю, а на-
роду.

Утром на деревенской площади был выстроен 1-й ба-
тальон.

Ширинский проехал на коне вдоль фронта, вгляды-
ваясь в лица солдат, потом повел батальон в столовую,
приказал удалиться офицерам и фельдфебелям и
сказал:

— Ну вот, братцы, теперь мы с вами одни. Мо-
жете говорить со мной, как с попом на духу. Но
говорить всем вместе неудобно, поэтому изберите-ка
своих представителей, а они уж обо всем поговорят со
мной.

— Ваше высокоблагородие, — крикнул Корж,—
дайте сначала ваше честное офицерское слово, что те,
кто будет с вами говорить, не пострадают.

— Даю слово, — торжественно сказал Ширинский.—
Честное слово командира полка.

Он принял выборных у себя дома. Солдаты стояли,
он сидел. Хвостов спросил:

— Как прикажете: прочесть вам или вы сами про-
чтете?

— Прочти, милейший!

Хвостов стал читать.

— Ты что читаешь мне? Требования?

— Так точно.

— Разве нижние чины имеют право требовать?
Офицер имеет право требовать от нижнего чина что
положено по уставу и закону. Нижний чин может только
просить.
— Как хотите. Пусть это будет наша просьба.
«Право свободно собираться для обсуждения своих
нужд».

— Это как же? — снова прервал Ширинский.— На
плацу или в казармах? Ах, где угодно. .. Что ж, соби-
раться в роте с разрешения ротного командира и об-
суждать ротные нужды... Пожалуй, можно. Там у вас
был пунктик — ненаказуемость. Что он обозначает?

— Не наказывать солдата за то, что он будет ста-
вить в известность начальство о своих нуждах.

— Большие у вас желания, — сказал Ширинский.—
Положи сюда ко мне на стол, Хвостов, свою бумажку.
Обдумаю ее. Однако удовлетворение всех ваших
просьб, начиная с первой: «отправить немедленно до-
мой запасных», — не в моей власти. Я ведь подчиняюсь
вышестоящему начальнику. Посмотрим, посмотрим.
Идите.

Солдаты ушли, из-за перегородки выглянул Павлюк
с сюртуком в руках.

— Да, придется немедленно. Ты догадлив, Павлюк.

Леш ужинал с несколькими штабными офицерами.
Ширинскому подали стул, Леш налил ему рюмку водки.

— Вижу по вашему лицу, что неприятности.

— Так точно.

— Ну, потом, потом...—Леш продолжал прерван-
ный приходом Ширинского разговор. — Надаров тре-
бует у Линевича сместить Свенцицкого, который как
начальник Забайкальской дороги, по его мнению, не на
месте. А Линевич уперся, не хочет. Потому что Свен-
цицкий как-то умеет разговаривать с этими стачечными
комитетами и обещается отправлять запасных. А Нада-
ров от этого прямо на стену лезет.

— Доигрался! Отчислил он в Харбине от должно-
сти всех низших телеграфистов, и вчера, по его милости,
там началась забастовка.

— Говорят, — сказал капитан Генерального штаба,
сидевший по правую руку Леша, — что у Линевича была
делегация рабочих — просили не отправлять в Рос-
сию пушек! Каковы! О чем думают! Еще просили не
чинить помех изданию их мерзейшего рабочего листка,
а также запретить казакам ездить по городу.
— Принял? — спросил Леш.

— Принял.

— У меня первый батальон с ума сошел, — не вы-
держал Ширинский.—С гнилой закваской,’никакие бои
этой закваски не вышибли. Явились ко мне и потребо-
вали. ..

Ширинский вынул листок.

— Чтобы полк был превращен в банду! Двадцать
требований!

Денщик подал Лешу пенсне. Начальник дивизии
читал, шевеля губами.

— Да, требованьице! — Снял пенсне, положил на
листок. — Вот, господа, — воевали, воевали, защищали
матушку-Россию, а теперь требования. Тут есть и пунк-
тик о наделении крестьян землей.

Капитан Генерального штаба заметил:

— Обратите внимание на почерк. Солдат так не
напишет. И грамотно. Совершенно грамотно!

— Кое-что можно и разрешить, — сказал Леш.—
Например, собрания. Они все равно собираются. Пол-
ковник Гейман мне говорил, что цивильные кишмя ки-
шат вокруг расположения полков. Он проектирует офи-
церские курсы, где офицерам будут преподаваться пат-
риотические науки.

— А нас тем временем солдатики-братики на штыки
поднимут, — сказал капитан Генерального штаба.—
Помните, как полковника Иовлеза?

— В первый раз слышу, — сказал Ширинский.—
Когда это с Иовлевым?

— Во время мукденского отступления, — помор-
щился Леш. — Стал приказывать, солдаты не пови-
нуются. Он выхватил пистолет, убил одного, а солдаты
его на штыки. А потом еще пулю вогнали.

— Я полон твердости, господин начальник диви-
зии,— сказал Ширинский, — полон решимости, за сим
и приехал. Не потворствовать, а сломить... Налицо
бунт. Выборные, которые говорили со мной, — бунтов-
щики и зачинщики. Не вступать же в переговоры с бун-
товщиками!

— Да, господа, времечко, — сказал капитан Гене-
рального штаба, — хуже пугачевского!
— Социалисты работают, — заметил Ширинский.'—
Надо бы на всякий случай отрядец.

— Батарею возьмите. Пушек они не любят.

— Должен доложить еще о совершенно чрезвычай-
ном... Поручик Логунов в роте, собрав всех, читал
прокламацию про присягу, из коей прокламации яв-
ствует, что нарушение присяги для офицеров, и осо-
бенно для нижних чинов, обязательно.

— Поручик Логунов?

— Так точно, тот самый, — сказал Ширинский.

— Он из запаса? — спросил капитан Генерального
штаба.

— В том-то и дело, что пет.

— Ну, знаете, тогда этому имени нет! Совершенно
отказываюсь...

— Сведения достоверные, — говорил Ширинский,—
советую, вернее, прошу произвести у него обыск. Убе-
жден, совершенно убежден. И тогда уже без пощады.
Вот откуда все это! Солдат — он сам ничего не при-
думает. Откуда ему придумать? Представьте себе,
сидит мой солдат Емельянов, сырое мясо, чучело, и
читает газетку в присутствии офицера, капитана
Шульги!

Выборных, ходивших к Ширинскому, арестовали
после ужина.

Поручик Жук, производивший арест, объявил, что
выборные арестованы не за то, что ходили к командиру
полка говорить о своих нуждах, а потому, что в ло-
щине была солдатская сходка без разрешения началь-
ства.

Арестованных увели на гауптвахту.

По ротам побежали фельдфебеля, офицеры надевали
шашки и револьверы, через деревню шажком прогромы-
хала батарея, во главе ее па буланом коне ехал Псвс-
домский.

— Казачков бы! — сказал Шульга денщику. — Ко-
гда ты чистил револьвер?

— В пятницу, вашскабродь.

— Смотри ты у меня!

Шульга заглянул к соседу Радомышельскому. Ра-
домышельский поставил закуску. Офицеры пили, за-
кусывали и соглашались, что солдат надо скрутить,
послаблений не должно быть, послабления смерти по-
добны.

Сидели у окна, и вдруг Шульга увидел вооружен-
ную толпу солдат, которая не шла, а как-то катилась
по улице.

Шульга побледнел. Офицеры перестали жевать и
говорить. А солдаты всё прибывали. Сомнения не
было, на улицу вышел весь полк. У Радомышельского
мелькнула мысль: встать и бежать задними дворами в
поле!

— Это они к гауптвахте!—хрипло сказал Шуль-
га.— Нет ничего страшнее солдатского бунта. Хуже му-
жицкого. Те же мужики, только с винтовками, да при-
вычные убивать. На всякий случай заложите дверь.

Донеслось «ура».

— Игнат! — позвал денщика Радомышельский. Но
денщик не отозвался.

Капитан заглянул в кухоньку. Денщика не было.
Спрятался, а может быть, присоединился к роте?

— Да, братец, в таких обстоятельствах и денщик
холуй, — сказал Шульга. — Значит, смели охрану гаупт-
вахты. Одна надежда на батарею, если шарахнет по
рим картечью...

В это время батальоны действительно достигли
гауптвахты, которая занимала хуторок, обнесенный, как
и все китайские дворы, глиняной стеной. Часовые по-
сторонились, сотни людей ворвались во двор, гаупт-
вахта была открыта, арестованные освобождены, и ты-
сячеголосое «ура» раскатилось по полю.

Неведомский и Ширинский стояли во дворе штаба
полка, и Неведомский говорил:

— Батарея, господин полковник, наотрез отказалась
стрелять. И должен признаться... я стрелял по япон-
цам, но по своим?! Советую вам инцидента не разду-
вать, а доложить осторожно, и возможно самому высо-
кому начальству.

Неведомский сел на коня и направился к батарее.
Полк, освободив арестованных, возвращался в деревню.
Беспорядков не было.
7

Ширинский получил письмо, подписанное шестью
офицерами. Подчиненные ему поручики й капитаны на-
зывали его поступок бесчестным. Командир полка на-
рушил слово, данное солдатам!

Ширинский сначала спрятал письмо в самый даль-
ний карман сюртука, потом порвал на мелкие куски
и развеял по ветру.

Но и это не облегчило его чувств.

Свистунов, один из подписавших это письмо, про-
шел по батальону и во всех ротах говорил:

— Л'Ъожет быть, вы и правы, что самовольно осво-
бодили своих делегатов, но по головке вас за это не
погладят!

— Ваше высокоблагородие, ведь честное слово дал
не трогать!

Логунов поехал к Неведомскому. Празднично-ра-
достное настроение его сменилось тревожным.

— Надо, Николай, прежде всего оценить обстанов-
ку,— сказал Неведомский. — Солдаты освободили своих
арестованных товарищей? Возможно, на это махнут
рукой, но, возможно, пришлют карательный отряд.
И тогда полк либо сложит оружие, что повлечет за со-
бой всем известные последствия, либо не сложит. И мо-
жет быть, это будет началом вооруженного восстания...

Неведомский стоял, сунув руки в карманы брюк. Он
.был на голову ниже Логунова и смотрел на него, на-
морщив лоб.

— Нет, едва ли, — охладил он сам себя. — В армии,
как говорится, стихийное недовольство, организованного
мало. А без организованного — вооруженного восстания
не поднять.

Закурили и сели у окна.

— Как хорошо! — сказал Логунов. — Хон. и тре-
вожно, но как хорошо: человек пробуждается! Уже нет
солдата, есть человек.

Ширинского вызвали к Линевичу.

Приехал он в штаб армии, но оттуда его направили
к главнокомандующему на квартиру.
У дома, прислонившись к стене, стоял сотник в од-
ной тужурке и грелся на солнце.

По сходству с Линевичем Ширинский догадался, что
перед ним сын главнокомандующего, поэтому взял под
козырек раньше, чем сотник собрался отдать честь
ему.

— Его высокопревосходительство дома?

— Так точно, прошу, господин полковник.

Свет в комнате был такой, что лицо Линевича по-
казалось Ширинскому необыкновенно морщинистым.
«А ведь ему еще нет семидесяти», — подумал Ширин-
ский.

— Опять у вас? —спросил Линевич.

Полковник стоял навытяжку и молчал.

— И как это вы допустили? Ну, кто из ваших офи-
церов вышел навстречу солдатам? Вы, полковник, вы-
шли?

— Никак нет.

— В том-то и дело, мер не приняли, допустили сол-
дата до безобразий, а потом в барабан бьете.

Усы у Линевича были длинные, густые, и концы их
покрывали бородку.

— Теперь будете казаков просить?

— Ваше высокопревосходительство!..

— Казаков, спрашиваю, будете просить? А если
раши стрелки встретят казаков залпами, что тогда?
Ведь эю с'трелки первого Сибирского корпуса первой
дивизии и первого его императорского величества
полка! Драться-то они умеют! От казаков один пух
пойдет.

— Так точно, — пробормотал Ширинский.

Линевич пожевал губами.

— Солдаты у него недовольны, а командир и офи-
церы не принимают никаких мер!

Ширинский стоял выпучив глаза. Он никак не
ожидал, что разговор повернется именно так. Он
думал, что Линевич поймет его с полуслова. Ведь бес-
помощна кучка офицеров среди взбунтовавшихся
солдат!

— Политические требования, ваше высокопревосхо-
дительство!

Линевич поморщился.

24 П. Далецкий. кн. II

721
— Какие там могут быть политические требования
у русского солдата? Домой хотят — вот и вся поли-
тика. Сколько запасных вы уволили?

— Не было еще прямого распоряжения.

— А без прямого?

— Ни одного.

— Вот причина бунта в вашем полку. Теперь вы-
звать вам казакогв, батарейку, устроить сражение, пусть
по всей Российской империи и за границей знают, что
у Линевича в Маньчжурской армии полки режут друг
друга. Замечательно поднимем престиж государя им-
ператора. А надо сказать, что командиры полков у
меня, — он привстал и прошептал,'—дураки, а офицеры
преступно бездеятельны.

Спина у Ширинского взмокла, противная испарина
выступила на лбу.

— Отпускай запасных, — прошипел Линевич. — Ко-
гда отпустишь — доложишь. Поручик Логунов в вашем
полку? — спросил он минуту спустя.

— Так точно, — упавшим голосом пробормотал Ши-
ринский,

— Направить его ко мне.

Наутро Логунов явился к Линевичу.

Линевич долго молчал и жевал губами, разглядывая
молодого офицера.

— Ширинский бог знает что о вас наговорил Лешу.
О чем это вы там беседовали с солдатами?' Проклама-
ции им читали?

— Ваше высокопревосходительство, — сказал Логу-
нов,— теперь такое время; хотим мы или не хотим, про-
кламации проникают отовсюду. Солдаты читают их сами.
Я решил, и, по-моему, решил правильно: как только в
мои руки попадает прокламация, спокойно иду в роту,
читаю и разбираю ее вместе с нижними чинами,

— Ага! — сказал Линевич, откидываясь в кресле.

— Ведь когда читает такую прокламацию ротный
командир и дает при этом разъяснения, она теряет,
ваше высокопревосходительство, свою силу.

— А это неплохо, поручик. Так, так... Именно, чи-
тает и объясняет ротный командир.

Линевич вздохнул и выколотил пепел из трубки в
каменную пепельницу.
— Именно так. Разумно. А у нас любят, как
страусы, голову под хвост.

Когда Логунов вышел во двор и сел на коня, он
едва пересилил себя, чтобы не поднять коня вскачь,

8

Наконец запасных стали увольнять. Если иные на-
чальники опасались отправлять их в Россию, где уже
кипела революция, то еще более опасным было дер-
жать их в Маньчжурии собранными в батальоны и
полки, вооруженными винтовками и пушками.

Отпускали солдат и офицеров.

Неведомский увольнялся в запас и уезжал. Логунов
получал отпуск и уезжал тоже. Запасных солдат сво-
дили в роты и отправляли в Харбин.

— К чертовой матери мы поедем, а не домой,—•
ворчал Жилин. — Из Харбина никого не выпускают.
Лучше уж у себя в полку сидеть, чем в запасном ба-
тальоне.

Емельянов не разговаривал с Жилиным после того,
как застал его возле своего сундучка, но тут не вы-
держал:

— Если в Харбине будут задерживать, знаешь, что
будет?

Жилин обрадовался тому, что Емельянов сменил
гнев на милость, и засмеялся.

— Знаю, ты один разнесешь весь Харбин. Одно
меня утешает: там, говорят, Емеля, женский пол в изо-
билии. Всякому, и солдату, доступный.

— Женский пол меня мало интересует.

Шульга получил приказ сопровождать запасных
до Харбина. Накануне отъезда он зашел к коман-
диру полка. Они выпили больше обычного и сели
играть в карты. Обсуждали бунт в полку и решение
Линевича.

— Вы как хотите, Григорий Елевтерьевич, — говорил
Шульга, — а я все письменно изложу и соответственно
направлю. Пусть он хоть трижды главнокомандующий!
Солдатского батюшку корчит из себя! А сейчас не сол-
датский батюшка нужен, а пистолет, нагайка и петля.

-24*	723
Виселица, понимаете! Чего миндальничать? Пугачев с
нами миндальничал?,

— Пугачев давно был.

— Хотя бы до рождества Христова, а все равно
вешал!

— А как вы изложите... от себя самолично?

— От себя, за собственной подписью. Бунтов-
щиков покрывает генерал-батюшка, сора из избы вы-
носить не хочет. А сора не выносить — изба конюшней
станет.

— Правильно, одобряю. Должен сказать, потвор-
ствовать далее невозможно: телеграфное сообщение с
Россией уже шесть дней как прервано. Телеграммы от-
правляются кружным путем через Кяхту на Пекин и
Шанхай. А что с ними дальше — одному богу известно.
От полковника Захарова, уехавшего в Иркутск с ротой
телеграфистов и железнодорожным батальоном, ника-
ких сведений.

Снова играли и пили. Графин опустел, Павлюк
пошел в лавочку за водкой и до сих пор не возвра-
щался.

— Павлюк у меня тоже уезжает, — сказал Ширин-
ский.— Кажется, живет у меня как у Христа за пазу-
хой, а в последние дни прямо покою от него нет: отпу-
стите да отпустите!

Шульга многозначительно вздохнул:

— Теперь, Григорий Елевтерьевич, не те времена.
Сейчас командир полка... понимаете ли... Денщик
командира полка! Это, знаете ли...

— Нс согласен, капитан. Командир полка на веки
веков пребудет командиром полка. Павлюк! — Он при-
слушался. В кухне было тихо. — Спрашиваю: ну я от-
пущу тебя, Павлюк, а потом приеду в Киев — мне давно
хочется побывать в Киеве, — у тебя остановлюсь. При-
мешь своего полкового командира? Поди и на порог по
пустишь?

— Всякий нижний чин, по моему глубочайшему убе-
ждению, Григорий Елевтерьевич, сволочь. Какая может
быть у солдата благодарность?

— Н-да, солдат! Нижний чин! — проговорил Ширин-
ский. Хотелось водки, а водки все не было.—До лавки
десять минут ходу, а он, черт его возьми, прова-
лился — на какую-нибудь сходку побежал. Говорит:
«Если вы, вашскабродь, в Киев ко мне пожалуете,
все окна, все двери настежь!» — «А если зимой?» —
спрашиваю. «А если зимой, то с шубой выеду встречать
на вокзал. Есть у меня шуба на хорю. Октябрьский
хорь».

— Эю что же за октябрьский? — спросил Шульга.

— То есть добыт в октябре. Самый ценный, капитан,
волос в это время у хорька — темный и глянцевый, по
зимним трущобам еще не выкатанный. Распахнешь та-
кую шубу — а она горит. Та-акс... О жене своей Пав-
люк в последнее время стал вспоминать. Красивая, гово-
рит, вот приедете и увидите, вашскабродь. Кожа, гово-
рит, очень белая...

— Иной раз у бабенки белая кожа, Григорий Елев-
терьевич, а посмотришь и думаешь: ты что, милашка, не
мылась сегодня? Белая да с перхотцой...

— Нет, Павлюк говорит: именно такая белая, что на
сердце делается хорошо.

— Понимает он, прохвост, в белой коже!

— М-да, конечно, ему бы поскорее... облапил да
к делу... Но где же он, черт? .. Павлюк!..

Павлюк не появлялся больше у Ширинского. Наутро
полковник узнал, что денщик сбежал в роту и взят там
па довольствие.

Так, все понятно. Шульга оказался прав. Как крыса
с тонущего корабля. «Вот и Павлюк тоже», — думал
Ширинский с возмущением, оскорблением и каким-то
животным страхом.

9

Запасные 1-го полка выгрузились на харбинском
вокзале и направились в Госпитальный городок. На
улицах то и дело встречались запасные. Раздавались
голоса:

— Новые мученики! Думаете, домой отправят?

— Здесь царь и бог — Надаров, он никого домой не
пускает.

В Госпитальном городке Шульга н.е сразу нашел
полковника Есипова, которому надлежало принять но-
воприбывших.
Есипов был толст, зол, красен.

— Ничего не понимаю, — твердил он, — еще при-
гнали? Шестьсот человек? А куда? Куда я их? Кто у
нас начальник — Линевич или Надаров? Линевич отпу-
скает, а Надаров задерживает. Я, говорит Надаров, го-
сударю служу и эту толпу в Россию не пущу!

— А Линевич что?

— Линевич — лиса. Хочет сплавить всех, чтобы
самому было спокойно, но с Надаровым очень вежлив.
Надаровой обе ручки целует.

— Линевич себе на этом деле шею сломит.

— Здесь, капитан, не сегодня-завтра резня будет.

— Черт знает что, — сказал Шульга, закуривая па-
пиросу.— А у вас в городке как?

Полковник махнул рукой.

— Дисциплины никакой?

— Какая там дисциплина! Казаки... ну, знаете
сами, оплот и опора! Казаки ненадежны! Командир
казачьего полка Крузэ доложил: не сегодня-завтра вос-
станут! Читают листовки и прочее...

— Стачечный комитет в Харбине есть?

— В полном составе.

— И ни поезда, ни письма, ни телеграммы?

— Что вы, батенька, младенец, что ли?

Шульга вздохнул:

— Принимайте, господин полковник, от меня сокро-
вище.

10

Грифцов сказал Логунову:

— Мы с Горшениным тоже в скором времени отбы-
ваем из Харбина. Среди запасных сделаем все, что
можно, они уедут — и нам надо! Если поедете с эшело-
ном, доставим без промедления в Россию.

— Конечно, поеду со своими. Хвостов ведь тоже
едет.

Хвостов сидел рядом.

— В Питер еду. Как-то даже не верится: неужели
увижу Невскую.заставу?

— Да, брат. Невская застава, — задумчиво сказал
Грифцов. — Петербургские заставы! Московские!.,
726
Грифцов сидел спиной к окну в большой полутемной
комнате. За печью женщина стирала белье, мыльная
пена сверкала в цинковом корыте; время от времени
женщина поднимала голову, повязанную синим плат-
ком, и смотрела на разговаривавших. Глаза у нее были
черные, а взгляд ясный, мягкий.

— Антон Егорович, сейчас самовар закипит, не ухо-
дите.

— Не уйду, Аннушка, не уйду. Задача наша — ка-
ждому запасному дать небольшую вразумительную
листовку о том, как нужно действовать, и о том, что без
вооруженного восстания против царя и помещиков обой-
тись нельзя. У народа нет выхода. Вот Аннушка пре-
красно знает, что пет выхода, — она дочь крестьянина-
бедняка, батрачила с матерью в экономии.

— Не дай бог никому работать в экономии, — ска-
зала Аннушка. — Л'Ъать высохла, я высохла, а просуще-
ствовать все равно невозможно.

Самовар закипал. В комнату вошел в короткой ват-
ной куртке мастеровой, остановился у порога, вытер
ноги, подошел к Грифцову:

— Генерал Хорват и Надаров действуют заодно.
Поезда с запасными не выпускают. У стачечного коми-
тета мысль — отрешить Хорвата.

— Мысль правильная. Сколько можете давать со-
ставов в сутки?

— Восемь. Товарищ Антон, казаки у депо, казаки
вокруг станции, у стрелок, у будок. Говорят, Надаров
затребовал бригаду и Линевич согласился. А мы ре-
шили до Харбина эту бригаду ни в коем случае не до-
пускать.

— Садитесь пить чай, — позвала Аннушка.

— Муженек где? — спросил мастеровой.

— В пикет ушел. Черносотенцы на пристани гуляют.
На дебаркадере устроили маевку, разостлали рогожу,
а на рогоже водка, яйца, колбаса.

— Есть новость, — сказал Грифцов, — великий князь
Николай Николаевич назначен главнокомандующим
войсками гвардии и Петербургского военного округа.
Его Даже и офицеры считают зверем.

Чай пили торопливо. Хвостов положил в мешок про-
Вместе с тем выяснилось, что в Харбине кроме ста-
чечного комитета железнодорожников образовался еще
стачечный комитет из мастеровых и неизвестных лиц.

Поговорив с Саратовским, Надаров пришел к мысли,
что для расправы с бунтовщиками нужно объявить Хар-
бин крепостью на осадном положении, а ему, Нада-
рову, вручить власть коменданта. Он сказал об этом по
телефону Линевичу, но ни о чем подобном Линевич и
слышать не хотел. Заявил:

— Если забастовщики согласятся беспрепятственно
вывозить нашу армию в Россию, то можно пойти и на
уступки, в частности вернуть на работу уволенных вами
телеграфистов.

— Ваше высокопревосходительство, лучше горло
себе перережу, чем приму на работу негодяев!

Надарова слушала разговор по телефону мужа
с Линевичем и советовала вполголоса:

— Ваня, ты знаешь, Линевич — лиса, поэтому будь
осторожен.

Уезжая на совещание с офицерами, Надаров надел
шашку, пистолет; на пояс, как обычно, повесил нож.

Офицеров было много. Комнаты собрания были пе-
реполнены.

— Прошу всех в танцевальную залу, — пригласил
адъютант Надарова штабс-капитан Тимошкин.

Надаров стоял под портретом царя. Принесли стол,
чернильницу, бумагу. Тимошкин сказал:

— Собрание будет на общих основаниях. Прошу
выбрать господ офицеров, которые поведут собрание.

Председателем выбрали растрепанного полковника,
и он сразу же предоставил слово Надарову.

Логунов сидел на подоконнике и видел надаровскую
круглую бородку, тупой нос и оттопыренные в гневе
губы.

— Господа, — говорил Надаров, — я не буду много-
словен. Запасные подлежат отправке на родину, но по
важным причинам мы не можем их отправить. Они
ропщут и волнуются.

— Почему не можем? — раздался звонкий голос.

— Что-с? Непонятно? Жаль! О вопрошающем со-
жалею. Запасные волнуются, их подстрекают воззва-
ния, прокламации, агитаторы и анархисты. И не только
730
запасных—подстрекают и развращают нижних чинов
действительной службы. А господа офицеры что? Пре-
бывают в раздумье и ничегонеделаньи. Мер не прини-
мают. Была попытка создать для господ офицеров спе-
циальный курс по изучению враждебного России дви-
жения социалистов. Но никто из господ офицеров' этим
не заинтересовался, и призыв полковника Геймана
остался' гласом вопиющего в пустыне. А вместо этого
что у нас? — И голос Надарова приобрел зловещий от-
тенок.— Вместо этого замечены офицеры, ходящие к
железнодорожникам и забастовщикам. Кто такие же-
лезнодорожники, забастовщики и мастеровые? Они
паши враги. Что обязан делать с ними офицер? Ре-
зать!

Последнее слово Надаров выкрикнул и схватился за
нож. И стоял так, с перекошенным лицом, залитый
красноватым светом вечернего солнца.

— Святой долг офицеров перерезать всех железно-
дорожников и забастовщиков! На место уничтоженных
поставим нижних чинов — и будет порядок. Что вы смот-
рите на меня, капитан? Вы возразить хотите, не со-
гласны? Повторяю, единственное средство — резать!
И я первый возьму нож и покажу вам, как надо резать.
И не только негодяев-железнодорожников, которые вы-
брали комитет и издеваются надо мной, жен их буду
резать, а щенят давить сапогами. Никакой жалости!
Жалость губит народы и династии.

Он задохнулся, выхватил нож, поднял его над голо-
вой и затопал ногами.

Логунову казалось, что он в театре, что не может
быть на самом деле такого генерала, но генерал был
перед ним, и кто-то из сидящих за столом жал ему руку,
а рыжий Шульга из первого ряда присутствующих за-
кричал «браво». Потом Надаров быстро пошел через
зал. Наступила тишина, председатель о чем-то шеп-
тался со своим соседом, и вдруг давешний звонкий мо-
лодой голос крикнул:

— Господа! Это невероятно, это чудовищно! Он хо-
чет сам всех перерезать! А я утверждаю: железнодо-
рожники— наши братья, они волнуются и бастуют за
правое для всех русских дело, их не резать нужно, а в
ноги им поклониться.
Председатель, растрепанный полковник с малино-
вым носом, обалдело смотрел на офицеров.

Логунов закричал:

— Господа, мы все перенесли войну, и мы не те, ка-
кими были до войны.

— Предоставьте мне слово, — снова крикнул звон-
кий голос.

Логунов увидел вышедшего к столу молодого артил-
лерийского офицера, начавшего необычную для этих
стен речь о том, что русская армия должна быть ар-
мией народа.

«Это чудесно, — думал Логунов. — Вот молодой офи-
цер— я его не знаю, Неведомский его не знает, — но он
говорит то, что надо. И все слушают его. Даже Шульга,
шельма и прохвост, не смеет прервать».

— Господа, — спохватился наконец председатель,—
господа, я думаю, что непристойно говорить так в офи-
церском собрании. Вы, господин прапорщик, разве за-
были, что вы па собрании господ офицеров?

Но слова председателя потонули в общем гуле.

— Отправляйте-ка лучше запасных! — кричали в
зале. — Офицеры запаса тоже хотят по домам. Само-
управство! Ведь железнодорожники повезут нас!

— Не знаю, господа, о чем у нас речь, — говорил
председатель. — Генерал Надаров изложил свои сооб-
ражения по поводу...

Но председателя никто не слушал. Он закрыл со-
брание, но этого тоже не заметили, и, когда он пошел из
зала, на его уход никто не обратил внимания. Вслед за
полковником вышла группа офицеров, в которой был и
Шульга. Офицеры шли, гордо подняв головы, положив
руки на эфесы шашек. Большинство осталось, и гул го-
лосов долго еще доносился из зала,

13

Приехал сын Михал Михалыча, привез Грифцову
письмо и целую пачку «Пролетария».

После Третьего съезда центральным органом партии
стал «Пролетарий», а Ленин — его ответственным ре-
дактором.
С необычайным волнением разворачивал Грифцов
драгоценные листы, зная, что если под той или иной
статьей и нет подписи «Н. Ленин», то тем не менее эта
статья может быть ленинской и уж во всяком случае
к ней прикасалась ленинская рука.

На всю ночь Грифцов ушел в жаркую атмосферу
ленинских мыслей. Ленин без устали наносил сокруши-
тельные удары правительству, либералам, бунду, мень-
шевикам!

.. .Убит Бауман!

Убит в день опубликования в Москве царского ма-
нифеста. Всего два дня назад Баумана выпустили из
тюрьмы. Он шел во главе рабочей демонстрации осво-
бождать товарищей из Таганки.

На одном из перекрестков заметил группу рабочих,
которые не примкнули к демонстрации.

Чтобы не отстать от колонны, Бауман вскочил в из-
возчичью пролетку и, высоко над головой подняв алый
флаг, устремился навстречу нерешительным. Вдруг из
ворот выбежал черносотенец Михалин, надсмотрщик в
рабочих бараках на фабрике Шапова, вспрыгнул на
запятки пролетки и, прежде чем кто-либо мог что-ни-
будь сообразить, ударил Баумана по затылку осколком
чугунной трубы.

Бауман замертво свалился на мостовую, его подхва-
тили.

Все это произошло поблизости от полицейского
участка.

«Не ловушка ли в самом деле эта «амнистия», ко-
гда выходящих из тюрьмы . расстреливают казаки на
улицах?»

Когда участники похорон Баумана проходили мимо
солдат, стоявших у своих казарм, из процессии крик-
нули:

— Солдаты, с кем вы?

— С народом! Со свободой! — вырвались десятки
голосов.

Офицеры принимали участие в похоронах!

А царь быстренько в рескрипте на имя коман-
дующего войсками Московского военного округа все-
милостивейше повелел: «Офицеров, участвовавших в
числе манифестантов, арестовать и примерно нака-
зать!»

— Этому будет положен конец, — шептал Гриф-
цов,— этому будет положен конец! Однако где Ленин?
За границей, в Финляндии, в Питере?

Из намеков в письме о том, что в московском Со-
вете депутатов хорошо, а в петербургском плохо, было
ясно, что Ленина в столице нет.

Письмо было написано Таниной рукой: ровные
строчки, мелкие буквы... И в чувства, принесенные
«Пролетарием», вплелось новое чувство: письмо напи-
сано Таней! Она жива и здорова!

На следующий день в маленькой, полутемной ком-
нате на ханшинном заводе посетители сменяли друг
друга: Михал Михалыч, Логунов, Неведомский, Хво-
стов, члены местного комитета — всем не терпелось
взглянуть на полученные экземпляры ЦО.

Горшенин поминутно восклицал:

— Товарищи, этот номер изымаю. Донат требует в
набор немедленно. Статью Владимира Ильича прочтете
завтра в нашем выпуске. Что касается руководства к
действию.,, этим, как известно, заведует товарищ Ан-
тон. ..

После обеда стачечный комитет собрался у Михал
Михалыча. Было накурено, от тишины и спокой-
ствия, царивших некогда в этой комнате, не осталось и
следа.

Сколько народу, оказывается, может вместиться в
маленькую комнату!

Грифцов сел у шкафика и негромким голосом пере-
сказывал содержание ленинских статей и сообщал его
указания.

— Вооружаться и вступать в бой везде! Хорошо
одолеть казака, городового, — это приучает к бою, мо-
билизует, сплачивает!

Он долго говорил медленным, негромким голосом, в
то же время как бы прощаясь с этими людьми.

Заседание стачечного комитета он покинул поздним
вечером.

Сквозь деревья увидел звезды, и казалось, они были
не где-то в неизмеримой дали, а тут, прямо за голыми
ветвями, налеплены на ночной темноте.
Горшенин пожал его локоть. Нужно было подумать
о ночлеге.

Старый «друг» Грифцова подполковник Саратов-
ский наводнил город шпиками и агентами всех родов
оружия. Поэтому Грифцов и Горшенин каждый день
меняли место приюта.

По-видимому, Саратовский знает, что Грифцов в
Харбине. Счастлив, наверное, был бы повстречаться...

Да не будет доставлено ему такого удовольствия!..

В Харбине сделано все, что можно. В Россию, в Рос-
сию нужно, в Питер! Больно уж много в Питере собра-
лось меньшевиков. Могут они дел понаделать..,

14

Ночью толпа черносотенцев подошла к главным ма-
стерским. У ворот дежурили рабочие. Из толпы поле-
тели камни, фонарь был разбит, малочисленный пикет
отступил. Крайнее здание запылало.

Оно пылало под гогот и свист. Толпа рассеялась по
дворам, звенели выбиваемые стекла. Потом погром-
щики отхлынули к берегу Сунгари.

Мастерская вяло горела до утра, утром рабочие по-
тушили пожар, но стало известно, что хулиганы готовят
новое нападение. Михал Михалыч с пятью мастеро-
выми отправился в Госпитальный городок просить по-
мощи у запасных.

Всякие разговоры были в Госпитальном городке.
Иные говорили: «А пущай горит. Кто строил? Царь
с царицей? Пущай горит ясным пламенем...» — «Нам
не до того, отец! Нам о доме надо думать, а тут еще
с вашими делами канителиться!..»

Но сто человек подхватили винтовки, пересекли за-
мерзшую речонку Модягоу и двинулись по Сунгарий-
скому проспекту мимо управления дороги, оцепленного
казаками,

У депо солдаты встретили толпу с иконами и цар-
ским портретом.

— Вот эти самые, — сказал Хвостову Михал Ми-
халыч.—Царский портрет несет Врублевский, владелец
винокуренного завода, он вчера мастерскую и под-
жег.

Черносотенцы запели «Боже, царя храни». На улице
засвистели. Сбоку из переулка навстречу солдатам вы-
летели казаки особой сборной сотни охотников. Казаки
теперь тоже были ненадежны, и для действий против
рабочих и запасных выбирали охотников. Озверело вы-
таращив глаза, они летели рысью, готовые каждую ми-
нуту выхватить шашки.

— Никак, на нас, — сказал Емельянов, который шел
в первой шеренге.

— Стой! Куда?.— закричал есаул. — Где офицер?

Он вращал глазами якобы в поисках офицера,
отлично зная, что офицера нет: полковник Есипов
только что сообщил о самовольном уходе группы воору-
женных нижних чипов.

— Стой! Почему цивильные? Иди-ка, любезный,
сюда! Ну, слышишь?!

Крик относился к Михал Михалычу, который шагал
рядом с Емельяновым и Хвостовым.

— Тебе говорю, борода!

Есаул показал на него нагайкой. Два казака вы-
скочили вперед; один из них изловчился и, нагнув-
шись с седла, схватил Михал Михалыча за шиворот;
в следующую секунду он вскрикнул и, отпустив
Михал Михалыча, уцепился за луку седла: чудовищ-
ная, нечеловеческая сила стаскивала его за ногу с
коня.

— Эт-та что такое, вашскабродь! — бормотал казак,
хватаясь уже обеими руками за седло, и тут же грох-
нулся лицом оземь.

— Встань, сволочь, — сказал Емельянов и поставил
его перед собой.

За эти минуты отскочивший в сторону есаул успел
отдать казакам десять всевозможных приказаний, и ни
одного казаки не исполнили. Они видели перед собой
сто солдат, спокойно поднявших винтовки и положив-
ших пальцы на спусковые крючки.

— Стоять смирно! — приказал Емельянов казаку,
сделавшему движение к коню.— Говори, как посмел
руку поднять на того, кто идет рядом с солдатом? Не
скажешь — душа из тебя вон тут же на месте! z
— Он- скажет! Он из особой сотни!

— Ать, ать! — не своим голосом командовал есаул
и пятился вместе со своей сотней.

Казак, бледный, стоял перед Емельяновым.

— На солдат, христопродавцы, выщерились! Эх,
ты!..

Емельянов ударил его. Ударил не со всей силы, уда-
рил от презрения и нежелания «мараться» слегка, и ка-
зак грохнулся наземь.

— Потом по деревням поскачете народ пороть! —
крикнул Емельянов и, вскинув винтовку на руку, пошел
вперед.

Стоголосое «ура» взметнулось в воздух, щелкнули
затворы.

Казаки особой сотни не приняли боя. Пыль вилась
по переулку, вдали замирал стук подков.

15

Ночью у Надарова с Линевичем был новый разго-
вор по телефону.

— Вы что же там мне устраиваете? — спросил Ли-
невич.— У вас уже казаки и пехота передрались?А как
это вы умудрились собрание офицеров превратить в по-
литический митинг? Что, больны? Расстроены нервы?
Решили просить о совершенном увольнении? А впредь
до оформления, которое, возможно, затянется, проси-
тесь в отпуск? Ну что ж, ну что ж...

...— Согласен уволить меня в отпуск на шесть ме-
сяцев,— сказал Надаров жене. — Уедем на Кавказ. Бу-
дем купаться в Черном море. Между прочим, Роже-
ственский, проезжавший из плена, и Куропаткин сове-
товали Линевичу отправлять запасных морем через
Одессу. Пока будут ехать вокруг света, весь дух, вну-
шенный им социал-демократами, выветрится. Не при-
нял совета.

— А на твое место кого? — спросила Надарова.

— Не знаю, не знаю! На должность начальника
войск, кажется, Гернгросса.

Наутро отправляли сразу три эшелона запас-
ных. Полковник Есипов вызвал к себе Логунова и
Неведомского и предложил им переодеться в цивиль-
ное.

— Для безопасности? — спросил Неведомский.

— Именно. Вчера кружным путем прибыл сюда из
Петербурга офицер с телеграммой от государя импера-
тора. От самого Петербурга ехал в штатском.

— Нет, не переоденемся, — сказал Логунов. — В чем
войну воевали, в том и поедем. И потом мы едем со
своими солдатами, господин полковник.

— Какие там теперь «свои солдаты»! — воскликнул
с недоумением Есипов.

Извозчик вез шагом чемоданы. Нина, Логунов и Не-
ведомский шли пешком. Впереди шагали запасные с
мешками и сумками.

На вокзале не было ни полиции, ни жандармов, ни
публики. Китайцы-разносчики расположились со сво-
ими корзинами на перроне. Продавали жареную и со-
леную рыбу, булки, бобовые орехи, колбасу.

Емельянов купил огромную соленую рыбу и бережно
нес ее двумя руками.

— Вашбродь, — сказал он Логунову, — а Жилин
пропал. Как пошел с вечера к своему женскому полу,
так до сего не прибыл.

— Уедет со следующим.

— Человек он такой... — Емельянов не кончил.—
Принимай рыбу! — крикнул он, подходя к теплушке.

Нине на верхних нарах отгородили угол.

Она разостлала матрасик, два одеяла, положила по-
душку.

— Помните, Емельянов, как вы мне готовили фанзу
для ночевки после того боя?

— А вы все равно спать не спали, так пустая и про-
стояла.

— Я от раненых не могла уйти.

Емельянов перегнулся через чемоданы и спросил
тихо:

— А свадьба когда?

— Что вы, Емельянов, разве теперь время?

— Для этого дела всегда должно быть время,—
убежденно сказал Емельянов.

— Но ведь и в деревне свадьбы гуляют осенью, по-
сле страды,
— Емельянов, ты дров напас? — спросил солдат в
шинели без пояса.

’— А разве мне запасать?

— Милый человек, только тебе!

— А топор у кого?

— Топоров здесь целая пара.

После полудня состав отошел от Харбина. Неве-
домский и Логунов стояли у приоткрытых дверей.
Мелькали будки, стрелки, стрелочники с флажками и
рожками. Впереди открывалось широкое пространство
Сунгари и мост, легко и как бы стремительно перебро-
шенный через реку.

— Вашскабродь, — сказал Емельянов, — прошу к
нашему солдатскому обеду—рыбки отведать.

...Через неделю после отъезда Логунова «Маньч-
журию» закрыли.

Закрыли за фельетон, написанный Горшениным по
поводу зверского поступка капитана Шульги.

В эти дни многие солдаты перестали отдавать офи-
церам честь. Не трезвый и не пьяный, капитан Шульга
шел по Диагональной улице. Был день. Было много
народу. Из переулка вышел запасный солдат Жи-
лин. Вполне возможно, что он не заметил капитана
Шульги.

— И ты туда же! — крикнул капитан. — Честь от-
дать, мерзавец!

— Был мерзавец, а теперь фью-фью, — ответил Жи-
лин и показал дулю.

Капитан выхватил шашку и наотмашь ударил его
по лицу. Жилин упал, обливаясь кровью.

Солдатский патруль, видевший расправу, бросился
к капитану с явным намерением поднять его на штыки.

В это время, откуда ни возьмись, священник. Засло-
нил убийцу, поднял нагрудный крест:

— Остановись, братцы! Пусть он сотворил злодей-
ство,— вы не творите! Не поднимайте руки на офицера
и брата своего во Христе!

Солдаты остановились, собиралась толпа. Капитан
юркнул в ближайший дом. Из дома он вышел неиз-
вестно куда. Но правосудие обязано разыскать преступ-
ника.
В конце фельетона Горшенин призывал солдат не-
медленно и повсеместно отстаивать свое человеческое
достоинство.

Газету закрыл генерал Фок, назначенный на место
Надарова.

16

Ханако приехала во Владивосток с письмом от отца
к Леонтию Коржу.

Отец просил старого охотника приютить девушку и
отправить ее на пароходе в Японию.

Несколько дней она прожила в Раздольном.

В доме Леонтия за это время перебывало множе-
ство людей. Одни были веселы, посмеивались, отхо-
дили с Леонтием в уголок и шептались. Другие, рас-
терянные, испуганные, просили защиты.

Приехала высокая, красивая Таиса Пашкова. Опа
была сама не своя. Ее муж Су Пу-тин исчез с день-
гами. В банке ни гроша, дома пи гроша, только налич-
ность в лавках. Оказалось, Су Пу-тин бежал в Китай.
И будто в Китае у него есть китайская жена, а Таиса,
по китайским законам, будто и не жена ему вовсе и
дочки ее от него вроде не его дочки... А сколько лет
жили, по-православному лоб крестил...

Таиса боялась грабежа. Если разграбят супутинов-
скне лавки, она на вдовьем положении пропадет. Она
хотела перевезти к Леонтию самые ценные товары.

— Вот уж эту твою просьбу я не могу удовлетво-
рить,— сказал Леонтий. — Твой муж Су Пу-тин много
беды принес людям. Я лучше других знаю его де-
лишки.

— Так ты не хочешь мне помочь, Леонтий Юсти-
нович?

— Душевно хочу, но не могу. Никогда не торговал,
а ты предлагаешь мне устроить у себя целый торговый
склад!

Провожали Ханако на пароход два человека —
Леонтий и Донат Зимников, вернувшийся во Владиво-
сток.

— Решено, что вы будете писать мне, — говорил До-
нат, прощаясь. — А уж я, сообразно обстоятельствам,
буду действовать дальше... Адрес мой прост: Раздоль-
ное, Леонтию Коржу... С приписочкой, что для меня...
Много еще предстоит борьбы, но все будет хорошо.

Уезжая, Ханако видела на одной из батарей, распо-
ложенных высоко над городом, красный флаг. Он
гордо реял в зимнем безоблачном небе.

Пароход доставил се в Нагасаки. Когда-то в раннем
детстве она жила в этом городе. Тогда это был один из
оживленнейших городов Японии. Его называли рус-
ским городом. Здесь зимовала русская Тихоокеанская
эскадра, вот на этих горах до сих пор стоят маленькие
домики, в которых жили семьи русских моряков.

,Она шла по улице и читала вывески, написанные по-
русски:

«Гостиница Венеция».

«Гостиница Триест».

«Фотограф», «Фотограф», «Фотограф»...

Да, фотографов было много, русские в Японии лю-
били сниматься — в кимоно, на фоне японских гор...

«Здесь продают рубашки».

«Изделия из черепахи».

Теперь все закрыто, остались одни вывески. Улицы
Нагасаки пусты, в порту стоит всего восемь паро-
ходов.

Нагасаки торговал с Россией, война разорила его.

По крутой дорожке, мимо заколоченных домиков
русской колонии, по той самой дорожке, по которой она
ходила в детстве, она поднялась к гостинице «Бри-
столь».

Вот на этой площадке отец ее познакомился с ма-
терью.

Гостиница заколочена. У дверей почтовый ящик. За
стеклянной доской ящика Ханако увидела письма, ад-
ресованные по-русски, русским людям.

Письма пришли сюда до войны. Если это письма мо-
рякам, то, вероятно, тех, кому они адресованы, уже нет
в живых.

В большом сквере перед «Японо-Европейским соеди-
ненным клубом» Ханако увидела толпу.

Говорили сразу несколько человек.

Говорили о застое в делах. Из-за войны не толь-
ко замерла вся жизнь города, но совершенно упали
кустарные промыслы Японии, кормившие миллионы
людей.

На столик вскочил господин в коротком пиджачке и
сказал, что правительство нашло выход:

— Японию выручат деревянные шляпы!

Начался шум. Господин закричал, подняв обе руки:

— Деревянные шляпы! Мы, японцы, всё сумеем сде-
лать из дерева.

— Какие шляпы? — спросила Ханако соседа.

— Соломенные шляпы непрактичны, — пояснил со-
сед,— деревянные, из тончайших стружек практичны.

— А кто их будет покупать? — кричали с разных
сторон.

— Американцы и англичане введут на них моду!

— Теперь, после войны, англичане и американцы
Другие.

— Глупости! Будущим летом Япония выпустит пол-
тора миллиона шляп и получит миллион иен. Разве это
не поддержит мелких ремесленников?

Ханако не слушала дальше.

Вечером она села в поезд. Вагоны пубежали мимо
длинных рядов госпитальных бараков. Выздоравливаю-
щие раненые сидели в палисадниках. Потом начались
горы. Все здесь было знакомо Ханако: и приземистые
деревушки, и крошечные поля террасками по сопкам,
и крестьяне, шлепающие босиком или в проношенных
варадзи.

Она спала в кресле у открытого окна, теплый ветер
обвевал ее, скоро она увидит мать!

...Мать состарилась за время разлуки. Она жила те-
перь у брата, помогая ему в его возросшем хозяйстве,
потому что он разбогател за войну. Она трогала ру-
ками Ханако, смотрела в ее глаза и не могла прийти в
себя от счастья.

— Кацуми здесь, — сказала она таинственно. — Он
не захотел быть солдатом и бежал... Он не одобряет
войн между государствами; по его мнению, есть только
одна истинная война — война против врагов народа.
Если захочешь его повидать, я укажу тебе адрес.

Мать смотрела испуганными глазами, но губы ее
улыбались. Может быть, и в самом деле дети правы?
Слава богу, что они живы и дочь дома.
Под вечер Ханако пошла к Кацуми. Он жил в ма-
леньком домике у вдовы солдата, погибшего под Ляо-
яном.

• Было о чем поговорить брату и сестре.

Ханако узнала, что положение японской армии по-
сле мукденского боя было тяжелейшим. Все возрасты
были призваны в армию и, в сущности, истреблены в
кровопролитной войне. Лучших людей уничтожили ка-
питалисты для удовлетворения своих ненасытных аппе-
титов!

Ойяма не наступал. Он понимал, что продолжение
войны немыслимо, и настаивал на мирном договоре.
А в Токио группа военных, не способная понять, какая
опасность кроется в победах, требовала продолжения
войны, если русские не встанут на колени.

В ставку Ойямы отправился генерал Имагава, пред-
ставитель этой группы.

— Вы побеждали или Куропаткин? — спрашивал
приезжий. — Как можно назвать то, что вы не надее-
тесь победить? Вы потеряли достоинство японца.

Разговор перешел в крик. Имагава выхватил писто-
лет и объявил, что ему поручено убить маршала, если
маршал по-прежнему будет настаивать на заключении
мира.

Но Ойяму недаром считали хитрецом. В тот момент,
когда Имагава пригрозил пистолетом, — из соседнего
помещения выстрелил вахмистр Накамура.

Генерала Имагаву хоронили с честью, было объяв-
лено, что он погиб смертью героя в стычке с русскими.

Ханако узнала, что в Японии условия мира показа-
лись всем до того ничтожными, до того позорными, что
Комура возвращался из Портсмута под усиленной охра-
ной. Возмущенные патриоты трижды покушались на
него.

Комура не только не получил никакой награды, но
покинул пост министра иностранных дел и живет те-
перь частной жизнью. Это неприятная жизнь человека,
которого презирает нация.

В день подписания мирного договора патриоты вы-
весили траурные флаги. Толпы собрались у англий-
ского и американского посольств, понося англосаксов —
виновников злосчастного мира. Англичане и амери-
канцы спешно покидали Японию. Гостиницы Шанхая
были завалены телеграммами бегущих из Японии аме-
риканцев и англичан.

Члены дзинго произносили зажигательные речи Ти
увлекали за собой недовольных. В Токио бушующая
толпа разрушила памятник Ито, сооруженный ему при
жизни за заслуги перед новой Японией, ибо он тоже
'был в составе мирной делегации в Портсмуте. В сто-
лице ввели осадное положение, войска оружием вос-
станавливали порядок.

Вот когда дала себя знать безумная пропаганда
того, что война с Россией будет легкая, что японские
победы опрокинут русского медведя. Какие же это по-
беды, если результаты их таковы? И какие же это лег-
кие победы, если японская армия, в сущности, пере-
стала существовать?

Дядя Ген был в толпе, которая разрушила дом ми-
нистра внутренних дел, пытавшегося доказать, что мир
нисколько не позорный. Дядя своими руками задушил
собаку министра, когда она выразила желание укусить
его. Он также громил редакцию газеты «Кокумин», вы-
ступившую с успокоениями, что все же Япония полу-
чила половину Сахалина.

Члены дзинго требовали мобилизации новых армий
и продолжения войны! Но это было уже невозможно.

До глубокой ночи разговаривала Ханако с братом.

Она возвращалась домой, раздумывая над судьбами
страны, чувствуя как никогда, сколько впереди борьбы
и как она будет непроста.

На следующий день к обеду появился дядя и, услы-
шав, что Ханако встретила в Маньчжурии своего отца,
долго хохотал. Он сказал, что никогда не был о себе
такого высокого мнения, как сейчас, ибо только благо-
даря его правильному поступку племянница нашла
отца.

Ночью Ханако вышла в садик, в тот самый садик,
который некогда она так старательно убирала. Тихий
ночной гул несся над городом. Одни спали, другие про-
должали трудиться. Завтра Ханако пойдет к своим ста-
рым друзьям. Она расскажет им, что видела и слышала
в маленьком доме в Харбине: про непримиримую
борьбу русских революционеров.
17

Леонтий встретил внука на вокзале в Раздольном.
Поезд подходил медленно, и Леонтий еще издали рас-
смотрел в дверях теплушки молодого солдата. Сходен
не было. Корж выкинул свой сундучок, мешок и потом
прыгнул наземь сам.

Вот он, родной дом. Родные сопки, покрытые кле-
нами, дубами, черемухой. Тропа, по которой столько
раз с дедом, отцом и Седанкой хожено на охоту в са-
мую глубь Сихотэ-Алиня! Воздух здесь какой! Всю
Маньчжурию прошел, а воздуха такого, как у нас, в
наших раздольях, нет!

Но некогда было отдаваться домашним радостям:
пирогам, оладьям, кабанине, дичине, даже ласкам
женки, по которой стосковалось сердце. Нужно было
ехать во Владивосток.

— Донат Зимников тоже во Владивостоке. При-
был!— сказал Леонтий.

Приехав в город, Корж попал в знакомую обста-
новку солдатских волнений. Гибель флота, отступление
армии, потеря по мирному договору русской земли —
Южного Сахалина, казнокрадство в частях гарнизона,
с чем комендант крепости генерал-лейтенант Казбек не
считал нужным бороться, наконец революционные со-
бытия в России — все это наполняло сердца солдат же-
ланием действовать, бороться, отстаивать свою правду.

Собрание солдат, матросов и революционно на-
строенных горожан происходило в цирке Боровикса у
подножия Тигровой сопки.

Толпа матросов и солдат запрудила весь квартал.
Корж отправился кружным путем по скалам и благо-
получно спустился к боковому ходу, где и встретился
с Донатом Зимниковым.

Донат был уже в курсе всех дел местной органи-
зации.

— Нас, большевиков, мало! Меньшевиков, анархи-
стов и эсеров — достаточно! Таковы, братец, дела.

Через маленькую дверь они проникли в служебное
помещение.

Места, арена — все шумело, бурлило. Действи-
тельно, казалось, оксан роптал и шумел за тонкими
стенками. Говорили ораторы, сначала их слушали, по-
том прерывали, голоса гудели, то и дело пронзаемые
молниями выкриков.

В кабинетике владельца цирка Зотик Яковлевич спо-
рил с группой, меньшевиков, которые возражали против
предварительного составления каких-либо предложений
и требований.

— Движение стихийно, сами митингующие стихийно
выдвинут свои требования!

Слушая спор, Корж и Донат присели за шкафики
вынули по листку бумаги. Писали, зачеркивали, снова
писали, наконец Корж сказал:

— Товарищи, вот что мы предложим митингу!

«Первое: послать делегацию к коменданту крепости
и потребовать разрешения солдатам и матросам по-
сещать митинги.

Второе: улучшить пищу, дать новое обмундирова-
ние, увеличить жалованье рядовому и унтер-офицер-
скому составу.

Третье: поднять оплату труда солдат, которых при-
влекают на разные работы».

Меньшевики закричали, заспорили, однако Зотик
Яковлевич одобрительно кивнул головой, и Корж с До-
натом выбрались на арену. Спокойно, но настойчиво
подняли руки. Их спокойные лица подействовали — во-
дворилась тишина.

Слушали их с напряженным вниманием.

Алексей Иванович тоже вернулся во Владивосток.
Беспорядки во Владивостоке принимали, с его точки
зрения, все более опасный характер.

В любом городе России можно было рассчитывать
на защиту штыка, бунт мог быть усмирен, а во Влади-
востоке, где главная сила бунта будет штык, где и
у кого искать защиты?

Отцы города, заседавшие в управе, русские коммер-
санты и иностранцы равно были растерянны и не знали,
что предпринять.

Местная газетка Ремезова «Владивосток» разжи-
гала пожар. Дико было подумать, что еще вчера
Алексей Иванович сам косвенно содействовал изданию
подобной же газетки..
Он разыскал Зотика Яковлевича и, хотя у того не
было ни секунды свободного времени, привез его к себе,
поставил на стол несколько бутылок вина, налил сразу
несколько рюмок и приступил к допросу:

— Что будет, Зотик Яковлевич, и чем все кончится?

Зотик Яковлевич пригубил рюмку:

— Ведь вы противник самодержавия?

— Истинный и непримиримый!

— Так в чем же дело?

— Как в чем же дело? А солдатский бунт?

— Мы бунтов не готовим, Алексей Иванович.

— Вы напрасно обиделись. Моя мысль заключается
в том, что самодержавие нужно свергать в Питере.
Здесь, Зотик Яковлевич, кого мы будем свергать? Во
Владивостоке нет ни царя, ни наместника. Коменданта
крепости будем свергать или какого-нибудь полков-
ника Ширинского?

— Строй, строй! Самодержавный строй! Да вы не
пугайтесь, Алексей Иванович, русский человек даже, и
с оружием в руках останется русским.

Зотик Яковлевич уехал. Так ни до чего и не дого-
ворились. Извозчичья пролетка покатила его по Свет-
ланке к Обществу народных чтений, где заседали рево-
люционный комитет и Всероссийский союз союзов.

Алексей Иванович прошелся по комнатам. Это были
комнаты, которые некогда своими руками прибирала и
сохраняла Марфа. Странно, непотухающая тяга его к
Марфе сейчас потускнела. Алексей Иванович с удивле-
нием отметил, что ему сейчас совсем неважно, была у
него Марфа или не была, осталась она с ним или ушла
к Занадворову.

Все в эти дни как бы потеряло ценность, ибо лежало
у самого кратера вулкана, готового загрохотать и из-
вергнуть огненную лаву.

Сидеть дома было бессмысленно. Алексей Иванович
выехал в город. Погода была ясная, теплая; в другое
время можно было бы понаслаждаться нежностью
поздней осени, но сейчас Алексей Иванович, как и все,
не замечал красот природы. По Алеутской и Светланке,
по тротуарам и мостовым, шло множество солдат и ни
одного офицера! Носились слухи, что будут громить
офицерское собрание и здание военно-окружного суда.
Извозчик шагом пробирался среди пешеходов.

Магазины были закрыты.

Алексей Иванович повернул к коменданту города.
У дома Казбека дежурили казаки.

Хорунжий подозрительно осмотрел Алексея Ивано-
вича, но, когда тот назвался, пропустил его в перед-
нюю.

В передней сидели вестовые.

— Доложите его превосходительству, что его хочет
видеть Алексей Иванович Попов.

В переднюю вышел адъютант и грубо спросил:

— По какому делу? По делу, касающемуся всех?
И не лезьте, Георгий Николаевич не примет вас, неко-
гда ему! Сам все решит.

Алексей Иванович побагровел, хотел резко ответить,
поставить адъютанта на «свое» место, но капитан смот-
рел желтыми пустыми глазами, и Алексей Иванович по-
нял, что говорить бесполезно.

Извозчик повез его через город, и на виадуке Алек-
сей Иванович встретился с пролеткой, в которой сидел
Занадворов. Когда-то они поссорились из-за женщины.
Но что значит перед лицом этой улицы, бурлящей сол-
датами всех родов оружия, ссора из-за женщины? Оба
поклонились друг другу одновременно.

Извозчик Попова повернул за пролеткой Занадво-
рова. Слезли у ресторана «Золотой Рог». Уединились в
номерок. Половой уставил стол закусками и бутыл-
ками.

Закусили, выпили, прислушиваясь к шуму на улице.
Кто-то крикнул... Нет, это ребенок. Дитяти вздумалось
покричать! Ребенок пусть кричит. Ему господом-богом
разрешено кричать.

Занадворов нагнулся к Попову. До ссоры они были
на «вы», но сейчас Занадворов сразу перешел на «ты»,
и это показалось Алексею Ивановичу естественным.

— Не беспокойся, все будет в лучшем образе и по-
добии. Казбек их... — Занадворов показал волосатый
кулак. — Все разработано, как у попа литургия.

Занадворов выпил, и Попов выпил.

— Есть, значит, план?

— Друг мой, убийственный. Всех размозжит!
— Но как?

Занадворов замотал головой:

— Не могу, не могу... строжайше! Понимаешь? Но
повторяю: будь спокоен. Ты лососинки почему не бе-
решь? Не любишь? Сказать по правде, сами во многом
виноваты. Местные казнокрады в своей жестокости до-
шли до того, что в иных ротах солдат не кормят вовсе,
скитаются братцы по Светланке и просят милостыню.
Да и просить-то трудно, потому что солдатам и матро-
сам разрешается ходить только по южной, малолюдной
стороне улицы.

Снова ели и пили, прислушиваясь к малейшему
звуку, доносившемуся из города.

— Если говорить о свержении самодержца, — мно-
гозначительно начал Алексей Иванович, — так оно дол-
жно произойти в Петербурге, а не во Владивостоке.
Здесь некого свергать. Такова моя точка зрения. Я го-
ворил нашим воротилам, а те и в ус не дуют.

— Мы им свергнем! — усмехнулся Занадворов.—
Между прочим, очень встревожены иностранцы... У ко-
менданта дежурят круглые сутки. Казбек крепок, ох
крепок! Что задумал, то исполнит.

Алексей Иванович несколько успокоился, даже ап-
петит появился — положил на тарелку рыбки, салатцу,
налил стакан красного вина. Оказалось, очень хочется
пить!

— Винтера видел! — сказал Занадворов. — Говорит:
черт знает что делается у вас в России! Разве в Аме-
рике подобное было бы возможно? А я ему: напрасно
изволишь беспокоиться. И тебе скажу, Алексей Ивано-
вич, кушай — пища укрепляет силы, и не беспокойся.

Вечером в городе было непривычно тихо. Солдаты
исчезли с улиц, цивильные тоже. Изредка процокает по
брусчатке Алеутской и Светланки извозчик без седока.

Алексей Иванович плохо спал. Несколько раз вста-
вал и выходил на крыльцо слушать тишину. Гирлянда
огней вдоль бухты была успокоительно привычна, ти-
шина ночи тоже не обещала ничего дурного.

Что задумал Казбек? Каким образом он умиротво-
рит страшную стихию, вдруг выплеснувшуюся из бе-
регов?

Назавтра выяснилось все.
Утром матросы, прибывшие из плена, вышли из ка-
зарм, к ним присоединились матросы других экипажей.
Огромная толпа двинулась мимо Мальцевского базара
к Коммерческой пристани. К коменданту крепости от-
правилась делегация.

В час дня она предъявит генералу Казбеку требова-
ния, принятые на митинге в цирке Боровикса.

Моряки, десять тысяч солдат Хабаровского резерв-
ного полка, рабочие портовых мастерских, железнодо-
рожники, почтово-телеграфные служащие — все ожи-
дали у пристани возвращения делегации,

Делегация долго не возвращалась. Наконец верну-
лась, но ни с чем: комендант отказался ее принять.

Корж взобрался на забор городского сада и отсюда,
видный всем, говорил:

— Товарищи, генерал отказался принять наших
представителей! Не хочет говорить с солдатами и мат-
росами, плюет на наши требования!.. Но мы заставим
его принять нас и говорить с нами. Мы все пойдем к ко-
мендантскому дому, мы окружим его и посмотрим, как
не будет Казбек с нами разговаривать!

Это было правильное предложение, но события при-
няли иной оборот.

По базару с раннего утра блуждали подозритель-
ные группы подвыпивших. Они угощали вином солдат
и матросов и подбивали громить магазины и питейные
заведения.

Перед обедом двое подозрительных покупали у ки-
тайца малосольную кету.

— Ты что, ходя, продаешь тухлятину? — спросил
один из них и ударил китайца по лицу рыбьей тушкой.

— Эй, господа почтенные! — закричал второй. — Вот
чем они нас кормят! — И ударами дубинки стал кру-
шить лавчонку.

— Бей, бей! — раздались голоса.

Десяток неизвестных пьяных и полупьяных ринулся
на ларьки и магазины. Посыпались стекла, на улицу ле-
тели товары.

Матросы и запасные, которых неизвестные успели
напоить, приняли участие в погроме базара.

Толпа погромщиков росла. Даже те, кто не был
пьян от вина, были пьяны от негодования: «Комендант
750
не хочет с нами разговаривать, не хочет знать манифе-
ста, данного его же царем!»

Тысячная толпа вышла на Светланку. Впереди бе-
жали юркие господа и кричали:

— Вот сюда, вот сюда! Бей Попова и Куиста. Бей
Лангелитье! Бей, бей!..

Алексей Иванович при первых слухах о беспоряд-
ках вышел на улицу. С трудом пробрался он до Китай-
ской улицы: солдаты, матросы и запасные стояли сте-
ной. Из ворот ремесленного училища выкатилась толпа
громил с дубинами, топорами, ломами и с криком:
«Спасай Россию!» — бросилась к магазинам Кунста.

Над восточной частью города подымались столбы
дыма: горело морское собрание, здание военно-мор-
ского суда, пылали офицерские флигеля...

Алексей Иванович, бормоча, крича и размахивая
тростью, кружным путем пробирался к своему цен-
тральному магазину. Пробрался он к нему через не-
сколько часов.

Из окон выскакивали пьяные и трезвые, волоча
штуки мануфактуры, бутыли и бутылки, колбасы,
мешки с сахаром и всякой всячиной. Дым черным
столбом стлался из окон верхнего этажа.

Алексей Иванович, сгорбившись, опершись на трость,
стоял на каменной лестнице, которая вела по крутой
стене сопки к задним дворам его магазинов.

Где же защита, обещанная Казбеком?

Вот чем обернулось «свержение самодержавия»!
Разве мыслимо в России свергать самодержавие?!
Разве Россия —это Франция или Америка?!

Уничтожить! Расстрелять, перевешать всех! Леон-
тия и его внука на первой перекладине вздернуть!..
Распаляли, мерзавцы! Зотик Яковлевич милейший...
глаголал, глаголал!.. О правде все рассуждал, соби-
рался направить Россию на истинный путь! Знает он,
сумасшедший, где для России истинный путь! На висе-
лицу сумасшедшего! Расплодили подлецов и сумасшед-
ших!

Над городом розовело зарево.

Поздно вечером Алексей Иванович узнал, в чем за-
ключался план Казбека. Оказывается, это он руками
охранки устроил грабежи и пожары... Он разгромили
уничтожил достояние Алексея Ивановича и других!
Когда разгром принял нужные для замысла Казбека
размеры, он вызвал двенадцать, по его мнению, дисци-
плинированных, неразложившихся батальонов с пуле-
метами, артиллерией и приказал открыть огонь по
толпе.

Он хотел утопить в крови гарнизон и горожан, осме-
лившихся предъявить ему требования!

Но дисциплинированные батальоны и батареи отка-
зались стрелять, Офицеры сначала командовали, кри-
чали, угрожали, потом, увидев каменные, хмурые лица
нижних чинов, не предвещавшие для них ничего доб-
рого, скрылись.

Вот как распоряжаются жизнью и имуществом Але-
ксея Ивановича коменданты и прочие генералы! По их
мнению, единственный путь обуздания народа — прово-
кация и кровь! А когда провокации проваливаются, то-
гда что?

Попов встретил Винтера, который возвращался с пе-
пелища своего магазина.

Молча зашагали рядом. Винтер курил сигару чудо-
вищными затяжками, обращая в пепел по четверти си-
гары сразу.

— Завтра поднимаю все паруса, завожу все мо-
торы... навсегда! К черту! Пропади все пропадом!

Стояли на углу Светланки и Алеутской, смотрели на
розовое зарево в стороне Гнилого угла, потом разо-
шлись.

Сон не коснулся глаз Алексея Ивановича. Ком-
наты были пусты, дочь за неделю до его приезда уехала
в Японию. Еще недавно он был доволен своей дочерью,
но ведь она тоже была заражена подлостью и сумасше-
ствием!

К черту, к черту всех!

Оставаться в России, быть свидетелем гибели всего,
быть предметом комбинаций для тупых генералов и до-
бычей разнузданной толпы? К черту! К черту все и
всех! Прав Винтер!

На заре он вышел из дому, бойки несли за ним че-
моданы. Спустились к набережной, погрузились в шам-
пунку.
Через четверть часа Алексей Иванович вступил на
палубу «Акулы».

Винтер осмотрел его с головы до ног и захохотал:

— Напрасно мы с вами когда-то ссорились, По-
пов,— сказал он и ударил его по плечу. — Коммер-
санты— единая нация.! Пойдем выпьем рому...

Через полчаса «Акула» подняла якорь.

18

На третий день после занятия Мукдена японцы по-
весили на базаре семнадцать китайцев, обвинив их в
дружеском расположении к русским.

Хэй-ки отправил из города Якова Ли, на которого
мог поступить донос, а сам продолжал оставаться дома.

Деятельность союза ширилась, уже насчитывались
по провинциям десятки отрядов, вооруженных винтов-
ками и пистолетами.

Ходили слухи о том, что Юань Ши-кай готов при-
мкнуть к революции во главе своих лучших в Китае
войск.

Ши Куэн, обитавшая в одном из дворов цзеновского
дома, любительница чтения, оказалась талантливой
поэтессой.

Но. может быть, впервые в истории китайской ли-
тературы женщина писала о вещах совершенно не жен-
ственных. Писала о народе, жаждущем свободы, о
храбрецах, разбивающих цепи. Писала о крестьянине,
который нашел в поле винтовку, брошенную солдатом,
и унес ее к себе как сокровище. Он знает — близок
день, когда винтовка ему потребуется...

Стихи были просты, лаконичны и лишены той изы-
сканности, которую обожал Цзен-старший. К счастью,
Цзен-старший умер и не мог прийти в ужас от подоб-
ных произведений.

Стихи расходились по городу, по провинции, по
стране. Их читали в Пекине.

Это была очень сильная проповедь революционных
идей. Но это было неблагоразумно: разве можно так
открыто призывать к уничтожению порядка, укоренив-
шегося веками?
— Какое может быть благоразумие у источника, ко-
торый вдруг выбился на свет из-под земли? — смеялась
Ши Куэн и говорила Хэй-ки:

— Не беспокойся! Я всего только женщина. Ведь
к поступкам женщины не относятся серьезно, она — иг-
рушка! Что могут сделать с женщиной? Ничего! Она
ничто,..

Ши Куэн говорила грустно, но глаза се блестели.

Да, действительно, по старому закону было так!

И когда в дом Цзепов пришел офицер с десятью
солдатами, Хэй-ки решил, что это за ним,.. Спрашивая
офицера, что ему угодно, он был уверен, что офицер от-
ветит: «Мне угодно арестовать вас» — и предъявит рас-
поряжение дзянь-дзюня.

Но офицер сказал другое. Он назвал имя Ши
Куэн.

— Господин офицер? — изумился Хэй-ки.

Офицер глупо ухмыльнулся:

— Давайте ее.

Молодую женщину увели.

Чтобы узнать меру опасности, грозившей Ши Куэн,
Хэй-ки отправился к губернатору. Губернатор принял
его не сразу.

— По поводу этого ареста? — спросил старик, вяло
приподнимая веки.

— Вы арестовали женщину! Пришел офицер с обна-
женным палашом и повел ее по городу,

— Да, с обнаженным палашом, и повел жен-
щину!— кивнул головой дзянь-дзюнь. — Вы студент и,
по-видимому, любитель реформ, поэтому не мешайте и
мне в своем деле заниматься реформами, — старик за-
смеялся, довольный собственным остроумием. — Ваша
женщина призывает к возмущению. Я говорил с ней
лично. Она смотрела мне в глаза и повторяла: «Да, я
призываю к мятежу!»

Дзянь-дзюнь опустил веки и взял в рот кусочек па-
стилы.

Хэй-ки провел мучительную ночь. Что можно было
придумать? Подкупить стражу? Но Ши Куэн нет в
тюрьме, и никто не знает, где она.

Когда на следующий день Ши Куэн вели на казнь,
тысячная толпа шла'за ней.
Будут казнить женщину!

Она шла, окруженная солдатами, но все отлично ви-
дели ее высоко поднятую голову, волосы, собранные в
скромную прическу и отливавшие матовым блеском.
Она смотрела поверх домов, куда-то на пышное облако,
медленно проплывавшее по небу. Смотрела и пела одну
из своих песен о крестьянине, который восстал против
неправды и рабства.

Нежный голос ее раздавался в совершенной тишине.
Огромная толпа, пораженная ее красотой, печальной
судьбой и мужеством, беззвучно скользила по улице.

Женщина шла ровным шагом и не замедлила его,
подходя к площадке, на которой ее ожидала смерть.

И вот наступил момент, когда все расступились,
отошли и она осталась наедине с палачом.

Палач внимательно оглядел ее, чмокнул губами и
сказал негромко:

— Ну, становись, становись...

И когда она стала на колени и склонила голову,
он отогнул воротничок у ее куртки и долго смотрел
на нежную полную шею, которую должен был пере-
рубить.

И он перерубил ее, испытывая впервые в жизни не-
довольство своим ремеслом.

ВТОРАЯ ГЛАВА

1

Цацырина выпустили из предварилки. Настоящих
улик против него не было, а в подобных случаях жан-
дармы не заводили теперь новых дел — не то по подо-
зрениям и малым проступкам пришлось бы засадить в
тюрьмы всю Россию.

Цацырип вышел из ворот на улицу, посмотрел на-
право, посмотрел налево. Ровный строй домов терялся
в бурой мгле утра, свежий ветер дул, пожалуй, со всех
сторон.

«Так и должно быть, — сказал себе Сергей, — дует
со всех сторон!»
На нем была куртка, картуз с помятым козырьком;
руки он сунул в карманы и шел широким шагом, на-
слаждаясь ходьбой.

Он сразу вдохнул запах бури. Разъезжали казачьи
патрули, удвоенные наряды городовых заняли пере-
крестки, дворники дежурили у ворот. Прохожие соби-
рались кучками, быстро таявшими при приближении
полиции.

Он узнал, что забастовали Невский завод и оба
Александровских, вагоностроительный и механический,
прекратилось движение на железных дорогах петер-
бургского узла. Примкнув к одной кучке, в центре ко-
торой что-то рассказывал молодой человек в пенсне,
Сергей спросил невинным голосом:

— А по какой причине забастовка?

Тот, к кому он обратился, полный седоватый госпо-
дин, осмотрел Сергея с головы до ног.

— Извините, я только что из тюрьмы, — сказал
Сергей.

Лицо господина расплылось в широчайшую улыбку.

— Господа! — крикнул он. — Среди нас присутствует
только что выпущенный из застенка. Товарищ, видимо,
не знает, что бастуют чуть ли не все железные дороги
страны, что в Харькове всеобщая забастовка, что начи-
наем бастовать мы — петербуржцы!

Цацырин усмехнулся и зашагал дальше.

Тысячу вещей вспомнил он, идя к себе за заставу,
но все воспоминания были окрашены радостью: дело,
которому он посвятил жизнь, побеждает.

О Полине он старался не думать; довольно он думал
о ней в тюрьме, представляя себе, как вошла она в
жандармское управление, как обрадовались там, уви-
дав ее, может быть, даже заплатили ей.

Но вместе с обидой и оскорблением он чувствовал
радость освобождения: с Полиной все кончено! Вино-
ват он или не виноват, но все кончено.

Несомненно, она хотела погубить не столько Сергея,
сколько Машу. Однако вот как иногда складываются
обстоятельства: перед самым налетом на казарму Маша
уехала из города! Уцелела во второй раз!

А что с ней теперь? Дома она, в отлучке или все-
таки арестована?
Застава встретила Цацырина войсками, полицией,
бездымными трубами заводов, кучками мастеровых
во дворах, в переулках, на пустырях. Тракт был пу-
стынен.

Цацырин прошел к Варвариной квартире и при-
льнул к стеклу. Увидел товарищей: Годуна, Варвару,
Машу — и, не сдержавшись, забарабанил всеми деся-
тью пальцами.

Через минуту с одними он здоровался за руку, дру-
гих обнимал.

— Выпустили или сам?..

— Выпустили! Теперь они хвост поджали.

— Маша, Маша! — сказал он тихо, так, чтобы услы-
шала только она одна.

Сел за стол. Голова у него кругом пошла от множе-
ства вопросов и дел.

Стачка ширится, в Петербургском комитете воз-
никла мысль создать общий для всех предприятий Ра-
бочий комитет по стачке.

— Как только заводы на левом берегу останови-
лись, — говорила Варвара, — Варгунин и Торнтон пре-
кратили пароходное сообщение через Неву. Сейчас пер-
вейшая задача сообщить правому берегу о том, что
левый забастовал.

— Бог мой, что тут у вас делается! — радостно вос-
клицал Сергей.

Он пил чай, ел французскую булку с колбасой, но
от волнения не чувствовал вкуса еды. Тут же решили:
вечером две женщины (женщины, чтоб не возбудить
особых подозрений) отправятся в лодке на правый
берег.

Понемногу комната пустела. Маша рассказывала,
что слежка усилилась, но пока никого не трогают,—
видимо, боятся. Большую деятельность развил Пику-
нов, готовится со своими черносотенцами к гнусным де-
лам. Все чувствуют, что стачка стачкой, — на очереди
вооруженное восстание!

— Сережа, — говорила Маша. — Сережа! Ты рядом
со мной и подоспел в самый решительный момент!..

Смотрела на него своими синими глазами... Счастье
это? Да, счастье. Все, все счастье, что он видит и слы-
шит сейчас.
— Сережа, в боевом комитете получили ленинское
письмо. Ленин указывает, что о бомбах рассуждают
больше полугода и ни одной не сделали. Советует всюду
и везде организовывать боевые дружины. Пусть ма-
ленькие, в три — пять человек. И пусть, Сережа, воору-
жаются все — кто чем может. Револьвером, ножом,
тряпкой для поджога...

Маша говорила тихим голосом, положив руки
на колени, а Цацырин сидел неподвижно. Простые,
ясные ленинские мысли были заряжены могучей
энергией.

— Что Глаголев, что меньшевики?

— Глаголев прямо не высказывается, по, по-моему,
они не хотят вооруженного восстания.

— В такую минуту, и прямо не высказывается?!
А кто-нибудь из нас спрашивал его прямо? Маша, я по-
встречаюсь с ним... я спрошу его.

— Непременно спроси! — сказал Годун. — Вот чего
у нас мало, Сережа, — оружия. Но ждем целого транс-
порта! По этим делам уехала ихняя сестрица.

Маша кивнула головой.

— Уехала. Хлеба сейчас не нужно, а оружие дай.

Маша и Цацырин покинули комнату последними,
прошли через двор, за сарай, приподняли доску в за-
боре и оказались на небольшом огородике, по-осеннему
разрытом и пустынном.

И оттого, что трубы не дымили, а в грозном безмол-
вии уходили к облакам, и оттого, что с тракта доноси-
лось цоканье коней, и по-прежнему в переулках и дво-
рах собирались кучками мастеровые, и оттого, что
тюрьма осталась позади, а впереди была борьба и по-
беда, Цацырин почувствовал себя счастливым. И, для
того чтобы раз навсегда покончить с тем темным и му-
чительным, что было в его жизни, сказал:

— Все со мной, Маша, приключилось по Полиному
навету. А в том, что она сподличала, есть и моя вина,
сама знаешь.

— Вина твоя да вина моя! А я вот не чувствую за
нами никакой вины, я тебе уже говорила об этом.
Жить—не по ровному месту ходить. Она хотела вы-
дать всех нас, чтобы ты остался только с ней, а Чучил
не дурак, заинтересовался прежде всего тобой. Мама
рассказывала, что после твоего ареста Полина пришла,
села за стол, сжала голову руками и просидела так, не
говоря ни слова, час. Потом хрипло сказала: «Про-
щайте, Наталья Кузьминишна» — и ушла. С квартиры
съехала, — должно быть, вернулась к матери. Бог с ней,
черная у нее душа...

На берегу было еще ветренее. Северо-западный ве-
тер вздымал крутую коричнево-черную волну. Нева в
этот мглистый осенний вечер казалась шире, точно
строения на том ее берегу были на островках и она,об-
нимая их, текла по своему пути в море, сама широкая
как море.

Какой-то господин в поддевке сшибал дубинкой го-
ловки бурьяна, два мужика закуривали цигарки вверху
на улице.

— Дальше я пойду одна, — сказала Маша. — Вар-
вара отнесет к нам девочку и нагонит меня. У тебя, Се-
режа, есть другие дела, нечего меня стеречь.

Но он взял ее под руку, они пошли широким ша-
гом.

Из-за поленницы дров встал высокий мужчина в
* сапогах и теплой шапке — Годун!

— Лодка готова, два весла, третье запасное. Од-
нако имей в виду — погода свежая.

— А мы выгребем, — успокоила его Маша. — Вон
Варвара бежит.,. Иди, Сергей, нас и так много... «Гос-
спода, пр-рошу р-разойтись!»

Цацырин помахал рукой и зашагал вдоль берега.

Варвара и Маша вскочили в лодку, разобрали
весла, и лодка медленно стала выбиваться против вол-
ны и ветра.

Два молодца, закуривавшие на улице, подошли
к Годуну. Один из них, лебедевский сиделец Гусин,
спросил:

— Кого ты отправил туда?

Годун посмотрел на Гусина, сунул руки в карманы и
продолжал стоять.

— Чьи эти девки?

— Иди по своим делам,'братец!

— Ты знаешь, что туда запрещено?

— Кем запрещено?

— Нами.
— Ах, вами! Смотрите, какой генерал-губернатор
выискался, — цедил сквозь зубы Годун, взвешивая силы
свои и противников на случай схватки.

— Эй, стой, назад! — закричал Гусин. — Бабы! Эй,
назад!

Маша выгребала из всех сил, короткая злая волна
обдавала ее брызгами.

— Шутишь, лебедевский! — крикнула Маша. — Уп-
лыли!

2

Дверь за Цацыриным захлопнулась, и Глаголев не-
сколько секунд прислушивался к тому, как замирали по
лестнице шаги молодого человека, потом хмыкнул и,
осторожно ступая, вернулся в кабинет. Постоял перед
книжными шкафами и улыбнулся. Улыбка, отраженная
в стекле, была хотя и озабоченная, но довольная. Спу-
стя час в этот же кабинет вошел Красуля.

Красуля не был другом Глаголева, ибо «друг» обо-
значает равенство и душевную связь, не был и учени-
ком его; Красуля считал себя самостоятельным теоре-
тиком и практиком, но тем не менее покорно выполнял
все советы и указания Глаголева, — правда, делая вид,
что именно так он и сам думал, что это, в сущности, его
собственные указания.

Вот поэтому-то среди немногих партийных товари-
щей, которые были вхожи в квартиру на Моховой, был
вхож и Красуля.

Войдя в кабинет и получив приветственный кивок го-
ловы, Красуля сел у письменного стола, заваленного
книгами и рукописями.

— Смысл предложений этого молодца, вчера еще в
буквальном смысле неграмотного, сводится к тому, что
Ленин и большевики хотят немедленно поднять воору-
женное восстание!

Глаголев не назвал молодца по фамилии; он часто
так разговаривал с Красулей, предоставляя ему дога-
дываться, о ком идет речь. Красуля прищурился, сооб-
ражая, кто же этот молодец, вчера еще почти неграмот-
ный?
— Как он держался со мной! Вошел, сел так, точно
он наследник всей русской культуры, а мы с тобой не-
умытые прихвостни, «В заводских районах создавать
боевые дружины, с армии не спускать глаз!..» Ты по-
нимаешь, он все это излагает мне не в форме вопроса
или недоумения, а в форме категорической. И далее
утверждает, что я, Глаголев, имеющий среди товарищей
соответствующий авторитет, должен употребить его на
то, чтобы вооруженное восстание удалось. Причем, по-
вторяю, говорит безапелляционно, ни на йоту не пред-
полагая, что несет галиматью.

— Это кто же? — не выдержал игры Красуля.

— Цацырин!

— Ах, Сереженька Цацырин! Но, позвольте, он же
в тюрьме!

— Уже не в тюрьме.

— Так, так, значит, уже не в тюрьме!..

— Я его спросил по-простецки: вы, что же, молодой
человек, так сказать, непосредственно из рабочих и со-
бираетесь кем-то командовать, что-то возглавлять? .. Не
понял моей иронии. Ответил, что именно он, слесарь
Цацырин, и другие его товарищи рабочие есть и будут
хозяевами нашей российской революции. Сбиты с толку
господином Лениным. И окончательно.

— Валериан Ипполитович, вы что же ответили ему?

Глаголев выдвинул ящик стола, достал длинный ян-
тарный мундштук и добродушно покачал головой:

— Не возразил ему!

Красуля поднял брови.

— Не возразил! — повторил Глаголев.—Доказы-
вать ему что-либо противное его точке зрения беспо-
лезно. Ублюдочное мышление, понимает только свое.
Туп и распропагандирован. Большевики на таких и вы-
езжают. Помните, как он выступал против меня на бан-
кете? Апломб, аргументация!.. Прямо с ног валит!
Удивляюсь тем большевикам, которые пограмотнее и
которые бессовестно, ради своих фракционных страсти-
шек, разлагают малых сих.

— Валериан Ипполитович, но почему же вы не воз-
разили ему? Я не стерпел бы!

— А вот и не возразил. Сидел, кивал головой и под-
дакивал. Пусть думает, что я всей душой с ним. Хотят
сделать революцию своими руками. И каким путем?
Путем вооруженного восстания! Взвинтить своей аги-
тацией и пропагандой нервы рабочего класса, заставить
его выйти на улицу и затем уничтожить его на барри-
кадах и площадях. Ты понимаешь, Красуля, в совре-
менном городе с его широкими улицами, просторными
площадями, которые позволяют скоплять огромное ко-
личество войск, при современном огнестрельном ору-
жии— магазинных ружьях, пулеметах и скорострель-
ных пушках — они хотят поднять вооруженное вос-
стание!

— Иногда, Валериан Ипполитович, я думаю, что это
провокация.

— Но прежде всего нечеловеческое, бесовское тще-
славие! Быть впереди, руководить! А разжигая низмен-
ные страсти, они легко делаются вожаками толпы и
столь же легко уничтожают принципы общеевропейской
социал-демократии. Поэтому, дорогой Анатолий Вене-
диктович, поскольку вооруженное восстание погубит
рабочий класс и революцию, постольку мы не можем со-
гласиться ни с работой среди солдат и офицеров, ни,
тем более, с созданием боевых дружин. Последнее
приведет к решительной катастрофе: рабочий класс
будет физически уничтожен, самодержавие на пролитой
крови укрепит свои позиции, а социал-демократия по-
теряет все, что она за последнее время завоевала. По-
нятно?

— Абсолютно, Валериан Ипполитович!

— А раз понятно, надо и действовать сообразно: и
в лоб, и в обход, и засадой.

— Именно, Валериан Ипполитович!

— Они ссылаются на решения какого-то своего
якобы Третьего съезда. Для меня действительны только
решения Женевской конференции.

Глаголев чувствовал себя сегодня после встречи с
Цацыриным в хорошем боевом настроении. Вождь от
станка! Черного от белого отличить не могут, а туда же,
в вожди прут! Приоткрыл дверь в столовую и сказал
тихо:

— Сашенька, чайку нам!

Мать и дочка внесли подносики с чаем и печеньем,
расставили складной столик.
— Ну, прошу, прошу, — угощал Глаголев.— Доро-
гой мой, когда социалистические идеи станут общим
достоянием, тогда естественно и совершенно безболез-
ненно придет к нам новый мир. Естественно и, если хо-
чешь, даже, автоматически! Ты нажимаешь кнопку — и
слышишь, как тренькает звонок. Вот с такой же неиз-
бежностью.

— Именно, именно, — Красуля откусывал пече-
нье.— Именно, Валериан Ипполитович!

— Вооруженное восстание есть акт величайшей
стихийности! И не оружием нужно нам вооружать ра-
бочих, а жгучей потребностью самовооружения... Улав-
ливаешь, Красуля?

Красуля кивнул головой. По его глазам, вдруг по-
мутневшим, Валериан Ипполитович увидел, что едино-
мышленник не уловил его мысли, но разъяснять не стал.

3

Вечером остановились фабрики Паля, Максвеля,
Торнтона и Варгунина. На следующий день утром оста-
новились заводы Обуховский, Путиловский, Балтий-
ский, Металлический, Франко-Русский, заводы Речкина,
Глебова, Озолина, Новое адмиралтейство. Прекратили
работать электростанции, перестали выходить газеты.

Окончательно остановились железные дороги, к сто-
лицам прекратился подвоз продуктов.

Цацырин был в числе тех делегатов, которые собра-
лись в Технологическом институте от сорока бастующих
заводов.

Студент, встретивший Цацырина, провел его по за-
путанным лестницам и коридорам в аудиторию с ок-
нами во двор. Рабочие в пальто, в куртках сидели на
скамьях. Никто не курил, никто не разговаривал.

Президиум выбирали деловито и быстро, боялись
потерять минуту. Когда президиум рассаживался за
столиком, дверь приоткрылась, протиснулся телегра-
фист:

— В Харькове баррикады, часть города в руках вос-
ставших!

— Ур-ра!— грянуло со всех скамей,
— Ура! — вместе со всеми крикнул Сергей и тут же
подумал: «В Харькове баррикады! Завтра будут в Мо-
скве и у нас... Не стачечный комитет нужен нам...
Ведь люди, собравшиеся здесь, представители заводов
и фабрик, должны будут руководить не только стачкой,
но и тем, что начнется после стачки, — вооруженным
восстанием».

Он увидел в углу на парте Дашеньку и доктора Су-
лимина, пробрался к ним и высказал свою мысль,

— Дельно, возьми слово, Сережа.

И Цацырин попросил слова. Он заговорил об обя-
занностях делегатов перед рабочим классом и страной.

В какую минуту избраны они делегатами? В ту, ко-
гда революция готова перейти в свою высшую ста-
дию— в вооруженное восстание. Разве только стач-
ками должны они руководить?

— Разве мы — только стачечный комитет? — спра-
шивал он. — Мы — депутаты рабочего класса, мы — со-
вет рабочих депутатов... Так и предлагаю отныне име-
новаться нам и так понимать свою задачу.

Он стоял высокий, тонкий, в черном сюртучке, по-
хожий в этих стенах на студента или преподавателя, а
не на слесаря.

А вокруг звучали реплики, возгласы. Люди вставали,
вскакивали, переговаривались, все были по-особенному
взволнованы.

Через полчаса собрание делегатов приняло наимено-
вание «Совет рабочих депутатов».

Родилась новая форма власти, родилась естественно,
неизбежно, как единственно нужная и целесообразная.

Совет тут же обратился ко всем рабочим и работ-
ницам столицы с призывом примкнуть к стачке, вы-
брать депутатов в Совет по одному от пятисот и вре-
менем своего первого заседания назначил следующий
вечер.

Цацырин и Дашенька вышли на улицу в третьем
часу. Народу было сравнительно немного. Но стоило
двум-трем прохожим остановиться, как вокруг собира-
лась толпа.

У ограды Владимирского собора, держась за ре-
шетку, стоял хорошо выбритый белобрысый господин,


в котором Цацырин узнал Андрушкевича, и говорил
толпе, помахивая тростью:

— Господа, я должен выразить свои чувства... Не
могу молчать... я потрясен происходящим. Я согла-
сен с покойным Трубецким, который говорил, что зем-
ский собор, созванный сейчас, не будет представлять
Россию. Для того чтоб земский собор действительно
выражал чаяния матушки России, необходимы ко-
ренные реформы. Реформы, прежде всего, избиратель-
ные. ..

Андрушкевич говорил ясно, отчетливо, с адвокат-
скими приемами. Его слушали внимательно.

— Но, господа, к чему все происходящее? Как в
кошмарном сне, вспоминаю осеннюю распутицу, отре-
завшую во время био целые города и губернии от сно-
'шения с миром. И вдруг вся Россия принуждена пере-
жить эту мрачную сказку минувших лет. Политическая
распутица поразила Москву, Казань, Симбирск, Ниж-
ний, Екатеринослав, Харьков и т. д., и т. д., перечисле-
нию этому несть конца. Всюду — бездорожье. И ка-
кое— железное бездорожье!

Андрушкевич сделал страшные глаза и высоко под-
нял трость.

Цацырин и Дашенька пошли дальше.

Уже с двенадцати часов стали закрываться мага-
зины, окна заставляли деревянными щитами, к дверям
приспосабливали дополнительные болты.

Но мясные лавки и лабазы торговали вовсю, около
них стояли толпы покупателей.

В Гостином дворе торговал один книжный магазин
Вольфа. Хозяин в дверях разговаривал с клиентом:

— Не знаю, что делать. Пристав советует не закры-
вать магазина, но кто поручится за целость стекол?
Страховые общества отказываются платить.

— Да, времечко, — сказал клиент,— а я, между
прочим, всегда говорил, что именно этим дело и кон-
чится... Посудите сами! Россию представлял Победо-
носцев!

На Невском был закрыт Пассаж, но остальные ма-
газины торговали. Должно быть, хозяева магазинов
Невского проспекта чувствовали себя более других под
защитой войск и полиции.
На Садовой в магазин с полуотворенной дверью, не
то торговавший, не то неторговавший, вошло пятеро
молодых людей, во главе со студентом Лесного инсти-
тута.

— Закрывайтесь, закрывайтесь! — приказал студент
выскочившему из-за прилавка хозяину.

— Сию минуту, — кланялся хозяин. — Будьте спо-
койны.

— Дашенька! — сказал Цацырин. — Вот оно.., идет,
идет!

Когда Цацырин, расставшись с Дашенькой, снова
оказался на Невском, ему встретились гимназисты-
старшеклассники. Гимназисты шли, взявшись под руки,
у Екатерининского сквера остановились и стали сове-
щаться.

Цацырин подошел к молодежи. Высокий гимназист
в фуражке с поломанным козырьком оглядел Цацырина
с головы до ног, признал в нем своего и сказал;

— Идем, товарищ, закрывать женские гимназии.
Мужские бастуют, гимназистки отстали... Миша, ты в
Александровскую на Гороховую, а мы в Мариинскую.

В центральных районах прохожих было много, шли
обыватели, нагруженные кульками, мешочками, корзи-
нами, ио одни — веселые и оживленные, точно снедь
они тащили на праздник, другие — хмурые и злые.

— Ветчина здесь двадцать шесть — двадцать семь
копеек за фунт, а на углу Владимирской — тридцать
пять! — раздраженно говорила седоватая дама моло-
дой.— А у Филиппова пусто, одни пирожки.

— На Николаевской ржаного хлеба уже вчера не
было.

Из переулка вырвались мальчишки с пачками газет-
ных прибавлений;

— Все-о-об-щая забастовка Петербурга и Москвы,
все-об-щая!..

Голоса были звонки, задорны, мальчишки останав-
ливались, вручали покупателям листки и мчались
дальше.

— Все-об-щая забастовка Петербурга и Москвы!

Радостно-тревожное чувство наполняло Цацырина.
Враг силен, но на борьбу с ним поднимается исполин —
рабочий класс и вместе с ним весь русский народ!
Сергей шел, по-солдатски чеканя шаг, разглядывая
прохожих, хмурых и веселых, закрывающиеся мага-
зины, отгоняя в эту минуту от себя все заботы, все со-
мнения.

4

Таня просыпалась рано от волнения, которое не по-
кидало ее и во сне. Сквозь большое окно, сквозь сетку
черных ветвей она видела темное облачное небо и сей-
час же вспоминала все. Надо было делать тысячу дел,
помогать, советовать, бороться, руководить, чувствуя
вместе с тем, что события настолько велики, что нет сил
руководить ими.

— Что бы там ни кричали наши противники, я верю
в разум русского народа, — говорила мать. — Нет ни-
какого намека на бунт, везде организованные стачки.

— В Варшаве, Зина, не только стачки, — хмурился
Александр Вениаминович. — На Маршалковской, в
Иерусалимских аллеях, в Краковском предместье ты-
сячные толпы... На Театральной площади собрались
учащиеся с красными флагами, и, кажется, по уча-
щимся наши молодцы стреляли.

Перед Александром Вениаминовичем — старые га-
зеты. Уже в течение трех дней типографии бастуют и
газеты не выходят. Профессор скользит глазами по
страницам. «Еще недавно я был совершенно лысым.
Мой отец и дедушка были лысы. У моей матери от при-
роды были редкие волосы...» «Зимний Фарс» — сегодня
с участием Вадимовой... гвоздь сезона «Муки Тан-
тала»... «Варьетэ»... «В первый раз новая опера «Гер-
мания»... с участием А. Ф, Филиппи-Мишуга»,

А вот этой телеграммы он не заметил вчера, и он
читает громко:

— «В Саратове администрация сняла «Вильгельма
Телля», представление которого шло при бурных апло-
дисментах. Газетам даже запрещено упоминать об этой
пьесе». Вот это по-нашему, по-российскому... Не нра-
вится мне все это, шибко не нравится. Какая-то зако-
стенелость в татарстве. Рассказывал мне Арнольд Бо-
рисович, что наш министр князь Хилков в течение двух
часов уговаривал машинистов взяться за разум и скло-
нил-таки одного довезти себя на паровозе до Рязани.
Но на полдороге машинист сбежал. Тогда министр.сам
повез себя. Что уважаю в нем, так это то, что не бело-
ручка. Вот, матушка, в шестидесятых годах роздал
князь крестьянам свои земли и уехал в Америку соб-
ственным трудом зарабатывать хлеб насущный; рабо-
тал на железной дороге простым рабочим, потом маши-
нистом. Отлично водит поезда. Когда князь вернулся в
Россию, Витте поставил его министром путей сообще-
ния. И правильно сделал. Ждут Хилкова в Питер не то
на телеге, не то верхом. Вообще он человек бедовый, он
может и на телеге...

— Тебе, я вижу, он нравится, папа?

Профессор засмеялся:

— А тебе нет?

— Личный путь спасения, папа, не приводит ни к
чему.

— Ах, прости меня за безграмотность, я позабыл об
этом.

— Папа, а в Ярославле бастуют не только гимна-
зисты, но и школьники.

Профессор покачал головой:

— Вот это в твоем духе, — всеобщая сознатель-
ность!

В столовую вошла кухарка. Ввиду исключительных
обстоятельств она сняла только жакетку, оставаясь в
спущенном на плечи платке.

— Она нам доложит о положении вещей точнее вся-
ких телеграмм, — сказал профессор. — Ну, Валентина
Алексеевна, что у нас делается?

— Мясо на фунте, Александр Вениаминович, подо-
рожало вчера на восемь' копеек, а сегодня уж на один-
надцать. Хозяева довольнехоньки. Савельев сам вышел
торговать, а в кассу посадил дочку. Говорит, товару
сколько угодно; но, между прочим, при такой торговле
хватит всего па два дня. К зеленщикам тоже все ло-
мятся, да зеленщики смеются: этого товару, говорят,
сколько угодно.

— Валентина Алексеевна, — сказала Таня, — в Ро-
стове-на-Дону приказчики ходили по городу и принуж-
дали хозяев закрывать магазины, В случае отказа били
стекла.
— Что же там полиция?

— Полиция не вмешивалась. Приказчики требуют
полного прекращения торговли по воскресным дням.

— Каждый требует! — сказала кухарка, и нельзя
было понять, одобряет она это обстоятельство или же
порицает. — Вот в Городской думе, рассказывают,
третьего дня передрались. Продавали места на Андре-
евский рынок. Известно, какие там купцы, на гривен-
ники считают! А под нонен нагрянули толстосумы — и
давай грабастать. Так их стульями побили. Говорят,
двух прямо на похоронные дроги... А вот, Зинаида
Дмитриевна, насчет молочка — придется отказаться.
В сливочных молоко есть, да по тридцать копеек бу-
тылка. Рука не подымается платить такие деньги.

— В общем, как наши запасы? — спросил профес-
сор.— Неделю продержимся?

— Откуда неделю! Хлеба-то нет!

— Теперь новый министр-премьер позаботится о нас...
Сообщают, что вопрос о назначении Витте министром-
премьером решен окончательно. Боюсь, наломает он
дров!

— У Путиловского завода, папа, стреляли в рабо-
чих, троих ранили.

— На этот счет мы не плошаем. Вон в газетках со-
общают: роты Семеновского, Московского, Кавалер-
гардского и Преображенского полков выделены для
охраны электрических станций, водопровода, газового
завода, казначейства и прочих учреждений. А вот это
объявленьице мало читать — надо запомнить, Таня.—
Профессор указал пальцем:

«От с.-петербургского генерал-губернатора и начальника
с.-петербургского гарнизона

ИЗВЕЩЕНИ Е

— Знаменательные для нашей власти слова:

,. .при оказании же к тому со стороны толпы сопротив-
ления — холостых залпов не давать и патронов не жа-
леть. Считаю долгом предупредить об этом население
столицы.

Подписал:

Свиты его императорского величества
генерал-майор Трепов».
— Вон она, царская культура, Патронов не жа-
леть!

— Что же делать, Саша? — спрашивала мать.—
Я ей советую оставаться дома, но, с другой стороны, я
понимаю ее...

— Все-таки я не могу взять в толк, — пожимал пле-
чами профессор, — как это в женской голове находят
себе место такие вещи, как вооруженное восстание,
свержение правительства, руководство революцией!

Он вздыхал. Но дымно-серая бородка его в эти дни
была подстрижена аккуратней обычного, глаза смот-
рели пытливо и весело.

— Если не все мужчины об этом думают, то прихо-
дится нам, женщинам...

— Это камень не в мой ли огород?

— В профессоров бросают камнями только неве-
жды, я все-таки кончила гимназию.

— Ах, как вы остроумны, доченька!

18 октября Таня вышла из дому утром. В этот день
забастовали в Петербурге водопровод, извозчики, ресто-
раны, кафе, закрылись все магазины.

Из Пскова вызвали пехотную дивизию. Ее гнали по
шоссе форсированным маршем. Из Ревеля морем при-
везли шесть свежих батальонов пехоты.

Наступал решительный момент. Царь стягивал
к столице войска! Если он 9 января стрелял в людей,
пришедших к нему, как к отцу, то как же он будет рас-
правляться с забастовщиками?!

Таня вышла на Каменноостровский. Кучки обывате-
лей стояли у калиток, головы выглядывали из-за за-
боров.

Не хотелось идти одной по длинному, точно обна-
женному Каменноостровскому, она свернула мимо дома
Балабанова на Большую Пушкарскую. У Матвеевского
собора, окруженного серыми осенними огородами, со-
бралась толпа мелких служащих и хозяев бастующих
лавок.

Таня медленно шла, прислушиваясь к разговорам.

Молодой господин с тросточкой говорил двум слу-
шателям— пожилому в длинном драповом пальто и
женщине в платочке, но с элегантной, серого каракуля,
муфтой в руках:
— Непостижимо темная сила — эти солдаты! Неда-
ром говорят: «военная машина». Приказ — и люди, ни
о чем не думая, стреляют в себе подобных!

На противоположной стороне возле забора остано-
вился мужчина с ведром и бумажным свертком под
мышкой. Быстрым движением поставил ведро, вынул
кисть, мазнул по забору и приклеил длинную полосу бу-
маги.

— Однако, — сказал господин с тросточкой, — что
бы это было такое?

Таня подошла к объявлению. В глаза ее бросились
жирные слова:

МАНИФЕСТ

«Божиею милостью Мы — Николай Вторый.

Глаза скользили:

Смуты и волнения в столице.. >

Дальше, дальше...

Великий обет царского служения повелевает нам.,,
Дальше, дальше...

,. .даровать населению действительную неприкосновен-
ность личности, свободу совести, собраний и союзов.. >

Дан в Петергофе в 17-й день октября в лето от
Рождества Христова 1905-е, царствования же нашего
в одиннадцатое».

Свершилось! Заставили!

В первую минуту она даже не знала, что делать.
Бежать домой сообщить матери? На заседание Совета,
к своим? Или же сразу за Невскую заставу?

А людей у забора собиралось все больше. Громко
читали, восклицали. Верили и не верили своим глазам.
На Кронверкском голые деревья, но ведь тепло. Воз-
дух сырой, приятный. Каблуки ботинок мягко ступают
по черной сырой дорожке. Расстегнула воротник пальто,
отрезвела и поняла всю опасность, грозившую от цар-
ского манифеста.

— Ведь не исполнит, солжет! — сказала она гром-
ко.— Не может «даровать» — это противно его при-
роде!
...Цацырин узнал о манифесте тоже утром. Он и
Годун наводили порядок на Выборгской стороне, где
продолжали работать небольшие предприятия. Когда
Сергей появился в конторе мастерской Подвзорова и,
не предъявляя никаких документов, сказал магические
в эти дни слова: «От Совета рабочих депутатов!» —
к ним выбежал сам хозяин.

— Немедленно прекратить работу!

— Вы знаете...— начал оправдываться Подвзоров.

— Четверть часа времени! — повысил голос Ца-
цырин.

Узнал или не узнал его Подвзоров? Возможно,
узнал, потому что глаза его вдруг поблекли, и он стоял,
склонив голову набок, и только повторял:

— Слушаюсь! Немедленно! Прошу извинить! Недо-
разумение в силу неизвестности...

Манифест мастеровые увидели на стене дома. Они
долго молчали, внимательно читая строку за строкой.

— Законодательная Дума! — бормотал Годун.—
«Привлечь к выборам все классы населения!» Братцы
мои, ведь в таком случае мы их в бараний рог согнем!

Через два часа в Варвариной комнате собрался под-
районный комитет.

Цацырин ходил по комнате и, как бы рассуждая сам
с собой, говорил, поглядывая на товарищей:

— С одной стороны, победа: Булыгинской совеща-
1ельной Думы нет! Сдунули, смели в мусорную яму. Но
с другой — нужна осторожность. Посмотрим, товарищи,
как на деле царь сдержит свои обещания! Не сдержит
ведь! Не может сдержать! Хочет внести раскол в наши
ряды.

Маша сидела около печки и грела руки: она только
что пришла издалека и шла по берегу на ветру.

— Надо созвать митинг, — предложила она. — Про-
честь манифест и предупредить... В общем, я думаю,
надо сказать то, что сказал только что Сергей.

...Пристав Данкеев виделся утром с начальством
и ротмистром Чучилом. Чучил сидел у себя в кабинете
в кресле, вытянув ноги, начальник Шлиссельбургской
части — на стуле, а Данкеев стоял у этажерки, на ко-
торой лежали дела и коробка сигар, изредка употреб-
ляемых Чучилом.
Разговор состоял главным образом из междометий,
потом Данкеев вышел на улицу и зашагал по подчи-
ненному ему тракту.

Он увидел Цацырина и еще несколько столь же хо-
рошо известных ему мастеровых, заходивших пооче-
редно во все встречавшиеся на пути пивные. Оттуда
через минуту выбегали посетители и направлялись к
заводу, а Цацырин и его друзья следили, как хозяин
прикрывал заведение.

Данкеев тихонько свистнул трем полицейским, ша-
гавшим за ним посредине тракта, и взял Цацыриназа
локоть.

— По какому праву? — спросил он шепотом.— Гос-
подин Гаврилов, вы по собственной воле прикрываете
свою торговлю?

— Господин пристав, депутат приказывает!

— По случаю манифеста его императорского вели-
чества,— объяснил Цацырин, — созывается митинг...

— А, так, так, — забормотал Данкеев, приходя в
ярость от светлых, ясных глаз Цацырина.

Три полицейских подхватили Сергея под локти и
повели.

— Постойте, вы куда? Ведь в манифесте сказано:
неприкосновенность личности...

— Молчать! — прошипел Данкеев,

Если бы был извозчик, он с наслаждением бросил бы
Цацырина в пролетку и во мгновенье ока доставил в
часть, а так приходилось вести по улице.

Сотни человек, высыпавших в это время на тракт,
видели, как Цацырина волокли в участок.

— Братцы, это как же понять? Только что царем-
самодержцем ..— раздался молодой голос.

— Молчать! — рявкнул Данкеев, хватаясь за ко-
буру.

В участке он сел за стол и револьвер положил перед
собой на лист царского манифеста.

— Попортите! — предупредил с вежливой улыбкой
Цацырин.

Данкеев сунул манифест в ящик стола.

— Ты что же, братец, — заговорил он, кладя на стол
сжатые, кулаки. — И ты, и все там твои... Самоуправ-
ство? Магазины да трактиры закрывать? Хочешь ко-
мандовать? Не хочешь пить — не пей, а зачем мешаешь
пить другим?

Оп приподнялся и смотрел Цацырину прямо в глаза,
пьянея от ясного, спокойного взгляда молодого рабо-
чего.

— Зачем мешаешь пить другим? Не хочешь — не
пей... Понял?

— Я понимаю только одно, что вы нарушаете волю
царя. Царь дал свободу, а теперь выходит, что нам и
собраться нельзя по поводу царского манифеста...

— Эк говорит! — сказал Данкеев, дрожащей рукой
доставая коробку с папиросами. — Беспорядка я не по-
терплю и тебя препровожу куда следует...

Он стал писать на четвертушке листа препроводи-
тельную.

В это время в комнате появился красный, тяжело
дышащий околоточный, подошел к приставу, нагнулся:

— Господин директор завода просит освободить
его...

Данкеев поднял глаза от бумажки:

— Говори толком, в чем дело?

— Тысяча народу идет участок громить!

Данкеев побледнел. Околоточный стоял, держа руку
у козырька, по-видимому насмерть перепуганный. Дан-
кеев встал и прошел в соседнюю комнату.

Околоточный опустил руку, вытер тыльной стороной
ладони мокрый лоб, потом достал платок и высмор-
кался.

Через пять минут Цацырин был на свободе.

5

Толпа стояла у Технологического института. Одни
думали, что здесь еще заседает Совет рабочих депута-
тов, другие ожидали, что из института выйдут студенты,
представители партий и состоится митинг.

К часу из казарм Семеновского полка, расположен-
ных около Царскосельского вокзала, вызвали батальон.
Командир семеновцев полковник Мин говорил по теле-
фону с градоначальником, и тот подтвердил: «Беспо-
рядков не допускать и толпу к солдатам ближе чем на
полтораста шагов не подпускать».
— Тем более, — сообщал Мин своим офицерам,—
что после опубликования манифеста уже были заме-
чены разговоры между солдатами и населением. У По-
лицейского моста казак и цивильный вместе читали ма-
нифест, а потом жали друг другу руки, и казак гово-
рил: «Ну, раз свобода, так свобода.., Вы думаете, у нас
сердца нет? А если уж искоренять, так искореняйте
кого надо побыстрее, и будем жить спокойно...»

Не ближе чем на полтораста шагов!

Толпа мирно шумела, люди приходили и уходили.
Солдаты стояли пасупленно со своими винтовками.

Вдруг раздался взрыв. Толпа шарахнулась. Проска-
кали офицеры с шашками наголо, пробежал взвод сол-
дат с винтовками на руку.

Через десять минут после взрыва восьмая рота с ко-
лена залпами стала стрелять по окнам Технологиче-
ского института.

— Вкатить в институт три бочки керосину и зажа-
рить студентов живыми! — буйствовал Мин. — Буду про-
сить артиллерию разнести до основания осиное гнездо!

Залп следовал за залпом, Мин надеялся убить хоть
нескольких ненавистных ему студентов.

Весть о событиях у Технологического разнеслась по
городу мгновенно. К градоначальнику приехал пред-
ставитель Союза союзов. Оттуда с прокурором и судеб-
ным следователем он отправился на место происше-
ствия.

Делегацию долго не допускали к Мину. Наконец не-
известный офицер провел ее сквозь строй солдат.

— Что вам здесь нужно? — закричал Мин.

Прокурор обиделся:

— Если вы на меня, прокурора города Петербурга,
еще раз посмеете повысить голос, я подам жалобу ко-
мандующему войсками великому князю Николаю Ни-
колаевичу.

Мин спохватился: •

— Из окон института, господин прокурор, студенты
в моих солдат бросили бомбу!

Судебные власти приступили к производству след-
ствия. Выяснилось, что окна Технологического инсти-
тута замазаны на зиму и целы, что делало невозмож-
ным метание через них какого-либо предмета. К тому
же выяснилось, что бомба была брошена у Бронниц-
кой, то есть далеко от института.

Комиссия вернулась к Мину.

— Милостивый государь господин полковник, при
чем здесь институт и студенты? — спросил прокурор.—
И наконец, какая же это бомба? Ни раненых, ни уби-
тых, и даже в мостовой нет следа от взрыва. Такая
бомба, не знаю, как у вас, военных, а у нас называется
петардой.

Тем не менее войска продолжали стоять вокруг Тех-
нологического. Стало известно, что в институте восемь-
десят семь студентов и несколько профессоров, но что
они укрылись во внутренние помещения и, по-види-
мому, невредимы.

Когда Дашенька и Маша вышли на Невский, они
сразу поняли, что большинство идет в одном направле-
нии: к Владимирскому, чтобы оттуда пройти к Загород-
ному и к институту. Передавали слухи, будто семе-
новцы не только блокировали Технологический, но и
стараются проникнуть в помещение, изнутри забарри-
кадированное.

— Идемте, идемте,— приглашала Маша тех, кто
еще колебался. — Довольно мы терпели.

Иные возражали;

— Но ведь там семеновцы!

— А вы слышали, — говорила Дашенька, — тяжело
ранен приват-доцент университета Евгений Викторович
Тарле? Как же можно относиться равнодушно к подоб-
ной бесчеловечной жестокости?

Упрекая и убеждая, Маша и Дашенька шли вместе
с толпой по узкой улице между высоких однообразных
домов, мимо магазинов, заколоченных щитами, и ворот,
наглухо закрытых, с дежурившими у калиток дворни-
ками.

Возле Семеновских казарм и Царскосельского вок-
зала обозначилось свободное пространство. Говорили,
что у Технологического собралось больше десяти тысяч
человек и. что сейчас, когда по Загородному прибудет
подмога, будут приняв! решительные меры протеста.

Недалеко от Гороховой рядом с Дашенькой и Ма-
шей оказался студент, должно быть первокурсник, си-
неглазый, с легким пушком на верхней губе.
— Я только что оттуда, — сообщил он, — идти туда
ни к чему, в Технологическом нет никого, все благопо-
лучно вышли. Публика на улице тоже расходится.

— А солдаты стоят?

— Солдаты стоят. Пусть себе стоят сколько хотят,
но нам идти туда незачем. Опоздаем на митинг к Ка-
занскому собору.

— А вы попытайтесь предупредить, — посоветовала
Таня. — Действительно, Маша, если в институте ни-
кого нет...

Студент крикнул:

— Господа, остановитесь!

Но его не видели, кто кричит — нс знали, и толпа
продолжала двигаться.

Таня сказала шутя:

— А вы взберитесь на фонарь!

На углу Гороховой студент решил последовать ее
совету и взобраться на фонарный столб, два господина
помогли ему. Поднялся на несколько аршин, снял фу-
ражку, взмахнул:

— Господа, назад! В Технологическом никого нет,
все освобождены!

С противоположной стороны улицы кричали:

— Не слышно, не слышно! Говори громче!

Таня стояла у столба, задрав голову. Два господина
поддерживали студента за икры.

Из Бегового переулка раздался залп. Короткий,
точно хлопнуло мокрое полотнище. Какую-то секунду,
долю секунды оратор висел на столбе и вдруг
рухнул.

Он был убит наповал.

Раздались еще два залпа. Люди побежали... Да-
шенька и Маша бежали вместе со всеми, спотыкались,
толкались, кто-то бешено колотил в ворота. Дашенька
на кого-то наступила, чувствуя, что происшедшее ужасно
и ее поведение тоже ужасно: она бежит и кого-то
давит!

Но особый ужас заключался в том, что она только
что разговаривала с этим незнакомым милым студен-
том, сама посоветовала ему сообщить о положении
у Технологического, сама послала его на столб и на ее
глазах его застрелили.
Несколько раз она пыталась остановиться, но нельзя
было остановиться потому, что тысячная толпа стреми-
лась по узкой улице, сдавленная домами, наглухо за-
крытыми воротами, и увлекала ее вместе с собой. И
только у Владимирского собора пошли медленнее, при-
водя себя в порядок, собираясь с мыслями, и наконец
остановились.

— Что же это такое? — спросил Таню господин в
очках, с остренькой бородкой.— Я педагог, учитель гим-
назии, классный наставник, я учу молодежь. Что это
такое, спрашиваю я вас?

Глаза его были злы и не отрываясь смотрели в Та-
нины глаза.

— Трепов предупреждал! — выкрикнули впереди.—
Не верили, вот вам...

— Мало им девятого января! Я никогда не забуду
Певческого моста, — продолжал учитель. — Я не социа-
лист, я говорю это прямо, но я хочу счастья и свободы
русскому народу. У Певческого моста на коленях стоял
старик фабричный, держась за руку женщины — может
быть, дочери, может быть, снохи... Из облезлого ба-
рашкового воротника пальто выглядывала тонкая ко-
ричневая шея. Понимаете, такая покорность и мольба!
«Господин офицер, — говорил он, — мы же к батюшке
царю с женами и детьми!» А офицер подошел к нему,
вынул шашку и ударил его по этой шее! Ведь этого же
невозможно перенести, господа! Русский офицер рус-
ского человека, который пришел к царю рассказать
ему о своих горестях! .. Вы понимаете? А когда жен-
щина в ужасе побежала, он догнал ее и тоже шаш-
кой. .. Вы можете это понять? Я думал, что это
безумие! Я так и говорил всем... А оказывается, это си-
стема!

Зрачки его за очками расширились, расплылись по
стеклам. Шапка сидела на затылке, галстук вылез на-
ружу.

— Да, это система! — крикнула Таня. — Ваш царь-
батюшка— преступник, которому нет и не может быть
прощения.

Учитель развел руками и стоял, глядя поверх голов
на серые стены домов, на серое небо, из которого вот-
вот должен был посыпаться снег,
По проходу шли солдаты, семеновцы, а может быть,
преображенцы, а может быть, Московский полк, — Таня
не видела. Но она увидела высокого, с седыми бакен-
бардами генерала, который пробился из толпы к сол-
датам— на целую голову выше толпы — и поднял
трость.

— Господин капитан! — крикнул он шедшему впе-
реди солдат офицеру. — Кто вам разрешил стрелять? —
И затряс тростью.

Таня услышала озлобленный голос капитана:

— Проходите, ваше превосходительство, проходите!
Генерал опустил палку, плечи его ссутулились.

— Да, — сказала Таня,— все, даже генерал! Все-
народный позор! Теперь все ясно, Маша, все, все, до
последней точки!.. Хорошо, пусть!

Глаза ее горели, кудрявые волосы выбились из-под
шапочки.

— Идем туда, к нашим!

Они шли к Николаевскому вокзалу, потом по Старо-
Невскому, останавливались, встретив кучку прохожих,
говорили коротко:

— У Гороховой палачи расстреляли мирных, нево-
оруженных людей, убит студент... — И шли дальше.

«.. .Вооружаться, вооружаться, по три человека, по
пять, по десять!,. Каждого казака, полицейского, жан-
дарма! ..»

— Что ты бормочешь, Дашенька?—спрашивала
.Маша, заглядывая ей в лицо.

— Я бормочу? Я только думаю.

Они дошли до Лавры, никого из заставских не встре-
тили и повернули назад, так как до начала митинга
оставалось мало времени.

К четырем часам у Казанского собора собралась
стотысячная толпа: молодые и пожилые, мужчины и
женщины, рабочие и чиновники, студенты и гимнази-
сты с красными повязками на рукавах, с красными бан-
тами и красными знаменами, реющими над головами.
Невский был запружен, соседние с магистралью улицы
тоже. Все уже знали о событиях на углу Гороховой.
Огромное человеческое море мерно колыхалось, мерно
дышало, ожидая ораторов и решений.

Кто будет выступать? Называли имена публици-
стов, адвокатов, представителей политических партий.
Таня настойчиво пробиралась вперед, чувствуя страш-
ную потребность говорить самой. «Всего несколько
слов, всего несколько слов...»

Наконец она и Маша уперлись в плотную каменную
стену людей.

— Ты знаешь, я возмущена, — говорила стоявшая
рядом дама своей приятельнице, — к картежникам в
Петровский яхтклуб известие о манифесте пришло чуть
ли не в полночь! Можешь себе представить, никто из
них днем не удосужился узнать! Но как только узнали,
потребовали шампанского и вывалились на улицу.
У Благородного собрания встретили одного видного
артиста. Сообщили ему, представь себе, о своей необы-
чайной радости и дарованных России свободах и уго-
ворили его спеть гимн. И видный артист, представь
себе, спел дважды! А мой Никандр Александрович за-
являет, что, если где-нибудь в театре будет теперь ис-
полняться гимн, он не встанет... — Дама смотрела на
приятельницу, на Таню, на Машу, меховая шапочка си-
дела у нее почти на бровях, делая лицо сердитым. Она
ожидала, что ее спросят, кто же был тот видный ар-
тист, но в это время издалека, неровно, с порывами
ветра, донеслись звуки гимна. Пели за Гостиным дво-
ром. Разговоры смолкли. Десятки тысяч людей повер-
нулись в ту сторону, откуда неслись знакомые звуки.
И вот вся огромная толпа дрогнула, колыхнулась и
медленно двинулась к Садовой.

На углу Садовой стояла группа рабочих из-за Нев-
ской заставы. Цацырин первый заметил черносотенцев.
Над ними развевалось белое шелковое знамя с синими
словами: «Да здравствует царь и свобода!» Черносо-
тенцы, одетые на русский манер в поддевки и сапоги,
приближались, пение гимна звучало все громче.

Хотя вокруг было много красных флагов, ио Годун,
шагавший вместе с заставскими, вытащил из-за пазухи
еще одно полотнище, шпагатом прикрепил его к трости
и поднял над головой.

Нс пропускать, не пропускать черную сотню!

Заставские и те, кто был в районе Садовой, убыст-
ряя шаг, ринулись навстречу певшим «Боже, царя храни».
Стена шла против стены. Передние столкнулись.
Черносотенцы были вооружены дубинами.

— Гимназиста убили дубиной! — передавали по ря-
дам.

Скупо прозвучал выстрел... Протяжный вой, осла-
бевая, держался минуту, потом погас.

И вдруг черносотенцы покатились назад. Они бежа-
ли, топоча сапогами, ныряя под арки Гостиного дв'ора,
укрываясь в переулки. Их не преследовали.

Цацырин увидел убитого знаменосца, — черносоте-
нец лежал, подвернув ноги, запачкав сапогами свое
знамя.

— А ведь это Гусин, — присмотревшись к убитому,
сказал Цацырин, — лебедевский приказчик!

По рядам понеслось:

— Разогнали, разогнали! Назад, назад! Оратора!

Слов первого оратора Таня и Маша из-за далекого
расстояния не слышали, он стоял на цоколе памятника
Барклаю де .Толли и, судя по жестам, призывал к чему-
то решительному.

— Кто он, не знаете? — спрашивала Таня.

— Кажется, эсер.

— Почему же эсер? — Молодые женщины настойчиво
пробирались вперед; теперь, после событий у Садовой, в
рядах демонстрантов стало просторней.

Слова второго оратора Таня и Маша уже разбирали.
Рядом с бронзовым Кутузовым-Смоленским стоял док-
тор Сулимин, тот, которого она навещала на Фермер-
ском шоссе, Таня привыкла к тому, что у него голос
негромкий. Теперь она изумилась. У доктора оказался
отличный, звучный голос. Кратко описал он события
у Технологического института, тупую ненависть коман-
дира семеновцев не только к студентам и профессорам,
но даже к самым камням учебного заведения и передал
разговор по телефону между Витте и Мином. На вопрос
Витте: «Кто вам разрешил стрелять в русский народ?» —
Мин ответил, что он стрелял не в русский народ, а в
бунтовщиков и что он знает, кто ему разрешил...

Мы с вами тоже знаем, кто ему разрешил, — говорил
Сулимин, — это царь, его присные и приближенные. Они
и впредь будут разрешать Мину делать то, что ему хо-
чстся, то есть уничтожать нас с вами. Не верьте обеща-
ниям свободы на бумаге, верьте крови на Гороховой!

Гул голосов прокатился по площади. Оратор призвал
к вооруженному сопротивлению, указывая магазины, где
можно достать оружие.

Он еще не кончил, не соскочил, еще не исчез в толпе,
как рядом с ним появился боцман. Снял бескозырку и
взмахнул ею.

— Зачем магазины? — крикнул он. — Что в магази-
нах? Пугачи да охотничьи двустволки? К нам, к нам, в
восьмой, в четвертый, в восемнадцатый флотские эки-
пажи. Мы пойдем вместе с вами с оружием в руках!

От криков «ура», рукоплесканий, собственного кри-
ка, оттого, что она не могла совладать с восторгом,
вдруг охватившим ее, Таня на мгновение обезумела.
Схватила Машу за руку:

— Маша, Машенька!.. Как хорошо!

Она увидела Сережу Цацырина, которого подсажи-
вали на цоколь.

От имени Петербургского Совета рабочих депутатов
он сообщил, что будут организованы торжественные по-
хороны погибших за последние дни от рук царских f
опричников и что борьба будет продолжаться до полной
победы рабочего класса.

Перед ним было море голов, молодых и старых, в
шляпках и платочках, в картузах и шапках; часто попа-
дались офицерские и солдатские фуражки. Увидел ли он
Таню и Машу? Неужели нс увидел? Л'Хаше страшно за-
хотелось, чтоб Сережа увидел ее сейчас, она подняла
обе руки и замахала ими.

После Цацырина говорил еще один депутат; ни Таня,
ни Маша не знали его. Он сообщил, что Совет требует
увода солдат на пятьдесят верст от Петербурга...

— Ни одного солдата в городе, ни одного полицей-
ского!

Около Тани стоял солдат в фуражке с белым околы-
шем, он полуобернулся к девушке и удивленно спросил:

— А зачем же нас на пятьдесят верст?

Молодое лицо с тупым носом, припухлые, обиженные
губы, удивленно приподнятые светлые брови! Слова ора-
тора хотя и показались Тапе правильными, но в отноше-
нии этого солдата — бесспорно неправильными.
— Товарищ солдат, — сказала она, протягивая ему
руку, — ведь вы с народом?

— Учреждение демократической республики! — раз-
давался голос следующего оратора.—Долой царских
временщиков! Требуем всеобщей амнистии осужденным
за политические и религиозные преступления! Товарищи!
К тюрьмам — освобождать!

— К тюрьмам, к тюрьмам!—кричала Маша. — Ведь
они ждут’ Товарищи, к тюрьмам, к тюрьмам!

...А люди всё прибывали. Шли с петербургских за-
став, из центральных кварталов, железнодорожники, ра-
бочие, учащиеся, служащие,’ шли, подхваченные одним
сознанием — враг должен понести поражение!

В эту минуту и Таня, и Цацырин, и Маша, и те, кого
они знали, и те, кого они не знали, верили в свою силу.
Огромная, больше чем в триста тысяч человек, толпа,
в сущности, уже не толпа, а часть народа, медленно, как
исполинское существо, поворачиваясь, направлялась к
университету, где должен был состояться второй ми-
тинг.

Впереди шли четыре офицера. Погоны они обмотали
носовыми платками, шарфы затянули туго, справа и
слева от них шло по три солдата. И офицеры и солдаты
держались за руки, составляя единую цепь.

Встречные и окружающие кричали от восторга.

— Впервые в русской истории! — крикнул господин
с бакенбардами и снял шляпу.

Электрические станции бастовали, окна слабо озаря-
ли керосиновые лампы и свечи, а на башне Адмиралтей-
ства, прорезая черноту Невского, вспыхнул прожектор<
Свет его понесся за Садовую, за Литейный и, казалось,
достиг Николаевского вокзала.

За Главным штабом толпа разбилась на два потока:
один направился к Дворцовому мосту, второй — мимо
Исаакиевского собора.

6

Хотя Грифцова не было в Петербурге, дело, намечен-
ное им для Кати, осталось за ней.

Она отправилась в Озерки, на дачу, стоявшую сре-
ди высоких торжественных сосен, на берегу песчаного
моря, за которым где-то струилась тихая речоночка Ка-
менка.

Отправилась к человеку, носившему фамилию Су-
ли мин.

От него она узнала, что московский пролетариат,
еще недавно отстававший от питерского в стачечной
борьбе, теперь показывает образцы пролетарской соли-
дарности.

— Исключительные молодцы, исключительная созна-
тельность!— говорил Сулимин.— Петербургский коми-
тет обратился в МК с просьбой о помощи людьми, день-
гами, оружием.

Последнее слово Сулимин произнес с ударением.

— В Москве считают, что ведущую роль в оконча-
тельной схватке с царизмом будем играть мы, питерцы,
поэтому москвичи отправляют к нам двух своих лучших
агитаторов и передают нам две трети всего поступаю-
щего оружия. Вот, Катерина Михайловна, эти две трети
поступающего оружия имеют непосредственное отноше-
ние к вам. Его нужно будет получать и препровождать
в Петербург. Оружие нам, питерцам, нужно как воздух!

Это был счастливый день в Катиной жизни. Шум со-
сен, песок под ногами, крошечная сажалка с прозрачной
ключевой водой в саду дачи, низкие тучи, приятные, пу-
шистые, норовистые, стремительно мчавшиеся на запад.

Она уехала в Финляндию, куда ожидали пароход с
оружием. Но пароход сел на мель, и оружие попало
в руки жандармов.

Катя благополучно оставила домик, где нашла
приют, — странный домик, странную семью: мужа — вид-
ного торговца, любившего свою торговлю и не желав-
шего ничего слышать о революции, жену — революцио-
нерку, не желавшую ничего слышать о торговле. И тем
не менее семья жила не только спокойно и мирно, но
и счастливо. После неудачи с пароходом Сулимин на-
правил Катю на запад, в Минск.

Явка была в халупке, темневшей среди огорода, где
сейчас не было ничего, кроме жестких осенних кустов да
одеревеневшего бурьяна. Улочка, па которой пристрои-
лась хибарка, вилась по краю оврага, узкая, пыльная;
осенние ветры гнали по ней сухие листья, катили кро-
шечные камешки и ошметки неведомо чего.
В халупке Катя встретила Епифанова.

— Вот вы и нашлись! — жала она ему руки. — Вас
послали помогать мне? Очень рада! И вы рады, что я —
Катя Малинина?

— Рад! Ведь это вы увели Антона Егоровича с коле-
сухи? Смелая барышня. И про мою Настю там слыхали?

Он сидел перед ней, худой, черноглазый, с запав-
шими щеками.

Оружия ожидали со дня на день. Катя жила тихо, на
улицу не выходила; когда небо очищалось от туч, пере-
биралась в огородик и усаживалась за кустами.

В городе готовилась демонстрация. Предполагалось,
что все передовое население Минска выйдет на улицу
требовать того, чего требовал теперь для себя и своей
родины каждый честный русский человек. Но демон-
страция произошла не в намеченный день. Она про-
изошла стихийно после опубликования царского мани-
феста.

В тот момент, когда демонстранты вышли на пло-
щадь и по ним по распоряжению губернатора сол-
даты, спрятанные в боковых улочках, открыли огонь,
Катя и Епифанов везли с товарной станции десять
ящиков.

Они услышали винтовочные залпы, следовавшие друг
за другом с размеренной точностью, и поняли, что убий-
цы делают свое дело.

Возница придержал коня. Епифанов схватился рукой
за край ящика. Снова залпы, и наконец увидели бегу-
щих. Развевались пальто и женские юбки, мелькали го-
ловы в шапках, шляпках и головы, потерявшие шапки и
шляпки. Люди бросались к воротам, к калиткам, и за-
крытые наглухо ворота и калитки, точно рикошетом, от-
брасывали их на улицу.

Оружие было рядом, но бездейственное, холодное.
Но оно заговорит, заговорит!

Как провезти оружие в назначенное место? Дорога
перекрыта войсками: серые шинели, винтовки, заряжен-
ные боевыми патронами, у офицеров шашки наголо! Да,
страшный противник перед вами — безоружные люди,
поверившие царскому манифесту и вышедшие на улицу
выразить свои чувства.
— Тут не проехать, — сказал возница, — повернем
сюда.

Подвода загромыхала по булыжнику.

Катя всматривается в ворота, калитки, подворотни;
везде дворники в передниках, с бляхами на груди, ни-
кого не пропускают, даже своих жильцов. Кто вышел на
улицу в этот злосчастный день, тот должен остаться на
улице, — подберет полиция, охранка, постреляют по че-
ловеческой цели господа офицеры.

— И здесь не проехать,— говорит возница. В голосе
его опасение. Это «свой» возница, он все понимает, Це-
почка полицейских преградила улицу, полицейский рыс-
цой направляется к подводе.

— Что в ящиках?

— Машинки Зингера, ваше благородие, — говорит
солдату Епифанов —и ладонь за пазуху, чтобы показать
документы.

Полицейский машет рукой.

— Ладно! Но куда прете? Назад!

Возница идет рядом с подводой. Он хорошо знает
город, но единственное, что сейчас остается, — это кру-
жить по улицам.

А по улицам бегут, бегут, стучат в ворота, рвутся в
подъезды... Дворники бьют кулаками в грудь, сапогами
в живот, даже женщин, даже девушек!

У Кати в глазах туман, она думает: я сейчас застре-
лю «его»!

Рука ее опускается в карман.

Но Епифанов хватает ее за кисть, глаза его прожи-
гают девушку.

Она глубоко вздыхает и приходит в себя.

Кружа по улицам, подвода к двум часам дня выеха-
ла на площадь. Здесь к ограде городского сада еще
жались кучки демонстрантов.

И в это же время на площадь, окруженный полицей-
скими, выехал один из организаторов бойни, полицей-
мейстер. Гнедые лошади несли коляску; положив ладони
на эфес шашки, он посматривал по сторонам. Десятки
убитых и раненых лежали на мостовой.

К ограде сада ползли раненые — юноша и девушка;
по пятнам крови на пальто Kain поняла; девушка ра-
йена в живот, рана смертельная, если не принять мер
вовремя.

Катя бросилась к раненой, разорвала на бинты свой
передник и не заметила, как около нее остановилась ко-
ляска.

Полицеймейстер привстал:

— А вам, барышня, кто позволил перевязывать бун-
товщиков?

Катя увидела темное лицо с сизоватым нависшим
носом, жеваные усы, прочла ненависть в черных глазах
и, не отдавая себе отчета, выхватила из кармана ре-
вольвер.

Она не успела выстрелить, городовые набросились
на нее, вышибли из рук оружие, повисли на руках...
Полицеймейстер расстегнул кобуру, вынул револьвер,
прицелился, дважды выстрелил...

Стрелял по Кате в упор, но не попал. И сейчас же
после выстрелов городовые стали бить ее кулаками, са-
погами, она потеряла сознание.

Очнулась на полу полицейского участка. Тусклое
оконце, сумерки... повела губами, резкая боль прони-
зала ее: губы были разбиты и вспухли так, что ими
нельзя было пошевелить.

Постепенно боль проснулась везде; ныло разбитое
лицо, правый глаз не открывался, ноги, руки, живот —
все ныло, саднило, болело, ни к чему нельзя было при-
тронуться.

Она обнаружила, что она полуголая, пальто отсут-
ствовало, от блузки остались клочья, верхняя юбка со-
рвана, нижняя разорвана пополам...

Стемнело. Скрипнула дверь, вошел полицейский
офицер, чиркнул спичкой, поднес к лицу.

— Эк разукрасили тебя, красавица! — нагнулся и
плюнул в лицо.

Ворвались трое околоточных:

— Вот стерва, вздумала стрелять в нас!

Заплевали ее.

Она была безучастна к тому, что происходило, как-
то отошла, отделилась от физической боли; сейчас она
решала вопрос: она везла оружие, и вдруг забыла про
это важнейшее поручение, не преодолела гнева. Как это
случилось?
И вместе с тем Катя чувствовала правду в своем по-
ступке. Правда заключалась в трех словах; душа не вы-
несла!

Враги издевались над ней до глубокой ночи. Только
один городовой — старик, с седыми бакенбардами, ска-
зал сочувственно:

— Эх, барышня, куда это вас занесло?.. С револьве-
рами да в убийцы! Вам бы детей растить.

Она взглянула на него с благодарностью.

Утром ее вывели во двор, в чем она была: в нижней
юбке, разорванной пополам, в блузке, от которой не
осталось ничего. Она не могла смотреть на свет и не-
вольно подняла ладонь к глазу.

— Стоять смирно!—рявкнул околоточный и отдер-
нул ее руку.

На дворе в две шеренги стояли дворники, которые
должны были опознать ее: кто она и где проживала в
Минске?

Бесчисленное число раз проводили ее перед рядами,
но никто не опознал ее.

— Не здешняя?—допрашивал полицейский офицер.

Катя молчала.

В тюрьму повели вечером. Падал мокрый снег, Было
холодно, но ей было все равно. Вели ее посреди улицы,
конвойные шли с факелами: боялись нападения револю-
ционеров.

В тюрьме неожиданно обошлись по-человечески. Над-
зиратель, принявший ее от полиции, сказал:

— Вы, говорят, два дня ничего не ели.,. Сейчас вам
подадут чай.

Катя не поверила спокойному, участливому голосу.
Но голос был искренний.

«Сейчас мне подадут чай!»

И чай действительно подали: два стакана с сахаром
и большую французскую булку! Когда Катя сделала
первый глоток, он обжег ее и вместе с тем принес не-
выразимое блаженство! Какое, оказывается, счастье —
пить чай!

На душе стало спокойно. Она поступила опрометчиво,
но разве могла она поступить иначе! Товарищ Антон,
Маша.,, дорогие мои...
Провели через внутренний двор; кругом железные
калитки, щелкают замки, в высоких корпусах светятся
все окна, арестанты переговариваются громкими голо-
сами, гулко звучат голоса в каменном мешке. Тут свои!
Катя сразу почувствовала облегчение: кончилось одино-
чество, тут свои! Будь что’ будет! Она не боится ничего!
Она примет все.

Камера небольшая, полукруглая. Окно. На подокон-
ник можно встать! Узенькая кровать, фонарь на стене,
лампа на столе, круглая железная печь у двери — ого,
теплая! Полный комфорт, даже не ожидала.

Улеглась на койку, вытянулась.

Спала без снов и, когда проснулась, почувствовала,
что отдохнула.

Ничего, Катя, ничего! Взобралась на подоконник.
По двору прогуливаются цепочкой телеграфисты! Это
те, которые в начале забастовки рубили телеграфные
столбы, рвали и путали провода...

Вторично она в тюрьме, Но тогда все было по-детски
невинно; в чем тогда могли ее обвинить? Окончила гим-
назию и живет в казарме — значит, сочувствует бунтов-
щикам. Вот и все обвинение.

Через несколько дней Катю отвели в контору: при-
ехал полицеймейстер.

— Эта? — спросил следователь.

Полицеймейстер опознал Катю, и она опознала его.
На всю жизнь запомнила она лицо с совиными глазами,
с носом, тяжело нависшим над губами.

— Стреляла в вас трижды?

— Трижды!

«Разве я стреляла? — удивилась Катя. — Я же не
успела выстрелить!»

Ночью она проснулась от стука в стене: тонко, отчет-
ливо выстукивали слова.

— Не падай духом. Катя... Я уже начал соображать
насчет побега... Бежал из той тюрьмы, убегу и из этой...
Убежим, Катя, не падай духом!

— Епифанов, я не падаю духом... Откуда ты взял?
Я даже счастлива; я поступила глупо, но честно... Меня,
наверное, примут за эсерку...

Чтобы не было провокации, придумали пароль «Бо-
же, царя храни!»
В течение трех дней Епифанов не отвечал на позыв-
ные. Перевели его в другой корпус или в другую тюрь-
му? Сразу стало одиноко. Наконец все разъяснилось.,
Тюремщики решили разделаться с Епифановым без
суда и для этого пустили среди уголовных слушок, что
Епифанов — член рабочей дружины самозащиты и что
он не столько бил полицейских, сколько ловил и рас-
стреливал воров. Епифанову дали прогулку в одно время
с уголовными. Те бросились на него и избили так, что
он должен был умереть,— но Епифанов не умер, сейчас
он в больнице и поправляется.

Проклятие провокаторам! Все остальные дни Катя
жила тревогой за Епифанова: ведь когда он поправится,
палачи снова натравят на него уголовных!

Но произошло то, чего никто не ожидал. В тюрьму
сел главарь бандитского мира Павка Грузин; он увидел
Епифанова, когда того переводили из больницы в ка-
меру, и узнал его: тот самый человек, который однажды
на юге вырвал Павку из рук полицейских!

— Кто тронет Епифанова, будет иметь дело со
мной! — предупредил Грузин.

Павкины слова пронеслись по уголовным камерам и
сделали Епифанова человеком, за благополучие кото-
рого отвечали теперь все уголовники.

«Господи, — думала Катя,— как все это удивитель-
но!.. Епифанов! Дорогой мой Епифанов!.,»

Она стояла на подоконнике, надзиратель со свино-
образным лицом грозил ей кулаком и показывал на ре-
вольвер, висевший у него на боку:

— Я тебе постою! Скоро тебя повесят! Пяти дней не
проживешь! Поняла? Будешь знать, как стрелять в нас!

Через пять дней? Глупости!..

Но вдруг поняла, что она в самом деле на пороге
чего-то огромного, неохватимого, к чему революционер
должен быть готов ежедневно, ежечасно.

И задумалась о жизни так, как не задумывалась ни-
когда. Раньше все было некогда, горела на работе... то
надо идти на кружок, то переписать прокламацию, то
распространить листовку, то завязать связь.

Если через пять дней?!

Держали ее и Епифанова без прогулок, без бани.
Страшно захотелось на воздух; легкий здоровый моро-
796
зец, светит солнце, небо легкое, зимнее, голубое. «Что
такое мир?» — подумала она с некоторым удивлением,
потому что никак не могла в эту минуту совместить кра-
соту мира и необходимость в этом мире борьбы и смер-
ти. Загадка, которую тщетно в течение веков пыталось
разрешить человечество и каждый человек в отдельности.

Толстой тоже не понимал этого и создал свой мир
нравственного самоусовершенствования. На секунду она
поняла его точку зрения, но сейчас же ушла дальше, в
те реальные взаимоотношения с людьми и природой,
признавая которые, только и можно было практически
действовать.

Вспомнился Золотой Рог, когда на него смотреть
с сопок, Амур, по которому они плыли на барже, и Корж
плыл, и Горшенин, а потом все вместе с Антоном пере-
брались па маньчжурский берег.

Много было в жизни изумительного, но слаще всего
было то чувство правды, которое жило в ней, ее реши-
мость отдать все свои силы народу.

И когда она просмотрела свою жизнь, она успокои-
лась: через пять дней? Что ж, пусть через пять дней!

Вспомнилось письмо Горшенина, в котором тот опи-
сывал казнь Топорнина. Теперь Топорнин точно был
здесь, рядом.

Очень хотелось увидеть Машу, отца, мать...

Водили на допросы. Лицо ее зажило, она смотрела
широко раскрытыми глазами в лицо следователя и не
отвечала на его вопросы.

С воли приходили известия... Реакция прилагала все
усилия к тому, чтобы смирить революцию, а народ ги-
гантскими шагами шел вперед, готовый вооруженной
рукой отстоять свое право на человеческую жизнь.

И ее, Кати, не было там! Она переговаривалась с
Епифановым; в ночной тиши удивительно приятно было
услышать тихий стук, позывные «Боже, царя храни»,
потом обмен новостями, потом воспоминания, потом фи-
лософствование. . . Епифанов оказался очень любозна-
тельным человеком.

— А нас с тобой нет там, Епифанов!..

— Я не теряю надежды на побег... Павка Грузин
обещает, уголовные всё могут... Убежим, Катя... По-
мнишь, как ты увезла с колесухи Антона Егоровича?..
То, что жизнь на воле уходила вперед гигантскими
шагами, а жизнь Кати уже не имела с той жизнью ни-
чего общего, замкнулась в какой-то круг, вот это было
обидно и тяжело.

Однажды утром Катя увидела в своей камере воен-
ного прокурора и защитника по назначению. Прокурор
вошел легкими шагами, в тонких ботинках, с желтым
портфелем, прижатым к пальто, и был очень важен.
Защитник был менее важен. Посетители оглядели ка-
меру и арестантку и объявили, что через несколько дней
суд.

Не имеет ли подсудимая жалоб и не желает ли чего-
нибудь?

Катя усмехнулась.

Не имеет ли она жалоб и не желает ли чего-нибудь?!

— Конечно, в пределах допустимого законом, — по-
торопился прокурор, поймав ее улыбку.

Нет, она не имела никаких претензий и никаких же-
ланий. Защитник ознакомил ее с обвинительным заклю-
чением и посоветовал вызвать на суд свидетелей рас-
стрела мирной толпы.

Но кто эти свидетели? Разве она знает по именам
и фамилиям те тысячи, которые были мишенями для
солдатских пуль в злосчастный день на площадях и ули-
цах города?’

Должно быть, Катя понравилась защитнику, потому
что, выяснив главное — стрелял ли в нее полицеймей-
стер после того, как ее, обезоруженную, держали за
руки полицейские, — он стал говорить о пустяках. Каза-
лось, он совсем не беспокоился об ее участи и судебный
процесс, который должен был быть для Кати воротами
в то неведомое, что люди зовут смертью, казался ему
совсем простым и обыденным.

Что поделать, ко всему привыкает человек!

Катя лежала лицом к стене; странное у нее было
чувство. Стена эта одевала ее каменным мешком, а сей-
час Катя чувствовала ее не мешком, не преградой, по-
строенной для того, чтобы отделить ее от всего мира,—
стена сейчас соединяла ее со всем миром... Постучала
Епифанову. Долго они переговаривались, высказывая
друг другу соображения относительно суда. Епифанову,
как уже прежде приговоренному к смерти и бежавшему,
нечего ждать от суда, кроме подтверждения смертного
приговора. Одна надежда на Павку. Он хоть и бандит,
а видать, честный.

Ночью, накануне суда, в Катину камеру вошла над-
зирательница, разбудила:

— Одевайся скорее!

Катя невольно взволновалась: почему «одевайся
скорее»? Может быть, на казнь? Решили тишком, без
суда? .

Нет, на это они не пойдут.

В конторе уже находился Епифанов.

Впервые встретились они после того страшного дня.
Улыбнулись друг другу, сели рядом.

В конторе только они да стражник. Медленно тя-
нется время. В четыре часа пришли надзиратели, раз-
вели по комнатам, раздели, прощупали каждую складку
платья, потом приказали одеться и вывели за ворота.
Чистый, чистый морозный воздух! Сколько времени про-
шло с тех пор, как она дышала чистым воздухом! Звезд-
ное небо. И, как когда-то в детстве, изумилась звездному
небу. Как ни объясняют его астрономы, а все же уди-
вительно... Снег! Хрустит под ногами.

Надзиратели снуют по двору с фонарями, сани, ка-
заки... Сплошная стена казачьих коней! Вот какой по-
чет!

Пристав в шапке, надвинутой на глаза, схватил Катю
под руку, усадил в сани, сел рядом, крепко прижал к
себе:

— Пошел!

Кони рванули. Ночь, темень. Казаки плотным строем
окружают сани, точно боятся, что арестантка разглядит
что-нибудь в этой темноте. Впрочем, да, небо видно...
Небо вы не можете скрыть, господа охранители суще-
ствующего порядка!

Судить будут в здании офицерского собрания.

Даже через комнаты собрания вели с обнаженными
шашками. Усадили в биллиардной. На биллиарде стоит
лампа, слабо освещая большую комнату. Епифанов си-
дит в стороне. Вставать не разрешается, разговаривать
тоже.

Около Кати два солдата с обнаженными шашками, и
около Епифанова — два.
А за окнами, на дворе, по-прежнему темень. По-види-
мому, пять часов утра. Решила подремать, прижавшись
затылком к стене. Мир необычайно сузился: комната,
часовые, ожидание. Думала, что будет ждать суда спо-
койно. Оказалось, ждать спокойно не так просто, вот
и дрема бежит от глаз.

Лампа догорает. Рассветает. Серый, серый свет на
дворе. Двор полон солдат. Неужели их охраняет целый
батальон?

И оттого, что их так боятся, что двух революционе-
ров охраняет целый батальон, стало вдруг на душе про-
сто и спокойно.

Заседание суда в большом зале. Много окон, солнце
врывается отовсюду, сияет начищенный паркет, портре-
ты генералов и царя на стенах, стулья вдоль стен, стол
под зеленым сукном и два небольших столика для про-
курора и защитника. Все сияет... Давно она не видела
столько солнца. Какое счастье — солнечный свет!

Началась судебная процедура.

Обвинительное заключение Катя знала и поэтому не
столько слушала его, сколько разглядывала судей. Ни
одного приветливого лица! Решение, по-видимому, при-
нято заранее, здесь будет только выполнение формаль-
ности.

Защитник удивил ее своей напористостью. То ли
Катя продолжала ему нравиться, то ли он не любил по-
лицеймейстера. ..

— Итак, господин свидетель, — допрашивал он поли-
цеймейстера,— вы сами утверждаете, что подсудимую
держали за руки трое полицейских и что она была опро-
кинута наземь... Зачем же, господин свидетель, вы
стреляли в безоружную женщину?

Катя вытянулась на своем стуле, точно струна. Вот
громко, во всеуслышание, перед каменными лицами су-
дей произносятся эти слова; стрелял в безоружную!

Полицеймейстер багровеет.

— Я защищался, — буркнул он. — Она шарила у себя
на груди... Там у ней мог быть второй револьвер.

— Но вы же сами, господин свидетель, только что
сказали, что полицейские держали ее за руки; как же
в таком случае она могла шарить у себя на груди?
Полицеймейстер багровеет еще более и, не спраши-
вая разрешения суда, опускается в кресло.

Когда во время перерыва полицеймейстер проходил
мимо Кати, он смотрел в землю, но Катя смотрела на
него в упор и заставила поднять глаза.

Они встретились взглядами, и Катя прочла не победу
в глазах врага, а страх, животный страх.

И опять ей стало легко и просто, и она поняла, что
«они» на краю гибели и чувствуют это всем своим су-
ществом.

Во время перерыва кормили обедом.

— Для вас будет обед из двух блюд, — торжественно
объявил конвойный офицер.

Кате, после того как она заставила полицеймейстера
взглянуть на себя, было весело, и она спросила, не как
подсудимая, а как девушка, молодого офицера:

— Из каких же двух блюд, господин офицер?

И офицер поддался ее голосу, свету ее глаз и неожи-
данно для себя щелкнул шпорами;

— Мясной бульон и на второе котлеты!

После перерыва защитник продолжал бороться за
Катину жизнь. Он усомнился в правомочиях суда. В со-
став его входят те офицеры, которые участвовали в рас-
стреле демонстрации. Ясно, что они заинтересованы в
том, чтобы доказать виновность подсудимой. Их следует
удалить из состава суда, а суд отложить.

Суд уходит совещаться. Через минуту возвращается:

— Заседание суда продолжается!

И так, по разным поводам, несколько раз.

Катя думала: зачем откладывать суд? Разве новые
судьи будут более человечными? Не посмеют они быть
человечными. Пусть уж сегодня.

От последнего слова Катя и Епифанов отказались.
В зале, кроме судей, никого, караул сменяется каждые
две минуты: только успеет солдат пройти через зал и
встать, как караульный начальник подает знак и тот
отправляется назад. Боятся, чтоб не набрались крамолы!
Перед кем же говорить? Перед этими офицерами, кото-
рые вчера расстреливали мирных людей?

Прокурор ораторствовал долго. С эффектными же-
стами в сторону подсудимых, царского портрета, судей,
улицы, которая, должно быть, знаменовала Россию.
Для подсудимых только один вид наказания — смерт-
ная казнь!

Громко сказаны слова, которые столько времени
жили в Катином сознании: смертная казнь!

Суд удалился на совещание и вернулся — через ми-
нуту.

— К смертной казни... Через повешение! Уведите
подсудимых.

Сани мчатся по городу. Казаки скачут вокруг саней
и вдоль тротуаров. Улицы пусты: городовые и дворники
разогнали всех.

Вот любопытные прижимаются лицами к окнам, вон
юноша вышел из лавки, и сейчас же к нему бросился
городовой... У каждых ворот, у каждой двери городов
вой.

Боятся... страх, страх!..

А Катя не боялась.

Она не боялась умереть. В эти дни, когда лучшие
люди народа напрягали все силы в борьбе с врагом, она
не боялась умереть, потому что она умирала в бою, а
высшего счастья, чем умереть за правое дело, в сущно-
сти, нет.

Пристав проводил ее до камеры, даже в камеру за-
шел:

— Всё убивать нас хотите, а у нас детки. .. У по-
лицеймейстера трое, а вы его хотели из револьвера...

— Уйдите, — сказала брезгливо Катя. — Вы убиваете
не только отцов, но и деток. Видели вы, кто расстрелян
на площади?

Пристав исчез.

Осталось жить всего несколько дней!

Надо провести их так, чтобы они были светлы, ра-
достны, праздничны. Ни за что не умрет она в тоске.
Этого они не добьются!

Вечером, когда она лежала на постели, день за днем
вспоминая свое детство, тишину тюрьмы нарушил муж-
ской голос. Она никогда не слышала этой песни, но и
слова и мелодия сразу захватили ее. Мужской голос пел:

Прошлого тени кружатся вновь,
О жертвах боев твердят.

На сопках маньчжурских воины спят

И русских не слышат слез. '


Плачет, плачет мать родная,
Плачет молодая жена...
Пусть гаолян вам навевает сны,
Спите, герои русской земли!

Что это за песня, грустная, томительная, возмущаю-
щая всю душу:

Пусть гаолян вам навевает сны,
Спите, герои русской земли!

Гаолян, сопки, война...

— Что это за песня, Епифанов? — простучала опа.

— «На сопках Маньчжурии». Сейчас вся Россия ее
пост...

Она не заметила, как прошел день, второй, третий.
Она думала о себе, России в прошлом и России в буду-
щем, о всем человечестве, о вселенной.

Имеет ли какое-нибудь значение для вселенной нрав-
ственный мир, существующий в человеке? Пришла к вы-
воду, что нравственный мир—это великое, это не нечто
выдуманное человеком для удобства жизни, это осо-
бый и самый тончайший элемент мира, сила, венчающая
жизнь.

Снова и снова вспоминалась природа, и все больше
дальневосточная: Владивосток с его лазурными зали-
вами, зелеными сопками, зорями, удивительными по
своему нежному и буйному сиянию, Амур, Маньчжу-
рия. .. Сопки Маньчжурии!.. Армия, война... И эта пес-
ня о печальной войне...

'Вспомнился Петербург: июль, жаркий день, они с
Машей ищут на Крестовском острове грибы. Высокая
трава, липы, дубки, ветер несет аромат цветущей липы.
Солнце прикрыто перламутровой кисеей и поэтому не
печет, нежит. Сестры расстегнули воротники блузок, за-
катали по локти рукава, а когда дошли до стрелки, раз-
делись и пошли дальше, в теплое серовато-перламутро-
вое п совсем несоленое море. И оттого, что ветер аро-
матен, оттого, что небо, море и земля сливаются в одно
целое — бесконечно живое и нежное, — в Катином сердце
пробуждается счастье. Она счастлива, и вместе со сча-
стьем встает вера, что счастье — это то состояние мира,
которое когда-нибудь будет общим достоянием всего жи-
вого.
Она не узнала любви.,. Антон Егорович, Горшенин?..
Да, этих людей она могла полюбить, но отношения ме-
жду ними оставались товарищескими. Сейчас она не
печалилась об этом: хорошо, что ничье сердце не будет
по ней разрываться.

Внешне жизнь шла, как шла раньше: по двору гу*
ляли арестанты, Катя стояла на подоконнике под откры*
той форточкой и прислушивалась к разговорам. Потом
скудный обед. На ужин горячая вода с куском хлеба.
Вечером стучал Епифанов, он надеялся на побег. Павка
Грузин сказал: «Ты меня спас, так неужели я дам тебя
повесить?!»

Катя не спорила, хотя и не верила в силу Павки Гру-
зина. Она жила как человек, никуда не спешащий, у ко-
торого бездна времени, и только она одна знала, как
жадна опа сейчас до всего, как примечает все, как не-
сказанно любит жизнь. Никогда она не любила жизнь
так, как любила ее сейчас... Думая о смерти, она хо-
тела только одного: чтобы ее убили днем, в яркий сол-
нечный день, чтобы все кругом сияло и чтобы это сияние
навсегда вошло в ее сердце... Не посмеют убивать ее
ночью!.. Говорят, на голову надевают мешок. Она не
позволит этого.

Сейчас солнце зимнее, холодное, деревья стоят го-
лые, но ведь придет весна и все зазеленеет. Неужели
она не увидит, как зазеленеют деревья, как птицы по-
летят на север, неужели не услышит песен любви, кото-
рые зазвенят в лесах и над лугами?..

Она отказалась от кассации приговора, Епифанов
отказался тоже.

Ночью разбудил ее стук в стену. Епифанов просту-
чал пароль «Боже, царя храни» и потом сказал с гру-
боватой нежностью:

— Катя, пожалуйста, не воображай, что тебя пове-
сят. Я сегодня точно узнал, что мужчину на твоем месте
повесили бы, а тебя не повесят.

— Повесят, — возразила Катя, — теперь они всё мо-
гут.

И они заговорили, как обычно, о том, что им уда-
лось узнать за день из случайно брошенной реплики
гуляющих, из записки, из газеты, которые иной раз про-
никали к ним таинственными путями, Ждут Ленина!.
Ленин должен приехать! Он бы тебя, Епифанов, бы-
стренько освободил от твоего эсерства. А может, ты те-
перь и не эсер?

— Я Епифанов, Катя. Как был рабочим человеком,
так им и остался,

Прошло еще два дня. И вечером стук не в стену, а
в потолок. И не стук — грохот!

Кате показалось, что потолок рухнет, кто-то с чрез-
вычайной быстротой п силой выбивал но?ккой табурета
слова, Она ничего не могла понять.

Воспользовавшись паузой, простучала;

— Епифанов, ты?

— Тра-ляля, тра-ляля, — отвечал потолок. — Ура!
Ура! Ты будешь жить, ты будешь жить!..

Пауза. И после паузы серьезным ровным стуком:

— На вечерней поверке помощник надзирателя ска-
зал: смертная казнь заменена тебе каторгой.

В первую минуту Катя даже не обрадовалась. Не
потому, что опасалась, а вдруг помощник надзирателя
ошибся, — в таких вопросах надзиратели не ошибались;
она просто равнодушно подумала; значит, устыдились
вешать молодую женщину, нет, не устыдились — испуга-
лись!

— А ты? — спросила она.

Потолок молчал.

Она легла на койку, стараясь разобраться в пережи-
ваниях. Итак, она будет жить. Завтра, послезавтра,
всегда будет видеть солнце, увидит, как зазеленеют
деревья, полетят па север птицы, полные сладкой
весенней тревоги. Она будет жить, жить много,
долго!. .

И, думая так, она не испытывала особенной радости.
Почему? Неужели она примирилась со смертью, согла-
силась на казнь?

Постепенно она поняла: это оттого, что, думая о
смерти, она думала, в сущности, о жизни. Смерть пред-
ставлялась ей не как мрак и ничто, а как бесконечное
продолжение последних, безмерно ярких мгновений
жизни.

Она лежала, закинув руки за голову, вытянувшись и
вся притихнув.
Через несколько дней ее вызвали в контору. Сняли
тюремное платье, дали толстую суконную юбку, -кафтан,
баранью шубу.

На дворе собралось сорок каторжных, тут же стояли
телеги для вещей. Вслед за вещами старались взобрать-
ся на телеги и каторжные.

— Куда лезешь?

Взмахи прикладами, удары, ругань.

Один из надзирателей узнал Катю, совершенно пре-
ображенную КОСТЮМОМ;

— Вы, как политическая, можете требовать для себя
подводы!..

Катя отрицательно покачала головой. Она ничего не
хотела требовать, она вдыхала всей грудью морозный
воздух и смотрела по сторонам. Иней на деревьях, на
крышах домов снежные шапки. Когда-то в бессрочную
каторгу уходил Грпфцов. Но вырвался же он с каторги!
И она вырвется!

Телеги тронулись. Лязг кандалов, скрип и стук ко-
лес, топот конвойных...

7

Поезд с запасными несся вперед. Изредка встреча-
лись паровозы, выполнявшие особые поручения стачеч-
ного комитета; изредка пролетали дрезины; на станциях
стояли скованные забастовкой пассажирские и товарные
составы.

Рядом с Пиной на верхних нарах ехали Логунов, Не-
ведомский и Хвостов. Старостой вагона выбрали Емель-
янова,— он следил за тем, чтобы печка была истоплена,
и обед был сытный, и чай вовремя На больших оста-
новках Хвостов и капитан Неведомский наведывались
к телеграфистам за новостями.

Все чаще Нина слышала имя Ленина. Теперь, когда
революция была в разгаре, мысли Неведомского и Хво-
стова постоянно обращались к тому, кто был ее вождем.

— Чем меня еще удивлял Ленин... — говорил Хво-
стов.— Человек, много думающий, обычно предпочитает
высказываться письменно, беседовать он не любит. А
Ленин... Только задай ему вопрос — сейчас же подроб-

ен
нейший ответ. Всю жизнь неустанно работает этот чело-
век и словом и пером.

Как-то вечером поезд медленно подымался к пере-
валу. Нина стояла на коленях у окошка; широкие, про-
сторные горы приближались к железнодорожному по-
лотну, черные осенние реки струились по долинам, под-
катывались к поезду, п он проносился над ними по
звонким железным мостам. Еще не со всех деревьев
облетели листы. Иной раз в чаще темнела медь дубов,
иной раз, точно праздник, в зелени хвои пламенела
ветка клена. Нина смотрела в окошко и слушала раз-
говор.

— Насчет оружия, Николаи Александрович, будь
спокоен, — говорил Хвостов. — Я позаботился и, надо
сказать, взял сверх комплекта. Сорок новехоньких вин-
товочек!

— Молодец! — обронил Неведомский.

На одной из станций недалеко от Урала вагон разы-
скали представители местного революционного комитета
п вызвали Неведомского. Они долго стояли у фонар-
ного столба, потом Неведомский вернулся в вагон и ска-
зал:

— Ну, товарищи, остаюсь, не доеду с вами до Пи-
тера.

Он собрался в несколько минут, обнял Логунова, по-
жал остальным руки и соскочил на платформу.

Поезд тронулся, блеснули очки в беленькой оправе
и синие широко раскрытые глаза капитана.

Чем ближе к столице, тем больше попадалось мерт-
вых, неподвижных составов и пассажиров, слонявшихся
по станционным платформам и привокзальным база-
рам.

В Твери попрощались с Емельяновым.

Уж за два дня до Твери Емельянов стал задумчив,
молчалив и часто вздыхал.

— Беспокоишься, как там у тебя в Сенцах? — спро-
сил Логунов.

— Беспокоюсь, между прочим, не об этом, ваше бла-
городие! Войну вместе провоевали, а теперь Емельянов
в одну сторону, а командир роты поручик Логунов — в
другую. Письма-то, ваше благородие, будешь мне пи-
сать?
—' Жди от нас писем по тому адресу, по которому
мы условились, — сказал Хвостов.

Поезд в Твери стоял больше часа. Емельянова про-
вожали за вокзал на площадь и долго смотрели, как
уходил он в легкое морозное утро, в сверкающую снеж-
ную даль между низкими домиками.

В Бологом узнали, что стачка закончилась.

Хвостов, принесший это известие, сообщил;

— Забастовку решили прекратить, чтобы совершен-
нее организоваться, собрать необходимые средства, во-
оружить пролетариат и продолжать борьбу. Таково ре-
шение Петербургского и Московского Советов рабочих
депутатов.

Большой эшелон с запасными, вышедший из Хар-
бина, после Урала стал таять, к Петербургу подошел
всего один вагон.

Оружие, запакованное как простой багаж, Хвостов и
Логунов оставили у железнодорожников на товарной
станции.

Извозчик повез поручика и Нину по Невскому. На
Невском было пустынно. Конные жандармы и казаки
рысью разъезжали от вокзала до Адмиралтейства, вры-
вались на тротуары и нагайками избивали редких про-
хожих.

Зрелище это было до того неправдоподобно, что
Нина схватила Николая за руку и спрашивала его:-

— Ты видишь, ты видишь? Что это?

Логунов молчал. Извозчик, опасливо поглядывая по
сторонам, торопил коня.

8

На второй день после приезда Логунов повенчался
с Ниной. Венчались в церковке Мальтийского ордена, в
густом саду, на берегу Большой Невки.

Своим родителям Нина написала большое письмо.
Да, случилось так, что с войны она вернулась не во
Владивосток, в родной дом, а уехала в Петербург.

Да, она не отложила свадьбы, на свадьбе ее не
будет ни отца, ни матери. Но ведь события в стране
очень серьезны, и именно сейчас она должна назвать
себя женой человека, которого избрала в спутники
своей жизни.

Гостей собралось немного. Несколько близких друзей
Логуновых, врачей Военно-медицинской академии, Лена
Лунина и Хвостов.

Хвостов, как шафер, сидел по правую руку поручика,
и тому достав пяло огромное удовольствие видеть Хво-
стова в пиджаке, в крахмальной рубашке и при гал-
стуке.

— Сын выходит в отставку, — говорил профессор.—
После такой войны возражать нельзя. А что будет де-
лать — не знаю.

— Учителем буду, папа!

— Вы все на учительстве помешались, вон сестра
твоя тоже все учит.

— Что может быть выше того, чтоб нести свет в
народ?

Профессор поморщился:

— Ох, высоконько — свет! Азбуке простой обучите —
и то хорошо.

— Папа, азбука и есть свет!

— Боже мой, как они все меня разъясняют! Будет!
Горько!..

После обеда Логунов и Нина гуляли по Аптекар-
скому острову. В прозрачных, пустых осенних садиках
стояли серые осенние дома. Мимо домов, садиков и раз-
вороченных огородов катилась мутная река. Из барок
выгружали дрова. Дрова были серые, все было серое, а
вот жизнь не была серой. Жизнь была великолепна.

Все будет хорошо! Счастье и правду нужно брать
с бою. И свое счастье, и всенародное! Еще недавно опа
хотела на всю жизнь остаться незамужней, думала: «То-
гда я буду сильна, свободна, ничто не отвлечет меня».
Но какая бедность — остаться навсегда незамужней!

Поздним вечером сидели в комнате у Тани и гово-
рили о Грифцове и Горшенине. Где они? На Дальнем
Востоке?

Настольная лампа под низким абажуром позволяла
видеть деревья за окном и далекие огни чужих окон.
Шум города сюда не доносился.

В будущем, когда победит революция, хорошо будет
жить и работать на Аптекарском острове.
9

После 9 января партия бросила лозунг всеобщего
вооружения, и Цацырин, вернувшийся из тюрьмы, уви-
дел, как широко откликнулись рабочие на этот призыв.

В мастерских завода тайно изготовлялись пики, кин-
жалы, тесаки; несколько человек готовили бомбы.

Оболочки для них делал Скачков. Бросив свою на-
вязчивую мечту об убийстве царя, он теперь весь от-
дался изготовлению бомб.

— Без бомб, Сергей, рабочий класс как без рук,—
говорил он. — Кинжалы, ножи — конечно! Но только
бомба даст нам силу. Представь себе, казаки или жан-
дармы скачут на баррикады, а мы их бомбой, второй,
третьей! Не знаю, как у путиловцев. У них, говорят,
тоже есть запасец...

Запаивали бомбы в медницкой. Когда Цацырин при-
шел в мастерскую, там резали и паяли различной вели-
чины трубы. Цацырин подошел к Скачкову и увидел,
что Скачков, как и его соседи, запаивает короткую трубу.

Вечером на заседании цехового комитета Скачков
спросил Цацырина:

— Не распознал? Я под самым носом у Чучила за-
паяю бомбу!

«Не по дням, а по часам растет сила рабочего клас-
са»,— думал Цацырин, направляясь к Варвариной квар-
тире на заседание.

Войдя, он сразу понял, что в комнате нечто необыч-
ное. В комнате было человек пятнадцать, и все они
сгрудились вокруг диванчика.

Варвара, открывшая Сергею дверь, сделала неопре-
деленный знак, который обозначал не то «тише», не то
«а ты еще не знаешь?»

Цацырин подошел к товарищам, приподнялся на цы-
почки и увидел Грифцова.

— Так вот, товарищи, в Петербургском Совете не-
благополучно!— говорил Грифцов. — Весьма неблаго-
получно.

— Но почему? — спросила Дашенька, сидевшая на
валике диванчика.

— Вы должны знать положение лучше меня, я здесь
всего два дня! К тому же — еще не приехал Ленин.
Цацырин встретился глазами с Грифцовым. Грифцоз
улыбнулся ему и кивнул головой. Дашенька сказала:

— Сережа, наконец-то ты!

— То, что произошло в Петербурге, — продолжал
Грифцов, — для меня понятно. Арестами и преследова-
ниями отряд большевиков ослаблен везде, а здесь, в
Петербурге, нас пощипали больше, чем в других горо-
дах. Когда же подъем революционной волны стал оче-
виден, в столицу, где должна решиться судьба страны,
лавиной хлынули меньшевики и буржуазные либералы
всех мастей. Как, например, получилось, что председа-
тель нашего Совета депутатов, ю есть организации, ко-
торая должна руководить боевыми действиями рабочего
класса,—Хрусталев?

Грифцов оглядел сгрудившихся вокруг него комитет-
чиков. Он говорил не очень веселые слова, по говорил
бодро, и от этого всем становилось как-то легче.

— Товарищ Антон, — сказал Цацырин, — получилось
на моих глазах так, как вы и говорите: на митингах во
всех предприятиях появились мало кому известные, но
горячие ораторы-меньшевики. Разве рядовые рабочие,
те, которые выбирали, могли разобраться на собрании,
кто какой линии придерживается? Горячо было, радова-
лись, спешили, поднимали руки, голосовали. Им пред-
лагали: Иванова! — и выбирали Иванова, заядлого мень-
шевика, которого на выстрел нельзя подпустить к рабо-
чему делу и к революции.

— Вот именно! — сказал Грифцов. — Так и было.
Я разговаривал с Хрусталевым по поводу требования
Совета вывести войска из столицы и отвести их не ме-
нее чем на двадцать пять верст.

— Ни одного казака, ни одного полицейского! — ска-
зала Маша. — Это правильно: тогда мы можем спо-
койно организовать свои силы...

— Дорогие! — сказал Грифцов и слегка ударил себя
по коленям. — Меньшевики требуют увода войск. Пред-
положим, правительство согласилось. Войска отведены
на двадцать пять верст. Царь в Петергофе со своими
войсками. Неужели, вы думаете, он спокойно бу-
дет наблюдать ваши бесчинства, имея под руками ог-
ромную армию? В конце концов ему наскучит выслуши-
вать ваши требования, он двинет войска — и все сметет.
Не за отвод войск надо бороться, а за переход их на
сторону восставшего народа!

Дашенька воскликнула:

— Кто же из нас этого не знает! Но вдруг забыли,
забыли.. . и понимаешь, Антон, почему?

— Конечно, понимаю, — усмехнулся Грифцов,—один
вид марширующих солдат вызывает в вас ярость. Но
кроме Семеновского полка есть, товарищи, в русской
армии другие полки, и прежде всего полки Маньчжур-
ской армии, полки запасных. Запасные разъезжаются
по России. Это, товарищи, сила, и, что бы ни было, эти
люди не забудут урока, преподанного им на полях
Маньчжурии.

— Пускай гвардию уберут отсюда, — сказал Пудов.
Высокий, тощий, он возвышался на целую голову над
окружающими.—Гвардия на нашу сторону не перейдет.
Гвардию и казаков..,

— Я бы и на казаков так безнадежно не смотрел, —
сказал Хвостов, стоявший у печки. — Брожение началось
не только среди солдат, но и среди казаков.

— Вот видите! А Хвостову я верю: сам солдат, сол-
датскую душу он понимает. Теперь о нашем насущней-
шем деле — об организации и действиях боевых отря-
дов. Нам сказано: не ждите указаний! Работайте сами.
Что мы должны сделать? Отлично изучить расположе-
ние города, банков, казначейств, полицейских участков,
казарм. Мы должны разработать план восстания для
своего района и согласовать его с планом восстания,
выработанным партийным центром для всего города и
для всей страны. Нам нужно найти слабые места у про-
тивника, хорошо изучить топографию города. Нам нуж-
но быть готовыми отбить черносотенных громил.

Пересели за стол. Под конец совещания возник еще
один вопрос, возник как-то у всех сразу: о введении
явочным порядком восьмичасового рабочего дня.

— Товарищ Антон,— сказала Маша,— ведь они доб-
ром не дадут. Чего же ждать?

В комнате стало тихо,

— Обсудить по всем цехам и мастерским, — взвол-
нованно предложил Грифцов. — Я полагаю; свою судьбу
надо брать в свои руки.
Варвара и Дашенька вышли на крыльцо. По тракту
бежали темные фигурки, подбегали к фонарю и с кри-
ками и присвистом бросали в него камни. Фонарь раз-
летался вдребезги. Молодцы пропадали во мраке, бе-
жали дальше, показывались у нового фонаря, через ми-
нуту слышался звон, и снова все исчезало во мраке.
Там, где был часовой магазин Ханукова, прозвучал вы-
стрел.

— Господин Пикунов со дружками! — сказала Вар-
вара.

— Да, черносотенцы распоясываются!

Близко от себя в темноте Дашенька увидела Вар-
варины глаза и взяла ее под руку. Сейчас, когда в Пе-
тербург вернулся Антон, она особенно остро чувство-
вала печальную судьбу молодой женщины, потерявшей
мужа и друга.

Варвара едва слышно вздохнула.

— Что поделать, Варюша... И за него отомстим.

— Сегодня утром дворники убили котельщика Ма-
шарина,— заговорила Варвара. — Машарин не передо-
вой рабочий. Он тихонький. Но он честный. Два двор-
ника стояли у ворот. У одного был топор, которым он
только что колол дрова. Они схватили Машарина, за-
тащили во двор и прирубили топором. Ведь так и ба-
рана-то не бьют, Дашенька, а не то что человека! А на
дознании сообщили, что убили потому, что Машарин по-
казался им подозрительным. Их отпустили...

Голос ее дрожал. Помолчала, потом сказала:

— Скорее бы... Я тоже буду в боевом отряде. .
Я уж и стрелять выучилась...

10

В эти дни настроение петербуржцев переломилось.
Таня вспоминала митинг на Казанской площади, где
люди хотели, пусть каждый по-своему, свободы и ува-
жения друг в друге человеческого достоинства.

А теперь многие из тех, которые требовали на Ка-
занской площади свободы и республики, одумались и с
опасением глядели на заседающих в Вольно-экономиче-
ском обществе рабочих депутатов^ с опасением прислу-
шнвались к тому, что делалось за городскими заста-
вами. Все чаще можно было услышать про надежды,
возлагаемые на Витте.

Телеграф приносил известия о нападениях черносо-
тенцев на рабочих и интеллигенцию, о еврейских погро-
мах. Громили кварталы еврейской бедноты в Ростове»
на-Дону, в Одессе, Киеве, Симферополе, Чернигове, Но-
вочеркасске. В Одессе и Кременчуге ввели осадное по-
ложение. В ответ в Вильне стреляли и ранили губерна-
тора графа Палена.

Ходили слухи, что в Петербурге черносотенцы соби-
раются тоже учинять погромы.

В эти дни Валевский потерял румянец, который но-
сил па щеках с дней детства, и безмятежный сон. Сны
теперь были кошмарны. Как-то ему приснилось, что на
земле узаконено людоедство. Он, Валевский, лежит го-
лый на деревянном топчанчике человеческой колбасной,
созерцает свое тело и думает, что через несколько ми-
нут перестанет существовать; люди за перегородкой в
разделочной уже смотрят на него как на тушку, сооб-
ражая, как бы повкуснее ее изготовить... Кожу сдерут,
кое-что спустят в помойное. И странно, вместе с оскорб-
лением и удивлением Валевский чувствовал облегчение:
слава богу, вот для него и окончится так называемая
жизнь. Отсрочки здесь не дадут, он как фабрикант
знает, что такое фабрика,—фабрика требует сырья, про-
стоя не полагается...

Он проснулся и долго лежал, думая над нелепым
сном.

Устал он жить, что ли?

Когда-то он хотел республики. А теперь считает: к
черту республику, не для России опа. С самого дна че-
ловеческого моря вздымаются волны и несут на поверх-
ность муть, грязь, ил.'..

Почти полтора миллиона стачечников! Видел ли мир
что-нибудь подобное?!

Но будет надета узда и, конечно, не кренделями
Ви’1 те, а отчетливыми действиями русских людей: черные
сотни наведут порядок! Правда, состав в них пест-
роватый: тут и великие князья, и господин Суворин, и
достославные наши епископы, и доктор Дубровин... Но
ядро надежное: громилы и уголовники.
Организована охота за студентами, быот их со сма-
ком.

Вчера было свидание с сыном. Горшенин приехал в
Питер и по собственной инициативе навестил отца. От-
лично! Валевский заперся с молодым человеком в ка-
бинете.

Подражая языку сына, искусно впадая в тон его
чувства, он жадно расспрашивал, кто у них всем верхо-
водит, как подготавливают восстание и что будет, если
восстание удастся.

— Значит, у вас непререкаемо считают, что высшая
форма революционного движения — вооруженное вос-
стание?

— Вооруженное! В Москве во время стачки булоч-
ников рабочие дрались с казаками и полицией, но ведь
эта драка была заранее обречена на неудачу! Для по-
беды должны были выступить подготовленные и хорошо
вооруженные революционные отряды, к отрядам
должны были примкнуть войска, хотя бы некоторая
часть войск, н тогда, даже без употребления новых ви-
дов народного оружия — бомб, булочники победили бы.

— Ты бомбы называешь новым видом народного
оружия?

— Раньше были косы и топоры, теперь бомбы. Выс-
шая ступень!

— Так, так, — задумчиво повторил Валевский.—
Высшая ступень!.. Относительно войск ты, пожалуй,
прав. Возьмем девятое января. Народное движение
было весьма солидно, можно было трепетать, а Витте
держался молодцом и царя успокаивал: «Все очень хо-
рошо, говорил, военачальники пусть жестоки, но реши-
тельны, а войска покорны». Да, пока войска покорны,
трон крепко стоит. Но вон в Одессе войска перешли же
на сторону народа?..

— Перейти-то перешли, да не имели нужного руко-
водства.

— Насчет руководства ты, пожалуй, прав. Подозре-
ваю, что пришел ты ко мне неспроста, не из добрых сы-
новних чувств... так сказать... пару тысчонок на за-
купку оружия и прочие революционные надобности? Что
ж, хоть ты и молчишь, пожалуй, дам... Но, Леня, имей
в виду, я хочу знать и понимать, что происходит...
Я иногда думаю, что человечество могло пойти другим
путем — не путем цивилизации, а путем внутренним, со-
зерцания, что ли... И почем знать, может быть, оно до-
билось бы большего знания, большей полноты жизни...
Жизнь-то ведь безгранична, и пути ее тоже безгра-
ничны. .. Например, .индусы...

Он еще долго говорил в том же роде, желая ка-
заться сыну свободным философствующим человеком.

Дал Горшенину денег и, кажется, приобрел его до-
верие. Все ждут Ленина, но Ленина пока нет. Приехал
из Маньчжурии некий товарищ Антон, верховодит здесь
и мутит. Надо, надо! И не откладывая! Царь прав, что
надеется больше на Трепова, чем на Витте.

И от встречи с сыном остался неприятный осадок, и
от глупого сна про человеческие тушки на колбасной
фабрике. На душе как-то неопрятно. Валевский поехал
к Витте.

Витте он застал совершенно растерянным и взъеро-
шенным. Заложив руки за спину, премьер ходил по ка-
бинету из угла в угол.

— Сергей Юльевич чем-то взволнован,—усевшись
на диван, начал Валевский дипломатично. — А чем,
собственно говоря, может быть взволнован граф, нахо-
дящийся в зените славы, творец манифеста, российский
премьер?

— Дорогой, я только что узнал невероятные вещи.
После семнадцатого октября в департаменте полиции
создай особый отдел для ведения погромной антисемит-
ской агитации!

Витте расставил ноги и быком смотрел на Валев-
ского.

— Ну и что же?

— Как «ну и что же»? Во-первых, мы лишаем себя
кредита. В Европе под погромы нам не дадут пи ко-
пейки. А во-вторых, мерзость. Трепов лично организо-
вал тайную типографию, и не то что кустарно —ма-
шины поставил, и фабрикует за ночь тысячи листков!
Голыми, совершенно голыми словами призывает унич-
тожать, понимаешь?

— Ну и что ж?

— Опять «ну и что ж»! Вчера я узнал еще более
мерзкое. Генерал, фамилии не назову, получил назначе-
ние на юг и перед отъездом представился государю.
Между ними состоялся такой разговор. Его величество
сказал; «У вас там в, Ростове и Нахичевани жидов очень
много!» — «Ваше величество, много погибло во время
подавления войсками революционного восстания, а за-
тем и во время погромов...» — «Нет, я ожидал, что их
погибнет гораздо больше!»

Витте стоял против Валевского и смотрел на него
одуревшими глазами.

— Вот что преподносят мне царь и Трепов! Мне ну-
жен заграничный заем, мне нужны евреи-банкиры, а он
что делает?

— М-да! — промычал Валевский.

— Царь через мою голову, через голову своего
премьера, организует истребление одной части насе-
ления страны при помощи другой! Что может быть
омерзительнее! Что же мне в таком случае делать?

Валевский закурил. Трепов был прав, и Витте был
прав. Да, трудно, трудно в Российской империи. Смот-
рел в окно; зимний пейзаж; снежок, снежок, всякие там
морозные узорцы.

— Мне кажется, Сергей Юльевич, ты зря волну-
ешься. Царь и Трепов слабее тебя,

•— Каким же это образом?

— А вот каким. Кто отвечает за погромы? Губерна-
тор! Ты и поставь в известность каждого губернатора,
что ежели у него в епархии будет погром, то не сносить
ему головы. Понимаешь? Губернаторы уж сами позабо-
тятся, предупредят околоточных да приставов. И будет
тихо у тебя в России, Сергей Юльевич.

Витте хлопнул себя по лбу:

•— А ведь в самом деле!

— Конечно же. Я с тобой в этом вопросе почти
согласен. Я против национальных погромов. Громить
надо революционеров, гнезда их громить надо. Ра-
бочих образумить. А национальные погромы безнрав-
ственны. ,, Мне вот что не нравится: государь переехал
в Петергоф! Нехороший симптом.

— Наш обер-гофмаршал Бенкендорф откровенно
мне вчера плакался,— сказал Витте. — У их величеств
пятеро детей, так что если придется покинуть Петергоф
на корабле, чтобы искать пристанища за границей, то
дети будут служить большим препятствием.

Витте присел в кресло; друзья некоторое время мол-
чали. Валевский почувствовал холодок в концах паль-
цев. «Значит, вот как обстоят дела... даже искать при-
станище за границей!»

— Нехорошо, — сказал он, — поджилки дрожат, го-
товы империю отдать большевикам и рабочим. Но при
чем тут царские детки? Какой помехой они могут слу-
жить за границей?

На этот вопрос Витте не ответил.

— Великий князь Николай Николаевич тоже моло-
дец,— усмехнулся он. — Гроза, герой, трепет наводил!
А теперь какую программу действии соизволил изречь:
«При теперешнем положении вещей, говорит, задача
должна заключаться в том, чтобы охранять Петербург
и его окрестности, в которых пребывает государь и его
августейшая семья... У нас на это теперь достаточно
войск. Что же касается Москвы, то пусть она пропадет
пропадом». Каков молодец?!

— С такими империю в два счета проиграешь. Со
страху обмарался. Снимать революционную головку
надо, вот что! А они не знают, ни кто головка, ни где
она... Действовать надо, Сергей Юльевич, действовать!

— Ренненкампф будет действовать, — сказал Вит-
те,—мою идею карательных отрядов государь принял.

11

Грифцову стало ясно, что за ним следят.

Провел одну ночь у Малининых, вторую — в городе,
у знакомых, потом у менее знакомых, потом у совсем
незнакомых.

Черт возьми, не хотелось бы в такое время!

Когда Горшенин предложил приют в доме Валев-
ского, — уж там-то никто не заподозрит! — Грифцов ска-
зал:

— А что ж, попробуем. Аптекарский остров? Согла-
сен.

Он поселился в небольшой комнате в доме Валев-
ского. Горшенин поместился рядом.
— Молодцы! — похвалил Валевский.— Только, когда
станете управлять Россией, не забудьте про мои за-
слуги.

Засмеялся, и Горшенин засмеялся. Не хотел бы отец,
а вот приходится ему помогать революции.

Поздно вечером Горшенин сказал:

— Антон Егорович, господин Валевский хочет по-
ужинать с нами. Как ты на эго смотришь?

— А для чего?

— Ему или нам?

— Ему, я полагаю, из любопытства. А нам для
чего?

— Нам тоже из любопытства.

— Ничего любопытного твой отец не представляет.

Горшенин не возражал. Действительно, что интерес-
ного может найти для себя революционер в фабриканте
Валевском? Но, с другой стороны, это враг, с которым
рано или поздно придется иметь дело, почему же не по-
знакомиться с ним поближе?

Грифцов читал эти мысли в покорном молчании Гор-
шенина и еще те читал, в которых Горшенин не давал
отчета: все-таки отец! Хотелось Лене найти что-нибудь
хорошее в отце.

Грифцов отложил перо, обернулся к Горшенину, по-
смотрел на него:

— Пойдем, Леня, поужинаем. Есть хочется.

— В самом деле?

— По закону природы!

Грифцов вошел в столовую быстро, как у себя дома,
и, не ожидая приглашения, сел за стол.

— Заработался!

— Водку пьете? Мой сын не одобряет,

— Пыо, но немного.

— Согласен. Сейчас не время. Леня, налей вон из
той пузатенькой.

Горшенин налил всем по рюмке.

— Я хочу вас поблагодарить, — сказал Грифцов,—
за вашу помощь.

— Какая там благодарность! В вашем присутствии,
господа, я чувствую себя преступником. По крайней
мере, Леня всегда дает мне понять, что я преступен. Не
спорю, жизнь моя не была гладка. Я многого хотел,
многого добился, еще большего не добился, моральные
каноны в юности взвесил и отверг. И шел в жизни чуть-
ем— как пес. Пожалуюсь — сын невероятно со мной
осторожен: не отвечает на самые естественные вопросы.
А я интересуюсь... Дали-то, дали российские хочется
раздвинуть, больно уж они у нас куцые.

Он говорил долго, присматриваясь к Грифцову, этот
сл ветчину, тушеное мясо, дичь, ел и слушал, не под-
дакивая, но и не возражая.

— Мою и вашу цель я определяю как общую, — го-
ворил Валевский. —Свержение самодержавия, не так
ли? Значит, мы — союзники...

— До свержения самодержавия.

— А дальше разве наши пути разойдутся?

Грифцов усмехнулся:

— Дальше мы—враги. Будем бороться не на жизнь,
а на смерть.

Валевский искусно удивился:

— Но если мы понимаем друг друга теперь, почему
мы перестанем понимать друг друга потом?

— Потому что мы идем в социалистическую револю-
цию, которая вам не нужна, чужда, которую вы можете
только отрицать и признавать за безумие. Следова-
тельно, вы будете бороться против нас...

— Да у вас все очень просто и ясно, — уже по-на-
стоящему удивился Валевский.

— Вам это не нравится?

— Я знаю социал-демократов иного толка; те иначе
понимают смысл и значение капитализма. Ведь они
тоже социал-демократы?

— Сомневаюсь...

Грифцов кончил есть и откинулся к спинке стула.

— Да, вы человек, который знает, чего он хочет,—
•сказал Валевский. — Вы — опасный человек.., для вра-
гов революции.

— Какое там опасный! Все мы ученики и подма-
стерья.

— А мастера кто?

— История укажет.

— Уклончив, уклончив...

— Ну-с, позвольте вас поблагодарить за беседу, за
ужин.,,
Грифцов вышел из комнаты так же легко и быстро,
как вошел.

Во второй половине ночи в передней раздался рез-
кий звонок.

Грифцов привык отмечать сознанием каждый подо-
зрительный звук и сразу приподнял голову с подушки.

Вслед за звонком стук.

Горничная в легких туфлях прошла в переднюю.

— Кто там?

Ответа Грифцов не слышал. Горничная проговорила:

— Скажу барину!

Побежала, хлопнула внутренняя дверь. Снова длин-
ный звонок, стук, скорее всего, прикладом...

— Так! — пробормотал Грифцов. Натянул штаны,
пиджак, надел ботинки.

Дверь в комнату Горшенина закрыта, постучал:

— Леня, тревога! — И быстро пошел по коридору
влево: там, в нижнем этаже, была уборная,

Валевский сам вышел в переднюю, спросил басом:

— Кто там?

— Полиция, пристав!

— Это что за ночное хождение?

— Не разговаривать! Открывайте!'

— Теперь вы не имеете права врываться..,

— Макаров, ломай дверь...

Валевский снял запоры.

Дверь распахнулась. Ворвался поток холодного воз-
духа и вместе с ним — жандармы.

12

Горшенин не успел уйти. У отца он чувствовал себя
спокойнее, чем в других местах, поэтому основательно
раздевался и спал крепко.

Все-таки выследили! Стоял посреди комнаты, стис-
нув зубы, сжав в кармане револьвер. Прорваться к
двери силой? Жандармы в первую минуту ошалеют, но
дом-то ведь наверняка оцеплен!

Он сам привел в этом дом Грифцова! Что же это та-
кое?!

Рванул дверь и вышел в коридор. Два жандарма
взглянули на него и пробежали мимо.
Топали сапоги, звенели шпоры, стучали кулаки в
двери и стены.

Горшенин стоял в коридоре, стараясь понять, взят
Грифцов или нет. А что делать ему, Горшенину? К ка-
кой двери пробираться?

Пошел на кухню.

За столом сидел усатый жандарм; кухарка, наспех
одетая, с платком на голове, стояла у плиты, Жандарм
смотрел на Горшенина и не делал никаких попыток
арестовать. Вероятно, этот просто следит, чтобы никто
не вышел. А что, если попробовать?

Но жандарм у двери оказался раньше:

— Не надо, господин!.. Выходить не разрешается..

Широкая деревянная лестница во второй этаж. Не
там ли Грифцов? Горшенин поднялся во второй этаж и
натолкнулся на офицера. Офицер оглядел его и прошел
мимо.

Отец в халате стоял на пороге кабинета.

— Господин офицер, — говорил on второму жандар-
му.— Ведь был же манифест. А вы ворвались ко мне
ночью!

Офицер не отвечал, три жандарма взбегали по лест-
нице.

— Ну что?

— Ваше благородие, нигде!

— Вызвать наряд, обыскать квартал... каждый ка-
мень, поняли?!

Горшенин прислонился к стене: Грифцова не нашли!
Непостижимо, таинственно, под самым носом у врага
Антон Егорович скрылся. Но почему никто не обращает
внимания на Горшенина? Ничего о нем не знают?

Обыск продолжался два часа. Выяснилось, как
спасся Грифцов. Он прошел в уборную, закрыл за со-
бой на защелку дверь, выставил окно, которое вело на
чердачную лестницу, выбрался на задний двор и пере-
лез через стену.

У маленькой чердачной двери не дежурил никто!

Жандармы ушли. Прислуга подтирала полы в кори-
дорах и комнатах. Валевский по-прежнему стоял в ха-
лате, курил и смотрел перед собой.

— Уцелел?!—отрывисто бросил он Горшенину.

— Просто себя ощупываю и не верю,— радостно го-
816
ворил Горшенин, радуясь не столько тому, что уцелел,
сколько тому, что ушел Грифцов. — Антон Егорович-то
каков!!

— Да, циркач. Что у вас, специальную науку про-
ходят?

— Да как сказать...

— Ну что ж, пойдем ночь досыпать.

— А я вот не понимаю, как это я уцелел?

— Обидно, что ли: сочли, мол, за малую сошку?

Валевский оглядел сына — ростом тот был в отца, а
вот стройность материнская.

— Мог отец за тебя вступиться пли нет?

— То есть как «вступиться»?

— Как — это его отцовское дело.

— Разве в таких делах жандармы слушают отцов?

— Если слово сопровождается кой-чем материаль-
ным, то слушают, и весьма!

— Почему же ты не заступился за своего гостя?

— Он сам за себя заступился... Ну, спокойной
ночи... Иди к себе.

Валевский прошел в кабинет и лег в халате на ди-
ван. «Растяпы! Им в рот кладешь, а они и проглотить
не умеют».

13

Рабочие Невского завода явочным порядком вводят
восьмичасовой рабочий день!

Николай, Нина и Таня шагают по тракту вместе с
группой рабочих.

Нина впервые в заводском районе. Воздух здесь
иной: пахнет речной ширью, угольным дымом, болотной
сыростью.

В проходной их не задержали. Прошли мимо глав-
ной конторы, мимо задымленных черных цехов и, отво-
рив низкую дверь в кирпичной стене, оказались в боль-
шой мастерской. Люди на станках, ящиках, грудах же-
леза, вагонетках...

Красные флаги свисают отовсюду.

Сейчас же Дашеньку и тех, кто был с пей, повели в
обход больших станков к центру мастерской, к трибуне,
обтянутой кумачом. Над трибуной развевалось красное
знамя с изображением кузнеца, занесшего молот. У зна-
мени дежурили двое мастеровых с длинными мечами в
руках.

«Эти мечи все-таки оружие», — подумала Нина.

Трибуну занимали руководители митинга. Впереди
стоял Хвостов, он предоставлял слово, отвечал на во-
просы, успокаивал возникавший шум.

Говорил Цацырин. Нина обрадовалась его негром-
кому, внятному голосу, горящим глазам, ясному, точ-
ному слову, которое, казалось ей, рождалось и в ее соб-
ственной груди.

— Товарищи, некоторые из нас, прочитав царский
манифест, поверили, что царь даст свободу, но теперь
ясно, для кого эта свобода: для черносотенцев и жан-
дармов! Для нас с вами посулы, но посулы мы имели
и двенадцатого декабря тысяча девятьсот четвертого
года, за которым последовало девятое января тысяча де-
вятьсот пятого года. Так и тут: семнадцатого царь обе-
щал свободу, а восемнадцатого и девятнадцатого дал
нагайки, пули и Трепова. В ответ на царские уловки
и провокации мы, рабочие Невского завода, явочным
порядком вводим восьмичасовой рабочий день. Вводим
явочным порядком потому, что не уверены в поддержке
Петербургского Совета, больно много в нем меньшеви-
ков. Товарищи, кто согласен немедленно ввести вось-
мичасовой рабочий день?

И когда взлетели тысячи рук, Нина вместе со всеми
подняла свою. Она клялась вместе со всеми бороться
и не уступать.

— Оружие, Цацырин, есть? — раздались вопросы.

— Оружие будет.

— Про оружие оправиться у меня! — объявил Хво-
стов.

И как-то получилось само собой, что на трибуну вы-
шел Николай Логунов. Ему казалось, что он рта не рас-
кроет перед этими тысячами незнакомых людей! У них
своя жизнь, которую он только начинает постигать, он
же пришел с полей сражений, далеких отсюда. Но ко-
гда Хвостов сказал: «Даю слово поручику Логунову» и
шумевшие и волновавшиеся по поводу оружия люди
смолкли, — всякая неловкость прошла. Это был его рус-
ский народ, ждавший от него честного2 простого слова.
Он заговорил о ляоянском бое,— бое, который вы-
играли русские солдаты и проиграли царские генералы.
Он говорил о том, как руководил операциями Куропат-
кин. Никогда не забыть пережитого па сопках Маньч-
журии, никогда не простить тех, по чьей вине напрасно
пролилась кровь. Только революция укажет выход из
того, что зовется русской жизнью.

— Да, да—шептала Нина, — только революция...

«Милый», — думала она, вся замирая от каждой но-
вой его мысли, которая поражала ее своей простотой и
правдой.

— Спасибо, поручик, за правду, — крикнуло не-
сколько голосов, — спасибо!

Дашенька говорила после Логунова. Она предупре-
дила, что капиталисты, конечно, не уступят своих пре-
имуществ и сделают все, чтобы повернуть жизнь вспять.

Но Нина не испытала тревоги, слушая ее: вокруг
были тысячи людей, и она думала: «Ничего капитали-
сты не смогут сделать. Ведь мы здесь — плечом к
плечу!»

И, как бы подтверждая ее чувства, на трибуну под-
нялась пожилая работница с фабрики Паля, огляделась
и сказала скороговоркой:

— Говорить долго нечего, сейчас сердечные дружки
придут. Скажу прямо от имени работниц: объявили во-
семь часов — и деритесь за них, как за жизнь, о нас не
думайте, мы выдержим. Кто у плиты, кто у ставка. Вы-
держим. Только не сдавайте!

Ей закричали «ура», зарукоплескали. Она ловко со-
скочила наземь, и было как раз время —тонкий свист
пронесся по цеху.

Молниеносно свернули знамя, вдруг исчезли флаги,
сорвали с трибуны кумач, и трибуна оказалась десят-
ком больших ящиков.

Народ разбегался.

Когда Логуновы оказались на заводском дворе,
свистки полицейских звучали уже со всех сторон.

— Зайдем к нам, — пригласила Маша. — Через пол-
часа все успокоится. Ишь затопали-зацокали, — указала
она на улицу, по которой проезжала казачья сотня.

Наталья стояла у печки, слушала разговоры и раз-
глядывала гостей.
Молодая Логунова, сидевшая рядом с Дашенькой,
понравилась ей. «Такой бы, по ее красоте, только в пу-
ховой постельке нежиться,— думала Наталья.— А знать,
ничего нет слаще правды».

— Сейчас два часа дня,— сказала Дашенька.—
Правление завода уже узнало о нашем решении!

— Ну, отец! — Наталья взглянула на Михаила.—
Не отдадим своего?

— Не отдадим, Наталья!

Когда гости вышли из барака, на тракте горланили
ликуновцы. Чтобы не встречаться с ними, пошли бере-
гом Невы, мимо деревянных домиков, складов и барж.

У вокзала сели на конку. Офицерам запрещено? Ни-
чего, пусть запрещено, назло вам поедем даже на импе-
риале. Начался дождь со снегом. Ну что ж, на этот слу-
чай имеются воротники... На углу Садовой маячили
казаки Атаманского полка. У Городской думы на лест-
нице, над толпой, ораторствовал толстый господин,
сдвинув на затылок серую мерлушковую шапку и рас-
стегнув бекешу. «Из черносотенцев», — подумала Нина.

Дождик со снегом усиливался, за воротники текли
струйки, но было хорошо.

11

Утром Цацырин и Маша получили тревожное изве-
стие: Катя и Епифанов арестованы, подвода с оружием
досталась жандармам, Судили. Обоих к смертной казни.
Смертная казнь Кате заменена пожизненной каторгой.
Епифанов повешен.

О казни Епифанова передавали следующую подроб-
ность. Долго не могли найти палача, и после суда Епи-
фанов прожил еще две недели, Был у ’него в тюрьме
дружок, уголовник Павка Грузин, которого Епифанов
однажды вырвал из рук полиции. Грузина тоже прису-
дили к смертной казни, однако предложили помиловать,
если он станет палачом.

Согласился. Первого, кого ему пришлось вешать,
был друг его и спаситель Епифанов.

Ноябрьским утром Павка повесил его.
15

Проминский приехал в Петербург. В дороге он был
в отвратительном настроении. На станциях офицеру
лучше было не показываться. Поезд двигался мерзко:
больше стоял, чем двигался. И когда поезд стоял,
гражданские пассажиры весело тараторили с торговка-
ми, с железнодорожниками, куда-то уходили, о чем-то
совещались, и все сторонились офицера Проминского.

В Петербурге он сразу отправился к дяде.

— Вот, братец ты мой, таковы дела,— сказал Вау-
лин после того, как они поговорили о забастовках, бар-
рикадах и волнениях среди солдат.

— В Маньчжурии сейчас холодно или тепло?—спро-
сила Мария Аристарховна, стараясь увести разговор в
сторону от политики.

— Холоднее, чем здесь, тетушка.

— Но ведь там теплое море!

— В Порт-Артуре тепло, а в Северной Маньчжурии
морозы в двадцать градусов.

— В общем, если б не социалисты, Россию вскоре
можно было бы поздравить с реформами, — задумчиво
сказал Ваулин и вдруг пригласил: — Пройдем ко мне,
в нижний кабинет.

Когда в кабинете уселись в кресла, Ваулин ска-
зал:

— Есть кое-что неприятное касательно тебя, доро-
гой. Один доброхот прислал мне номера японской га-
зетки. В ней напечатаны воспоминания некоего Маэямы.
С удовольствием вспоминает он тебя, штабс-капитана
Проминского, ибо ты отлично, оказывается, о всем
осведомлял японскую разведку. Приложен перевод этих
воспоминаний... Так вот-с какое дело...

Он, прищурившись, смотрел на побледневшего до
синевы племянника.

— Не понимаю ни тебя, ни его... Тебя, русского дво-
рянина, а его... черт его знает, зачем он все это напе-
чатал? Из ненависти к нам, что ли, желая показать, что
стоит дворянин русского императора? Вполне воз-
можно. .. Кроме того, все они недовольны условиями
мирного договора, рвут, мечут и грызут друг друга.
Этот Маэяма критикует, например, японский штаб за
to, что плохо использовал данные куропаткинской экс-
позиции к отступлению, переданные тобой япошкам во
время мукденского сражения. По его мнению, можно
было уничтожить всю русскую армию, а Ойяма не су-
мел. ,. Но это всё соображения другого порядка... А по
существу, черт знает что такое... Даже имени не могу
придумать.

— И не надо, — вяло сказал Проминский. — Я и сам
не знаю, как все это получилось. Само собой как-то вы-
шло. .. С деньгами у меня было туго. А что касается
понятий «родина», «предательство» — оставим их, дядя,
для наших солдатиков.

Ваулин поморщился.

— Не знаю, не знаю. Не берусь тебя судить. Но чем
скорее ты уедешь из Питера, тем будет лучше. И ду-
маю— за границу.

.. .Дома у дяди неприятно было жить эти несколько
дней до отъезда. Дядя, несмотря на всю широту своих
взглядов, не мог скрыть чувства брезгливости к племян-
нику. Проминский бродил по городу, навещал знако-
мых, навестил и Женю Андрушкевич.

Женя Андрушкевич при виде гостя сделала большие
глаза, красные губы ее вывернулись, она сказала не-
множко в нос:

— Боже мой!

— Разве не ожидали?

В Жениной комнате сидел в форменном сюртуке
причесанный на пробор Тырышкин. Длинное лицо его
показалось Проминскому длиннее и желтее, чем раньше,
Он долго тряс руку герою, вернувшемуся невредимым
с маньчжурских полей, и произносил слова, которые
должны были знаменовать неожиданную радость, са-
мую сладкую из всех радостей.

— Как я рада... — повторяла Женя. — Григорий
Моисеевич, представьте себе — Александр Александро-
вич вернулся!

Посмотрела в трельяж, поправила прическу, руками
обняла колено. Проминский прошелся по комнате. Ком-
ната была та же, но его пбртрет, стоявший некогда па
полочке над тахтой, висел теперь возле печки, На по-
лочке красовался бюстик — по-видимому, Сократа,

— Сейчас будем обедать, — торопливо объявила Же-
ня, — Представьте себе. Григорий Моисеевич, он вер-
нулся!

— Необычайно, — пробасил Тырышкин.

Адвокат Андрушкевич обедал сегодня дома.

— А, дорогой! — воскликнул он с медовой ласко-
востью.—Изгнанник, странник вернулся наконец в род-
ные палестины!—Он подвязал салфетку и стал есть
суп. — Ну как находите столицу? Да, кипит, кипит.. ..
Удержу нет, Дочка моя, когда-то влюбленная в солнце
и писавшая стихи о голубом сиянии Сириуса, теперь,
по-моему, ничего не пишет, а вместе с сим молодым пе-
дагогом бегает на какие-то подозрительные сборища,
где проповедуют учение господина Маркса.

— Папа, я просто из чистой любознательности. Ты
знаешь, как я непримиримо борюсь с ними.

Адвокат сунул в рот мясной пирожок и засмеялся:
— Разве я ставлю под сомнение твою любознатель-
ность?

— Я решила, что надо знать то, против чего бо-
решься.

— Без сомнения. Положи мне еще пирожок. Так
сказать, исследование человеческого духа. Согласен, ни-
чего нет интереснее человеческого духа. Но, между на-
ми,— паскудный это дух, всегда с душком. Как-то я
спорил с одним ботаником: благоговеет перед листами
и всевозможными венчиками... Но что они по сравне-
нию с человеческой душой?—Адвокат прожевал пиро-
жок.— Надо сказать, власть сама своими неразумными
действиями вызывает общественное возмущение. А ваш
брат офицер тоже, знаете, затронут. Офицер Белогор-
ского полка, некий Дмитрий Тырдов, пришел на днях
в канцелярию полка и приказал литографу солдату По-
танину напечатать прокламацию, подписанную студен-
тами социал-демократами. Потанин напечатал, а потом
донес. Солдат теперь тоже кое в чем разбирается. Да-
ром что на образование солдата у нас отпускается в год
всего гривенник, Да-с, суммочка!—Адвокат сделал ши-
рокий уничтожающий жест, — Железнодорожники — те
прямо одержимые: требуют созыва Учредительного со-
брания и права всеобщей, тайной, равной и прямой по-
дачи голосов. Молодцы! Хотя рискованно все чрезвы-
чайно, но одобряю. Между прочим, на продолжение
войны никто не хотел дать царю ни копейки, а сейчас
устраивается солиднейший заем. В совещании прини-
мают участие представители банкиров американских,
английских, французских, немецких...

На второе была телятина. Адвокат ел нежное теля-
чье мясо и шумно вздыхал. Тырышкин рассказывал,
что в гимназии, в которой он преподает, обнаружили
склад револьверов и бомб. Есть подозрение, что в пер-
вую очередь собирались убить директора, ярого черно-
сотенца.

Женя вышла в переднюю проводить Проминского.
Тырышкин остался у Андрушкевичей.

Проминский спускался по лестнице. Швейцар грелся
около камина и не бросился, как бывало, открывать
дверь.

Ясно, Женя живет с Тырышкиным. С таким длинно-
лицым, причесанным на пробор!

16

Вчера, расставаясь, Хвостов сказал Логунову?

— Приходи завтра на завод, посмотришь наши ар-
сеналы.

Встретил его в переулке неподалеку от парамоноз-
ского дома. Очень обрадовался, точно сомневался, что
Логунов придет.

Во дворе у Варвары, в дровяном сарае, за поленни-
цами дров Логунов увидел пики и кинжалы,

— Оружие, конечно, похуже нашего маньчжурско-
го,— усмехнулся Хвостов,—те наши сорок винтовок,
между прочим, в полном здравии... Нам бы еще пу-
шечки капитана Неведомского...

Кинжалы и тесаки были сделаны великолепно. Ло-
гунов сидел на корточках, перебирал оружие и думал,
что в критическую минуту в умелых руках оно может
оказаться грозным.

В комнате—под кроватью, в ящике дивана, в буфе-
тике— лежали железные, цилиндрической формы ко-
робки и запаянные отрезки труб. В отдельных ящиках
хранился мелкий железный и свинцовый лом для на-
чинки бомб, пакеты серы, бертолетовой соли, баночки
с ртутью, бикфордов шнур и две сотни патронов к брау-
нингу.

Потом посетили квартиры некоторых мастеровых,
осмотрели и у них запасы оружия.

— Из вооружения пока все, — проговорил Хвостов,—
а боевиков, желающих драться, пять тысяч человек. Ни-
колай Александрович, — сказал он торжественно, — пар-
тийная организация обращается к вам с великой прось-
бой. Обучи ты наших боевиков оружию и военному
делу, как нас обучал в Маньчжурии... В помощь тебе
будет Годун. Согласен — с войны да на войну?

Минуту Логунов молчал.

— Согласен... с войны да на войну! — сказал он с
волнением.•

Он отдался этому делу, старому и вместе с тем но-
вому, с необычайным жаром. Впервые за долгое время
он чувствовал удовлетворение от того, что он — офицер
и своим знанием может служить народу. Один период
его жизни закончился, начался другой.

Война, еще недавно заполнявшая все его чувства,
стала прошлым. И не только для него. Вот в его кар-
мане письмо от Емельянова. Емельянов собирается в
Питер, чтобы посоветоваться с Логуновым и Хвостовым
о всех крестьянских делах...А Грифцов получил на
днях письмо из Японии, от Ханако. От Ханако, которую
любил Топорнин.

Девушка пишет о преследованиях в Японии социали-
стов, о борьбе, которую ведут рабочие и революцио-
неры. Одним из яростнейших врагов социалистов она
называла Маэяму Кендзо. «Истинный японец!» — так
величает он себя. Что представляет собою этот истин-
ный японец, испытал на себе ее двоюродный брат Ка-
цуми.

Ханако писала много. Она будет писать часто. Да,
люди, связанные между собою едиными мыслями и це-
лями, могут жить на разных концах земного шара, но
они — единая семья.

Еще затемно отправлялся Логунов за Невскую за-
ставу. Здесь он прежде всего встречался с Годупом, ко-
торый был теперь главным его помощником и по-фельд-
фебельски старался, чтобы рабочая дружина была под-
готовлена к бою не хуже, чем рота гвардейского полка,

Дальше на пустыре поджидали Логунова Цацырин
и те сорок, которые составляли первый боевой отряд.
Подъезжала телега, на телеге стояли ящики, с ящиков
снимали крышки, доставали винтовки.

Выстраивались и шли цепочкой, по два, в рощу.

Тонкий слой снега лежал в роще, легко принимая
на себя след человеческой ноги.

Стреляли, ходили рассыпным строем в атаку...

— Сорок таких человек двух рот стоят, — говорил
Логунов, — особенно если воевать будем на улицах.

Эти дни были тревожны. Вслед за Невским заводом
другие фабрики и заводы тоже объявили восьмичасовой
рабочий день. Хозяева ответили локаутом. Больше ста
тысяч рабочих в Петербурге и других городах были вы-
брошены на улицу.

События принимали все более грозный характер, но
здесь, в этой роще, среди вооруженных рабочих, неспо-
койное грозное будущее не казалось мрачным и все ме-
нее угнетало сознание недавнее прошлое в армии Ку-
ропаткина.

Домой возвращались группами, по четыре-пять чело-
век.

Так было и в то утро, когда Пикунов вышел на
улицу с револьвером в кармане.

17

Пикунов в последние дни много пил. Вместе с Ле-
бедевым, Бачурой и еще десятком молодцов разграбил
несколько лавок.

Когда грабили первую лавку, Пикунов чувствовал
себя неловко, но Бачура привел в порядок его душу.

Набивая мешки мануфактурой, Бачура приговари-
вал:

— Я есмь меч разящий. Понимаешь?

— Господи! Именно!.. — пробормотал Пикунов.—
А я-то, дурак...

Вечером они налетели на магазин Ханукова.

Неподалеку стоял старый заставский полицейский
Никандров и не принимал против грабителей никаких
мер. Пикунов принес домой чемодан часов и, закрыв
окна и двери, разложил добычу на столе.

Глаза его горели, руки дрожали. Пикунова смотрела
на богатство с жадностью и страхом.

— Чай будешь пить? — спросила она наконец. — Да
спрячь ты, Тихон, серебро.

— Не только серебро, — эти вон золотые...

— А я хочу тебе сказать, что это уже не жизнь по-
шла, Тихон.

— Ну-ну, Архиповна! Не надрывай своей души.

Как далеко то время, когда все у него развалива-
лось. Сейчас отряд изрядненький. Машинист электро-
станции Григорьев до того всех ненавидит, что просто
удивленье. Пикунов подозревает, что ненавидит он не-
спроста— ему и ставка высокая назначена, и какие-то
наградные он получает. Место теплое, не сквозит, не
дует, денежки немалые. Сторож уборной Колонков, ко-
нечно, не особенный герой, но, когда Пикунов намекнул
Колонкову, что он получит огнестрельное оружие и за
применение оного никто с него, Колонкова, не спросит,
у человека слезы на глазах показались.

Господин Весельков, бывший студент, служащий кон-
торы, братья Лебедевы и много таких, которых вчера
еще не было на заводе, но вот они встретились с Лику-
новым, выразили полное согласие на его предложения
и теперь приняты на завод. Пока чернорабочие!

— Чем все это кончится, Тихон? — спросила Архи-
повна.

— Лучше не заглядывай да не загадывай. Я есмь
меч разящий, понимаешь?

— Не будет добра, — решила Пикунова, заваривая
чай.

Вечером пришли Лебедевы, Весельков и машинист
электростанции Григорьев.

Рассматривали револьверы, привезенные Пикуно-
вым из полиции, щелкали курками и целились то в
граммофонную трубу, то в шпиль на буфете, то в кон-
форку самовара.

— Вы мне еще вещи попортите, — заметила Пику-
нова.

।— Настасья Архиповна, ведь не заряжены!
— А если не заряжены, так зачем целитесь?

Пикунов переглянулся с Григорьевым и сказал жене:

— Архиповна, выдь-ка на час, погуляй,

— Из своего дома-то? — Она ушла.

— Список есть, — сказал вполголоса Пикунов. — Да
зачем нам список? Наизусть знаем. Цацырин. Потом
малининское гнездо. Наш жандармский унтер-офицер
Белов шепнул мне про Машку. То есть весьма жела-
тельно. Ну как решим?

— Машу Малинину?—спросил Весельков, поднимая
глаза к потолку.—А кто будет? Ты, Тихон Саввич?

— Хотя бы!..

— Сумеешь ли?

— Что я, девку не убью, что ли? — обиделся Пику-
нов. — Коров бил, В нашем деле крестьянском не огу-
лялась коровка — значит, вали ее, кто же будет яло-
вую год кормить? А тут девка... как-никак послабее.

— А стрелять как, — спросил старший Лебедев,—
в упор?

— Известное дело, не по воробью же стреляешь.

В дверь постучали.

— Это я, — показалась Пикунова,— обговорили уже?

— Ну входи, входи,— недовольно разрешил Пику-
нов. — Ведь вот какое нетерпение.

Пикунова накрыла на стол. Подала водку, шустов-
скую рябиновку, бигус. Кислая тушеная капуста, пере-
мешанная с сосисками и колбасой, была крепка, как
водка.

— Свободы захотели! — сказал Пикунов, вытирая
пот, проступивший на лбу после нескольких рюмок.—
А государю императору свобода неугодна. Как и по-
чему— не наше дело, а неугодна. А раз неугодна, то мы
рабы его!

— Царские рабы!—крикнул старший Лебедев и
стукнул кулаком по столу.

— Подлей водки, Архиповна, — указал на графин
Пикунов. — Царь-то ведь связан по рукам и ногам: у
него и суды, и присяжные, и газетки, которые следят
за каждым его шагом и, чуть что, трубят по всему
миру, а теперь еще и так называемый манифест. Мани-
фест, братцы, его вынудили дать! Обступили со всех
сторон и вынудили. А он человек мягкий, многострадаю-
828
щий — и дал... Слыхали, что учинили торговцы Сен-
ного рынка? — Пикунов сделал многозначительную
паузу и заговорил, выделяя каждый слог. — Не то треть-
его дня, не то вчера генерал-губернатор доложил царю:
«Торговцы Сенного рынка, глубоко возмущенные проис-
ходящими в учебных заведениях митингами, воссылая
господу богу за своего государя молитвы, просят меня
повергнуть к стопам вашего императорского величества
верноподданнические чувства вместе с готовностью
души свои положить за батюшку царя и отечество». —
Пикунов приподнял мохнатые брови и закончил: — На
подлинном докладе рукою его императорского величе-
ства начертано: «Сердечное им спасибо от меня». Пони-
маете, не со студентами царь, не с интеллигентами, а с
нами, дворниками, извозчиками, торговцами. Царь, бед-
ный, смятен духом, только стоит и озирается на все
происходящее.

— На восьмичасовой рабочий день поглядывает,—
сказал Весельков. — Восемь часов работать, десять
пьянствовать! Эх, милые мои, руки так и чешутся!..

Утром Пикунов, Весельков и старший Лебедев де-
журили на углу Прогонного. Занимался над городом
поздний зимний рассвет. Слегка розовело небо на вос-
токе за Невой, над редкими фабричными трубами пра-
вобережья. Пикунов не видел ни труб, ни розового неба.
В двадцати шагах от него, сунув руки в карманы, стоял
Весельков.

Стрелять должен он, Пикунов.

Через час показалась женщина. На ней была серая
теплая жакетка и коричневый пуховый платок, из-под
которого выбивались ясные рыжие волосы.

Пикунов поспешил навстречу. Ощутив беспокойство,
Маша замедлила шаг.

Пикунов шел к ней, размахивая левой рукой, а пра-
вую держал в кармане. Подумал: «Теперь уж все рав-
но»— и вынул руку. Маша увидела толстый красный
кулак с зажатым в нем револьвером, отшатнулась, по-
бледнела, но продолжала идти.

Все заняло несколько секунд. Перед Ликуновым —
синие, широко раскрытые глаза, он должен был под-
нять револьвер и выстрелить в эти глаза, но рука у
него не поднялась, и, пробормотав ругательство, он про-
шел мимо. Прошел и вдруг спохватился— Маша пере-
бегала на противоположную сторону, он стал стрелять
по ней. Весельков тоже выстрелил.

Девушка стояла, оправляя платок. Вдруг из-за дома
показались трое мастеровых. Впереди бежал Цацырин.

Пикунов почувствовал тупую злость. Машка Мали-
нина была в двух шагах, как было не убить ее, а вот
не убил! Но Цацырин сам бежит за своей смертью...

Из переулка вышел офицер... «При господине офи-
цере тебя в землю положу...»

— Бей, Весельков, пусть видит его благородие...

Но Весельков скрылся в воротах. «...Эх, струсил!»
Пикунов поднял револьвер...

Но Цацырин метнулся в сторону, наскочил, ударил
по голове, по руке, выбил револьвер... Пикунов вскрик-
нул и упал от удара в лицо.

Офицер стоял около него и, вместо того чтоб защи-
щать, говорил:

— По женщине стрелял, мерзавец! Такого надо каз-
нить на месте!

Хмель вылетел из головы Пикунова, он приподнялся
и сел на земле.

— Ваше высокоблагородие!..

Его схватили за руки и за ноги и понесли в сарай.

18

Придя домой, усталый и вместе с тем счастливый—•
сорок боевиков сегодня отлично стреляли из винто-
вок!— Логунов увидел в столовой всю семью и Гриф-
цова.

— Николай, наконец-то! — воскликнула Таня.—
Ждем тебя, ждем. ..

— Точно я пошел в кондитерскую за пирожными, —
обиделся Логунов. — Прекрасно, товарищ Антон, про-
шло сегодня учение.

Таня показала на газету, которая лежала около
отца.

— «Новая жизнь», — прочел Николай, — издается
при ближайшем постоянном участии Максима Горь-
кого... Редактор: Минский... Издательница: М. Ф.Анд-
реева». — Логунов быстро пробегал глазами имена
сотрудников и среди них прочел: — «Н. Ленин».

Посмотрел на сестру вопросительно.

— Да, да, —сказала она. — Он уже в Петербурге.
Сегодня важное заседание Совета, на котором нам
нужно быть. И там мы можем увидеть его.

Поехали в коляске. Грифцов по дороге рассказы-
вал:

— Владимир Ильич сразу окунулся в работу. Вдень
приезда был на заседании редакции «Новой жизни», по-
том в Центральном Комитете. Старое самодержавие
рухнуло, товарищи! Впереди страшная борьба, но Ле-
нин здесь, с нами, в России. Сейчас он отдает все силы,
чтобы добиться единства партии. Меньшевики упорст-
вуют в своих заблуждениях. По их мнению, буржуазия
самой историей призвана к власти, и Советы должны
служить не рабочим, а буржуазии. Меньшевики про-
должают возражать против союза рабочих и крестьян.
Они кричат: «Да, согласны, немедленная социальная ре-
волюция,—но силами буржуазии и пролетариата!» Кри-
чат с пеной у рта! Владимир Ильич бьет их жестоко.
В самом деле, ведь у меньшевиков не столько схола-
стика, сколько трепет перед революцией. Сегодня вы
увидите Владимира Ильича на заседании Совета...
Плох Петербургский Совет. Меньшевики там преобла-
дают, они могут вяло, нерешительно ответить на локаут,
а ведь так подло выгнать на улицу массу рабочих — про-
вокация со стороны правительства. Правительство ду-
мает, что рабочие других городов недостаточно связаны
с петербургскими, и хочет разбить тех и других пооди-
ночке. Сегодня Владимир Ильич предложит Совету свою
резолюцию. Он не уступит, он заставит Совет действо-
вать революционно. Всеобщая политическая забастов-
ка— вот чем ответим мы на локаут.

Коляска катилась быстро, ветер дул в лицо. Антон
рассказывал, придерживая рукой фуражку и время от
времени советуя извозчику: «Поторапливайся, друг, по-
торапливайся!»

Проспект был усеян пикетами полиции. Только у
подъезда дома, в котором заседал Совет, стояло более
двух десятков городовых.
Логунов волновался. Сейчас он увидит Ленина..,
Может быть, даже поговорит с ним...

Народу в вестибюле было много: одни входили, дру-
гие выходили, но большинство держалось кучками,
что-то горячо обсуждая. Грифцов и Логуновы стали
подниматься по лестнице и на первой площадке встре-
тили Цацырина.

— Если вы на обсуждение вопроса о локауте, —
сказал Цацырин, — то опоздали. Вопрос уже обсу-
ждался.

— Позволь, как он мог обсуждаться, ведь он наме-
чен третьим?

— Изменили повестку дня.

— Владимир Ильич выступал?

— Ну как же... Его резолюцию приняли едино-
гласно, даже меньшевики.

— Иного и быть не могло, — засмеялся Грифцов,—
Владимир Ильич там?

— Уже уехал, товарищи..,

— Как же так, Сережа?.. — с невольной беспомощ-
ностью проговорила Таня.

Они прошли в зал. Ленин только что был здесь. Вот
стул, на нем он сидел, внимательно слушая рабочего-
путиловца, который высказывал соображения о посылке
делегатов Совета в города и союзы для организации не-
медленной всеобщей забастовки.

Логунов притронулся к спинке стула. Огорчение, ко-
торое охватило его, когда он узнал, что встреча не со-
стоится, сменилось сейчас другим чувством: Ленин в
России! Он, Николай, не увидел его сегодня, но увидит
завтра.

Чувство готовности к борьбе и вместе с тем торже-
ственной уверенности в победе наполнило Логунова.

«Победа будет!» — ощутил он тем мгновенным про-
зрением, которое иной раз приходит к человеку и вли-
вает в него необыкновенные силы.

Декабрь 1945 — октябрь 1950

Лето 1952
ОБЪЯСНЕНИЕ НЕПОНЯТНЫХ СЛОВ

Аматерасу-но Ками — мифическое лицо, богиня, по официальному
учению японских правящих кругов прародительница японского
народа.

Банчйк— плоская жестяная банка емкостью до литра.

Бусидо — неписаный кодекс самурайской морали в феодальную
эпоху.

Ганой — металлическая китайская трубка для курения табака.

Гета, дзйри, варадзи — японская обувь.

Даба, — синяя хлопчатобумажная ткань.

Давй — кета.

Даймио — дикари. Так китайские купцы называли туземцев уссурий-
ской тайги.

Джакта— суп из свежей кетовой икры и чумизы.

Джангуида—хозяин мелкого предприятия.

Дзю-дзюцу — система японской борьбы.

Дзянь-дзюнь — губернатор.

Кайтсяку—секундант при старинном обряде харакири.

Кйны— приподнятая часть пола с дымоходами. Во время топки
печи каны обогреваются.

Каули — китайский носильщик с рогулькой для носки вещей на
спине.

Куайнцзы — палочки, при помощи которых в Китае едят.

Курй — каменный сарай.

Курумайя — рикша.

Ли — китайская мера длины (приблизительно полкилометра).

Майма — острога.

Мам&нди — подожди.

Мйн-цзы — свободный сын. Отсюда русские переселенцы называли
манзами китайцев, выходцев в Уссурийский край.
Микины — мандаринки.

Мусмэ — девушка.

Оби — пояс.

Оморочка — лодка для одного человека.

Революция Мэйдзи — переворот в Японии, уничтоживший власть
сёгуна и вернувший светскую власть императору (этот перево-
рот называется также и реставрацией Мэйдзи^.

Ри—японская мера длины (приблизительно четыре километра),
Ро— печь для приготовления пищи.

Сакэ — японская водка.

Саранка — многолетняя лилия.

Сасимй—мелко нарезанная сырая рыба (строганина).

Сёгун — военачальник императорских войск, который фактически
правил страной.

Сёдзи — раздвижные стены в японском доме.

Сена — мелкая монета (копейка).

Сепуку — то же, что харакири.

Таби — носки.

Тазы (от китайского да-цзы)—так русские переселенцы называли
поколение, происшедшее от смешения китайцев с коренными оби-
тателями Уссурийского края.

Тала — блюдо из мелко накрошенной свежей рыбы.

Танка, хокку — формы миниатюрных японских стихотворений,
Тённо — император.

Токугавы — последняя династия сёгунов.

Футбн — матрасик.

Хибати— небольшая переносная печь (чаще всего из глины).

Цуба— пошел вон.

Ч умишка— посуда из бересты.

Шампунка— род лодки,

Амато — Япония,
ОГЛАВЛЕНИЕ

Четвертая часть
т х а в у а и
(«2? одолжение)

Третья глава...............................................«	5

Пятам часть

л я о я н

Первая глава	. . -............................... 63

Вторая глава....................................  J07

Третья глава............................. .	, . ,	223

Шестая часть

Ц В В О К А Я ЗАО I А 1> А

Первая глава................ . . . ...............249

Вторая глава .................................... 346

Третья глава .................................... 435

Седьмая часть

щ у к д ь н
Первая глава........................................  305

Вторая глава ........................................ 393

Восьмая часть

и и т Е р

Первая глава......................................    633

Вторая глава  ....................................... '35

Объяснение непонятных слов .

833