Литературная утопия от Мора до Хаксли: Проблемы жанровой поэтики и семиосферы. Обретение острова - Шадурский М.И.

Шадурский М.И. Литературная утопия от Мора до Хаксли

1. Жанровое мышление в литературной утопии

1.2. Историческая динамика жанровых структур в литературной утопии

2. Остров счастья и/или свободы в литературной утопии

2.2. В поисках Атлантиды: стратегия островного эксперимента

2.3. Утопический проект эпохи Просвещения

2.4. Амбивалентность двух реальностей в романах-утопиях Сэмюэла Батлера

2.4.2. Авторитет слова в художественном мире романов-утопий С. Батлера и Э. Беллами

3. Ревизия островного мира в литературной утопии XX века

3.2. «Прагматическая мечта» о встрече противоположностей в романе-утопии Олдоса Хаксли «Остров»

Author: Шадурский М.И.

Tags: мировая литература история и критика монография эссе литературоведение утопия утопизм поэтика

ISBN: 978-5-382-00362-7

Year: 2007

Similar

Проблемы коммуникации у Чехова

Проблемы творчества Достоевского

Время Горького и проблемы истории

Иосиф Бродский: проблемы поэтики

Text

М. И. Шадурскии
ЛИТЕРАТУРНАЯ
УТОПИЯ
ОТ МОРА
ДО ХАКСЛИ:
проблемы
жанровой поэтики
и семиосферы
■
БРЕТЕНИЕ ОСТРОВА
§
URSS

БЕЛОРУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
Филологический факультет
Кафедра зарубежной литературы
М. И. Шадурский
ЛИТЕРАТУРНАЯ УТОПИЯ
ОТ МОРА ДО ХАКСЛИ
Проблемы жанровой поэтики
и семиосферы.
Обретение острова
LITERARY UTOPIAS FROM
MORE TO HUXLEY
The Issues of Genre Poetics
and Semiosphere.
Finding an Island
Maxim I. Shadurski
URSS
МОСКВА

ББК 83.3(0)
Рекомендовано Ученым советом филологического факультета Белорусского
государственного университета (протокол №7 от 24 мая 2007 г.)
Автор выражает искреннюю признательность рецензентам - профессору
Т. Е. Комаровской и профессору II. А. Соловьевой за ценные советы и рекомендации,
коллегам по кафедре - доцентам В. В. Халипову, А. М. Бутырчик, Е. А. Леоновой -
за помощь в работе над монографией, а также оргкомитету Андреевских чтений
в Университете РАО (Москва) и Белорусскому государственному университету
(Минск) за выделенные премии и фанты
Шадурский Максим Иванович
Литературная утопия от Мора до Хаксли: Проблемы жанровой поэтики
и ссмиосфсры. Обретение острова.— М.: Издательство ЛКИ, 2007.—
160 с.
В монографии исследуются поэтические и семиотические аспекты литературной уто-
пии. На материале творчества западноевропейских, американских и отечественных писате-
лей выявляются типологические универсалии утопии, прослеживается их семантическая
подвижность в литературном процессе и определяются особенности функционирования
жанра в современной словесности.
Приложение к книге содержит выполненные автором монографии переводы трех эссе
О. Хаксли, включая последнее сочинение писателя «Шекспир и религия».
Монография адресована литературоведам и культурологам, а также всем, кто интере-
суется проблемами художественного миромоделирования.
Рецензенты:
доктор филологических наук, заслуженный профессор МГУ,
профессор кафедры истории зарубежной литературы Московского
государственного университета им. М. В. Ломоносова Н. А. Соловьева;
доктор филологических наук, профессор кафедры русской
и зарубежной литературы Белорусского государственного
педагогического университета им. Максима Танка Т. Е. Комаровская
Редактор А. М. Бутырчик
Обложка выполнена по эскизу Н. С. Поваляевой
Издательство ЛКИ. 117312, г. Москва, пр-т Шестидесятилетия Октября, д. 9.
Формат 60x90/16. Тираж 500 экз. Псч. л. 10. Зак. № 1187.
Отпечатано в ООО «ЛЕИАНД».
117312, г. Москва, пр-т Шестидесятилетия Октября, д. 11 А. стр. I I.
ISBN 978-5-382-00362-7 © Издательство ЛКИ, 2007
НАУЧНАЯ И УЧЕБНАЯ ЛИТЕРАТУРА
E-mail: URSS@URSS.ru
Каталог изданий в Интернете:
http://URSS.ru
Тел./факс: 7 (495) 135-42-16
URSS Тел./факс: 7 (495) 135-^*2-46
5473 ID 64432

ОГЛАВЛЕНИЕ
CONTENTS 4
ВВЕДЕНИЕ 5
1. ЖАНРОВОЕ МЫШЛЕНИЕ
В ЛИТЕРАТУРНОЙ УТОПИИ 8
1.1. Семиотическое пространство литературной утопии ... 8
1.2. Историческая динамика жанровых структур
в литературной утопии 16
2. ОСТРОВ СЧАСТЬЯ И/ИЛИ СВОБОДЫ
В ЛИТЕРАТУРНОЙ УТОПИИ 24
2.1. Семиотизация художественного пространства
в «Утопии» Томаса Мора 24
2.2. В поисках Атлантиды: стратегия
островного эксперимента 37
2.3. Утопический проект эпохи Просвещения 48
2.4. Амбивалентность двух реальностей
в романах-утопиях Сэмюэла Батлера 59
2.4.1. Путешествие в страну антиподов 59
2.4.2. Авторитет слова в художественном мире
романов-утопий С. Батлера и Э. Беллами 70
3. РЕВИЗИЯ ОСТРОВНОГО МИРА
В ЛИТЕРАТУРНОЙ УТОПИИ XX ВЕКА 79
3.1. Литературная антиутопия
и ее субжанровые разновидности 79
3.2. «Прагматическая мечта» о встрече противоположностей
в романе-утопии Олдоса Хаксли «Остров» 90
3.2.1. Полуапокалиптический модус и идея метемпсихоза... 90
3.2.2. Фундаментальная микротема 100
3.2.3. Символика имен и чисел 103
ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПО
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК 112
ПРИЛОЖЕНИЕ 126
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ 151
SUMMARY 154

CONTENTS
INTRODUCTION 5
1. GENRE THINKING
IN LITERARY UTOPIAS 8
1.1. Semiotic Space of Literary Utopias 8
1.2. Historical Dynamics of Genre Structures
in Literary Utopias 16
2. ISLAND OF HAPPINESS AND/OR FREEDOM
IN LITERARY UTOPIAS 24
2.1. Semiotizing Fictional Space
in Thomas More's Utopia 24
2.2. In Search of Atlantis: A Strategy
of Insular Experiment 37
2.3. Utopian Project of the Enlightenment 48
2.4. Ambivalence of the Two Realities
in Samuel Butler's Utopian Novels 59
2.4.1. A Journey into the Land of Antipodes 59
2.4.2. The Word as Authority in the Fictional World
of the Utopian Novels by S. Butler and E. Bellamy 70
3. REVISION OF THE INSULAR WORLD
IN 20TH-CENTURY LITERARY UTOPIAS 79
3.1. Literary Anti-Utopias
and their Subgenre Varieties 79
3.2. «Pragmatic Dream» of discordia concors
in Aldous Huxley's Utopian Novel Island 90
3.2.1. Semi-Apocalyptic Mode and the Idea of Metempsychosis ... 90
3.2.2. Fundamental Microtheme 100
3.2.3. Name and Number Symbolism 103
CONCLUSION 110
SELECT BIBLIOGRAPHY 112
APPENDIX 126
INDEX 151
SUMMARY 154

ВВЕДЕНИЕ
Остров, где все беспрекословно ясно.
Здесь можно стать на твердом грунте
аргументов.
Здесь нет иных путей, лишь путь,
ведущий к цели.
Кусты аж гнутся от ответов.
В. Шимборска «Утопия»1
Остров принадлежит к числу архетипических локусов мировой
словесности и - шире - культуры. Географическая удаленность и фи-
зическая обособленность острова способствуют максимальной алго-
ритмизации мироустройства, манифестации космического порядка в
обобщенном виде. По причине лимитированности островного про-
странства действие вселенских законов, переживаемое на нем, сильнее
и ярче. Преимущество островной топосферы над материковой состо-
ит в том, что «закрытость, изолированность острова, достигается пара-
доксальным способом - предельной открытостью»2. Контактная ли-
ния прибоя дает возможность острову воспринимать движение мира и
времени, оставаясь при этом неповторимым и недосягаемым. Остров,
имеющий в своем основании замкнутую линию, напрямую соотно-
сится с идеей самости, «особости», сообщающей его внутренней орга-
низации признак уникальности. Размыкание рубежа, обеспечивающе-
го острову целостность, аналогично профанации ценностных смыслов.
Условия острова выступают стержневым формообразующим
элементом художественной реальности, конструируемой в утопиче-
ском тексте. Именно островной тип миропорядка высвечивает родо-
вые особенности авторского эксперимента, проводимого в модусе го-
сударственного устройства. Литературная утопия, как, впрочем, и
любой жанр словесности, отличается принципиальными модели-
рующими установками на миро- и жизнеподобие. Запечатлевая кон-
1 Шимборска В. Утопия / пер. с польск. Н. Астафьевой.
В тех случаях, когда имя переводчика не указывается, перевод принадлежит ав-
тору монографии.
2ЦивьянТ. В. Остров, островное сознание, островной сюжет // ЦивьянТ. В. Мо-
дель мира и ее лингвистические основы. М., 2006. С. 237-238. Курсив автора цитаты. -
М.Ш.
5

стантные проявления космоса, утопическая модель мира оперирует
категориями гармонии и порядка, положенными в основание вы-
мышленного мироустройства. В то же время политико-социальная
концепция писателя-утописта стремительно порывает с конкретно-
историческим временем, с содержанием мира, доступным здесь и сей-
час. Так как утопическое мышление приемлет структуру мира, однако
отвергает семантику, обживающую ее, предзаданная устроенность
бытия экстраполируется на совершенный разлад коллективного су-
ществования. Смысловое пространство (семиосфера) литературной
утопии вбирает в себя двуединый опыт принятия мироподобия и по-
лемики с жизнеподобием. Способы выражения данного опыта (по-
этика) обнажают целокупный комплекс вечных и одномоментных
чаяний человечества, помещенных в исторические контексты, а также
дает возможность различать ретроспективное крушение надежд и по-
терю иллюзий, задумываться о потенциальных соблазнах и опасно-
стях сверхразумной мироорганизации.
Семиоэстетический коррелят смысла и текста, установившийся
в ходе переосмысления канонических жанровых образований - ме-
ниппеи, пасторали и сократического диалога, образует ядро жанра
утопии. По наблюдению П. Пэрриндера, «в английской прозе до Де-
фо очерчено множество национальных линий, которым было суждено
развиться в последующие периоды»3. Несмотря на то, что литератур-
ная утопия изначально располагалась вне центральных достижений
западноевропейских литератур, ее поэтическое и семиотическое зна-
чение как жанра вряд ли умалимо. Так, первый перевод «Утопии»,
вышедший в 1551 г., способствовал развитию национальной прозаиче-
ской традиции в Англии; романы-утопии XVII столетия стимулирова-
ли подъем некоторых модификаций романа Нового времени; робин-
зонады XVIII в. складывались в русле утопической традиции миромо-
делирования; многочисленные социалистические резонеры XIX в.
прибегали к жанровой форме утопии с целью пропаганды собствен-
ных учений; антиутопия как магистральный литературный феномен
XX столетия, фокусирующийся на развенчании идеализированных
прожектов, успешно восприняла семантическую структуру литера-
турной утопии, а также ряд ее поэтических особенностей. Художест-
венная самодостаточность литературной утопии проявляется и в том,
что текст утопического произведения несет на себе одновременно два
заряда: на уровне смысла - очевидное стремление к социально-
политической инженерии, на уровне модальности - потаенную иро-
3 Parrinder P. Nation and Novel: The English Novel from Its Origins to the Present
Day. Oxford, 2006. P. 35.
6

нию и даже скепсис по поводу жизнеспособности провозглашаемых
идеалов.
Контрапунктное движение планов выражения в литературной
утопии, модулирующих между вымыслом и реальностью, не обнару-
живает адекватного продолжения в преимущественно монологиче-
ской партитуре художественного мира. Однако отсутствие полифо-
нического эффекта в самом тексте не снимает высокого напряжения
между ликами сущего и должного, постигаемыми в утопических про-
изведениях. Поэтому утопический текст приглашает к диалогу о
«наилучших» профилях действительности, к восприятию смысла, оп-
редмеченного на острове.

1. ЖАНРОВОЕ МЫШЛЕНИЕ
В ЛИТЕРАТУРНОЙ УТОПИИ
1.1. Семиотическое пространство литературной утопии
Почти пять столетий прошло со времени выхода в свет «Золотой
книги, столь же полезной, как забавной, о наилучшем устройстве го-
сударства и о новом острове Утопии», благодаря которой ренессанс-
ный писатель и философ-гуманист Томас Мор не только стал основа-
телем жанра утопии в словесности, но и во многом предопределил
специфику политико-социальной рефлексии в обществоведении.
Н. Фрай различал в утопическом миромоделировании фундамент со-
циального бытия, представляющий собой «воображаемый образ тело-
са, или цели, к которой стремится жизнь общества»1. Исследователь
утопического сознания Ч. Кирвель допускал мысль о том, что «утопия
принадлежит к "пограничному искусству", находится на стыке между
обыденным и теоретическим сознанием, образным и концептуальным
восприятием действительности, психологией и идеологией, религией
и наукой»2. «Пограничность» утопии позволила гуманитарному зна-
нию накопить достаточно обширный опыт в изучении ее многовари-
антных ликов, которые проявились как во множестве исследователь-
ских подходов, предлагаемых различными науками, так и в понятий-
ной неупорядоченности категориального аппарата. Подобная науч-
ная нестройность не могла не затронуть и литературоведения - облас-
ти знаний, изучающей, в первую очередь, жанровую поэтику и семи-
осферу художественного творчества (в данном случае литературной
утопии), а не проблемы социальной инженерии (утопизма).
Среди исследований, посвященных проблемам литературной
утопии, особого внимания заслуживают те работы, в которых авторы
призывают к категориальному порядку посредством обращения к ис-
токам утопической парадигмы мироотношения, указывают на поэти-
ческое и семиотическое своеобразие утопических произведений. Так,
Ф. Аинса, делая экскурс по семантической судьбе утопии, прослежи-
вает, что утопизм словно «занял место утопии с целью доказать, что
установка или индивидуальная манера важнее литературного произ-
!FryeN. Varieties of Literary Utopias // Utopias and Utopian Thought. London,
1973. P. 25. Курсив автора цитаты. - M Ш.
2 Кирвель Ч. С. Утопическое сознание: сущность, социально-политические
функции. Мн., 1989. С. 17.
8

ведения или жанра»3, убедительные доказательства приводит
Е. Черткова в пользу своей гипотезы о трансформации утопического
сознания от поиска истины об идеальном государстве (утопии) к по-
пыткам преобразования социума (утопизму), т.е. «движение от теоре-
тического обоснования возможности должного к практическому ут-
верждению должного в качестве сущего»4. Истоки жанровой семи-
осферы литературной утопии исследователь усматривает в разрабо-
танной Платоном классической модели идеального государства.
Е. Черткова определяет основные константные атрибуты идеала Пла-
тона: «Из способа осмысления того, каким должен быть мир, чтобы
соответствовать своему понятию, или Истине», утопическая мысль
становится «представлением о том, каким должен быть мир, чтобы
быть пригодным для счастливой жизни людей»5. Утопическое мыш-
ление, по замечанию К. Кумара, питается также иудейскохри-
стианской традицией (эсхатологическим учением), что обусловливает
его обращенность к вопросу человеческого счастья, которое придает
вымышленным мирам, локализованным в пространстве, временное
измерение: «Вплоть до XVIII века утопия предлагала вариации на те-
му идеального города, привнося при этом характерные для своего
времени моменты: науку и технологию. Утопия оказалась располо-
женной преимущественно во времени, нежели в пространстве»6. По
мысли В. Шестакова, идеальная модель мира создается писателями-
утопистами посредством «гиперболизации духовного начала»7. Се-
миотическое пространство литературной утопии образуют вопросы,
касающиеся построения «наилучшего» государства вообще и сфера
культуры в частности.
В «Литературной энциклопедии терминов и понятий» утопия
определяется как «литературный жанр, в основе которого - изобра-
жение несуществующего идеального общества»8. Исследователь анг-
лийской утопической прозы Р. Гербер причисляет фантастичность,
идейность и тенденциозность9 к интегральным характеристикам ли-
3 Аинса Ф. Реконструкция утопии / пер. с иен. Е. Гречаной, И. Стаф. М, 1999. С. 20.
4 Черткова Е. Л. Метаморфозы утопического сознания (от утопии к утопизму) //
Вопросы философии. М, 2001. № 7. С. 57.
5 Ibidem. С 55.
6 Kumar К. Aspects of the Western Utopian Tradition // History of the Human Sci-
ences. London, 2003. Vol. 16, No. 1. P. 67.
7 Шестаков В. П. Эсхатология и утопия (Очерки русской философии и культу-
ры). М., 1995. С. 36.
8 Панин Б. А. Утопия // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М.,
2003. Стб. 1117.
9 Gerber R. Utopian Fantasy: A Study of English Utopian Fiction since the End of the
19* Century. New York, 1973. P. 121.
9

тературной утопии. По его мнению, художественный замысел писате-
ля-утописта проистекает из идеи принципиального переустройства
несовершенной действительности. Авторская идея имеет неотъемле-
мую тенденцию к совершенствованию неполноценности существова-
ния, которая восполняется фантастической (до неправдоподобия
идеализированной) образностью. Основа утопической образности
кроется, как полагает Ч. Кирвель, в мечте, к которой прибегало чело-
вечество, «не имея реальной возможности обрести в полной мере
смысл своего существования»10.
Отправной точкой утопической рефлексии, находящей свое
выражение в художественном произведении, служит недовольство
действительностью. С одной стороны, человек погружен в мир повсе-
дневности, над которым довлеет социальное зло; с другой, индивид
мысленно переселяется в трансцендентный мир блага, который не со-
гласуется с существующим жизненным устройством. Жестокая правда
жизни оказывается строительным материалом для идеала, который
несет на себе, согласно Э. Баталову, «обратную проекцию одной исто-
рической эпохи в другую, <...> т.е. проекцию, в которой устранены
все минусы и усилены все плюсы»11. Дуализм утопического мышления
заключается в сопряженности социально-критического момента с
психологически обусловленным принципом надежды. Утопическое
творчество приводится в движение не только и не столько отчаянием
по поводу полной недостатков социальной реальности, сколько надеж-
дой на совершенное переустройство мира. Формирование утопическо-
го мышления - свидетельство процессов осознания выдвигаемых эпо-
хой требований, которым предстоит осуществиться. В понимании
Э. Блоха, сущность утопии заключена в способности предчувствовать
и наслаждаться этим предчувствием, покоящейся на подсознательном
уровне в виде принципа надежды. Обобщая философские размышле-
ния Э. Блоха о роли надежды в конструировании социального идеала,
С. Вершинин комментирует, что «надежда - это не только аффект
ожидания, не только движение души, но и утопическая функция,
влияющая на исторический процесс и социальную жизнь»12. Семан-
тическое наполнение литературной утопии определяется синтезом в
художественном мире произведений мировоззренческих и психоло-
10 Кирвель Ч. С. Утопическое сознание. С. 12.
11 Баталов Э. Я. В мире утопии: Пять диалогов об утопии, утопическом сознании
и утопических экспериментах. М, 1989. С. 32.
12 Вершинин С. Е. Философия надежды Эрнста Блоха: оправдание утопии: авто-
реф. дис. ... д-ра филос. наук: 09.00.13 / Урал. гос. ун-т им. А. М. Горького. Екатерин-
бург, 2001. С. 29.
10

гических факторов, при котором изначальный негатив действитель-
ности перезаряжается неизменным позитивом надежды.
Массив дефиниций и интерпретаций литературной утопии13
возможно суммировать в следующих положениях: 1) утопия представ-
ляет собой литературный жанр; 2) описание идеальных политико-
социальных установлений в утопическом произведении носит идеа-
лизированный характер; 3) утопическое произведение воплощает в
себе мечту, исходящую из надежды на улучшение критикуемых суще-
ствующих отношений. Суммация магистральных рецепций исследуе-
мой категории позволяет конципировать понятие литературной уто-
пии, утопия - литературный жанр, описывающий художествен-
ную реализацию мечты об идеальной политико-социальной моде-
ли мира, исходящей из критики существующих отношений и осно-
ванной на принципе надежды.
Еще одним фактором, с которым близко сопряжено семиотиче-
ское пространство литературной утопии, выступает устойчивый на-
бор типологических черт жанра. К числу закономерных характери-
стик утопических произведений Ф. Аинса относит: пространственную
изолированность, которая «обретает отчетливый характер географиче-
ской фикции»; вневременность, которая «упраздняет проблему исто-
рической причинности»; автаркию, или сведение контактов с внеш-
ним миром до минимума; урбанизм, или создание идеального города
«на лоне природы, на плодородной земле», и регламентацию, т.е. при-
дание единообразия «жизни, совместной работе и организации обще-
го досуга обитателей идеального города, поделенного на кварталы»14.
Рассматривая художественные особенности жанра утопии, восприня-
тые антиутопией, Т. Денисова вьщеляет закрытую систему приемов, к
которым прибегали писатели, создавая свои проекты идеальной ре-
альности: «замкнутость пространства, ограниченность места действия,
дидактичность, акцентуация общественного, а не личностного нача-
ла, некая абстрактность, обобщенность в структурировании реально-
сти, претензии на научную обоснованность»15. Помимо вышеперечис-
ленных типологических особенностей, семиотическая емкость утопи-
ческих произведений углубляется присущим жанру мифоцентризмом.
Природная иррациональность утопического сознания вызывается ин-
туитивным желанием следовать прежде всего повелениям некоторого
13 См.: Шестаков В. П. Понятие утопии и современные концепции утопического
// Вопросы философии. М, 1972. № 8. С. 151-158.
14 Аинса Ф. Реконструкция утопии. С. 23-27.
15 Денисова Т. Н. Историзм и антиутопия // История зарубежной литературы
XX века. М, 2003. С. 134.
11

ритуала, закрепленного привычкой или социальным поведением, а не
продиктованного силами разума. Близость утопической модели мира
к мифу детерминирована, по замечанию Э. Баталова, «мотивом гар-
монизации хаоса через социально-политическое насилие»16. Художе-
ственный мир литературной утопии обнаруживает также такие про-
явления мифопоэтики, как архетипические образы острова и героя-
спасителя. Земли блаженства и достатка составляют предмет множест-
ва мифов и легенд, начиная с обособленных и самодостаточных ост-
ровов Дильмун из шумерской поэмы, Ка из древнеегипетской «сказ-
ки», Вырай из восточнославянского фольклора и многих других. В ли-
тературной утопии присутствует архетип героя (реализованный в об-
разах Утопа, Соламоны, Веды, старого раджи и пр.), который «избав-
ляет людей от господства зла и ведет в мир гармонии»17.
От анализа семантических и факторообразующих элементов
семиотического пространства литературной утопии представляется
возможным перейти к рассмотрению ее базисных констант: топоса,
этоса и телоса. Топос выступает стягивающим центром особенностей
пространственной организации утопических произведений. Налич-
ная действительность воспринимается утопическим мышлением не-
совершенной для воплощения проектов идеального переустройства,
и, ведомые надеждой, писатели-утописты создают образ социального
совершенства в краях, географически сомнительных. По словам
Ф. Аинса, «остров, а также другие места островного типа - вершина
горы, пустыня, уединенное убежище - эти архетипические локусы
благодаря своей обособленности создают возможность для построения
идеального пространства утопии»18. Латинское слово paradis, давшее
название раю в европейских языках, означало в древнегреческом ме-
сто, ограниченное со всех сторон. Масштаб утопического топоса мо-
жет варьироваться. По мысли Э. Баталова, «это может быть община,
город, страна, континент, мир в целом, космос»19. Топос литературной
утопии свидетельствует об особом типе мировосприятия, в котором
область художественного эксперимента оказывается максимально на-
сыщенной идеями, что способствует выражению авторской позиции.
Изучение определенного корпуса утопических текстов позволяет за-
ключить, что в английской литературной традиции превалирует ост-
ровной топос, к разработке которого обращались: Т. Мор («Утопия»),
Ф. Бэкон («Новая Атлантида»), Дж. Гаррингтон («Республика Океа-
16 Баталов Э. Я. В мире утопии. С. 88.
17 Ibidem. С. 89.
18 Аинса Ф. Реконструкция утопии. С. 23.
19 Баталов Э. Я. В мире утопии. С. 161.
12

ния»), Г. Невилл («Остров Пайнса»), Д. Дефо (романы о Робинзоне
Крузо), С. Батлер («Едгин», «Возвращение в Едгин»), у. Моррис («Вес-
ти ниоткуда»), О. Хаксли («Остров») и многие другие писатели. Ост-
ровное моделирование мира не только ограничивает плоскость худо-
жественного эксперимента, защищая ее от воздействия извне, но и
предстает особым модусом национальной саморефлексии в англий-
ской литературной утопии. «De te fabula narratur» - фраза, предва-
ряющая описание идеальной картины мира в «Океании» Дж. Гар-
рингтона. Трудно не согласиться с А. Свентоховским в том, что «эпи-
граф этот можно было бы поставить перед всеми английскими уто-
пиями, которые, как бы они ни были универсальны, всегда имеют в
виду прежде всего свое отечество»20. Ассимиляция утопическим мыш-
лением иудейско-христианской концепции времени размыкает про-
странственную замкнутость традиционного топоса внедрением хро-
носа в романную перспективу жанра; «образ изолированной утопии...
постепенно испаряется» (Н. Фрай)21, и «то, что в начале было возмож-
но лишь метафизически, постепенно стало мыслиться возможным и
физически» (Е. Черткова)22.
Форма жанров может наполняться определенным содержанием
в результате осмысления «общего состояния мира» (Г. Гегель) и взаи-
моотношений индивида. Г. Поспелову принадлежит концепция жан-
ров, учитывающая тип отношений между миром, постигаемым чело-
веком художественно, и социальной средой: «"Этологическая" лите-
ратура заключает в себе... осмысление гражданско-нравственного ук-
лада социальной жизни, состояния общества и отдельных его слоев и
выражает идейно-эмоциональное отношение к этому состоянию, часто
углубляющееся до пафоса»23. Согласно классификации исследователя,
этологические жанры представлены сатирой, идиллией, утопией и
антиутопией. Этос утопического произведения проявляется в религи-
озной парадигме и концепции образования совершенного мироуст-
ройства, созданного писательским воображением. Религиозная пара-
дигма включает в себя систему верований и ритуалов, а также связан-
ное с ними мироотношение. Разделение утопических проектов на
утопии порядка и утопии свободы исходит из «противопоставления
разума и воображения, общественного самоуправления и диктатуры,
естественного развития и планирования»24. Для английской литера-
20 Свентоховский А. История утопии / пер. с польск. Е. Загорского. М, 1910. С. 95.
21 Frye N. Varieties of Literary Utopias // Utopias and Utopian Thought. P. 28.
22 Черткова E. Л. Метаморфозы утопического сознания. С. 56.
23 Поспелов Г. Н. Проблемы исторического развития литературы. М, 1972. С. 176.
24 Аинса Ф. Реконструкция утопии. С. 28.
13

турной утопии характерна принципиальная установка на свободу,
предполагающую религиозную толерантность. Например, в образо-
вании членов «наилучшего» общества Т. Мор видел источник преем-
ственности, защиты и сохранения образа совершенного миропорядка.
В итоговом романе-утопии «Остров» О. Хаксли акцентировал перво-
степенность образования на пути «между тьмой и тьмой». По спра-
ведливой оценке Н. Фрая, утопический мир - «это проекция умения
видеть общество не как совокупность сооружений и организаций, но
как строение искусств и наук»25. Этологическая константа жанра уто-
пии насыщает ценностную палитру идеального общества долговре-
менными красками и служит - вместе с топосом - некоторой большей
цели.
Телос литературной утопии раскрывает целевую ангажирован-
ность тем и идей, развиваемых писателями-утопистами в художест-
венном тексте. В. Шестаков прослеживает, что, «начиная с XVII в., ста-
новится популярной особая форма литературной утопии - так назы-
ваемый государственный роман, повествующий о путешествиях по
утопическим странам и содержащий прежде всего описание их госу-
дарственного устройства»26. Действительно, идеальное устройство го-
сударства составляет главную цель утопического миромоделирования,
что подтверждают романы Т. Кампанеллы, И. Андреа, Ф. Бэкона,
С. де Бержерака, Г. Невилла, Д. Вераса и др. Резюмируя социально-
политические взгляды Дж. Свифта, М. Уайлдинг констатирует, что
«политические институты и социальные учреждения были образова-
ны по причине греховности человека, и... поэтому неизбежны, неми-
нуемы, необходимы»27. Конструктивность утопического мышления
направлена в художественном мире литературной утопии на создание
опорной точки общественных отношений - совершенной политиче-
ской системы. В идеальном обществе, описываемом в литературных
утопиях, вершится власть, претендующая на конечный контроль лю-
бой формы принуждения, что обусловлено наличием государства -
основного признака политической системы. По форме правления
утопические государства относятся в подавляющем большинстве к
республике или монархии. По мнению Дж. Логана, Т. Мору, как и его
современникам-гуманистам, бьшо присуще убеждение, что «причины
социальных проблем и результаты предлагаемых решений могут быть
установлены посредством рационального анализа»28. Поэтому телос
25 Frye N. Varieties of Literary Utopias // Utopias and Utopian Thought. P. 38.
26 Шестаков В. П. Эсхатология и утопия. С. 35.
27 Wilding М. Social Visions. Sydney, 1993. P. 27.
28 Logan G. M. The Meaning of More's Utopia. Princeton, 1983. P. 259.
14

утопического текста оживает в изображении статичного общества, по-
строенного по модели государства Платона: одним членам социума
предписывается оборона государства, другие призваны созидать ма-
териально-духовные ценности, предназначение третьих - в мудром
управлении. Целевой программой-максимум, разрабатываемой писа-
телями-утопистами, начиная, пожалуй, с Г. Уэллса, выступает «вклю-
чение в картину будущего проблемы индивидуальной самореализа-
ции»29. В этой связи не будет преувеличением предложить разверну-
тое толкование телеологической константы литературной утопии.
Утопический телос заключается не столько в стремлении манифести-
ровать особенности идеального государственного устройства, сколько
в попытке артикулировать образ неизменного совершенства.
Подведем некоторые итоги:
1. Идейная направленность и тематическое своеобразие литера-
турной утопии определяется конвергенцией семантических и факто-
рообразующих элементов. Художественные произведения, относя-
щиеся к жанру утопии, имеют своей целью демонстрацию политико-
социального идеала, во многом противоположного наличному со-
стоянию мира и соразмеренного с принципом надежды.
2. Семиотическое пространство литературной утопии консти-
туируется базисными константами топоса, этоса и телоса, которые де-
терминируются типологическими характеристиками жанра и мифо-
центризмом утопического мышления. Среди базисных констант ли-
тературной утопии доминантной выступает целевая ангажирован-
ность утопического проекта - его телос, подчиняющий себе топологи-
ческие и этологические грани художественного миромоделирования.
29 Кирвель Ч. С. Утопическое сознание. С. 109.

1.2. Историческая динамика жанровых структур
в литературной утопии
Достижение и постижение совершенства следует по праву счи-
тать неотъемлемой частью человеческих мечтаний. К каким бы глу-
бинам и далям не обращался исследовательский взор, не найдется ни
одного мгновения, когда бы воображение человека не трудилось над
воссозданием недостающего в действительности совершенства. Со-
вершенство - продукт мыслительной деятельности, комплекс образов
либо радей, несущих как одномоментный, так и перманентный заряд.
Перемещение по хитросплетениям совершенства напоминает движе-
ние по лабиринтам, где надежда граничит с отчаянием, прозрение - с
тревожным осознанием безысходности. Рассуждая о становлении
жанровых форм, М. Бахтин указывал, что в каждой культурной эпохе
«заложены огромные смысловые возможности, которые остались не
раскрытыми, не осознанными и не использованными на протяжении
всей исторической жизни данной культуры»30. Совершенство является
важнейшей смыслопорождающей и смыслоцентрирующей категори-
ей в семиосфере литературной утопии, фиксирующей такие пред-
ставления о миропорядке, как: 1) идеальное пространство; 2) идеаль-
ные нравы; 3) идеальное политико-социальное устройство, а также
связанные с ними идеалы разума, истины, справедливости, равенства,
труда, человеколюбия, свободы и счастья. Каждая группа перечис-
ленных представлений, равно как и идеалов, - это своеобразный ла-
биринт смыслов, создаваемый поколениями писателей-утопистов.
Прежде чем отправляться в странствие по лабиринтам совер-
шенства литературной утопии, обозначим пунктиром уже известный
нам путь внутри каждого из них. Художественный мир утопических
произведений прошел ряд этапов в своем обновлении. Этот путь
В. Чаликова рассматривала как смену формул: от исконной утопиче-
ской «дивного нового мира» через компромиссную «мира лучшего, чем
наш» к полуапокалиптической «мира, который выживет»31. Местонахо-
ждением лабиринтов совершенства является чаще всего замкнутое
пространство, например, остров. Как отмечает А. Мортон, «понятие
острова заключает в себе представление о чем-то законченном, огра-
ниченном, а возможно, и отдаленном, т.е. обладает как раз теми каче-
ствами, какие нужны, чтобы дать пищу нашему воображению»32. Во-
30 Бахтин М. М. Ответ на вопрос редакции «Нового мира» // Бахтин М. М. Эсте-
тика словесного творчества. М, 1979. С. 333.
31 Чаликова В. Утопия и свобода. М, 1994. С. 99.
32 Мортон А. Л. Английская утопия / пер. с англ. О. В. Волкова. М., 1956. С. 14.
16

ображение очерчивает особый цикл существования, самодостаточный
и завершенный; по мысли А. Петруччани, «островное расположение
объясняется потребностью выделить объект эксперимента; остров -
место, на котором автор строит свой карточный домик, доска, на ко-
торой он, как шахматист, расставляет фигуры»33. В истории англий-
ской литературной топосферы остров перерастает из прямого прооб-
раза Англии («Утопия» Т. Мора) в тихоокеанскую Атлантиду («Новая
Атлантида» Ф. Бэкона), затем становится «естественным миром» (ро-
маны Д. Дефо о Робинзоне Крузо), после чего приобретает черты ан-
типода внешнего мира («Едгин», «Возвращение в Едгин» С. Батлера),
превращается в средоточие блаженного созерцания («Остров»
О. Хаксли)... Остров, подобно лабиринтам, сконструированным на
нем, обладает четко выраженными границами и пространственной
отдаленностью. Пребывание в нулевой точке путешествия по лаби-
ринтам совершенства предполагает определение движущих сил уто-
пических исканий. В первую очередь, это критическое отношение к
несовершенной действительности (по К. Мангейму, утопические ми-
ропостроения «трансцендентны социальной ситуации, ибо и они
ориентируют поведение на элементы, отсутствующие в данной кон-
кретно-исторической ситуации»34); во-вторых, «принцип надежды»
(как полагает Э. Блох: «Время для воспоминания, как и для Надежды,
- это пространство истории...»35).
Первая тропа поведет нас по лабиринту ряда утопических
идеалов. Идеал справедливости, воплощающийся на уровне социаль-
ной структуры, проходит путь от отрицания частной собственности к
утверждению ее абсолютной необходимости. Наименьшим изменени-
ям был подвержен утопический идеал равенства. Граждане большин-
ства островных государств равны в своей социальной значимости и
правах. Идеал труда находит отражение в совместных занятиях нау-
кой, построении нового жизненного уклада. Утопический идеал чело-
веколюбия заключается в провозглашении человека высшей ценно-
стью мироздания, проявляется в непомерной заботе государства о ка-
ждой личности и закрепляется на уровне сострадания к конечной
природе человека. Есть соблазн немного дольше задержаться в каждом
из мини-лабиринтов, однако существует опасность на данном этапе
33 Петруччани А. Вымысел и поучение / пер. с итал. А. Киселевой // Утопия и
утопическое мышление: антология зарубежной литературы. М., 1991. С. 110.
34 Mannheim К. Ideology and Utopia: An Introduction to the Sociology of Knowledge.
London, 1966. P. 176.
35 Блох Э. Тюбингенское введение в философию / пер. с нем. Т. Ю. Быстровой.
Екатеринбург, 1997. С. 283.
17

потерять путеводную нить. Прямо из среды человеколюбия мы имеем
возможность перешагнуть в лабиринт религиозно-этической системы.
Литературные утопии XVI-XVIII вв. провозглашают христианские
ценности фундаментальной основой морали. Постепенно намечается
изживание христианской парадигмы мироотношения. Хаксли, как и
некоторые другие авторы XX в., предлагает еще не обжитые в Европе
религиозно-философские учения в качестве альтернативной религии.
Идеал счастья был изначально гедонистически ориентирован и ассо-
циировался с социальной упорядоченностью, затем он переместился в
сферу достижения индивидуального блаженства, ведущего к общему
благу. По мере продвижения по лабиринтам морально-этической сис-
темы красноречиво заявляет о себе ориентализация утопических
идеалов в свете перестановки религиозно-философских акцентов.
Комплекс конструкций, вобравших в себя особенности полити-
ко-социального устройства, открывается лабиринтом формы правле-
ния, идейное наполнение которого восходит к древнегреческим
взглядам на аристократичность власти. Авторы утопических произве-
дений первоначально наделяли правителей-философов пониманием
идеалов разума и истины, позволяющих создавать политико-
социальный уклад, приемлемый для граждан вымышленного мира.
Поворот, сделанный по направлению к лабиринту социальной струк-
туры, без промедления переносит нас в библиотеку трудов Платона,
главной мыслью которых является специализация общества на прави-
телей-философов, работников-производителей и воинов-стражей. По-
следний лабиринт, открытый нашему взору, посвящен концепции
образования. С самого начала пребывания в нем можно уловить об-
щую сущность утопического образования - создание и укрепление
преемственности между поколениями. Только этим описанием кон-
цепция образования не исчерпывается, поскольку каждый новый по-
ворот навевает конкретно-исторические ассоциации. Предметность
семиосферы литературной утопии видится Л. Софроновой в том, что
«костюм, вещный мир, окружающий человека, для утопии важнее,
чем его внутренний мир и психологический облик»36. Время высвечи-
вается в тексте утопических произведений через авторскую позицию и
тип героя. Рассказчик-путешественник, от лица которого ведется по-
вествование в литературной утопии и чье видение мира обычно со-
звучно авторскому, призван описывать неизведанный край. Утопиче-
ский герой, человек со свежим, непредвзятым взглядом на познавае-
мый мир, выступает в качестве экскурсанта-наблюдателя, ведомого по
36 Софронова Л. А. Об утопии и утопическом // Утопия и утопическое в славян-
ском мире. М, 2002. С. 8.
18

просторам конструируемой действительности. Изложение от первого
лица - наиболее типичная повествовательная техника, используемая
писателями-утопистами, создающая эффект присутствия и вовле-
кающая читателя в процесс рассмотрения изображаемого мироуст-
ройства.
Культурная парадигма Ренессанса породила, по мысли Ю. Лот-
мана и 3. Минц, «две противоположные модели мира: оптимистиче-
скую, тяготеющую к рационалистическому, умопостигаемому объяс-
нению космоса и социума, и трагическую, воссоздающую иррацио-
нальный и дезорганизованный облик мира... Первая модель строи-
лась на основе рационально упорядоченной античной мифологии,
вторая активизировала "низшую мистику" народной демонологии в
смеси с внеканонической ритуалистикой эллинизма и мистицизмом
побочных еретических течений средневекового христианства»37.
Тяготение утопического мироустройства к рациональному облику
представляет собой ведущую тенденцию семиосферы литературной
утопии. Процесс интенсивного развития городской культуры, запрос
на умственный труд, экономический подъем, критика сословно-
корпоративного строя нашли отражение в романе Т. Мора «Утопия» в
то время, когда феодальная Европа предвкушала приближение «ново-
го мира», смелого и прекрасного. Книга Т. Мора написана в форме
диалога повествователя с вымышленным мореплавателем Рафаилом
Гитлодеем, «человеком выдающимся», видавшим многие страны,
включая никому не известный остров. Гитлодей выполняет функцию
экскурсовода, в то время как рассказчик-наблюдатель осуществляет
вместе с ним гипотетическое путешествие по государству Утопии. Вос-
хищаясь описанием совершенного мироустройства в крае, обнару-
женном собеседником, рассказчик не соглашается принять все поло-
жения, изложенные Гитлодеем, подвергая сомнению их жизнеспособ-
ность в реальном мире: «...в утопийской республике имеется очень
много такого, чего я более желаю в наших государствах, нежели ожи-
даю»38. Наследовав из античной философии концептуально-
диалогический формат, Т. Мор предложил вариант гипотетического
героя, наблюдающего политико-социальный уклад и нравы «наилуч-
шего государства» и желающего поделиться своим знанием посредст-
вом «полезного и забавного» повествования.
37 Лотман Ю. М., Минц 3. Г. Мифология и литература // Труды но знаковым
системам. Тарту, 1981. Т. 13, вып. 546. Семиотика культуры. С. 48.
38 Мор Т. Утопия / нер. с лат. и коммент. А. И. Малеина и Ф. А. Петровского. М.,
1953. С. 222.
19

Утопическое воображение, разбуженное идеалами эпохи Воз-
рождения, вышло за пределы своего времени и проявилось в XVII в. в
романе «Новая Атлантида» Ф. Бэкона. Роман отразил новую оценку
возможностей человеческого разума: знание - сила, источник знания -
опыт, мерило ценности знания - его практическая польза. Научная
революция того времени провозгласила величие разума человека, его
предназначение повелевать природой и извлекать из нее пользу. В от-
личие от гипотетического повествователя «Утопии», рассказчик-
экскурсант романа Бэкона выступает непосредственным наблюдате-
лем моделируемой действительности, доступной ему как благодаря
собеседникам-экскурсоводам, так и собственному опыту. По справед-
ливому замечанию Т. Чернышевой, литературная утопия «осложняет-
ся еще эффектом присутствия: герой-наблюдатель как бы одновре-
менно с читателем совершает экскурсию по неизвестной стране»39.
Текст романа Бэкона содержит следующую ремарку: «...и хотя путе-
шественник больше узнает, видя все воочию, ...однако ж оба эти спо-
соба достаточны для некоторого взаимного познания»40. Искусство
XVII в., стремящееся к неожиданности, не могло довольствоваться пу-
тешествием гипотетического рассказчика. На страницах «Новой Ат-
лантиды» автор вывел героя, предпринимающего настоящее путеше-
ствие и описывающего картину нового мира, подвергшегося всесто-
ронней рационализации.
Идеал государственного устройства, основанный на разумных
началах, приобрел новое звучание в XVIII в. в приключенческих ро-
манах Д. Дефо о Робинзоне Крузо. Произведения писателя наполне-
ны пафосом Просвещения о неограниченных творческих возможно-
стях человека, который «сам себе общество» и который, будучи сво-
бодным от контроля государства, достигает бесконечного самоосуще-
ствления. К эффекту присутствия, усвоенного в XVII столетии, присо-
вокупляется рационально-конструктивная деятельность рассказчика,
который неутомимо размышляет и трудится над изготовлением
предметов домашнего обихода, выращивает и собирает свой первый
урожай, просвещает подчиненных и управляет автономным государ-
ством. Ирландский писатель Дж. Джойс усмотрел в характере Робин-
зона Крузо культурно обусловленные черты типичного англичанина
и окрестил героя Дефо «британским Улиссом»: «Весь англо-
саксонский дух заключен в Крузо: мужская независимость; подсозна-
тельная жестокость; медленный, но продуктивный разум; сексуальная
39 Чернышева Т. А. Природа фантастики. Иркутск, 1984. С. 313.
40 Бэкон Ф. Новая Атлантида. Опыты и настав.)гения / пер. с англ.
3. Е. Александровой. М., 1962. С. 13.
20

апатия; практическая, уравновешенная религиозность; расчетливая
молчаливость»41. Герой-рассказчик не только отправляется, подобно
повествователю «Новой Атлантиды», в реальное путешествие к неиз-
веданным берегам, но и является законодателем собственного духов-
ного и материального благополучия. Эпоха Просвещения породила
отличного от предыдущих периодов утопического героя, который
действует по велению собственного разума ради создания острова На-
дежды, с расчетливой молчаливостью впитывает опытное знание и
стремится к расширению метафизических и физических границ сво-
его мира. По мысли Н. Соловьевой, лик западноевропейской повест-
вовательной традиции определялся в XVIII в. взаимодействием трех
компонентов в области жанрового мышления - romance, history и
novel; в эту эпоху как Г. Филдинга, создавшего «Путешествие в иной
мир» (Л Journey from This World to the Next, 1743), так и практически лю-
бого значительного писателя, «побуждает сесть и написать о путеше-
ствии не только тщеславие, но и гордость, что он знает и видел боль-
ше других»42.
Глобальная экономическая и политическая интеграция XIX в.
вызвала к жизни новый вариант художественной концепции мира.
Мастера слова представляли человека и мир в реальном свете, во всей
полноте их жизненных позиций, убеждений, недостатков и альтерна-
тив изменения. Данные тенденции воплотились в романах «Едгин» и
«Возвращение в Едгин» С. Батлера. Главный герой названных произ-
ведений обнаруживает черты типичного англичанина викторианской
эпохи, который в способах достижения земного благополучия уповает
на себя. Рассказчик Хиггс в романах о стране Едгин, как и тысячи дру-
гих его соотечественников, держит путь к одной из британских коло-
ний в Тихом океане и грезит о несметных богатствах, ожидающих его
там. Пять месяцев своего пребывания в островном государстве Хиггс
проводит в доме туземного магната Носнибора, успешно овладевает
местным языком, чтобы вести диалог об особенностях государствен-
ного устройства Едгина. «Экскурсоводами» героя по «миру лучшему,
чем наш» служат жители страны, представляющие все сферы общест-
ва - от монарха и философов до тюремных стражей. После возвраще-
ния в Англию Хиггс не отказывается от своего замысла крестить ед-
гинский народ, а затем извлечь для себя из острова прибыль. Таким
образом, Батлер предложил новый тип утопического героя, прагма-
41 Цит. но: Defoe D. The Life and Adventures of Robinson Crusoe Written by Himself.
Chatham, 2000. P. XXIII.
42 Соловьева H. A. Romance, history и novel как компоненты жанрового мышле-
ния в период формирования романа Нового времени // Другой XVIII век. М, 2002. С. 50.
21

тичного по своей природе, но в то же время искреннего в осмыслении
преимуществ некоторых политико-социальных атрибутов «мира
лучшего, чем наш».
XX век нанес беспощадный удар по несокрушимой вере людей в
созидательную силу человеческого разума: научный и социальный
прогресс, некогда пропагандируемый, привел человечество к вопию-
щим последствиям. На фоне довлеющего недоверия к проектам уто-
пического переустройства действительности О. Хаксли написал свой
единственный роман-утопию «Остров». Герой романа Уильям Фарна-
би отправляется на далекий остров Пала в качестве созерцателя жиз-
ненного уклада страны. Автор проникает в сознание главного героя и
излагает проявления духовного взросления протагониста на страни-
цах произведения от третьего лица. Состояние озарения, близкое по
своим характеристикам к нирване, достигается главным героем благо-
даря принятию им постулата буддизма о первостепенной важности
сострадания. Путешественники, выведенные на страницах «Утопии»
и «Новой Атлантиды», довольствовались описанием сфер жизни тех
краев, о которых им довелось слышать или в которых им посчастли-
вилось побывать. В романах о Робинзоне Крузо и стране Едгин проис-
ходил моральный и духовный рост главных персонажей, но эти пере-
мены были засвидетельствованы не кем иным, как самими рассказчи-
ками. Значительное отличие типа персонажа в романе «Остров» со-
стоит в том, что автор передает эмоциональное и духовное развитие
протагониста. Хаксли подсвечивает в романе черты утопического ге-
роя, прошедшего все стадии ретроспективного и текущего созерцания
и благодаря состраданию достигшего единения с идеалом сущего.
На смену гипотетическому повествователю Т. Мора пришел ге-
рой-путешественник Ф. Бэкона, которого впоследствии заместил рас-
четливый созидатель нового мира Д. Дефо, а затем прагматичный кри-
тик «мира лучшего, чем наш» С. Батлера. Результатом переосмысле-
ния идеала утопического героя в драматическом XX веке стал образ
просвещенного созерцанием сострадающего индивида. Магистральные ха-
рактеристики протагонистов литературной утопии являют собой ди-
намический феномен, метаморфозы которого обусловлены неустан-
ным движением времени. Особого внимания заслуживают те путеше-
ственники, которые, будучи окрыленными иллюзией полного пости-
жения загадок лабиринтов, находили выход из замкнутого мира в мир
действительности. Ни чем иным, кроме утраты иллюзий, пересечение
известной границы не заканчивалось. Уповать в данном случае оста-
валось только на спасительную «нить Ариадны», неизменно ведущую
к нулевой двуединой точке - негативу реальности и позитиву надеж-
ды, с чего снова могло начаться очередное перемещение по лабирин-
22

там совершенства. «Утопический текст, - формулирует А. Петруч-
чани, - это закрытый лабиринт, путь по которому определен и неиз-
менен, ибо он снабжен указателями; и как бы мы ни пытались сбе-
жать, мы будем снова и снова возвращаться туда же»43. Единственным
безопасным выходом из лабиринта исследователь признает возвраще-
ние (путешественника), слово «конец» (произнесенное автором) и за-
крытие книги (читателем). В завершении нашего путешествия по ла-
биринтам совершенства литературной утопии будет ошибкой отно-
сить пройденный нами путь к безальтернативному. Ступая на него,
мы можем выбирать между целенаправленным поиском выхода и со-
зерцательным продвижением вперед, просвещающим нас на предмет
извечных вопросов всеобщего блага. Ведь умозрительные странство-
вания по лабиринтам утопического совершенства также оттеняют по-
стижение глубинных характеристик индивидуального человеческого
микромира.
43 Петруччани А. Вымысел и поучение // Утопия и утопическое мышление. С. 112.

2. ОСТРОВ СЧАСТЬЯ И/ИЛИ СВОБОДЫ
В ЛИТЕРАТУРНОЙ УТОПИИ
2.1. Семиотизация художественного пространства
в «утопии» Томаса Мора
«Путь Томаса Мора в Утопию пролегал через Нидерланды»1, -
этими словами открывается глава беллетризованной «Жизни Томаса
Мора» (The Life of Thomas More, 1998) современного британского про-
заика Питера Экройда. Во исполнение воли Генриха VIII 12 мая
1515 г. гражданин и шериф Лондона Томас Mop (Thomas More, 1478-
1535) отправился в Брюгге в составе государственной комиссии,
уполномоченной разрешить трудности, касавшиеся экспорта анг-
лийской шерсти. Шестинедельная задержка переговоров позволила
лондонцу всмотреться в «великолепие и монументальность большо-
го купеческого центра»2, величие которого постепенно иссякало.
Голландская повседневность Мора была скрашена прибытием его
давнего друга Эразма Роттердамского, только что завершившего ра-
боту над трактатом «Воспитание христианского государя». Из Брюг-
ге Мор выехал в Антверпен - крупнейший порт в Нидерландах, где
и познакомился с главным секретарем города Петром Эгидием. Фи-
лософско-политические беседы англичанина и голландца, проте-
кавшие на фоне динамично живущего Антверпена, сыграли ре-
шающую роль в зарождении замысла «Золотой книги, столь же по-
лезной, как забавной, о наилучшем устройстве государства и о новом
острове Утопии» (Libellus aureus пес minus salutaris quam festivus de Op-
timo reipublicae statu deque nova insula Utopia). После возвращения в сен-
тябре в Брюгге Мор взялся за дело, и к моменту отъезда в Англию из-
под его пера вышло предисловие и часть книги, обращенная к «наи-
лучшему состоянию государства».
Прибытие в Лондон, переход на привычную скорость жизне-
вращений, заставило Мора переживать внутреннее естество родного и
хорошо знакомого города еще более остро. «В 1480-е годы, когда юный
Томас Мор ходил из своего дома на Милк-стрит в школу Св. Антония
на Треднидл-стрит, - рассуждает П. Экройд в жизнеописании Лондо-
на (London. The Biography, 2000), - город впечатывался в него неизгла-
димо. Он проходил, например, мимо питьевого фонтана на Чипсайде,
1 Ackroyd P. The Life of Thomas More. New York, 1998. P. 165.
2 Ibidem. P. 166.
24

у которого совершались публичные кровавые казни; дети не были из-
бавлены от зрелища насильственной смерти. Он проходил мимо
церквей, мимо изображений святых, мимо "мочепровода", мимо рыб-
ных и мясных рядов; он видел нищих, иной раз одного с ним возраста,
видел проституток, воров и праздношатающихся, наказанных сидени-
ем в колодках. В школе он учился музыке и грамматике, запоминал
полезные изречения. <...> Его обучали риторике, и он был в числе тех
детей, что, соревнуясь, демонстрировали свои дарования у церкви
Сент-Бартоломью-де-Грейт. Самое, однако, важное - что его готовили
к деятельности в судебных органах Лондона. Несомненно, это было
главным образом гражданское образование; его учили ценить поря-
док и гармонию, и во многом его последующая общественная дея-
тельность была посвящена насаждению этого порядка, этой гармонии
в пределах улиц, знакомых ему с детства. Однако эти же улицы сдела-
ли его жестким, как и всех прочих своих детей. Его сочинения полны
уличного жаргона и народного говора; жесткость и театральность его
натуры, его хлесткое остроумие, его напор коренятся в типичном
лондонском детстве»3.
Константные параметры Лондона запечатлевались, как показы-
вает П. Экройд, в памяти Т. Мора, составляя стабильную основу жиз-
ненного пространства. Вместе с ними в его сознание проникали и
конкретно-исторические веяния времени. Именно социально-
экономические сложности XVI в. осмысливались Мором в Лондоне в
1516 г. на страницах той части книги об Утопии, которая, по его за-
мыслу, должна была предварять подготовленную в Голландии руко-
пись. Английская действительность вполне могла отягощать Мора
своими ликами нищеты, безнравственности, культурной и политиче-
ской неграмотности. Источником всех несчастий в Англии собеседник
Мора Рафаил Гитлодей называл частную собственность, при сущест-
вовании которой не может быть ни справедливости, ни экономическо-
го благополучия, ни всеобщего счастья: «...где только есть частная
собственность, где все мерят на деньги, там вряд ли когда-либо воз-
можно правильное и успешное течение государственных дел»4. Чело-
веческое существо подвержено наибольшей деформации под воздей-
ствием денег - самой властной формы частной собственности, «...вы,
как и значительная часть людей на свете, ...подражаете плохим педа-
гогам, которые охотнее бьют учеников, чем их учат»5, - не понимал
3 Акройд П. Лондон: Биография / пер. с англ. В. Бабкова, Л. Мотылева. М., 2005.
С. 723-724.
4 Мор Т. Утопия. С. 95.
s Ibidem. С. 58.
25

Гитлодей стремления государства бороться с результатами социаль-
ного зла без воздействия на его первопричину, ведь такие действия по
отношению к гражданам неизбежно ведут к нивелированию ценности
человека. Таким образом, хотя воображение Т. Мора и путешествовало
в Утопию через нидерландские порты, отправлялось оно из Лондона -
города, жизненные краски которого отчетливо видны в контурах ху-
дожественного пространства.
Образно-символическое и концептуальное опредмечивание ху-
дожественного пространства в «Утопии» проходило в эпоху Возрож-
дения, начавшуюся на рубеже XIII-XIV вв. в Италии. Событийная па-
литра европейской истории стимулировала дальнейшее движение
человеческого мышления от мифа к логосу, специфику которого ре-
зюмировал Ю. Лотман: «Под влиянием смены исторических условий
происходит разрушение мифологического сознания, которое оформ-
ляется как вторжение в миф немифологического повествования. Цик-
лическое время заменяется линейным, а сам миф предстает как пове-
ствование об эксцессах, необычных и ненормативных, однократных
событиях, то есть перестает быть мифом»6. Среди культурных деяте-
лей Ренессанса необычайно возрос интерес к сохранившимся грече-
ским и римским рукописям книг, свободным от узости монашеского
аскетизма. По К. Старнсу, Т. Мор «видел надежный выход из круша-
щегося социального и политического строя средневековья», когда он
правдиво «описывал сущностные характеристики современного по-
ложения, отличного от античного и средневекового формата»7. Об-
ращение к античным ценностям привело к расширению кругозора и
дало доступ к множественным граням мироустройства и центральной
его фигуры - человека. Ренессансному состоянию мира противоречи-
ла закрепощенность духа, ограниченность человеческой инициативы,
продиктованная и воспитанная предыдущей эпохой, которая внуши-
ла человеку полное бессилие в доступной действительности и заста-
вила сконцентрировать свое внимание исключительно на загробном
мире. Мастера Возрождения восторгались, по соображениям
О. Уайлда, тем, что «они могли изображать мужчин и женщин, кото-
рые их умиляли, и воспроизводить краски этой красивой земли»8.
Идейным стержнем Ренессанса был гуманизм, подчеркивавший свет-
6 Лотман Ю. М. О мифологическом коде сюжетных текстов // Лотман Ю. М.
Семиосфера: Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров. Статьи. Исследования. За-
метки. СПб., 2000. С. 670.
7 Starnes С. The New Republic. A Commentary on Book I of More's Utopia, Showing
Its Relation to Plato's Republic. Waterloo, 1990. P. 106.
8 Wilde O. The Soul of Man under Socialism // Collected Works of Oscar Wilde.
Chatham, 1997. P. 1065.
26

ский характер новой культуры, которая апеллировала к человеческим
земным интересам, учреждала непреложность человеческого счастья и
свободы. Яркость и многообразие мира, воспринимаемое европейцем
того времени, обусловливались великими географическими откры-
тиями, а также изобретением в середине XV в. книгопечатания, спо-
собствовавшего распространению нового типа мировоззрения. Мор
работал над романом в то время, когда в искусстве царили востребо-
ванные творческим сознанием античные ценности. Однако очень час-
то, по мнению А. Штекли, «верность античным представлениям, под-
час даже наперекор несомненным фактам, была для гуманистов тоже
реальной и живой жизнью»9. Вера в разум провоцировала страстную
жажду знания, стремление к открытиям и изобретениям во всех сфе-
рах жизни. Согласимся с Г. Маркузе в том, что утопическое мышление
- категория историческая, обозначающая «проекты социального пе-
реустройства, которые признаются невозможными»10. В этой связи
вполне обоснованной выглядит оценка К. Каутского, данная трагиче-
скому гению Т. Мора, «предвидевшего проблемы своего времени до
появления материальных условий, необходимых для их разреше-
ния»11.
Общей гуманистической тональностью «Утопии» Дж. Логан
считал «сочетание серьезности с шуткой», которое привело деятелей
«позднего Возрождения к скептицизму и релятивизму»12. Поиск адек-
ватных художественных способов выражения повлиял на подъем диа-
логической (Эразм, Мор) и становление эссеистической (Монтень)
форм словесности. Полное название романа Т. Мора указывает на
промежуточное положение произведения между философским трак-
татом и романом путешествий (afruteful and pleasaunt worke). В диало-
ге Мора с Рафаилом Гитлодеем обнаруживается жизне- и нравоопи-
сание совершенного миропорядка, который отличается конкретикой
в вопросах государственного устройства и обобщенностью на предмет
личности, включенной в сферу политико-социальных отношений. По
замечанию А. Хайзермана, «новый остров Нигдея существует исклю-
чительно в поэтическом измерении (как сферы, дом славы, аллегори-
ческие ландшафты видений), и... его институты вымышлены... не
ради воплощения "идеалов" государства или программы практиче-
9 Штекли А. Э. «Утопия» и старая картина мира // Средние века. М., 1991.
Вып. 54. С. 143.
10Marcuse Н. The End of Utopia // Marcuse H. Five Lectures: Psychoanalysis, Poli-
tics, and Utopia / transl. from the German by J. J. Shapiro, S. M. Weber. Boston, 1970. P. 63.
11 Kautsky K. Thomas More and his Utopia. London, 1979. P. 249.
12 Logan G. M. The Meaning of More's Utopia. P. 268.
27

ских реформ, но для порицания имеющейся глупости»13. Движение
писательской мысли via diversa, или от обратного, свойственно кон-
цепции трактата Эразма Роттердамского «Похвала глупости» (1511).
Автор «Похвалы» с присущей ему живостью и убедительностью слога
возвеличивает те проявления неразумного уклада государств и дея-
тельности людей, которые достойны несомненного осуждения и с ко-
торыми он никогда не мирился в собственной жизни. В уста Глупости
нидерландский философ-гуманист вкладывает высказывание, проти-
воречащее самое сути его миропонимания: «...ничего не бывало па-
губнее для страны тех государей, которые баловались философией
или науками»14. Система поэтических средств, использованных в «По-
хвале глупости», имеет генетическую связь с менипповой сатирой -
жанром, оформившимся в эпоху эллинизма в творчестве Лукиана.
«Итак, ...соверши со мной это путешествие и, поставив себя на мое
место, охвати взором весь земной порядок»15, - обращался Менипп к
своему собеседнику, собираясь дать уничижительную оценку земной
действительности. Этот призыв достиг также литераторов и мыслите-
лей Ренессанса, взглянувших на состояние наличного мира, открыв-
шееся им по-новому.
Составитель библиографического справочника «Литературная
утопия» В. Бистерфельд обобщил центростремительные смысловые
линии, развиваемые в творчестве писателей-утопистов. Под «класси-
ческим» строением жанровой семиосферы подразумевалось сочетание
следующих компонентов: 1) географическое положение, природные условия
(предлагается изолированная плоскость художественного экспери-
мента с невысокой плотностью населения, проживающего в городах);
2) контакт с внешним миром (рассматривается общее стремление к от-
чуждению и самозащите); 3) политическое устройство (выделяются две
доминантные формы организации государства: демократия и олигар-
хия); 4) семья и мораль (определяются принципы социализации част-
ной жизни и евгеники); 5) труд (отмечается четкая регламентация
трудовой повинности и свободного времени граждан); 6) воспитание
(показывается важность института воспитания для поддержания ста-
бильного миропорядка); 7) образование (устанавливается приоритет-
ность естествознания в системе научных интересов совершенного об-
щества); 8) повседневность и общение (открывается установка на гармо-
низацию социальных взаимодействий); 9) язык, искусство, религия (вы-
13 Heiserman A. R. Satire in the Utopia // PMLA. 1963. Vol. 78, No. 3. P. 167.
14 Роттердамский Э. Похвала глупости / пер. с лат. Ю. М. Каган. М., 2000. С. 286.
15Лукиан. Икароменипн, или Заоблачный полет / пер. с древнегреч.
С. Лукьянова // Лукиан. Избранная проза. М., 1991. С. 480.
28

водится сообщество, пользующееся особым языком, настороженно от-
носящееся к искусству и практикующее солярную религию)16. Данная
жанровая матрица отправляется от особенностей поэтической экс-
пликации семантических конструктов, образующих художественную
модель мира в «Утопии» Т. Мора.
В романе Мора выявляются структурные особенности литера-
турной утопии, которых не было ни у Платона (ок. 429-347 до н.э.), ни
у других предшественников. В диалоге «Законы» Платон «лепил из
воска» идеальное государство, отстоящее от близлежащих земель, но
имеющее в своем распоряжении прекрасные гавани. Замкнутость ис-
тинной республики виделась философу обязательно концентриче-
ской, сосредоточивающейся вокруг единого центра, который сумми-
рует бытийственность воображаемого края: «Храмы надо построить
вокруг всей торговой площади. Да и весь город надо расположить
кругами, поднимающимися к возвышенным местам, ради хорошей
защищенности и чистоты. Рядом с храмами надо расположить поме-
щения для правителей и судилищ»17. Совершенные формы организа-
ции сущего могли показаться лондонцу Мору, искавшему, прежде
всего, не универсальной истины, а счастья, неперспективными: «...эта
страна когда-то не была окружена морем. Но Утоп, чье победоносное
имя носит остров (раньше этого он назывался Абракса), сразу же при
первом прибытии после победы распорядился прорыть пятнадцать
миль, на протяжении которых страна прилегала к материку и провел
море вокруг земли; этот же Утоп довел грубый и дикий народ до та-
кой степени культуры и образованности, что теперь он почти превос-
ходит в этом отношении прочих смертных»18. Как прослеживает
Р. Шепард, «превращение Утопии в искусственный остров преследо-
вало и практическую, и символическую цели»19. Остров оказывался
вне досягаемости врагов; кроме того, утопическое общество получало
в буквальном смысле видимую завершенность самодостаточной еди-
ницы. Важнейшим атрибутом художественной модели мира, явлен-
ной Мором в «Утопии», было островное пространство, геофизические
параметры которого напоминали Англию XVI в. (количеством посе-
лений, равноудаленностью городов, ландшафтом столицы). Конст-
руируемая реальность представляла собой отстранение от доступного
16 Biesterfeld W. Die literarische Utopie. Stuttgart, 1982. S. 16-22.
17 Платон. Законы / пер. с древнегреч. A. H. Егунова. М, 1999. С. 230.
18 Мор Т. Утопия. С. 108.
19 Shephard R. Utopia, Utopia's Neighbours, Utopia, and Europe // Sixteenth Century
Journal. 1995. Vol. 26, No. 4. P. 845.
29

мира, знаменовала воссоздание счастливого состояния человечества в
крае испытания гуманистических идеалов.
В семиосферу романа «Утопия» органически включены гумани-
стические идеи оксфордских реформаторов, к числу которых при-
надлежал и Т. Мор. По мысли О. Чертова, «внутри совокупной гума-
нистической философии "оксфордских реформаторов" между ними
происходит как бы своеобразное разделение "сфер влияния", когда
онтологическая проблематика рассматривается Джоном Колетом, об-
раз человека и его "устроение" и соотношение с миром более интере-
сует Эразма, а в социальном приложении общей программы обновле-
ния человечества более весомое слово принадлежит Томасу Мору»20.
Мысль о всеобщем обновлении человечества по программе «второго
творения» восходит к христианскому гуманисту Дж. Колету. «Новый
человек» должен обладать мудростью и любовью - качествами, сово-
купность которых составляет понятие жизни. Сами оксфордские ре-
форматоры «понимали, что "новый человек"... обречен на гибель в
условиях нестабильного и несправедливого "человеческого мира"»21.
Обновленному человечеству были, безусловно, необходимы новые
условия для гармоничного осуществления счастья и свободы.
Воображение Т. Мора имело силу создать такие условия. По
мнению Дж. Сэндерлина, «в этой драме воображения... Мор соизме-
ряет земные царства с небесными стандартами и находит первые не-
состоятельными»22. Морально-этические отношения, установленные в
Утопии, обнаруживают в своих узловых моментах концептуальное
напряжение в результате сближения разнополярных философских
систем. «Аксиомой стоической философии была счастливая жизнь,
требующая отхода от службы телу с целью культивирования свобод-
ного разума, - пишет Дж. Пэрриш. - В то время как явный гедонизм в
моральной философии утопийцев... выглядел как адаптация эпику-
рейства»23. Очевидные программные расхождения в целевых установ-
ках стоиков и эпикурейцев гармонично сосуществуют в семиосфере
«Утопии». В разделе «О путешествиях утопийцев» Т. Мор подробно
изложил концепцию счастья, принятую в Утопии и координирую-
щую взаимодействия внутри изображаемого им общества и за его
го Чертов О. В. Гуманизм «оксфордских реформаторов» (Джон Колет, Эразм Рот-
тердамский, Томас Мор): автореф. дис. ... канд. филос. наук: 09.00.03 / Ленинград, гос.
ун-т. Л., 1988. С. 8.
21 Ibidem. С. 15.
22 Sanderlin G. The Meaning of Thomas More's Utopia // College English. 1950.
Vol. 12, No. 2. P. 76.
23ParrishJ. M. A New Source for More's Utopia // The Historical Journal. 1997.
Vol. 40, No. 2. P. 496.
30

пределами. Следуя за Эпикуром, считавшим наслаждение высшим
благом, а страдание наивысшим злом, и Цицероном, полагавшим
высшим наслаждением то, которое «воспринимается при освобожде-
нии от всякого страдания»24, Мор находил природосообразными те
наслаждения, которые суть «конечная цель всех наших действий»25.
Давний спор об источниках счастья в Утопии привел к двуединому
подходу, основанному на противопоставлении духовного начала на-
чалу телесному. Духовные удовольствия проистекают из созерцания
истины, проявляющейся в понимании и воспоминании о «хорошо
прожитой жизни», а также в надежде на будущее. Упражнения духов-
ного характера соединяют добродетельную жизнь человека с телес-
ными ее проявлениями. По этому поводу Мор указывает, что «лучше
будет не нуждаться в физических удовольствиях, чем испытывать на-
слаждение от них»26. Телесные удовольствия, в свою очередь, подраз-
деляются на две группы: одни доставляют «явную приятность» чувст-
вам, другие заключаются «в спокойном и находящемся в полном по-
рядке состоянии тела». Утопийцы стремятся к получению удовольст-
вий от пищи, питья, запахов, звуков и тонов; весьма высокую оценку
среди телесных удовольствий они дают здоровью, служащему «источ-
ником наслаждения, хотя бы на него не действовало никакое привле-
ченное извне удовольствие»27.
Состояние счастья складывается из содружества удовольствий,
главенствующая роль среди которых принадлежит удовольствиям ду-
ховным. По наблюдению Ю. Сапрыкина, «принципиальное расхож-
дение этики Мора с этикой гуманистического индивидуализма за-
ключалось не в понимании сути счастья, а в том, как люди должны его
добиваться»28. Счастье граждан Утопии достигается не только благо-
даря выполнению предписаний, установленных на государственном
уровне, но и в силу внутренних мотивов утопийцев. Законы на остро-
ве существуют не для ограничения свободы граждан, но в качестве
напоминания об их долге. Так как человеку присуще стремление к
удовольствию, а не к страданию, «добродетель они определяют как
жизнь, согласную с предписаниями природы. Она же приглашает
смертных к взаимной поддержке для более радостной жизни»29. Пред-
24 Цицерон. О пределах добра и зла. Парадоксы стоиков / пер. с лат.
Н. А. Федорова. М., 2000. С. 57.
25 Мор Т. Утопия. С. 150.
26 Ibidem. С. 159-160.
27 Ibidem. С. 157.
28 Сапрыкин Ю. М. От Чосера до Шекспира: этические и политические идеи в
Англии. М., 1985. С. 96.
29 Мор Т. Утопия. С. 150.
31

ставления о свободе в вымышленной Мором стране отправляются от
добродетелей веротерпимости и смирения. Каждый человек может
исповедовать ту религию, которая близка его миропониманию, и ни-
кто не имеет права осуждать или даже оценивать религию другого.
Утопийцам неведомы ограничения свободы в поисках счастья, «лишь
бы не воспоследовали за ними неприятности». В недопущении вседоз-
воленности настойчиво проступает индивидуально-авторское миро-
видение Т. Мора, ревностного католика. «Утопийцы вольны в выборе
веры, могут исповедовать практически любую религию; но вот рас-
пространению неверия или мнений, которые к нему ведут в их госу-
дарстве поставлены серьезные препоны и ограничения. О свободе со-
вести (во всем объеме этого понятия) в данном случае... речь не идет»,
- указывает О. Кудрявцев30. Идеалы свободы и счастья, включенные в
морально-этическую систему Утопии, реализуются в комплексе нор-
мативных установок, благоприятствующих стабильности изображае-
мого совершенного мира.
Согласно Т. Самсоновой, «Мор считал, что для создания спра-
ведливого общества недостаточно ввести общность имущества, хоро-
шее управление и законы. Необходимо воспитать достойных граждан
государства»31. Цель образования в Утопии виделась путешественнику
Гитлодею в том, «чтобы в еще нежные и гибкие умы мальчиков впи-
тать мысли, добрые и полезные для сохранения государства»32. Обра-
зование в Утопии осуществляется в форме ученичества в государст-
венных школах. Государство утопийцев заботится о том, чтобы даро-
вать, «насколько это возможно с точки зрения общественных нужд,
всем гражданам наибольшее количество времени для духовной свобо-
ды и образования. В этом... заключается счастье жизни»33. В «Утопии»
также выдвигается идея всеобщего образования, в системе которого
мужчины и женщины равны в праве на приобретение научных и
опытных знаний. Остров Утопия открыт для знаний, поступающих со
всего мира, о чем свидетельствуют успехи утопийцев в математике,
музыке, метеорологии, созвучные общеевропейским достижениям
XVI в. К. Митинг отмечает, что в книге Т. Мора налицо «стилизация
"вымышленного существования" и мечта о политическом идеале, о
совпадении всеобщего счастья со счастьем индивидуальным»34. Кон-
30 Кудрявцев О. Ф. Ренессансный гуманизм и «Утопия». М., 1991. С. 269.
31 Самсонова Т. Н. Справедливость равенсгва и равенство сира вед; швосги. М,
1996. С. 19.
32 Мор Т. Утопия. С. 207.
33 Ibidem. С. 126.
34 Miething С. Politeia und Utopia: Zur Epistemologie der literarischen Utopie //
Germanisch-Romanische Monatsschrift. Heidelberg, 1987. Bd. 37, H. 3. S. 261.
32

цепция образования на острове Утопия призвана обеспечить воспита-
ние и обучение в соответствии с требованиями, отвечающими духу
государства.
В литературной утопии проводится мысль о том, что политико-
социальное пространство утопического эксперимента конструируется
по определенной схеме изнутри, и учредителями «наилучшего» уст-
ройства выступают исключительные герои. Их уникальность прояв-
ляется в непревзойденных интеллектуальных способностях, а также в
титанической духовной и физической силе. Неповторимость утопиче-
ских лидеров подкрепляется и тем, что после смерти на полноту их
власти не находится претендентов. Бесспорное величие и превосход-
ство государственных мужей обретает свою параллель с верховенст-
вом Зевса, чье место в древнегреческом пантеоне могло принадлежать
только ему одному. Мудрость, мужество, справедливость - качества,
которые со времен Платона неизменно приписываются правителям
мира, моделируемого в литературной утопии и противопоставляемо-
го миру за его пределами. Мудрые действия государя сводятся чаще
всего к учреждению законодательства, по которому следует жить в
совершенном мире, так как уход правителя из жизни не влечет за со-
бой отмены актуализированной его предписаниями действительно-
сти. Истинные начала государственного устройства могут и должны
быть суммированы в немногочисленном своде законов, доступных
простому восприятию. «Законов у них очень мало, да для народа с
подобными учреждениями и достаточно весьма немногих», - провоз-
глашено в «Утопии»35. По сути те же требования к законодательству,
устанавливаемому христианским государем, предъявлял Эразм Рот-
тердамский: «...пусть устроит так, чтобы законов было как можно
меньше, затем - чтобы они были как можно более справедливыми и
ведущими к общей пользе, а сверх того - чтобы они были как можно
лучше известны народу»36. В этом вопросе и Мору, и Эразму вторит
Кампанелла, отмечавший немногочисленность, краткость и ясность
законов Города Солнца37.
Социальная структура Утопии, с одной стороны, восходит к
Платоновой модели общества (правители-философы - работники-
производители - воины-стражи); с другой стороны, обнаруживает ар-
хаические черты и навеянные идеей христианского братства мотивы.
35 Мор Т. Утопия. С. 176.
36 Роттердамский Э. Воспитание христианского государя / пер. с лат.
А.В. Тарасовой. М., 2001. С. 90.
37 Кампанелла Т. Город Солнца / пер. с лат. Ф. Петровского // Утопический ро-
ман XVI-XVIII веков. М, 1971. С. 177.
33

Социальная справедливость воцарилась на острове благодаря ликви-
дации частной собственности, способствующей проявлению такой
отрицательной черты человеческого характера, как алчность. Несмот-
ря на различия в выполняемых социальных ролях, граждане Утопии
равны по своей индивидуальной значимости, участвуя в трудовой
деятельности. В романе говорится: «У всех мужчин и женщин есть од-
но общее занятие - земледелие, от которого никто не избавлен», и по-
мимо которого «каждый изучает какое-либо одно ремесло, как специ-
альное»38. Возводя земледелие во всеобщую повинность, Т. Мор стира-
ет экономическую границу между городом и сельской местностью. На
острове наличествует институт рабства, поскольку перемещение за
геофизический рубеж государства аналогично преступлению преде-
лов законности. В подобном «позорном обхождении» с правонаруши-
телями утопийцы различают механизм общественного благоденствия.
Социальная справедливость, равенство и труд обеспечивают успеш-
ное функционирование «наилучшего» государственного устройства.
Несмотря на показ резко отрицательного отношения к войне и
военным действиям, в произведении Т. Мора имплицирована неиз-
бывная воинственность окружающего мира. Автор «Государя» (1513)
Н. Макиавелли настаивает: «Тот, кто не владеет военным ремеслом,
навлекает на себя много бед, и в частности презрение окружаю-
щих...»39. Трудно однозначно утверждать, что этим же курсом ложит-
ся этос общества утопийцев. По оценке X. Мюлленброка, «Утопия» -
это «не документ антифеодальных умонастроений, в ней запечатлен
отказ от чуждого миру пацифизма»40. Противопоставление приемле-
мого неприемлемому, заложенное в фундаменте художественного
мира «Утопии», несет в себе корректирующее воздействие гуманисти-
ческой этики, артикулированное Эразмом Роттердамским: «Война,
столь всеми прославляемая, ведется дармоедами, сводниками, ворами,
убийцами, ...а отнюдь не просвещенными философами»41. Поэтому в
Утопии, как, впрочем, и в других утопических краях, войны имеют
целью защиту своей территории и земель дружеских государств, а
также человеколюбие к угнетенным тиранией народам.
Н. Фрай признает Утопию «идеальным государством, путь в ко-
торое лежит через отказ от христианских догм»42. Так, Утоп «предос-
» Мор Т. Утопия. С. 117-118.
39 Макиавелли Н. Государь / пер. с итал. Г. Муравьевой. СПб., 2005. С. 87.
40 MUllenbrock H.-J. Krieg in Morus' Utopia / / Anglia: Zeitschrift fUr Englische Philo-
logie. Tubingen, 2002. Bd. 120, H. 1. S. 25.
4i Роттердамский Э. Похвала глупости. С. 285.
42 Frye N. Anatomy of Criticism: Four Essays. New York, 1969. P. 233.
34

тавил каждому свободу веровать во что угодно. Но он с неумолимой
строгостью запретил всякому ронять так низко достоинство человече-
ской природы, чтобы доходить до признания, что души гибнут вместе
с телом и что мир несется зря, без всякого участия провидения»43. Не-
обходимость приведенного предписания И. Осиновский находит в
следующем: «Ограничивая себя в более примитивных радостях - до-
вольствуясь грубым платьем, простой пищей и скромным жилищем,
утопийцы зато обретают духовную свободу, возможность жить бога-
той духовной жизнью»44. Отсутствие прочного вероисповедания про-
тиворечит человеческой природе и ее законам. Исходя из этого, идеал
религии в изображаемом государстве - экуменизм, проявляющийся в
почитании не одного отдельного бога, а некоего единого божества,
«неведомого, вечного, неизмеримого, необъяснимого, <...> распро-
страненного во всем этом мире не своею громадою, а силою»45. Не
случайно утопийцы именуют верховного бога в своем пантеоне Мит-
рой. В древнеиранской мифологии Митра выступал «выпрямителем
линий» - хранителем законов и порядка, умеющим устанавливать
мир. Порядок и примирение - непреложные основы, определяющие
характер взаимоотношений граждан Утопии в религиозной сфере. В
свободе вероисповедания «на просвет» видна однозначная предза-
данность религиозных ориентиров, обозначенных в художественном
мире романа. По образному выражению Л. Мамфорда, в Утопии «ка-
ждый в состоянии быть человеком, потому как никто не в силах пре-
вратиться в чудовище»46.
Смысловыми инвариантами, обеспечивающими семиотизацию
художественного пространства в «Утопии», выступают константные
представления о геофизическом положении (топос), морально-
этической системе (этос) и политико-социальной парадигме (телос),
объединенные автором в тематические группы. Четкое размежевание
семантических структур находит адекватное выражение на формаль-
ном уровне, что подтверждается риторической стройностью романа,
оттеняемой его композицией. Данное взаимодействие поэтики и се-
миосферы, установленное Т. Мором, окажется впоследствии перспек-
тивным, получив собственный жанровый статус в истории словесно-
сти. Отчасти наперекор Т. Мору в вопросах поэтической симметрии
пошел итальянский гуманист Т. Кампанелла в романе-утопии «Город
Солнца» (Civitas Solis, 1602). Во время плавания по Индийскому океану
43 Мор Т. Утопия. С. 200.
44 Осиновский И. Н. Томас Мор. М., 1985. С. 89.
45 Мор Т. Утопия. С. 196.
46 Mumford L. The Story of Utopias. New York, 1972. P. 78.
35

рассказчик-мореход оказался на острове, затем в сопровождении ту-
земцев он был доставлен в Город Солнца, расположенный на высоком
холме. Четверо ворот города были обращены к четырем сторонам све-
та, четыре мощеные дороги вели от каждых ворот к центру, где «на
вершине горы находится открытая и просторная площадь, посредине
которой возвышается храм, воздвигнутый с изумительным искусст-
вом»47. Крест, вписанный в план Города Солнца, говорит о потенци-
альной безграничности совершенного края, в то время как концен-
тричность города напоминает строение Вселенной. Согласно А. Стри-
галеву, «такую идею... Кампанелла обрел в гелиоцентрической систе-
ме Коперника»48. В полемику с Мором вступал и Бэкон, относивший
Утопию к «неистинным республикам». Очевидно, этот спор продол-
жит разгораться с каждым новым приливом времени, оставляя нетро-
нутой лишь первооснову представлений о «наилучшем устройстве
государства», выявленную «человеком на все времена».
47 Кампанелла Т. Город Солнца. С. 145.
48 Стригалев А. А. «Город Солнца» Камнанеллы как идеал миропорядка // Кар-
тины мира в истории мирового искусства (с древнейших эпох - к Новому времени). М.,
1995. С. 92.

2.2. В поисках Атлантиды:
стратегия островного эксперимента
Поиски Атлантиды - мифического острова, катализирующего
сознание человечества по сей день, - послужили стержневым умозри-
тельным намерением английского философа-эмпирика и государст-
венного деятеля Фрэнсиса Бэкона (Francis Bacon, 1561-1626) в романе-
утопии «Новая Атлантида» (New Atlantis, 1627). Стремясь избавить че-
ловеческое мышление от мешающих познанию «идолов», Ф. Бэкон
внес существенный вклад в складывавшуюся научную картину мира.
Он выступал за расширение изучения природы, чему должна была
способствовать методология опытного познания. Не менее любопыт-
ными выглядят свершения Ф. Бэкона в государственной деятельности.
Стремительное восхождение по служебной лестнице (от члена парла-
мента до лорда-канцлера Англии) сменилось судебными тяжбами,
арестом и штрафом по обвинению во взяточничестве49. Потеряв по-
ложение нерядового государственного служащего, Ф. Бэкон обрел
больше времени и сил для интеллектуальной работы, включающей в
себя и систематизацию собственных открытий, и перевод написан-
ных сочинений на латынь (в чем ему помогали Бен Джонсон и Томас
Гоббс), и художественные поиски Атлантиды. Как определяет
А. Мортон, «в отличие от Мора, Бэкон не интересовался вопросами
социальной справедливости. Он также был гуманистом, но к началу
XVII в. в гуманизме уже не было прежнего жара: разница между "Уто-
пией" и "Новой Атлантидой" заключалась не столько в их содержа-
нии, сколько в целях, в сдвиге общего плана интересов и в снижении
температуры»50. Максимальный упор в сторону знаний, получаемых
эмпирическим путем, хорошо прослеживается в семиосфере «Новой
Атлантиды». Справедливо утверждение М. Бернери, что Бэкон «был
первым философом, предвидевшим обновление общества посредст-
вом науки»51.
Топос острова как некоторого всецело благополучного места
был известен мифологиям и литературам разных времен и народов.
Хронологически первые представления о плодородном острове нано-
49 В мае 1621 г. на заседании суда Ф. Бэкон обратился к королю Иакову I со сле-
дующим прошением: «Но так как тот, кто брал взятки склонен их давать, я пойду даль-
ше и предложу вашему величеству взятку. Ибо если ваше величество предоставит мне
покой и досуг, а Бог продлит мои дни, я подарю вашему величеству хорошую историю
Англии и лучший свод ваших законов».
50 Мортон А. Л. Английская утопия. С. 79.
51 Berneri М. L. Journey through Utopia. London, 1950. P. 127.
37

сились на глиняные таблицы шумерскими служителями домов зна-
ний. Согласно «Сказанию об Энки и Нинхурсаг» (конец III - нач.
II тыс. до н.э.), космический отсчет времени начался на острове Диль-
мун, ибо «Дильмун страна пресветлая, Дильмун страна непорочная,
// ...Дильмун страна воссиянная». В мифологии Шумера Дильмун
идентифицируется с центром плодородия, и негатив бытия перефра-
зирован на острове с обратным знаком: «Птица смерти не накликает
смерти, <...> // Там хворь глазная - "я хворь глазная" - не говорит»52.
Космогонически важный остров Дильмун впоследствии не утрачивает
своего значения для посюстороннего мира, становясь центром поли-
тического влияния Месопотамии. Подобная тенденция воплотилась
также в диалогах Платона об Атлантиде и путешествиях на «острова
Солнца» Ямбула. По замечанию В. Гуторова, ядро утопической мысли
античности составлял «чрезвычайно распространенный по всему зем-
ному шару миф о "Золотом веке", т.е. совокупность представлений о
счастливом существовании людей в далеком прошлом»53. В диалогах
«Тимей» и «Критий» (ок. IV в. до н.э.) Платон подверг рациональной
обработке миф о счастливом крае, устроенном на благо людей, что
проявилось в наличии социального порядка, государственной власти,
шестидесятитысячного войска, а также святилищ, дворцов, гаваней и
т.д. на описываемом острове, расположенном перед Гибралтарским
проливом. Центр Атлантиды маркирован святым храмом Клейсто и
Посейдона, инициирующим отсчет концентрической архитектуры
острова, а также модели мира. Как утверждает Д. Панченко, фантазия
философа-идеалиста питалась описаниями сказочно богатой Персии
(Экбатана), найденными в «Истории» Геродота, так что он был «пле-
нен образами, представшими перед его воображением в рассказах о
Востоке»54. В силу конкретно-исторических причин (кризис афинско-
го полиса) Платон не мог довольствоваться картинами блаженных
островов потустороннего мира. Остров Атлантида изображался им
как великое государство, овладевшее «Ливией вплоть до Египта и Ев-
ропой вплоть до Тиррении»55, справедливо управляемое союзом царей
и отдаленное от греков во времени. В отличие от Платоновой Атлан-
тиды, «острова Солнца» Ямбула (ок. I в. до н.э.) не знали социальной
52 Сказание об Энки и Нинхурсаг // От начала начал: антология шумерской по-
эзии. СПб., 1997. С. 33.
53 Туторов В. А. Античная социальная утопия: Вопросы истории и теории. Л.,
1989. С. 16.
54 Панченко Д. В. Геродот и становление европейской литературной утопии //
Проблемы античного источниковедения. М., 1986. С 112.
55 Платон. Тимей / пер. с древнегреч. С. С. Аверинцева // Платон. Сочинения.
ВЗт.Т.З.Ч.1.М.,1971.С466.
38

стратификации, управления, собственности и семейных отношений;
их воображаемое величие базировалось единственно на всеобщем
труде, неразделенном, но общественно обязательном.
Художественный замысел Ф. Бэкона разворачивается в Тихом
океане по пути из Перу в Японию и Китай. Такой вариант локализа-
ции вымышленного пространства послужил своего рода откликом на
основанную в 1600 г. Ост-индскую компанию, отвечавшую англий-
ским экономическим интересам. Обращая свой взор к «Южному мо-
рю», Бэкон, по мнению Ю. Михаленко, «хотел поощрить английских
авантюристов к открытию новых земель...»56. Изнурительное плава-
ние команды корабля увенчалось в романе невероятным успехом:
«Спустя полтора часа вошли мы в удобную бухту, служившую гава-
нью красивому городу, не слишком большому, но отлично построен-
ному и с моря выглядевшему весьма живописно»57. Автор предвосхи-
щает изложение моральных и научно-технических аспектов художест-
венного мира, создавая образный ореол привлекательности, справед-
ливости и умеренности вокруг пространства новооткрытого острова
«за пределами Старого и Нового Света». Об этом свидетельствует де-
вятикратный повтор описательного эпитета fair в тексте произведе-
ния. Наибольшее накопление лексической единицы приходится на
первые и на последние страницы романа, образующие своеобразную
семантическую границу, за которой распростерт мир «не свой», а зна-
чит, непривлекательный, несправедливый и неумеренный: a fair city,
three fair streets, a fair and spacious house, a fair parlour, Bensalem in the
likeness of a fair beautiful Cherubin, mortal men more fair and admirable,
a fair chamber, fair and large baths, long and fair galleries. Идейная ем-
кость эпитета явственно заявляет о себе в начальной сцене произведе-
ния, описывающей продвижение корабля по неутихающему морю в
надежде обрести покой. Состояние достигнутого рассказчиком пре-
красного острова оказывается привлекательным {fair), справедливым
(fair), умеренным (fair), а достижения значительными (fair).
Равнинность и необъятность вымышленного края, восприни-
маемого рассказчиком-мореплавателем, отличают остров. В расшире-
нии плоскости художественного пространства английской литератур-
ной утопии улавливается крепнущий фантом будущей империи. Два
топонима используются Ф. Бэконом для номинации созданного его
воображением мира: Новая Атлантида и Бенсалем. Бэкон подвергает
корректировке версию Платона о гибели Атлантиды, утверждая, что
Америка - та великая земля к западу от Гибралтара, некогда управ-
56 Михаленко Ю. П. Ф. Бэкон и его учение. М, 1975. С. 11.
57 Бэкон Ф. Новая Атлантида. С. 95.
39

лявшая частью Европы и Африкой и временно погрязшая в водной
пучине. Именно Америка достойна звания великой Атлантиды, в то
время как Новая Атлантида, размещенная им в другой части земного
шара, является законной наследницей мощи и величия первой. Ост-
ров в романе носит также имя Бенсалем, состоящее из двух корней: в
переводе с иврита ben - сын, salem - первоначальное название Иеруса-
лима, этимологически восходящее к корню shim - мир58. Топос острова
приобретает в данном случае новую семантическую мотивировку, ко-
торую можно представить в противопоставлении мир - война как ат-
рибуте внутреннего и внешнего пространства. Соотношение центра и
периферии в Новой Атлантиде должно восстанавливаться гипотети-
чески, ибо в силу преднамеренной или неизбежной незавершенности
авторского замысла в произведении только намечен путь с самого
края в центр, из гавани в Дом чужестранцев и далее в Коллегию шести
дней творения, определяющую схождение всех дорог и стремлений
воображаемой страны. Живописание всевозможных научно-
технических достижений мысленно приближает читателя к святая
святых острова - Дому Соломона, служащего всем, однако открытого
для избранных. Как справедливо замечает Ю. Лотман, «топос всегда
наделен некоторой предметностью, поскольку пространство всегда
дано человеку в форме какого-либо конкретного его заполнения»59.
Конкретными образами, наполняющими страну Бенсалем, служат
продукты познания, расширяющие власть человека над природой в
определенных геофизических рамках - на острове.
Стратегия островного эксперимента в романе Ф. Бэкона фунди-
рует центральные морально-этические и политико-социальные кате-
гории изображаемой страны, возводимой на принципах пансциен-
тизма, научного всесилия. Внутренняя организация Новой Атлантиды
координируется эмпирическим освоением законов и тайн материи. В
отличие от Утопии Т. Мора, Бенсалемом управляют философствую-
щие аристократы по крови. Король Новой Атлантиды Соламона -
первый законодатель государства, позаботившийся о всеобщем сча-
стье собственных граждан. Именно ему принадлежала мысль о плодо-
творной отчужденности острова, имеющая своим источником пред-
чувствие несовершенства внешней реальности: «Поэтому в число из-
данных им основных законов нашего королевства включил он запре-
ты, касающиеся посещения нас чужестранцами, <...> ибо опасался
новшеств и влияния чуждых нравов. <...> Что касается наших путе-
шествий в чужие края, то наш законодатель счел нужным запретить
Город Салим упоминается в книгах Библии (Быт. 14:18, Пс. 78:1).
Лотман Ю. М. Структура художественного текста. М., 1970. С. 280.
40

их совершенно»60. Наибольшее превосходство среди бенсалемских
институтов имеет так называемый Дом Соломона - своеобразная ака-
демия наук, ученые которой осуществляют управление островом, по-
тому что им открыто знание, являющее собой силу. В связи с постоян-
ными занятиями наукой мыслящим олигархам доступна истина, спо-
собствующая актуализации совершенного миропорядка. По мысли
Л. Геллера, «главный постулат утопического мышления и условие
утопических построений идут от герметизма: убеждение в существо-
вании знания, благодаря которому человек может радикально изме-
нить к лучшему мир, общество и самого себя»61.
Устройство социума Новой Атлантиды восходит к структуре
общества в Платоновой республике и отражает природное распреде-
ление сил и способностей людей. Высшая, или разумная, грань бенса-
лемского социума представлена королем, несущим скипетр законо-
творчества, а также чиновниками различного уровня, осуществляю-
щими исполнительную власть. Чиновники руководят двумя ведущи-
ми заведениями острова: Домом чужестранцев и Домом Соломона.
Ученые именуются купцами света и подразделяются соответственно
выполняемым функциям на «похитителей» (добывают книжные зна-
ния), «ловцов» (приобретают знания из механических экспериментов),
«изыскателей» (апробируют изобретения), «компиляторов» (описы-
вают эксперименты и открытия), «благодетелей» (поддерживают нау-
ку), «светочей» (обобщая опыт других, делают свои еще более значи-
тельные открытия), «прививателей» (внедряют изобретения в практи-
ку жизнедеятельности на острове) и, наконец, «истолкователей при-
роды» (описывают весь научный опыт в эссе, аксиомах и афоризмах).
Научная элита Бенсалема состоит из 24 купцов света, возглавляемых
«отцом» Дома Соломона. На второй, волевой, грани изображаемого
общества находятся многочисленные жители Бенсалема, именуемые
служащими и служителями; и третью, аффективную, грань составля-
ют защитники островной неприкосновенности.
Несмотря на внешнюю схожесть социальной структуры в рома-
нах Мора и Бэкона, значительные отличия отмечаются в области реа-
лизации конкретных положений, включенных в нее. По Бэкону, соци-
альная справедливость и частная собственность в государстве взаимо-
дополняют полноту существования бенсалемитов. Народные празд-
ники сопровождаются демонстрацией золотых слитков и драгоцен-
ных камней, символизирующих благосостояние и плодородие и слу-
60 Бэкон Ф. Новая Атлантида. С. 17-18.
61 Геллер Л. Об утопии, антиутопии, герметизме и Е. Замятине // Филологиче-
ские записки. Воронеж, 1994. Вып. 3. С. 53.
41

жащих эстетическим целям. В заключительном предложении произ-
ведения рассказчик признается в получении некоторой суммы денег
как знака внимания и щедрости со стороны островитян. Идея соци-
ального равенства, опровергаемая Ф. Бэконом, стала результатом кри-
тического переосмысления ренессансного состояния мира. Кризис
гуманизма, четко наметившийся в мировидении англичан в начале
XVII в., оформился в протест Бэкона против социального равенства.
Граждане Новой Атлантиды неравны по своему статусу (король - чи-
новники - служители), социальным ролям (мыслители / служащие),
социальной значимости. Мерилом социальной значимости выступает
труд, охватывающий все сферы жизни вымышленного общества в
стране Бенсалем: одна часть социума трудится над добычей знаний,
другая производит материальные ценности, отправляясь от достиже-
ний ученых, и заботится о деторождении. Этологическая направлен-
ность семиосферы романа «Новая Атлантида» проистекает, с точки
зрения С. Гончарова, из мифологических источников литературной
утопии, сосредоточенной на некотором универсальном loco атоепо:
«Идеальный хронотоп описывается через прием исключения, <...>
идеальному миру приданы черты вечности, неисчерпаемости, покоя,
блаженства. Организация пространства часто описана по аналогии с
космической моделью мироздания»62.
Принципиальным отличием политико-социальных взглядов Бэ-
кона от представлений Мора является упразднение института рабст-
ва. Государственное принуждение в Новой Атлантиде по отношению
к провинившимся гражданам может применяться в форме лишения
имущества, но не свободы. Государство заботится о нравственном об-
лике каждой семьи, оно принимает участие в разрешении конфлик-
тов. Идеал социальной структуры описываемой страны исходит из
идеи общественной справедливости и разделении трудовых обязан-
ностей и исключает архаизм рабства. На этом этапе возникает вопрос,
обусловленный жизненными приоритетами Ф. Бэкона, человека и го-
сударственного деятеля: верил ли он в возможность трансформации
собственного вымысла в практику повседневности, которой он жил?
«Отказ от трансцендентности идеала, непосредственными предпо-
сылками которого выступает перенесение центра тяжести из области
метафизических размышлений в область подробного конструирова-
ния и воплощения в жизнь всесовершенной модели общества и госу-
дарства, однозначно приводят к превращению утопии в утопизм», -
62 Гончаров С. А. Мифологическая образность литературной утопии // Литера-
тура и фольклор. Вопросы поэтики. Волгоград, 1990. С. 40.
42

теоретизирует В. Бакулов63. Жизнеописание Бэкона говорит в пользу
скорее метафизического плана совершенного мироустройства, неже-
ли его физических экспликаций.
Своеобразие представлений о свободе и счастье в романе-
утопии Ф. Бэкона продиктовано этосом наукообразного острова -
христианством. Выступив поборниками библейской аксиологии, бен-
салемиты, подобно утопийцам, сумели сохранить веротерпимость и
даровать свободу инакомыслящим. Идеал счастья в государственной
системе Новой Атлантиды можно истолковать в следующих аспектах:
интеллектуальном, межличностном и индивидуальном. Интеллекту-
альный аспект всеобщего счастья заключается в накоплении знаний о
творениях Божьих и создании новых условий для расширения власти
человека над природой. Межличностный уровень идеала счастья ко-
ренится в христианском отношении к семье и семейным обязательст-
вам. Семья, соотносимая с плодородием и традицией, призвана на-
правлять естественные стремления человека на общественное благо:
продолжение рода и трансляцию знаний. Индивидуальный аспект
идеала счастья созвучен гедонистическим установкам Т. Мора. Остро-
витяне заботливо обращаются с собственным здоровьем, моральным и
физическим, что выражается в их сознательном отстранении от «чу-
жого» миропорядка. В романе здоровье синонимично индивидуаль-
ной безупречности, необходимой для общего счастья. Бенсалем ха-
рактеризуется как «девственница мира»64 по той причине, что пороч-
ные страсти бенсалемитов сдерживаются христианской моралью и
преображаются силой познания. Религиозно-этическая система Новой
Атлантиды, наследуемая у Иерусалима - города мира, пронизана
библейскими заповедями, способными упорядочивать жизнедеятель-
ность общества в государственном масштабе. Новая мысль, любой не-
известный посетитель, пытающийся проникнуть во внутреннее про-
странство острова, проверяются на потенциальную опасность, кото-
рую они могут представлять. По словам Т. Паниотовой, «островная
жизнь как нельзя лучше обеспечивает решение проблемы границы, к
которой особенно чувствительна утопия, рождающаяся на стыке ре-
ального и воображаемого миров»65.
Оппозиция свое - чужое, относящаяся к средствам межличност-
ного общения в художественном мире литературной утопии, сводится
63 Бакулов В. Д. Утопизм как превращенная форма выражения положительной
утопии // Философские науки. М., 2003. № 3. С. 110.
64 Bacon F. New Atlantis // Three Early Modern Utopias. Oxford, 1999. P. 173.
65 Паниотова Т. С. Архетип острова как мифологическая компонента утопии //
Пути познания: общее и различия. Ростов н/Д, 2004. С. 81.
43

к универсализации общего языка как гаранта взаимопонимания. По
верной характеристике Л. Мясникова, «именно общий язык является
одной из главных составляющих "счастья" и гармонии общества»66.
Гитлодею удается установить «приятность для слуха» в языке утопий-
цев, напоминающем ему языки персов и греков, однако превосходя-
щем «другие более верной передачей мыслей»67. Единым средством
общения в Городе Солнца Т. Кампанеллы, Бенсалеме Ф. Бэкона, Океа-
нии Дж. Гаррингтона и Севарамбе Д. Вераса также служил язык, фо-
нетика и грамматика которого напоминали строй иврита, древнегре-
ческого языка и латыни. Позже (на островах Пайнса и Крузо) некий
древний праязык был вытеснен практически безвозвратно англий-
ским языком, принесенным на острова извне. В этом проявилась тен-
денция замены более совершенного наднационального языка языком
национальным, несущим в себе память народа, и превращения по-
следнего в универсальное средство общения. Смелые лингвистиче-
ские эксперименты составляют неотъемлемую часть художественного
замысла антиутопических произведений. Вспомним хотя бы «укро-
щения» и «упрощения» языка, способные перезаряжать память и соз-
нание людей в «1984» Джорджа Оруэлла и «Заводном апельсине»
Э. Берджесса.
Гипертрофированная ученость Новой Атлантиды находит свое
отражение главным образом в концепции образования, исходящей из
постулатов эмпиризма, родоначальником которого в философии Но-
вого времени был сам Ф. Бэкон. Согласно эмпирическому учению,
истинное знание природы может приобретаться исключительно по-
средством тщательного наблюдения, опытным путем. Непреложная
максима Бэкона о том, что знание - сила, апробируется и доказывает-
ся в романе-утопии на примере целого государства. В основании кон-
цепции «создания некоего природного алфавита, знание которого
облегчило бы чтение книги природы», лежит, как справедливо заме-
чает Л. Смык, «философско-религиозная заповедь единства человека
и природы, где человек должен не покорять природу, а добиваться ее
объятий»68. Бенсалемский пансциентизм ориентирован на овладение
законами природного мира, по которым может действенно функцио-
нировать и воображаемый совершенный край. Приобретением, нако-
плением и преумножением опытных знаний на острове занимается
Дом Соломона, известный как Колледж шести дней творения, науко-
66 Мясников Л. Н. Общий язык в утопии // Человек. 1999. № 4. С. 159.
67 Мор Т. Утопия. С. 145.
68 Смык Л. В. Роль Ф. Бэкона в становлении философии как науки: автореф. дис.
... канд. филос. наук: 09.00.03 / Ленинград, гос. ун-т. Л., 1991. С. 21-22.
44

емкая программа деятельности которого состоит в следующем: «Це-
лью нашего общества является познание причин и скрытых сил всех
вещей; и расширение власти человека над природою, покуда все не
станет для него возможным»69. Недельный цикл эмпирического ис-
следования закономерностей природы на острове предполагает об-
ращение к творениям Божьим, описанным в книге Бытия. В этой связи
В. Решетов устанавливает, что возвращение к средневековым трактов-
кам словесного наследия - «отклонение от магистрального пути раз-
вития ренессансной литературной теории (считавшей, вслед за Ари-
стотелем, фабулу основой и душой поэзии)»70. Многообразные прояв-
ления сотворенной Богом природы постигаются бенсалемитами в их
целостности и взаимосвязях. В Бенсалеме существуют различные спо-
собы консервации продуктов, используются сложные удобрения и
медицинские препараты, применяется природная и искусственная
пища, найден источник вечной молодости, выводятся новые сорта
культур, отслеживаются и контролируются природные стихии, осу-
ществляются разные формы излучения и движения. Накопленное
опытным путем научное знание оберегается в Новой Атлантиде и пе-
редается из поколения в поколение, обеспечивая отчужденному об-
ществу рост и укрепление политико-социального благополучия. По
мнению С. Макуренковой, различавшей в Атлантиде уникальный
опыт функционирования слова, «притча Платона стала для европей-
ской культуры метафорой идеального государства в его социальном
модусе. И породила богатую литературу, до определенной степени
спровоцировавшую потрясения пяти революций»71. Знание, абсолю-
тизированное Бэконом, продолжает неустанно демонстрировать силу.
Россыпи благих открытий искрятся манящим светом, перемежаясь с
пожарами разрушительных катастроф, в особенности когда человек
смело берется переписывать книгу природы.
Среди утопических произведений XVII в. роману Ф. Бэкона «Новая
Атлантида» принадлежит особое место. Город Солнца Т. Кампанеллы,
равно как и Христианополис И. Андреа, конструировались по модели
монашеского ордена. Генетическая связь Города Солнца с Платоновой
республикой в вопросах общности имущества, жен и детей отвергалась
Андреа с позиций последовательного христианина. Полагая, что «Хри-
стианополис» (1619) завершает первый этап развития западноевропей-
69 Бэкон Ф. Новая Атлантида. С. 26.
70 Решетов В. Г. Литературная теория Ф. Бэкона // Науч. докл. высш. шк. Филол.
науки. М., 1986. № 6. С. 77.
71 Макуренкова С. А. Онтология слова: апология поэта. Обретение Атлантиды.
М., 2004. С. 133.
45

ского утопического воображения, М. Ласки утверждает: в семиосфере
писателя «содержится больше религиозности, нежели в режиме короля
Утопа; при этом обеим книгам свойственны дилеммы и казусы полити-
ко-утопического импульса»72. В романе Бэкона путь к берегам новоот-
крытой Атлантиды оказывался крайне напряженным; сам же остров жи-
вописался образно и ярко. Автор подчеркивал чрезвычайную сложность
движения к знанию; достижение цели виделось ему значительным и пре-
красным свершением. «Новая Атлантида» - развернутое утверждение
всесильности созидающего знания, почерпнутого у природы и включен-
ного в систему государственного устройства. В трактате «Анатомия ме-
ланхолии» (The Anatomy of Melancholy, 1621-1651) английский философ-
моралист Роберт Бертон живо отреагировал на художественные по-
строения Т. Мора, Т. Кампанеллы, И. Андреа и Ф. Бэкона, выразив жела-
ние создать «свою собственную Утопию, свою Новую Атлантиду, свое
собственное поэтическое государство, которым буду безвозбранно пове-
левать, в котором буду воздвигать города, устанавливать законы и стату-
ты согласно моим наклонностям»73. В отличие от шекспировского Гонза-
ло, политического прожектера из «Бури», Бертон изящно иронизирует
по поводу различного рода планов, предполагающих политико-соци-
альное переустройство мира. Сфера поэтических смыслов - единственно
верный локус для утопических изысканий.
Диахронический срез литературной традиции утопического ото-
бражения мира позволяет проследить варианты жанрово-генетической и
концептуально-типологической рецепции поэтических и семиотических
особенностей литературной утопии. Курсом Т. Кампанеллы пошел
французский писатель Д. Верас: в романе «История севарамбов» (1675-
1679), условное пространство которого также замыкается островом, пока-
зано идеальное общество, поклоняющееся Солнцу, практикующее поли-
гамию и развивающее свою военную и политическую мощь за счет того,
что «высшая власть принадлежит единому монарху»74. Из Христианопо-
лиса нити ведут в фактуру произведений Ф. Клопштока («Республика
ученых», 1774), Г. Гессе («Игра в бисер», 1943), А. Шмидта («Немецкая рес-
публика ученых», 1957). Немецкоязычные писатели, работавшие в жанре
утопии, перемещают действие своих произведений в сферу интеллекта и
достижений культуры, упрямо отмежевываясь от наличной действи-
тельности. Первое эхо идей Ф. Бэкона послышалось, когда через год по-
сле издания «Новой Атлантиды» была основана Французская академия,
72 Lasky М. J. Utopia and Revolution. Chicago-London, 1976. P. 330.
73 Бертон P. Анатомия меланхолии / пер. с англ. А. Г. Ингера. М., 2005. С. 193.
74 Верас Д. История севарамбов / пер. с фр. Е. Дмитриевой // Утопический ро-
ман XVI-XVIII веков. С. 437.
46

а через тридцать лет Лондонское Королевское общество75. Ф. Бэкон та-
ким образом подготовил и во многом предвосхитил искания эпохи Про-
свещения. Однако спад наукоцентрических настроении, обозначивший-
ся во второй половине XVIII в., поставил под сомнение конструктивную
функцию знания-силы. Вслед за гетевским Фаустом к всеведению тайных
пружин природы устремился и заглавный герой романа Мэри Шелли
«Франкенштейн, или Современный Прометей» (Frankenstein, or The Mod-
ern Prometheus, 1818). Согласно Н.Соловьевой, дерзновенные открытия
оборачиваются для человека грузом, крушащим самое его существо:
«Встреча с собственным творением не только не возвышает его над ми-
ром других людей, но и делает его рабом страстей, игрушкой в руках
некоей высшей силы, обуздать которую ему так и не удалось, как не уда-
лось человечеству добыть философский камень и эликсир долголетия»76.
Схемами «онаученного» социума щедро пересыпана романистика Гер-
берта Уэллса77, искренне верившего в научно-технический прогресс,
главные условия которого - доминанта просвещенной касты над «гру-
бым» большинством и жесткая специализация общества. Весьма любо-
пытный материал для типологических сопоставлений дает также фило-
софская новелла «Лабиринты» (1923) белорусского писателя Вацлава
Ластовского. Лимитируя плоскость художественного эксперимента под-
земной библиотекой-лабиринтом, автор фиксирует область концентра-
ции духовной, интеллектуальной и материальной памяти нации, над
сохранением и углублением которой трудится целая академия: «Работа-
ют в ожидании момента, когда им доведется вновь выйти к своему наро-
ду»78. Как и в Бенсалеме, ученые из лабиринтов одержимы поисками све-
та - знаний о закономерных проявлениях миропорядка. Принципиально
расходятся конечные цели научных сообществ: первым знания необхо-
димы для постижения секретов природы, вторым - для осознания собст-
венного места в структуре мироздания.
Бэкону, носителю ренессансной культуры, человек представлял-
ся элементом природного космоса. Чтобы уметь читать книгу приро-
ды, человеку необходимо не столько научиться манипулировать ее
тайнами, сколько овладеть разумными способами обживания ее объя-
тий. В этом и состояла стратегия поисков Новой Атлантиды.
75 См.: Свентоховский А. История утопии. С. 92.
76 Соловьева Н. А. Английский пред романтизм // Соловьева Н. А. История за-
рубежной литературы: Предромантизм. М., 2005. С. 108.
77 Речь идет о следующих романах писателя: «Современная Утопия» (A Modern
Utopia, 1905), «Люди как боги» (Men Like Gods, 1923), «Облик грядущего» (The Shape of
Things to Come, 1933).
78 JTacToycKi В. Лаб1рынты // Ластоусю В. Выбраныя творы. Мн., 1997. С. 70.

2.3. утопический проект эпохи Просвещения
Философской основой просветительской парадигмы мироот-
ношения, утвердившейся в общественном и художественном созна-
нии Англии в XVIII в., послужили воззрения Т. Гоббса, Дж. Локка,
Э. Шефтсбери, Б. Мандевилля, Д. Юма и др. Разум объявлялся просве-
тителями надежным инструментом оценки окружающего мира, наи-
лучшим орудием его преобразования. Любое знание рассматривалось
как результат практического опыта, накоплением которого неизменно
руководил разум; прогресс человечества приравнивался прогрессу
знания. Просветительскому мироотношению была свойственна вера в
самосовершенствование человеческого рода, демократизация общест-
венной жизни и пристальное внимание к условиям воспитания и со-
циальному окружению личности. Возникшее в пору Просвещения
понятие «гражданин мира» означало идеал индивида-носителя чисто-
го разума, свободного от национальных, конфессиональных и сослов-
ных предубеждений. Дидактизм Просвещения заключался в самом
названии эпохи, которой следовало нести свет, преобразующий жизнь
человека, общества и государства. Познание стало механизмом устра-
нения несоответствий между существующими отношениями в госу-
дарственном устройстве и требованиями разума. Просветители пола-
гали, что неразумные условия жизни оказывают пагубное влияние на
«естественную природу» человека и устранение такого воздействия
возможно в ходе познавательной деятельности. В эпоху Просвещения
широкое распространение приобрела, по выражению А. Чудинова,
«идея полного разрушения старого порядка и обустройства общества
с нуля, заполнения tabula rasa как того требует здравый смысл, а не
обычай или традиция»79.
Расширение географических, политических и социальных пер-
спектив приводит к тому, что жанровые формы, невостребованные
предыдущими периодами литературного развития, начинают запра-
шиваться уже во второй половине XVII в. Родословную западноевро-
пейского романа эпохи Просвещения М. Соколянский ведет от днев-
никовых и мемуарных форм, находившихся в начале XVIII столетия
на периферии литературного процесса: «Дневниковая форма... ока-
зывает воздействие на роман в пору его становления. <.. .> Для романа
характерно не только сосуществование, но и интеграция дневниковой
и мемуарной формы»80. Успешное использование поэтических ресур-
79 Чудинов А. В. Утопии века Просвещения. М., 2000. С. 53.
80 Соколянский М. Г. Западноевропейский роман эпохи Просвещения. Пробле-
мы типологии. Киев-Одесса, 1983. С. 29, 37.
48

сов мемуарных и дневниковых жанровых форм можно проследить на
материале произведений XVII в., утвердившихся в истории словесно-
сти в статусе «предробинзонад». Особое место в этом ряду по праву
принадлежит эпистолярному рассказу «Остров Пайнса» (The Isle of
Pines, 1668) английского общественно-политического деятеля Генри
Невилла. В нем автор развенчивает философские построения совре-
менников, безжалостно высмеивает внутреннюю и внешнюю полити-
ку Англии после Реставрации. Кораблекрушение пощадило в произ-
ведении Невилла пятерых англичан, среди которых был мужчина и
четыре женщины. Они достигли спасительного берега на некоем ост-
рове посреди Индийского океана вблизи острова Св. Лаврентия (ныне
известного как Мадагаскар). Неудачливым путешественникам откры-
лась живописная картина царящей на острове природной гармонии и
изобилия: целительный воздух, чье спокойствие нарушается только
тропическими ливнями и щебетом птиц; всевозможные яства, запас
которых никогда не истощается. Островным сувереном стал, безус-
ловно, Джордж Пайнс, подданство которому утверждалось актами
соития и последующим деторождением, ведущим к увеличению чис-
ла подданных: «Раз в год каждая жена выполняла свой материнский
долг, и никто из детей (невзирая на все трудности, окружавшие их) не
болел; мы испытывали единственную потребность в одежде - потреб-
ность незначительную и непостоянную и то скорее ради приличия;
благоприятные условия острова и привычка компенсировали этот не-
достаток»81. В фокусе внимания Невилла находились любовные связи
короля Карла II: Катерине, жене английского монарха, не удалось по-
дарить престолу законного наследника, побочных же детей у Карла
было несметное множество. Мишенью сатиры был не столько сам ко-
роль, сколько теоретический фундамент, подведенный под действия
монарха, - идеи Т. Гоббса о верховном правителе, наслаждающемся
неразделимым естественным правом, т.е. свободой «использовать свои
собственные силы по своему усмотрению для сохранения своей при-
роды...»82.
Практически одновременно с «Островом Пайнса» в свет вышел
роман немецкого писателя Г. Гриммельсгаузена «Симплициссимус»
(Der abenteuerliche Simplicissimus, 1668), в шестой части которого пред-
приняты знакомые сюжетные ходы с кораблекрушением, спасением
на необитаемом острове и обретением полноты естественной жизни.
81 Невилл Г. Остров Пайнса / пер. с англ. и примеч. М. Шадурского // Всемир-
ная литература. Мн., 2007. № 3. С. 212.
82 Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и
гражданского. М., 1936. С. 117.
49

По свидетельству Симплициссимуса, «...жили мы, ...подобно первым
людям, в златом веке, когда благостное небо понуждало землю произ-
водить для них все плоды земные, не требуя от них малейшего тру-
да»83. Закономерно, что оба острова, находящиеся недалеко от Южной
земли, были открыты голландскими кораблями Генриха Корнелия
ван Слоеттена («Остров Пайнса») и Яна Корнелиссена («Симплицис-
симус»). Созвучие имен первооткрывателей, совпадение местонахож-
дений и некоторых описательных элементов приводят к общему фак-
тологическому источнику обоих произведений - «Собранию путеше-
ствий в восточную и западную Индию» (1608), изданному фламанд-
ским гравером И. де Бри и содержащему описание острова Св. Мав-
рикия, обследованного командой капитана Яна Корнелиса. Превра-
тившись в расхожую сюжетную схему, эпистолярный рассказ «Остров
Пайнса» определил дальнейшее развитие повествовательных приемов
в эпоху Просвещения. Повествование в произведении Г. Невилла ве-
дется в виде переписки между мореплавателем и купцом, т.е. героями,
далекими от аристократического сословия, предлагающими читателю
положиться на их авторитет и осведомленность. Автор сообщает со-
бытиям, излагаемым в рассказе, правдоподобие, скрываясь под маской
рассказчиков-очевидцев. Само письмо, как и история главного героя,
выдержано в форме дневника или бортового журнала, в котором ре-
гистрировалось передвижение корабля, удачи и злоключения путеше-
ственников, сверенные с временем и местом. Эти повествовательные
приемы, получившие название мистификации и верификации, были
успешно восприняты литературой XVIII в., в полной мере проявив-
шись в приключенческих романах Дэниэла Дефо и сатирическом ро-
мане Джонатана Свифта. С произведениями Дефо рассказ Невилла
роднит мотив освоения необитаемого острова и духовного развития
человека вне цивилизации; сатирическое кодирование недостатков
политико-социального устройства страны фантастическими средст-
вами сближает художественный замысел Невилла с концепцией
Свифта.
Взгляды просветителей, заряженные верой в разум, а также
структурно-семантический код «предробинзонад» XVII в. были проч-
но усвоены Дэниэлом Дефо (Daniel Defoe, ок. 1660-1731) и популяри-
зированы в утопическом проекте, воплощенном в его романах:
«Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона
Крузо, моряка из Йорка» (The Life and Strange Surprising Adventures of
Robinson Crusoe, of York, Mariner, 1719) и «Дальнейшие приключения
83 Гриммельсгаузен Г. Я. К. Сишшициссимус / пер. с нем. А. А. Морозова. Л.,
1967. С. 426.
50

Робинзона Крузо» (The Further Adventures of Robinson Crusoe, 1719)84. Как
суммирует А. Аникст, «начав с исходного момента - "естественного
состояния" на лоне природы, - он приходит в конце концов к граж-
данскому состоянию и цивилизованному бытию в идеальном буржу-
азном государстве»85. Интенсивное освоение англичанами американ-
ского континента в XVII - начале XVIII в. повлекло за собой перенесе-
ние места действия литературной утопии в Атлантический океан. По
наблюдению Д. Урнова, «отважные корабельщики держат путь на За-
пад, умы устремляются в ту же сторону, литература "ложится этим
курсом", и где-то на пути от берегов Нового Света к Дефо и Свифту
возникает "Утопия" Томаса Мора - остров как место действия обозна-
чен»86. Государство Робинзона возводится на острове, лежащем вне
привычных рубежей цивилизации - в окрестностях Кубы и Флориды,
в устье реки Ориноко - землях, представлявших особый интерес для
английских мореплавателей в период становления их колониальной
империи. П. Эрл соотносит авантюризм английских мореходов, на-
правлявшихся к новооткрытым землям, с фантомом зарождавшейся
империи: «Казалось, расстояние, на которое англичане отдалялись
от дома, придавало им самоуверенности - факт, если на то пошло,
объясняющий их успехи на подступах к империи»87. В данных осо-
бенностях географического освоения расширявшегося мира коре-
нятся своеобразные черты утопического проекта Дефо, реализуемо-
го там, где английский поэт и мореплаватель Уолтер Рэли в конце
XVI столетия пытался найти дорогу в Эльдорадо. «A horrible desolate
island, void of all hope and recovery», «a dismal unfortunate island»88 -
выразительные характеристики, фиксирующие специфику перво-
начальных впечатлений протагониста Крузо от неизведанного ост-
рова, который ему еще предстояло изменить в неизменно «свой»,
близкий по духу, мир.
Непререкаемой основой этической системы на острове Робин-
зона выступает христианство в пуританском толковании, признаю-
щем Библию единственным авторитетным источником вероучения.
До появления Пятницы и других колонистов Крузо обращался в
трудную минуту к Библии и возносил свои молитвы о спасении к Бо-
84 Помимо вышеозначенных факторов, художественный замысел Дефо зародился
под непосредственным влиянием достоверной «Истории Александра Селкирка», запи-
санной Р. Стилом и опубликованной в журнале «Англичанин» (№ 26 от 3 декабря 1713 г.).
85 Аникст А. Даниель Дефо. М., 1957. С. 92.
86 Урнов Д. М. Робинзон и Гулливер. Судьба двух литературных героев. М, 1973. С. 6.
87 Earle P. The World of Defoe. Newton Abbot, 1977. P. 88.
88 Defoe D. The Life and Adventures of Robinson Crusoe Written by Himself. Chat-
ham, 2000. P. 53.
51

гу. В момент возникновения колониального государства Робинзон
провозгласил идею свободы, касающуюся, в первую очередь, вероис-
поведания: «Теперь мой остров был заселен, и я считал, что у меня
изобилие подданных, - признается главный герой. - Замечательно
также, что все трое были разных вероисповеданий: Пятница был про-
тестант, его отец - язычник и людоед, а испанец - католик. Я допускал
в своих владениях полную свободу совести»89. В государстве Крузо
практически никто не мог преследоваться за вероисповедание или код
чести, не подрывающие устои общественного порядка; при этом роль
правителя сводилась к просвещению подданных в вопросах религии и
морали. Просветительские представления о счастье, подобно идее че-
ловеколюбия, происходят из стремления к порядку. Обращаясь к про-
блемам сюжета как «цепи поступков», обеспечивающих изменяемость
семиосферы, Ю. Лотман устанавливает, что «чем заметнее мир персо-
нажей сведен к единственности (один герой, одно препятствие), тем
ближе он к исконному мифологическому типу структурной органи-
зации текста». И далее: «Нарастание зла связывалось с движением
времени, а исчезновение его - с уничтожением этого движения, с все-
общей и вечной остановкой»90. Стабильность общества нарушается
«дикостью» его членов, которая, вероятно, претит самим предпосыл-
кам счастья. Государство Робинзона изображено оплотом порядка и
проводником счастья, а этическая система играет ведущую роль в ут-
верждении идей свободы и счастья - основоположений утопического
проекта писателя.
Дидактизм Просвещения преломлен в концепции образования,
складывающейся на острове Робинзона. Особой значимостью для го-
сударства Крузо обладают практические знания, получаемые посред-
ством опыта. Путь Робинзона пролегал из порочной европейской ци-
вилизации в «естественное состояние». Природные условия острова, в
которых протагонист переживает «ощущение заточения»91, распола-
гали к приобретению опытных знаний, которые записывались на
«чистой доске» Робинзонова естества. Полученный опыт способство-
вал постепенному воссозданию героем знакомого уклада жизни, но на
качественно отличной ступени, сообразованной с истинными отно-
шениями вещей. Как видится М. Нерсесовой, «в длинной цепи эпизо-
89 Дефо Д. Робинзон Крузо / пер. с англ. М. Шишмаревой // Дефо Д. Робинзон
Крузо. История полковника Джека. Мн., 1987. С. 219.
90 Лотман Ю. М. Семиосфера и проблема сюжета // Лотман Ю. М. Семиосфера:
Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров. С. 283-284.
91 Ehrismann D. The Ambidextrous Defoe: A Study of his Journalism and Fiction.
Zurich, 1991. P. 105.
52

дов, составляющих жизнь героя, Дефо отбирает главное, то, что фор-
мирует и определяет характер персонажа, представляет идейную зна-
чимость»92. Когда население острова увеличилось и Крузо приобрел
подчиненных, его целью стала трансляция опытных знаний, накоп-
ленных им в результате неустанной работы разума в течение лет,
прожитых наедине с природой. Идеал образования, с позиций
Д. Дефо, заключается в накоплении и передаче эмпирических знаний
о природе, придающей новое измерение привычной цивилизации, и в
воспитании «гражданина мира», включенного в эту цивилизацию.
Принципиально важной составляющей устройства государства
Крузо является форма правления. Анализируя общественно-
политические воззрения Д. Дефо, Т. Лабутина констатирует, что цен-
тральное место в них занимает «договорная теория» происхождения
государственной власти: «Заключение "общественного договора" ме-
жду правителем и народом предполагало выбор соответствующей
формы правления. Дефо "лучшей формой правления в мире" считает
монархию»93. Так, в художественном мире романов вымышленным
государством руководит Крузо; он осознает себя абсолютным прави-
телем и единственным законодателем, потому что, во-первых, в его
распоряжении находится земля острова: «Я объяснил моим новым
знакомым, что замок - главная моя резиденция, но, как у всех владе-
тельных особ, у меня есть и другая - загородный дворец, который я
тоже иногда посещаю»94. Во-вторых, прожив одну часть своей жизни в
«цивилизованном» обществе, а другую в «естественном состоянии»,
Крузо обладает более значительным опытом, нежели его подданные.
Главенство Робинзона на острове зависит также от напряженной ра-
боты разума, благодаря которому обеспечивается благосостояние во-
ображаемого государства в целом. Форма правления с «просвещен-
ным меньшинством» во главе позволяет Робинзону единовластно кон-
струировать не противоречащий законам природы островной миро-
порядок.
Социальная структура, принятая Д.Дефо в «колониальных»
частях романов, восходит к «Двум трактатам о правлении» (Two Trea-
tises of Government, 1689) Джона Локка. Английский философ, призна-
вая равенство всех людей перед «всемогущим и бесконечно мудрым
творцом», считал «естественное состояние» исходной эпохой в суще-
92 Нерсесова М. А. Даниель Дефо. М., 1960. С. 35.
93 Лабутина Т. Л. Даниель Дефо. Его общественно-политические воззрения //
Новая и новейшая история. 1986. № 1. С. 165.
94 Дефо Д. Робинзон Крузо. С. 233-234.
53

ствовании человечества95. Ограничение естественных прав людей слу-
жит, по Локку, обязательным условием объединения последних в об-
щества и возникновения государства, «главной целью которого явля-
ется сохранение собственности»96. Герои Дефо (Пятница, его отец, ис-
панцы, англичане-мятежники), присоединяясь к учрежденному на
острове обществу, передавали часть своей свободы под власть Робин-
зона. Управление носило сугубо единоличный, авторитарный харак-
тер по причине неразделенности власти и ее институтов: во главе го-
сударства стоит, как уже говорилось, Робинзон, остальные же являют-
ся служащими и защитниками колонии. Сам Крузо стратифицирует
свое военное общество следующим образом: «...я мгновенно двинул
вперед всю свою армию, которая насчитывала теперь восемь человек.
Вот ее полный состав: я - генералиссимус, Пятница - генерал-
лейтенант, затем капитан с двумя друзьями и трое военнопленных,
которых мы удостоили своим доверием, приняв в число рядовых...»97.
Общественный порядок, покоящийся на принципе субординации,
достигается, следовательно, делением граждан на власть имущую
единицу и верноподданное множество.
Претворение в жизнь идеи справедливости видится Д. Дефо
возможным без ликвидации частной собственности. «У Робинзона, -
пишет А. Елистратова, - высоко развито чувство собственности; щед-
рая, экзотически-прекрасная природа необитаемого острова пленяет
его прежде всего потому, что он чувствует себя ее неограниченным
владельцем. Он описывает свой остров как рачительный хозяин, со-
ставляющий инвентарь своего имущества»98. Писатель особо подчер-
кивает, что образование государства Робинзона связано с собственно-
стью на землю острова. Как заявляет Крузо, «во-первых, весь остров
был неотъемлемою моей собственностью, и, таким образом, мне при-
надлежало несомненное право господства. Во-вторых, мой народ был
весь в моей власти: я был неограниченным владыкой и законодателем.
Все мои подданные были обязаны мне жизнью, и каждый из них, в
свою очередь, готов был, если бы это понадобилось, умереть за ме-
ня»99. Просветрггельская концепция «естественного человека» находит
свое отражение в идее равенства, декларируемой в романе: все люди
от природы равны, в то время как социальные условности нарушают
95ЛоккДж. Два трактата о правлении // ЛоккДж. Сочинения. В Зт. Т. 3. М,
1988. С. 265.
96 Ibidem. С. 310.
97 Дефо Д. Робинзон Крузо. С. 242.
98 Елистратова А. А. Английский роман эпохи Просвещения. М., 1966. С. 117.
99 Дефо Д. Робинзон Крузо. С. 219.
54

заданный природой порядок. Разделение общества и абсолютное ли-
дерство Робинзона ни в коей мере не исключают идеи равенства: жи-
тели этого совершенного государства равны в своих правах на собст-
венность, использование природных богатств острова, приобретение
эмпирических знаний и труд. Справедливость заключается не в ли-
шении человека его естественных прав, а в гарантии их осуществле-
ния. По утверждению А. Чудинова, «просветительские трактовки ис-
тории отличались ярко выраженным антропоцентризмом - абсолюти-
зацией роли личности. Если человеческая природа добра, то для блага
общества необходимо лишь, чтобы мудрый правитель установил со-
ответствующие ей законы»100.
Представления о труде в колонии Робинзона раскрываются все-
общей деятельностью, направленной на создание материальных благ,
которые в равной степени будут служить всем членам общества. Коли-
чественный рост колонии повлек за собой потребность в больших запа-
сах продовольствия, и эта проблема была решена совместными уси-
лиями. Как формулирует В. Папсуев, «труд и творческая деятельность
разума способны... коренным образом изменить мир. Поэтому на не-
обитаемом острове возникает своеобразная миницивилизация (модель
нового мироустройства), создатель которой - разумный человек (мо-
дель нового, прогрессивно мыслящего человека)»101. Именно труд по-
тенцирует преобразование мира и духовное возвышение человека в
романах. В просветительской парадигме мироотношения одну из цен-
тральных позиций занимала вера в природную чистоту человека (tabula
rasa) и отрицательное влияние общества на него. В романе Дефо дан-
ный подход просветителей выражается через идею человеколюбия. С
одной стороны, человек в государстве Крузо представляет собой само-
ценность: ему гарантировано гуманное отношение, забота о его благо-
получии и - превыше всего - воспитание его разума свободным от со-
циальных предрассудков. С другой стороны, любое неповиновение
может привести человека не только к обращению в рабство, как это
происходит в «Утопии» Т. Мора, но даже к смерти. Порядок стоит на
страже человеколюбия, в то время как анархия подталкивает государст-
во к принятию жестких мер. Обобщая вышесказанное, необходимо от-
метить, что политико-социальная структура государства Крузо являет
собой своего рода возвращение к идеям равенства и человеколюбия
100 Чудинов А. В. Утопии века Просвещения. С. 16.
101 Папсуев В. В. Даниель Дефо - романист. К проблеме генезиса романа Нового
времени в английской литературе XVIII века: автореф. дис. ... канд. филол. наук:
10.01.05 / Моск. гос. пед. ин-т им. В. И. Ленина. М., 1983. С. 12.
55

эпохи Возрождения, а также базируется на просветительских представ-
лениях о справедливости и труде.
Идейным каркасом литературной утопии XVIII в. служит про-
светительская парадигма мироотношения, основанная на вере в про-
гресс человечества в условиях «общественного договора» и царства
разума. Утопический проект Д. Дефо осуществляется на острове в Ат-
лантическом океане, пребывающем в «естественном состоянии» и воз-
делывающемся силой человеческого разума. Разум, вдохновляемый
близостью природы и ведомый Провидением, совершенствует непол-
ноценность привычной цивилизации, упорядочивает политико-
социальные отношения. Печать первостепенной важности в утопиче-
ском проекте Просвещения несут идеи равенства, справедливости и
труда, возводимые в ранг неотчуждаемых прав человека; на первый
план выдвигается гармония природы и рукотворного края. Среди
множества утопических «грандов» эпохи Просвещения книги Дефо
занимают видное место в качестве трибуны философских идей мыс-
лителей об идеальном миропорядке. Поэтому романы о Робинзоне
Крузо - проникнутое оптимистическим пафосом Просвещения худо-
жественное воплощение мечты о созидающем труде, направляемом
разумом на превращение отчаяния в надежду.
Смысловые образования, эксплицированные в утопическом
проекте Д. Дефо и входящие в состав просветительской парадигмы
мироотношения, обнаруживаются в плоскости литературной и фило-
софской рефлексии в том же XVIII в. Антитетическим откликом на
жизнеутверждающий пафос Просвещения была четвертая часть сати-
рического романа Джонатана Свифта «Путешествия Лемюэля Tyjши-
вера» (Gulliver's Travels, 1726). Заброшенный на остров, где разумными
существами оказываются говорящие лошади, не видящие различий
между правдой и ложью (так, один из гуигнгнмов рассуждал, что «ес-
ли кто-нибудь станет утверждать то, чего нет, то назначение нашей
речи совершенно извращается»102), Гулливер наблюдает полнокров-
ную картину духовной и моральной деградации еху - человекообраз-
ных существ, когда-то обосновавшихся вне цивилизации. «Путешест-
вия» отличаются, по мысли А. Згоржельского, «карикатурными зари-
совками эмпирической действительности»103. Заострение типажей и
доведение умозрений до абсурда - узнаваемые атрибуты художест-
венного метода Дж. Свифта, искусно обнажающие нежизнеспособ-
102 Свифт Дж. Путешествия Лемюэля Гушшвера / пер. с англ. под ред.
А. А. Франковского. М., 1982. С. 270.
103 Zgorzelski A. Fantastyka. Utopia. Science fiction: Ze studiow nad rozwojem
gatunk6w. Warszawa, 1980. S. 61.
56

ность гипотетических построений политико-социальной направлен-
ности. Отметим, однако, что в «Дальнейших приключениях» и «Серь-
езных размышлениях Робинзона Крузо» Д. Дефо решительно прово-
дит мысль не столько об эволюции воспринимающего сознания глав-
ного персонажа, стремящегося в шестидесятитрехлетнем возрасте
вновь обрести полноту жизни в «своей старой крепости», сколько об
углублении понимания самой возможности разумной организации
человеческого общества. Крузо, навсегда покинувший основанную им
колонию, приходит к выводу, что задуманное им островное мироуст-
ройство постепенно себя изживает, лишившись единовластного мо-
нарха: «...живут они там плохо, недовольные своим долгим пребыва-
нием на острове»104. Как ни странно, даже в этом случае Дефо не из-
меняет идеям Локка, художественно переложенным в романах. Писа-
тель скорее убеждает нас в уязвимости колонии Робинзона в силу не-
последовательных действий героя, которому, будучи верховным зако-
нодателем и держателем свобод на острове, надлежало бы остаться на
принадлежавшей ему земле и продолжить справедливое правление.
Но перед автором наверняка стояли не только сугубо идеологические,
но и поэтические цели. Согласимся с П. Эрлом в том, что Робинзону
Крузо, завершившему свои странствия по земной юдоли, «предстояло
отправиться в путешествие туда, где начинается бесконечность. И там
он оказался в райской обители, из которой происходили добрые и
злые духи, играющие важные роли в жизни людей»105.
Увлечение нарративной ситуацией «человек на необитаемом
острове» наступило в европейских литературах практически сразу
после выхода в свет первой книги Д. Дефо о Робинзоне Крузо. Эта
тенденция окрепла благодаря произведениям И. Шнабеля («Остров
Фельзенбург», 1731-1743), Р. Пэлтока («Жизнь и приключения Питера
Уилкинса», 1751), И. Кампе («Новый Робинзон», 1779), Дж. Байрона
(«Остров», 1823), Г. Торо («Уолден, или Жизнь в лесу», 1854), А. Разина
(«Настоящий Робинзон», 1860), С. Турбина («Русский Робинзон», 1879)
и др. Сюжетная структура, четко выявленная Дефо, продолжает свое
хождение в словесном творчестве писателей XX в., приживаясь в иных
социокультурных и исторических контекстах и наполняясь новыми
смысловыми оттенками. Наиболее авторитетно среди «постробинзо-
над» выглядят романы Г. Гауптмана («Остров великой матери», 1924),
Янки Мавра («Полесские робинзоны», 1929), у. Голдинга («Повелитель
мух», 1954), М. Турнье («Пятница, или Тихоокеанский лимб», 1967),
Дж. Кутзее («Мистер Фо», 1986), у. Эко («Остров накануне», 1995),
104 Defoe D. The Further Adventures of Robinson Crusoe. Doylestown, n.d. P. 136.
«* Earle P. The World of Defoe. P. 283.
57

В. Быкова («Волчья яма», 1998) и т.д. По образному замечанию
Ю. Попова, «если в XVIII-XIX вв. робинзонада представляла собой по-
пытку сконцентрировать весь мир в пределах острова, то в XX в. она
расширяет остров до пределов всего мира»106. Движение мира стиму-
лирует изменяемость смыслов - образование новых и (временное) заб-
вение хорошо известных. Судьба утопического проекта Д. Дефо не
исключение из общего правила.
106 Попов Ю. И. Робинзонада XX века (функционирование традиционной сю-
жетной модели в европейских литературах новейшего времени): автореф. дис. ... канд.
филол. наук: 10.01.05, 10.01.08 / Ин-т лит. им. Т. Г. Шевченко АН УССР. Киев, 1988.
С. 22-23.

2.4. Амбивалентность двух реальностей
в романах-утопиях Сэмюэла Батлера
2.4.1. Путешествие в страну антиподов
Неотъемлемым элементом семиосферы литературной утопии
является противопоставление двух реальностей: эмпирического мира
обыденности и мира трансцендентного, вымышленного. Несовершен-
ство первого из миров служит строительным материалом для совер-
шенного миропорядка. По замечанию В. Чаликовой, «Город Солнца
строился и строится на самых мрачных и зловещих тенях, отбрасы-
ваемых реальными городами»107. Достаточно вспомнить «Утопию»
Т. Мора, композиционно и семантически разделенную на две части, в
первой из которых дано описание конкретно-исторического состоя-
ния мира; во второй предпринято путешествие в «дивный новый
мир» спокойного счастья, социального равенства и духовной свободы.
Результатом осмысления исторической действительности XIX в. было
утверждение в творчестве многих мастеров художественного слова
темы утраченных иллюзий, развиваемой как романтиками, так и реа-
листами в соответствии с индивидуальным мировосприятием. Искон-
ный вариант «второго творения» оказался принципиально недости-
жимым, на что красноречиво указывали исторические попытки пре-
творения утопических идеалов (свобода, равенство, братство) в жизнь,
о чем недвусмысленно свидетельствовали складывающиеся социаль-
ные и биологические теории. В XIX в. мечтания утопистов свелись не
столько к построению идеальной действительности, сколько к прори-
совке отдельных граней «лучшего» мироустройства. В утопической
парадигме мироотношения «дивный новый мир» уступил свое место
модели «мира лучшего, чем наш», что заметно сказалось на способах
художественного конструирования миропорядка. Место литератур-
ных утопий, всецело обличающих убогость действительности, занял
тип утопических произведений, отрицающих, по мысли Ч. Кирвеля,
«существующее общественное устройство, но предлагающих преемст-
венную связь каких-то его сторон с изображаемым утопистом иным
состоянием общественного бытия»108. К данному типу литературных
утопий следует по праву отнести романы английского писателя Сэ-
мюэла Батлера (Samuel Butler, 1835-1902) «Едгин» {Erewhon, or Over the
Range, 1872) и «Возвращение в Едгин» [Erewhon Revisited Twenty Years
Later, 1901), семиосфера которых отличается утверждением нераз-
io7 Чаликова В. Утопия и свобода. С. 80.
108 Кирвель Ч. С. Утопическое сознание. С. 95.
59

дельного сосуществования критикуемой несовершенной реальности с
лучшим планом.
В жанровом отношении романы Батлера о стране Едгин обна-
руживают черты философского трактата, автобиографии, сатиры,
приключенческого романа и литературной утопии. В путеводителе по
викторианской прозе Д. Хауард попытался суммировать панораму
жанровых возможностей, заложенных в художественной форме рома-
нов, следующей дефиницией: «autobiographical - parodiacal - inverse-
utopian - satirical - treatisical - fictional»109. Сложность жанрового опре-
деления книг Батлера обусловлена основными художественно-
эстетическими веяниями в английской литературе рубежа веков, в
очередной раз бросившими вызов традициям канонического искусст-
ва. Известное влияние на жанровую природу произведений оказал
также эклектизм художественного метода самого писателя, творческое
сознание которого ощущало «тесноту» привычных жанровых катего-
рий. Конкретизируя ведущие тенденции в английской литературе
эдуардианской эпохи, Э. Тродц устанавливает, что роман «Путь вся-
кой плоти» (The Way of All Flesh, 1903), последняя книга С. Батлера, ата-
ковал «все незыблемые институты викторианства: церковь, семью,
публичные школы и университеты, но прежде всего всех отцов викто-
рианских семейств.. .»110.
Время написания «Едгина» совпало с увлечением С. Батлера
эволюционной теорией Чарлза Дарвина, завладевшей воображением
писателя. Заключительные главы романа представляют собой кон-
спективное переложение учения Дарвина об эволюции. В так назы-
ваемой «Книге машин» говорится о стадиальном развитии планеты от
безжизненного состояния до появления естественных форм сознания.
Батлер высказывает мысль о том, что в ходе эволюционного развития
возможно появление искусственного интеллекта, превосходящего че-
ловеческий разум в несколько раз и в конечном счете представляюще-
го огромную опасность для homo sapiens. Иносказательное назидание,
закамуфлированное под научную гипотезу, сводилось к прогностиче-
скому предупреждению, сообщая поэтике романа притчевый харак-
тер. Концептуально-философская основа книги Батлера приобрела
художественную плоть благодаря выведенному на ее страницах ге-
рою-повествователю. В образе рассказчика Джорджа Хигтса, чье имя
открывается только в продолжении романа «Возвращение в Едгин»,
просматривается некоторое биографическое сходство с автором про-
109 Howard D. F. Samuel Butler // Victorian Fiction: A Second Guide to Research.
New York, 1978. P. 303.
110 Trodd A. A Reader's Guide to Edwardian Literature. Alberta, 1991. P. 54.
60

изведений. Батлеру было 24 года, когда он уехал из Англии в поисках
лучшей доли, в таком же возрасте и с теми же намерениями его герой
отправился в страну Едгин. По наблюдению А. Мортона, «герой уто-
пии - сатирик Батлер и в то же время чванный молодой англичанин,
составляющий предмет сатиры»111. В предисловии ко второму изда-
нию «Едгина», вышедшему, как и первое, в 1872 г., писатель от своего
имени высказал суждение о едгинцах, с которыми ему якобы довелось
быть лично знакомым: «Я было уже решился открыто называть их не-
исправимыми лгунами, водящими самих себя за нос, и они со мной
вполне согласились, хотя и не придали этому значения»112.
Усиление в литературе второй половины XIX в. социально-
критической направленности сыграло немаловажную роль в творче-
стве многих писателей этого периода. В романе С. Батлера прослежи-
вается многообразное проявление таких приемов и средств сатиры,
как пародия, гротеск и парадокс. Нарекая одного из персонажей ро-
мана Носнибором (анаграмма имени Robinson), автор «Едгина» паро-
дирует романы Дефо о Робинзоне Крузо; мишенью пародии также
становится просветительский дух колонизаторства - движущая сила
экспансии Британской империи. Современная писателю Англия и
комплекс существующих в ней отношений передаются в гротескных
формах: в Едгине сурово карают за болезнь и, наоборот, всячески
ухаживают за преступниками; моральные недуги ставятся в один ряд
с недостатками физическими. Посредством парадокса раскрывается
нелепость жизненных устоев, суть которых, подобно именам собст-
венным и географическим названиям, перевернута, что нельзя сказать
о первооснове конструируемой действрггельности, обращенной к
«бессознательной памяти» предыдущих поколений113.
Приключенческую сторону произведения составляет история
отношений протагониста с Аровеной, дочерью магната Носнибора.
Убедив девушку в ложности ряда мировоззренческих посылок Едгина
и пробудив в ней неподдельные чувства (дело в том, что проявление
любви и сострадания считалось в Едгине слабостями характера и ка-
ралось по закону), Хигтс совершил с ней побег из страны на воздуш-
ном шаре. Вернувшись в Англию, он представил свою невесту русской
графиней и заявил о своих твердых намерениях жениться на ней. Не-
111 Мортон А. Л. Английская утопия. С. 176.
112 Butler S. Erewhon. Erewhon Revisited. London, 1942. P. 5.
113 Природа и своеобразие «бессознательной памяти» стали предметом рассмот-
рения в трактатах С. Батлера: «Жизнь и привычка» (Life and Habit, 1878), «Эволюция,
старая и новая» (Evolution, Old and New, 1879), «Бессознательная память» (Unconscious
Memory, 1880), «Удача или хитрость?» (Luck or Cunning?, 1887).
61

сомненно, Батлер не был сторонником отрицания ради отрицания -
его роман проникнут утвердительной силой. Само заглавие книги,
представляющее собой анаграмму английского слова nowhere, указы-
вает на родство художественного замысла писателя утопическому ми-
ромоделированию. Наличие в романной фактуре проекта совершен-
ного миропорядка сближает художественную концепцию С. Батлера с
традицией, заложенной Т. Мором в английской словесности. Романы
Батлера о стране Едгин представляют собой своеобразное схождение
элементов различных жанров, что, однако, не противоречит целостно-
сти авторского мировидения, отображенного в тексте. Соотнесение
романа, в первую очередь, с жанром утопии правомерно, поскольку в
мире довлеющего несовершенства писателю удается созидать «луч-
шее» мироустройство, быть может, не настолько последовательное,
как в проанализированных выше романах, но все же действительное,
открывающее светлые лики неизбывных антиподов.
Амбивалентность двух реальностей в романе С. Батлера «Ед-
гин» реализуется на следующих уровнях семиосферы: 1) география
утопического государства; 2) форма правления; 3) социальная струк-
тура; 4) религиозно-этическая система; 5) концепция образования. К
XIX в. мотив острова, используемый писателями-утопистами, уже дос-
таточно прочно закрепился в английской литературе. Продолжая вы-
работанную за три столетия традицию, Батлер разворачивает свой
утопический проект на острове. XIX столетие вошло в историю Анг-
лии как период бурной экспансии некогда открытых территорий.
Земли, находящиеся на Западе, приобрели свой государственный ста-
тус, в то время как восточный ареал, расположенный в Тихом океане,
все еще манил англичан-мореплавателей своей экзотикой. Протаго-
нист романа Хиггс отправляется в морское путешествие в поисках сча-
стья и наживы и оказывается на одном из островов, входящих во вла-
дения Британской короны и внешне напоминающем Новую Зелан-
дию. Он узнает, что европейцы заселили только часть острова, про-
стирающуюся на 800 миль вдоль берега и на 200-300 миль вглубь; не-
приступные горы препятствовали дальнейшему продвижению посе-
ленцев по этой территории. Но главный герой стремился приподнять
завесу таинственности («Я все еще был полон надежд и строил для
себя золотые замки»114) и обрести заветную мечту. Цветовая гамма (зо-
лотисто-малиновое небо, местами синее, серебристое и пурпурное) и
световой спектр (лучи солнца за тенью, тень за светом) сочетают в себе
разнородные и даже взаимоисключающие моменты и как бы подчер-
114 Butler S. Erewhon. Erewhon Revisited. P. 26.
62

кивают мысль о том, что в этом экзотическом мире что-то не так. Пи-
сатель удваивает геофизическую замкнутость утопического простран-
ства: внешние очертания представляют собой не только морские гра-
ницы, но и горные. Подобное отстранение вымышленного края,
предлагаемое автором романа, служит предвестником своеобразия
изображаемого устройства Едгина, заключающееся в амбивалентной
актуализации граней критикуемой писателем реальности и вообра-
жаемого идеального миропорядка.
Политическое и социальное устройство Едгина, как и любого
другого утопического государства, является отправной точкой в сис-
теме провозглашаемых писателем идеальных отношений. Функцио-
нирование политической сферы определяется, с одной стороны,
формой правления, с другой, государственной идеологией. Ход обще-
ственной жизни, в свою очередь, предрешается социальной структу-
рой и утопическими представлениями о справедливости, равенстве и
всеобщем труде. Формой правления в государстве Едгин в силу уже
устоявшейся утопической традиции автор показывает олигархию. Ес-
ли в «Новой Атлантиде» Ф. Бэкона ведущие позиции в государстве
занимали аристократы по духу и по крови, то в Едгине верховная
власть разделена между наследниками престола и мыслителями. Но-
минально страной Едгин управляет король, чьи полномочия оказы-
ваются незначительными - он лишь законная дань традиции. Дейст-
вительная власть сосредоточена в руках философов и пророков. Мыс-
лящие мужи государства выступают создателями государственной
идеологии, которой обязаны руководствоваться все граждане. Жизнь,
в толковании едгинских философов, была бы невыносимой, если бы
человеку пришлось опираться исключительно на повеления разума:
«Нет больших глупостей и неразумностей, чем те, которые во всем
определяются только разумом, и едва ли существует такое заблужде-
ние, в которое человек с легкостью не попадает, если руководствуется
в своих действиях только разумом»115. Неразумное воспринимается в
обществе Едгина как составная часть разума, его дополнение и источ-
ник существования. Переживая политическую действительность в Анг-
лии во второй половине XIX в., Батлер не мог не замечать преобладания
холодной расчетливости в ведении государственных дел, теоретически
безупречных, но имеющих вопиющие последствия на практике.
Одно из первых всеобъемлющих потрясений произошло в госу-
дарстве с возникновением теории местного пророка, касающейся прав
животных. При этом сам пророк даже не мог предположить, во что
"* Ibidem. Р. 132.
63

выльются результаты его теории, когда ее возведут в ранг государст-
венной идеологии. Впоследствии за употребление мясных и рыбных
продуктов граждане начали преследоваться, и результатом противо-
борства явились поправки, согласно которым разрешалось использо-
вание в пищу мяса погибших животных, либо напавших на хозяина (в
числе самых агрессивных оказались, как ни странно, ягнята и овцы).
Почти такая же участь постигла и учение профессора ботаники на
предмет прав растений, за которыми закреплялся статус первопричи-
ны всего сущего. Самая радикальная государственная теория касалась
соотношения биологической эволюции и технического прогресса. Ее
идеи зародились в тот период, когда Едгин находился на довольно
высокой ступени технического развития. Один из философов страны
написал «Книгу машин», в которой он выказал обеспокоенность про-
блемами глобальной механизации всей социальной среды. Автор тру-
да указывал на важность машин в жизни человека, потому что они
являются продуктом его труда: «Если бы в один миг были уничтоже-
ны все машины, ...мы бы вымерли в течение шести недель»116. В то же
время мыслитель призывал замедлить стихийный процесс машиниза-
ции, который мог привести к потере человеком самостоятельности и к
контролю машин над его жизнью. Умеренные предложения по ре-
формированию производства, высказанные автором «Книги машин»,
привели к революционным преобразованиям: после гражданской
войны на острове были ликвидированы все признаки технического
прогресса, существовавшие на протяжении 271 года, вследствие чего
страна вернулась к патриархальным условиям труда. К счастью, ниве-
лирующее обращение с материальными артефактами в вымышлен-
ной стране не отозвалось мнемоническим забвением духовных дости-
жений культуры. Семиотические аспекты культуры, полагает
Ю. Лотман, плодотворно развиваются «по законам, напоминающим
законы памяти, при которых прошедшее не уничтожается и не уходит
в небытие, ...с тем чтобы при определенных условиях вновь заявить о
себе»117. Как показывают примеры, в художественном мире произве-
дений выдвигаются совершенно трезвые варианты переустройства,
соседствующие, однако, с нелепой практической реализацией. Идеал
Батлера - амбивалентное претворение в жизнь теоретических поло-
жений, которые основывались бы на принципах практической ценно-
сти и умеренности.
116 Ibidem. Р. 147.
117 Лотман Ю. М. О Память культуры // Лотман Ю. М. Семиосфера: Культура и
взрыв. Внутри мыслящих миров. С. 615.
64

Положение лидерства в социальной структуре Едгина занимают
как правители, так и мыслители, причем вторые наделены большей
властью. Подневольными являются служители музыкальных банков,
работники местных газет, судьи, профессора, а также крестьяне. По-
борниками порядка на острове выступают служители тюрем. Подобно
государствам Новой Атлантиды и Робинзона Крузо, справедливость в
Едгине мыслится только в связи с защитой частной собственности, от-
сутствие либо потеря которой может стать роковой. Если кому-нибудь
из едгинцев удается заработать значительную сумму денег за один
год, его освобождают от уплаты налогов и рассматривают в качестве
произведения искусства: «Как много, должно быть, он сделал для об-
щества, прежде чем оно утвердилось в желании вверить ему столько
денег»118. Количеством заработанных денег измеряется польза челове-
ка для социума, утверждается справедливость социальных предписа-
ний. Неравенство граждан Новой Атлантиды, например, было вызва-
но их различным социальным статусом, несхожими социальными ро-
лями и разной социальной значимостью; жители Едгина неравны ме-
жду собой еще и потому, что не все они удачливые авантюристы. В
Едгине преследуется лишь тот, чья платежеспособность вызывает со-
мнения, причем финансовый потенциал граждан измеряется лоша-
диными силами. Установленные на государственном уровне такого
рода законы исключают актуализацию идеи традиционного утопиче-
ского равенства. Природа человека и само общественное устройство
противоречат, по Батлеру, этой идее.
Представления о труде в стране Едгин также имеют двойствен-
ный характер. Часть населения острова занята сельским хозяйством, а
потому путешествие главного героя по утопическому государству
предваряется знакомством с общим состоянием агрокультуры, на-
правленной на удовлетворение общественных потребностей. Жители
городов вовлечены в весьма необычную для восприятия протагониста
трудовую деятельность: одни обучают студентов неразумности, дру-
гие работают кассирами в музыкальных банках, третьи заняты обога-
щением за чужой счет, четвертые призваны искоренять обществен-
ный порок. Таким образом, труд в Едгине имеет своей целью не соз-
дание материальных благ, равно как и не многостороннее развитие
личности, но преимущественно консолидацию социальной структу-
ры. В очередной раз Батлер показывает одновременную, амбивалент-
ную, реализацию позитива и негатива: в одних проявлениях конст-
руируемого мира он видит спасительную силу и поэтизирует их (пат-
118 Butler S. Erewhon. Erewhon Revisited. P. 125.
65

риархальность сельского хозяйства), другие подвергает резкой крити-
ке и обличает (судебная и финансовая системы). Как пишет
А. Мортон, у Батлера «всюду налицо открытая сатира, но есть наряду
с ней и завуалированная утопия, выражающаяся в том, что самому
нелепому установлению Едгина неожиданно придается какой-то со-
вершенно здравый штрих»119.
В рамках религиозно-этической системы островного государства
в романе Батлера формируется вероисповедание и нравственность
воображаемого общества. Фундаментом верований в романах Бэкона
и Дефо выступало христианство, в то время как религиозные убежде-
ния едгинцев следует считать политеистическими, потому что «они
сами не знали, во что веруют; им было известно только то, что было
бы болезнью не веровать так, как веровали они»120. Рассказчик при-
числяет жителей острова к идолопоклонникам, которые открыто по-
читают богов, персонифицирующих такие человеческие качества, как
справедливость, сила, надежда, страх, любовь, причем делают они это
независимо от своих внутренних мотивов. Кроме того, едгинцы тайно
преклоняются перед богиней Идгрун121, сопровождающей их на всем
жизненном пути. Богиня представляется вездесущей и всесильной,
жестокой и сумасбродной, как и многие поступки едгинцев. В качест-
ве одного из положительных аспектов художественного замысла Бат-
лера особого внимания заслуживают служители богини идгруниты,
обладающие от рождения чувством действительной меры и способно-
стью жить в гармонии с собой, когда абсурдность окружающих довле-
ет вокруг. По словам Батлера, «у них отсутствовало чувство грядуще-
го, их единственной религией было уважение к себе и окружающим
их людям»122.
В условном мире Едгина существуют также заведения, испол-
ненные символического значения. «Это была поэма из камня и мра-
мора. <...> Я еще острее почувствовал присутствие далекого прошло-
го», - восторгается Хиггс фасадом музыкального банка123. Восприятие
сооружения меняется, когда герой проникает внутрь. Деятельность
музыкальных банков состоит в проведении денежных операций, в хо-
де которых настоящие деньги обмениваются на валюту, не имеющую
покупательской способности. Это не мешает едгинцам исправно по-
119 Мортон А. Л. Английская утопия. С. 181.
120 Butler S. Erewhon. Erewhon Revisited. P. 111.
121 Неполная анаграмма имени миссис Гранди (Mrs Grundy) - персонажа коме-
дии нравов Томаса Мортона «Скорее плуг» (Speed the Plough, 1798). Образ Гранди служил
олицетворением крайнего морального ригоризма в вопросах приличия и морали.
122 Butler S. Erewhon. Erewhon Revisited. P. 108.
123 Ibidem. P. 91.
66

сещать музыкальные банки и принимать участие в их ритуалах. Му-
зыкальные банки олицетворяют клерикальную систему, пропитанную
фальшью и лицемерием: вместо реальной помощи они предлагают
человеку то, чем он никогда не сможет воспользоваться. Иллюзорная
значимость учреждений отражает бессмысленность заповедей и догм,
по которым живет общество, закостенелость и невозможность его ре-
формирования, в то время как религия, по обобщению И. Чекалова,
«должна приобщать человека к "невидимому миру"»124. Согласно
С. Батлеру, по мере взросления человек ощущает потребность в двух
планах существования: видимом и невидимом. Здание музыкального
банка действительно приобщает героя к пониманию «невидимого»,
потому как в нем запечатлена бессознательная мудрость прошлых ве-
ков - сумма опыта, не позволяющего утопическому миру рассыпаться
на части. При всех своих недостатках музыкальные банки лишены
лжи в вопросах «невидимого» порядка: «...поскольку в них было за-
свидетельствовано царство, не имеющее отношения к этому миру, они
не предпринимали попыток приподнять завесу, скрывающую этот
мир от человеческого взора»125. Писатель приходит к выводу, что
практически все религии заблуждаются, когда их священнослужители
пытаются убедить прихожан, что они знают о «невидимом» больше,
чем те, чей взор все еще сосредоточен на видимой реальности. В этом
отличии и состоит превосходство страны Едгин над конкретно-
историческими видимостями.
Едгинское понимание и осуществление свободы, счастья и чести
тесно взаимосвязано с практикой верований на острове. Свобода гра-
ждан Едгина, по их представлению, начинается еще до появления на
свет, когда душа стоит перед выбором: родиться или остаться в бесте-
лесном состоянии. Свобода обязательно воспоследует и после рожде-
ния, когда человеку необходимо будет принимать жизненно важные
решения. Многоликость политеистических установок Едгина также
способствует свободе граждан, однако очень часто волеизъявление
индивида корректируется силой социальных условностей. Счастье
сопряжено с гедонистическими и фаталистическими приоритетами
островитян. Среди удовольствий, необходимых для счастья, главенст-
вует здоровье. Еще в далеком прошлом государство расправилось с
теми, чья внешность не удовлетворяла общепризнанным критериям
красоты (одиозные статуи, охраняющие вход в страну, свидетельству-
ют о едгинском неприятии уродства), и поэтому в стране остались
124 Чекалов И. И. Антиклерикальная сатира С. Батлера («Музыкальные банки» в
«Едгине») // Известия АН СССР. Сер. лит. и языка. М, 1970. Т. 29, вып. 3. С. 225.
125 Butler S. Erewhon. Erewhon Revisited. P. 98.
67

только красивые и, наверное, счастливые люди. Во внешней красоте
едгинцев отражается здоровье, которое воплощает собой ценностную
систему. Единственно верным признается то, что не противоречит
физическому здоровью человека и не угрожает здоровью общества,
т.е. гарантирует индивидуальное и всеобщее счастье. Категория сча-
стья наполняется смыслом за счет веры островитян в удачу: «Удача -
единственно верный объект человеческого преклонения»126. Счастье,
уверены едгинцы, возможно в тех случаях, если у индивида имеется:
1) здоровье; 2) имущество; 3) близкие люди (родственники и друзья).
Во всех остальных случаях гражданам нужно рассчитывать на судеб-
ное разбирательство, тюремное заключение и даже смерть. Здоровье и
удача составляют бинарный комплекс, лежащий в основе писатель-
ских представлений о счастье.
Взгляды на честь в Едгине базируются на ответственности каж-
дого гражданина за свое моральное и физическое благополучие перед
обществом. Честью, следовательно, наделяются лишь те люди, чье со-
стояние здоровья можно назвать безупречным. Самым серьезным бес-
честием являются болезни, которые характеризуются как преступле-
ния и проступки. К наиболее вопиющим из них едгинцы причисляют
брюшной и сыпной тиф, а также простуду. При этом аморальные по-
ступки островитян ни в коей мере не противоречат чести. Граждане,
страдающие приступами безнравственности, проходят курс лечения
либо в больницах, где их окружают заботой и вниманием, либо на до-
му при помощи специально подготовленных врачей-«выпрямителей»,
за которыми сохраняется право прописывать различные формы фи-
зического наказания своим пациентам. Автор критикует нетерпение к
физическим недугам со стороны общества и указывает на некоторую
безалаберность в отношении морального состояния людей. Таким об-
разом, религиозно-этическая система созданного воображением
С. Батлера государства возводится на разнородном многообразии ве-
рований и предпочтений, большинство из которых несет на себе от-
печаток несовершенства эмпирической действительности. По адек-
ватной оценке Э. Берджесса, «Едгин» предлагает «картины Англии,
полные критики и атак на английский истэблишмент и английскую
глупость»127. Но амбивалентно с несовершенством высвечивается и
здравый смысл утопического проекта С. Батлера, состоящий в отсутст-
вии лицемерия в вопросах духовного мироотношения.
Концепция образования Едгина, отражающая аксиологические
ориентиры утопического государства, фундирует представления о
126 Ibidem. Р. 70.
127 Burgess A. English Literature. Harlow, 2000. P. 188.
68

воспитании и обучении на острове. «Батлер прибегает к своему из-
любленному приему доведения аргумента до того логического преде-
ла, за которым его абсурдность становится очевидной»128. После рож-
дения ребенок обязан подтвердить содержание «формулы рождения»
- особого документа, согласно которому родителям предоставляется
право избавиться от своего чада в любое время, а также выражается
обет новорожденного быть самым жалким существом, которое по сво-
ей воле появилось на свет. Ребенок воспитывается в атмосфере страха
за свою жизнь и ответственности перед родителями. Школьное обуче-
ние сводится к занятиям чтением, письмом и арифметикой. Знание
других наук приобретается в специальных учебных заведениях, кото-
рые носят название колледжей неразумности. Эти учреждения очаро-
вательны снаружи, однако во многом противоречивы внутри. В кол-
леджах действует общество по ликвидации бесполезных знаний, чита-
ет лекции профессор мировой мудрости, преподаются две основные
дисциплины: уклончивость и гипотетический язык, составляющие
основу магистральной области знаний - гипотетики.
Сатирический момент в данном случае, как и при описании по-
литических, социальных и религиозно-этических порядков изобра-
жаемого общества, сочетается с описанием идеального компонента
концепции образования, каковой представлял ее себе С. Батлер. Во-
первых, студенты колледжей неразумности критически подходят к
почитаемым авторитетам, и схоластическое обучение приобретает
качественно иное измерение. Принимая во внимание точку зрения
мыслителя или ученого, каждый студент считает нужным выделить
положения, с которыми он категорически не согласен. Во-вторых,
колледжи неразумности делают ставку на тщательное изучение исто-
рии, чему способствует гипотетика. Задачу исторических штудий ед-
гинцы видят в возможности предсказывать будущее: «Кто бы стал па-
хать или сеять, если бы не верил в предопределенность будущего? Кто
бы стал тушить огонь водой, если бы действие воды на огонь было не-
определенным?»129. В-третьих, профессора колледжей выступают га-
рантами либерального образования: если студент устает от гипотети-
ки, ему разрешается позаботиться о своем здоровье. Подводя итог вы-
шесказанному, необходимо отметить, что концепция образования,
предложенная автором романа, состоит из положений, которые, с его
точки зрения, противоположны опасной тенденции следовать исклю-
чительно увещеваниям разума. В низвержении разума в качестве
128 Мортон А. Л. Английская утопия. С. 177.
129 Butler S. Erewhon. Erewhon Revisited. P. 155.
69

единственного проводника человеческой деятельности заключается
одно из преимуществ страны антиподов.
В романах С. Батлера о стране Едгин предпринимается попытка
компромисса между эмпирической реальностью и реальностью
трансцендентной. По А. Мортону, Едгин - «мир другой и тот же са-
мый, страна антиподов, похожая и не похожая на нашу, с присущими
ей мудростью и безумием, хотя и отличная, но одновременно тонко ее
дополняющая»130. В амбивалентном мире, созданном воображением
Батлера, критический момент срастается с идеальными представле-
ниями в единое целое: внутри семиосферы романа отрицание пере-
плетается с утверждением, сатира с утопией. На фоне довлеющих не-
достатков возвеличивается очевидное преимущество проявлений кон-
струируемого мира. Данная тенденция особенно заметна в сопостав-
лении с антиутопической парадигмой миропорядка, на что обращает
внимание О. Сабинина: «Два мира (положительный и отрицатель-
ный) традиционной утопии в антиутопии одновременно несут нега-
тивный заряд»131. При построении амбивалентной модели утопиче-
ского мира писатель руководствовался уверенностью в том, что всеце-
лое отрицание положений эмпирической реальности ведет к созда-
нию реальности принципиально недосягаемой, а потому не менее
эфемерной. Батлер апробировал новый модус утопического миромо-
делирования, основанный на амбивалентности действительного мира
и мира условного, во многом предопределив лик литературной уто-
пии XX столетия.
2.4.2. Авторитет слова в художественном мире романов-
утопий С. Батлера и Э. Беллами
Почитание слова как авторитета во Вселенском творении обра-
зует стержень мироотношения как Старого, так и Нового Света. Со-
гласно учению Платона об эйдосах, умозрительные лики вещей обре-
тают свои бытийственные характеристики посредством слова. Начи-
ная диалог о мифическом острове Атлантида, Тимей возносит молит-
ву демиургу, «на деле пребывающему издревле, а в слове возникшему
ныне, недавно»132. Слово выступает в данном случае в качестве своего
130 Мортон А. Л. Английская утопия. С. 176.
131 Сабинина О. Б. Жанр антиутопии в английской и американской литературе
30-50-х годов XX века // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 9. Филол. М., 1990. № 2. С. 53.
132 Платон. Критий / пер. с древнегреч. С. С. Аверинцева // Платон. Сочинения.
ВЗт.Т.З.Ч.1.М.,1971.С545.
70

рода медиума между вещным бытием и идейным инобытием, адек-
ватность связи между которыми детерминируется истинностью зна-
ния. Слово как источник творения занимает центральное место в ми-
ровых религиях. Слово принадлежит христианскому Богу, отождеств-
ляется с Ним, а затем и со всем сущим; в исламе через слово реализует-
ся акт волеизъявления Творца, от которого и ведется отсчет мирозда-
ния. Дарованное человеку слово способно описывать не только со-
стояние наличного мира, но и передавать трансцендентность недос-
тупного опыту инобытия. Такой потенциал слова явственно обнару-
живается в художественном мире произведений, повествующих, по
мысли С. Макуренковой, «о некоем идеальном пространстве, где при-
мирены противоположности и главенствует гармония и мера»133.
Во второй половине XIX в. к творению художественного мира в
жанре утопии были причастны многие английские и новоанглийские
писатели, однако особой славы по оба берега Атлантики снискали
Сэмюэл Батлер и Эдуард Беллами (1850-1898). Выросшие в семьях
священнослужителей и воспитанные в атмосфере почитания Слова
Божия, оба писателя настороженно отнеслись к чрезвычайно попу-
лярной в то время эволюционной теории Ч. Дарвина, благосклонно
восприняв лишь концепцию поступательного развития внутри одной
парадигмы. В творчестве Батлера четко прозвучал иконоборческий
пафос, направленный против незыблемых авторитетов, в то время как
Беллами, противясь социальному пороку, остался верен пуританской
традиции, подпитываемой американскими источниками. Миропони-
мание писателей во многом предопределило их отношение к слову,
что нашло отражение в созданных ими романах-утопиях: «Едгин»,
«Возвращение в Едгин» С. Батлера и «Взгляд назад. 2000-1887» (Looking
Backward: 2000-1887, 1888), «Равенство» (Equality, 1897) Э. Беллами. В
исследовании жизни и творчества С. Батлера Л. Холт заметил, что за-
вязка первого романа «красноречиво раскрывает механизм символи-
ческой трансформации - перехода из мира, где все, что подвластно
пониманию, находится на своих местах, в новую страну Едгин, прин-
ципы которой имеют иную логику»134. Иная логика миромоделирова-
ния заложена также и в романе Беллами. Хотя писатель не переставля-
ет буквы в географических названиях и именах персонажей, символи-
ческий путь к обществу «истинного братства между мужчинами и
женщинами, естественного чувства духовной солидарности»135 верно
133 Макуренкова С А. Онтология слова: апология поэта. Обретение Атлантиды. С134.
is* Holt L. Е. Samuel Butler. New York, 1964. P. 38.
135 Simon L. Looking Backward: A Profile of Edward Bellamy // World & I. 1999.
Vol. 14, No. 6. P. 291.
71

обозначен. При всем обилии расхождений в целях и средствах Батлера
и Беллами объединяющим звеном в их творческих системах остается
слово, авторитет которого зафиксирован на различных уровнях худо-
жественного мира романов-утопий.
Особенно важную роль в расстановке авторитетных акцентов в
семиосфере романов-утопий играют дескриптивные единицы, актуа-
лизируемые словом. Речь идет о планомерном или неосознанном по-
вторении описательных средств языка, иррадиирущих на другие сфе-
ры с доминантной функцией слова. Мировидение Батлера, традици-
онно рассматриваемое как переходное от викторианства к эдуардиан-
ской эпохе, обладало парадоксальными чертами, которые проявились
в его рефлексивном стремлении сочетать несовместимое в причудли-
вой форме. Способом изложения в романе «Едгин» выступал пара-
докс, в котором, по выражению И. Чекалова, «истина и нелепый вы-
мысел - "сиамские близнецы"»136. В импульсивном желании Батлера
атаковать наличную правду действительности посредством парадокса
Г. Кэннан усматривал причину логической несостоятельности и не-
удобоваримости произведений писателя137. Соединяя идеал с гротеск-
ным образом повседневности, Батлер означивал выявляемую модель
мира в романе «Едгин» существительным «гипотетика». Едгинские
колледжи неразумности не единственное ристалище обозначенных
умозрений. Плодами гипотетики пронизано обьщенное мышление
жителей Едгина, основанное на усиленных предположениях об об-
ратном и потому вынужденное только приближаться к истинному
образу бытия, таящемуся в слове. В отличие от идейной гетерогенно-
сти утопического замысла С. Батлера художественный мир романа
Э. Беллами «Взгляд назад» характеризуется предзаданной стройно-
стью и логичностью. Такое мироустройство прямо свидетельствует о
трансцендированности политико-социального идеала, который, по
прогнозам самого автора, должен был воплотиться к 2000 году и кото-
рый, по оценкам Р. Джэкоби, человечеству еще предстоит реализо-
вать138. Ключевым словом в семантической структуре художественного
мира произведения является эпитет «потрясающий» (prodigious). По-
трясающим оказывается сам факт фантастического путешествия во
времени, в результате которого взору главного героя, равно как и чи-
тателям, открывается потрясающая картина будущего, ибо «на про-
136 Чекалов И. И. Парадокс Батлера о машинах // Науч. докл. высш. шк. Филол.
науки. М., 1967. № 1. С. 89.
137 Cannan G. Samuel Butler: A Critical Study. London, 1915. P. 151.
138 Jacoby R. A Brave Old World: Looking Forward to a Nineteenth-Century Utopia //
Harper's Magazine. 2000. Vol. 301, No. 1807. P. 73.
72

тяжении многих тысячелетий мировая история еще не ведала более
изумительных перемен»139. Насущные проблемы человеческого суще-
ствования контрастируют поразительным образом с решениями в об-
ласти производства (армия рабочих), потребления («всем по потреб-
ностям»), градостроения (утопающая в зелени симметрия улиц Босто-
на) и т.д. Потрясающим в романе американского писателя названо то,
о чем гипотезируют герои «Едгина». Однако, важно отметить, неодно-
значность слова в художественном мире романа Батлера оставляет
больше места для свободы по сравнению с его утвердительностью в
утопическом проекте Беллами.
Слово выступает авторитетным фактором влияния в книгах,
доступных читателям изображаемого общества. Книга как важнейшая
среда обитания слова обнимает в обобщенном виде мировоззренче-
скую базу жизненных основоположений, по которым функционирует
лучшее общество в художественном мире романов-утопий. Герой Бат-
лера Хигтс черпает свои знания о едгинском религиозно-мифо-
логическом учении из местных книг, открывая для себя, что фатализм
- идейная сердцевина мифологического миропонимания едгинцев.
Прямая времени непрерывно соединяет, по их мнению, прошлое с
будущим, словно «лента на двух катушках», «которая не поддается
ускорению или остановке и поэтому требует принятия того, что раз-
ворачивается перед нами вне зависимости от наших предпочтений»140.
Процесс развертывания событийной ленты неподвластен человече-
скому вмешательству, и ход времени нужно воспринимать как неиз-
бывный закон: «Время споспешествует нам и озаряет нам дорогу по
мере продвижения, однако яркий свет часто слепит нам очи и сгущает
темноту перед нами»141. Хигтс устанавливает, что жители страны ве-
рят в пренатальное существование душ, скитающихся в своем царстве
до самовольного появления на свет. Сам факт рождения расценивает-
ся как злодеяние, за которое «приговор может быть приведен в дейст-
вие в любой момент после совершения преступления»142. Избежание
наказания возможно только в случае беспрекословного выполнения
требований «формулы рождения», предписывающей человеку сми-
рение и раболепие перед окружающей действительностью на протя-
жении всей его жизни. Загробная жизнь полностью исключена в Ед-
гине из реестра потенциальных локусов обитания: человек, подобно
ленте времени, проходит, не спеша, перед ликами наблюдателей и
i» Bellamy Е. Looking Backward: 2000-1887. New York, 2000. P. 26.
140 Butler S. Erewhon. Erewhon Revisited. P. 115.
m Ibidem. P. 115.
I" Ibidem. P. 117.
73

навеки исчезает, не оставив после себя никаких воспоминаний. Па-
мять о прошлом подвержена обработке со стороны так называемого
«общества по ликвидации ненужных знаний и дальнейшему забве-
нию истории». Полное игнорирование возможности будущего обу-
словливает пренебрежительное отношение к знанию как таковому, а
также к его хранению и преумножению. В данном случае можно от-
части согласиться с Л. Холтом в том, что весь процесс социализации в
Едгине нацелен на нивелировку умения «вести полезный образ жиз-
ни»143. Сам Батлер, однако, улавливал в авторитетных постулатах по-
добного рода «несправедливое и ходульное изображение действи-
тельного; и если бы авторы, - продолжал он, - имели к тому предрас-
положенность, они бы нарисовали образ, как светлые, так и темные
тона которого казались бы ошибкой»144.
Аспекты политико-социального устройства страны будущего в
романе-утопии Э. Беллами переданы в книгах, сила слова которых
способствует оформлению разрозненных представлений Джулиана
Уэста в целостный образ идеальной жизни. Как и Батлер, автор
«Взгляда назад» проводит временную линию в исторической и экзи-
стенциальной перспективе. Во время своего пребывания в отдалении
от родного Бостона почти на 113 лет главный герой романа открывает,
что США к XX в. «вступили в эпоху миллениума» и что «данная тео-
рия отнюдь не беспочвенна»145. Благосостояние всей нации, отсутст-
вие социальных трудностей, устроенность личной жизни каждого
гражданина, бросающиеся в глаза Уэсту, подтверждают сформулиро-
ванный в романе вывод о том, что «нынешний мир - рай по сравне-
нию с тем, что было раньше»146. С первого до последнего вздоха в этом
раю человек запрограммирован социальной необходимостью в каче-
стве поборника идеи прогресса - целевого хода истории. Пакеты до-
кументов в будущем Бостоне строго регламентируют возрастной и
тендерный ценз в вопросах индивидуального роста для общественной
пользы. Если душа в Едгине перемещается после своего рождения в
непредсказуемый мир, то законодательство в произведении Беллами
гарантирует неродившимся наличие умных и воспитанных родите-
лей, равно как и совершенную систему жизнеустройства. В силу уст-
ремленности в будущее экзистенциальные искания бостонцев XX в. не
девальвируются сиюминутным разочарованием в дне сегодняшнем.
По объективной оценке Г. Гранвальда, миллениум - «всего лишь ус-
143 Holt L. Е. Samuel Butler. P. 43.
144 Butler S. Erewhon. Erewhon Revisited. P. 121.
145 Bellamy E. Looking Backward: 2000-1887. P. 55.
146 Ibidem. P. 55.
1 74

ловное обозначение в календаре. Но за нашим трепетным к нему от-
ношением скрывается глубокий психологический смысл: необходи-
мость увериться в том, что мы не потеряны во времени, что мы дви-
жемся в заданном направлении и что у нас есть к чему обратить свой
взор»147. Индивидуальные цели подчиняются в данном случае некото-
рой большей цели, которую Беллами в послесловии к роману описал
как «Золотой век, лежащий перед нами, а не за нами»148. В противовес
Едгину Новый Бостон предоставляет своим гражданам большую сво-
боду слова, при которой, согласно М. Гарднеру, «все книги и газеты
издаются под эгидой правительства, при этом они не подвергаются
цензуре и могут содержать любые взгляды»149. Книжные полки биб-
лиотек в романе наполнены томами «интеллектуальных виртуозов» от
Шекспира до Ирвинга. Слово, конденсирующее в себе память о ми-
нувшем, оттеняет вершинность настоящего момента, который контра-
стирует с мизерностью прошлого. Итак, слово не только и не столько
раскрывает сущность определенной религиозно-мифологической
доктрины, выполняющей мировоззренческую функцию в художест-
венном мире произведений, сколько детерминирует развитие сцена-
рия существования человека. В концепциях времени обоих авторов
четко просматривается линейная векторность исторического процес-
са, определяющая ход жизни человека как фаталистически бесцель-
ный или общественно полезный. Слово, чей авторитет «отвердел» в
религиозно-мифологическом сознании моделируемой реальности,
устанавливает конечные желаемые цели или их отсутствие на инди-
видуальном и социальном уровне.
Авторитет слова находит свое преломление также в механизме
воздействия выдвигаемых теорий на ценности общества и принятое в
нем мнение. В художественном мире романов-утопий наиболее се-
мантически емкими формами обращения с духовной чувствительно-
стью являются трактат и проповедь. Написав «Книгу машин», в кото-
рой легко различимо влияние дарвинского учения о происхождении
видов, один едгинский философ совершил масштабный переворот в
государственной политике и образе мышления и поведения сограж-
дан. Ему удалось спроецировать гипотетическим путем линию разви-
тия живой материи на модель эволюции техники. Он предчувствовал
неизбежную опасность в прогрессе машин, потому что последние,
«коль им уготовано превзойти нас в интеллектуальном развитии, как
147 Grunwald Н. Can the Millennium Deliver? // Time. 1998. Vol. 151, No. 18. P. 87.
148 Bellamy E. Looking Backward: 2000-1887. P. 220.
149 Gardner M. Looking Backward at Edward Bellamy's Utopia // New Criterion.
2000. Vol. 19, No. 1. P. 22.
75

мы превосходим в этом животных», смогут завладеть и жизнью чело-
века150. Слово местного философа, имеющее своей целью предупреж-
дение об опасности радостей машинизации, откликнулось в сознании
едгинцев призывом к немедленному действию. По словам С. Батлера,
«разбуженное сознание индивида приведет его к таким опрометчи-
вым поступкам, от которых ему следовало бы воздержаться; сознание
же нации, разбуженное каким-нибудь достопочтенным господином,
нажимающим тайные пружины, с лихвой вымостит дорогу в ад»151.
Увещевания, выказанные в трактате о машинах, обрели размах обще-
принятого мнения (идгрунизм), которое и стало одной из мишеней
жанрового парадокса Батлера. «Сняв с ходячего мнения налет прав-
доподобия и очевидности, Батлер умеет обнаружить и показать зерна
абсурда, фальши, бессмыслицы, таящиеся в самой его сути. Крупицы
же истины он представляет в виде фантастического и нелепого пред-
положения», - резюмирует И. Чекалов152. Всего за несколько дней в
Едгине был уничтожен всякий след технического прогресса, остав-
ляемый предыдущими поколениями на протяжении своего развития.
В силу патетического характера проповедь обладает еще боль-
шей степенью суггестивности, нежели трактат. Слово проповедника в
художественном мире романа Э. Беллами призвано ферментировать
общественную уверенность в совершенстве идеала, констатировать
благостное состояние «здесь и сейчас». По предположению Н. Шоген-
цуковой, сам факт того, что «улучшение социума Беллами видит на
путях служения Богу, как воплощение его замыслов на Земле», приво-
дит в итоге к реализации бостонцами «древней мечты о свободе, ра-
венстве, братстве»153. В этой связи проповедник указывает на анахро-
низацию такой категории, как библейские десять заповедей, вместе с
оппозициями «бедность - богатство», «добро - зло». «Пришла к концу
долгая и изнуряющая зима человечества, которое созрело к тому, что-
бы лицезреть наступление рая», - находим в тексте романа Беллами154.
Возникает вопрос: не вербализирует ли автор образ счастья, в которое
человечество обращено «железной рукой»? Э. Баталов, обращаясь к
утопическим обществам Платона, Мора, Морриса, выявляет их ста-
тичность: «В них нет никакого движения, никакого развития, по-
150 Butler S. Erewhon. Erewhon Revisited. P. 158.
i5i Ibidem. P. 167-168.
152 Чекалов И. И. Правовой парадокс Батлера и его источники // Вестн. Санкт-
Петербург, ун-та. Сер. 2. История, языкозн., литературовед. СПб., 1992. Вып. 1, № 2.
С.54-55.
153 Шогенцукова Н. А. Утопический роман. Эдвард Беллами // История литера-
туры США. В 7 т. Т. 4. М., 2003.С. 781.
154 Bellamy Е. Looking Backward: 2000-1887. P. 191.
76

скольку максимальный характер предела не оставляет пространства
ни для продвижения вперед, ни для исторического "маневра"»155. Едва
ли «не таким же "заорганизованным" и строго регламентированным»
представлялось Э. Баталову общество будущего в романе «Взгляд на-
зад». Непреложность авторитета слова, а также механизм его воздейст-
вия на сознание и жизнедеятельность человека и общества последова-
тельно явлены в художественном мире романов-утопий «Едгин» и
«Взгляд назад». Батлер проводит мысль о колоссальных возможностях,
таящихся в слове, варианты актуализации которых не поддаются од-
нозначному прогнозированию; Беллами, в свою очередь, приписывая
слову исключительную сакралъность, убедительно показывает карти-
ну приведения в действие арсенала «общепонятных средств» словес-
ного убеждения.
Романам-утопиям С. Батлера и Э. Беллами был уготован широ-
кий, однако неравный успех как в своих странах, так и за рубежом, что
также указывает на авторитет художественного слова. Произведение
Батлера постигла во второй половине XX столетия участь практически
полного забвения, в то время как книга Беллами, породившая после
выхода в свет огромное множество подражаний и интерпретаций,
признается классическим примером американской литературной
утопии. Этот факт, нужно признать, не умаляет значения романа Бат-
лера «Едгин». В нем писатель сумел начертать контуры тенденций
политико-социального развития, о которых в полный голос заговори-
ли авторы антиутопий только в XX в., возложив вину за вывихи исто-
рии на мечтателей-утопистов, подобных Э. Беллами, у. Моррису,
Н. Чернышевскому и др. В романах-утопиях Батлера и Беллами, на-
ряду с живописанием образов лучшего мироустройства, творчески
исследуется как явная, так и потаенная активизация риторики власти,
призванная соответствовать притязаниям конструируемой действи-
тельности и в то же время обладающая моделирующим воздействием
на нее. Грани устойчивого состояния условного мира, пригодного для
социального и - реже - индивидуального обживания, противостоят в
литературной утопии картине подвижной реальности, от которой
они отправляются. В «Едгине» абсолютизируется роль художествен-
ного пространства, защищенного двойной границей от тлетворного
влияния слова извне; во «Взгляде назад» проблема границы решается
посредством футуроспективного сдвига временной фокусировки, ос-
вобождающей еще не начертанные контрасты от риторического эф-
фекта. Объективация суггестивного потенциала слова, равно как и
155 Баталов Э. Я. Социальная утопия и утопическое сознание в США. М, 1982. С. 50.
77

физической силы, здоровья, богатства, военной мощи, мыслилась
Аристотелем правомерной лишь в соответствии с критерием справед-
ливости: «...применяя эти блага в согласии со справедливостью, мож-
но принести много пользы, а вопреки справедливости - много вре-
да»156. И Батлер, и Беллами подвергли испытанию авторитет слова в
отдельно взятых сознаниях: Хигтс должным образом воспринял бла-
гие намерения, открывающие путь к действию, тогда как новый опыт
Уэста привел к углублению пропасти неприятия им прежних профи-
лей собственного существования. Именно индивидуальное сознание,
всегда оттеняющее мнение масс, заключает в себе риторическую силу,
приближающую к более или менее справедливой оценке состояния
отображаемого мира, художественного и не только. Художественный
мир романов-утопий С. Батлера и Э. Беллами демонстрирует различ-
ное писательское понимание функциональности слова, за которым
закрепляется созидательность и в котором усматривается латентная
деструктивность. Слово как авторитет оказывается в состоянии не
только описывать творение или создавать художественный мир, но и
разрушать этот мир, а вместе с ним и Вселенское творение.
Аристотель. Риторика / пер. с древнегреч. О. П. Цыбенко. М., 2005. С. 8.

3. РЕВИЗИЯ ОСТРОВНОГО МИРА
В ЛИТЕРАТУРНОЙ УТОПИИ XX ВЕКА
3.1. Литературная антиутопия
и ее субжанровые разновидности
Истоки мировидения, противоположного утопическому, коре-
нятся в различных эпохах развития словесности: античности, XVIII-
XIX вв., XX веке. Но именно в XX в. утопические идеалы подверглись
наиболее значительному переосмыслению. Пессимистическая реви-
зия островного мира была вызвана социально-политическими катак-
лизмами и апокалиптическим настроем, царившим в Европе на рубе-
же веков. Материалом для литературной рефлексии послужил пе-
чальный опыт претворения утопических идеалов в реальность. Труд-
но не согласиться с точкой зрения Т. Чернышевой, что возможности
зарождения жанра антиутопии «содержались уже в классической уто-
пии, поскольку критика реального, современного автору общества
всегда была вторым планом в любой утопии»1. Пересмотр стратегий
политико-социальной инженерии привел к появлению нового жанра
словесности - литературной антиутопии, призванного развенчать су-
ществующие иллюзии всеобщего благоденствия. По наблюдению
О. Павловой, к причинам возникновения антиутопических способов
освоения действительности следует отнести: 1) индивидуализиру-
ющий подход к человеку; 2) скепсис относительно достижений циви-
лизации и научно-технического прогресса2.
«Дивный новый мир», о котором мечтали поколения мыслителей
и литераторов, воспринимается в антиутопиях иронически. Образной
иллюстрацией может служить сцена из шекспировской «Бури»:
How many goodly creatures are there here!
How beauteous the mankind is! О brave new world.
That has such people in't!
Прозорливый Просперо в ответ на восторженный возглас Ми-
ранды многозначительно изрек: «4Tis new to thee»3, зная, что все во-
1 Чернышева Т. А. Природа фантастики. С. 324.
2 Павлова О. А. Метаморфозы литературной утопии: теоретический аспект. Вол-
гоград, 2004. С. 247.
3 Shakespeare W. The Tempest // The Complete Oxford Shakespeare. London, 1987.
P. 980.
79

круг - отъявленные негодяи. Топос острова, вобравший в себя квинт-
эссенцию утопического миромоделирования, перерождается в лите-
ратурной антиутопии в мотив стены, непреодолимой преграды. Ме-
стом действия антиутопических проектов выступает замкнутое про-
странство, бесчеловечное внутри. Проникновение внутрь или выход
из такого мира является затруднительным, как и едва возможны лю-
бые попытки реформирования. Нормы и догмы разумного до абсурда
государства становятся более прочными и непоколебимыми на не-
приступной территории.
В литературной антиутопии выражено пессимистическое отно-
шение к гиперрационально структурированным общественным сис-
темам. Как отмечает О. Сабинина, «традиционное утопическое изо-
бражение счастливого идеального общества сменяется в антиутопии
убедительным показом того, как идеал в действительности полностью
перерождается и превращается в свою противоположность - тотали-
тарный строй»4. Иллюзии всеобщего социального равенства, обяза-
тельной трудовой повинности, внушаемые государственной маши-
ной, подвергнуты решительному развенчанию в романе русского пи-
сателя Евгения Замятина «Мы» (1921), инкорпорирующего жанровую
матрицу литературной антиутопии и ее субжанровых разновидно-
стей. Еретический бунт протагониста Д-503 против индивидуального
обезличивания, полной видимости и слышимости частной жизни, ис-
правляется перенастройкой на благоговейное почитание победонос-
ного шествия Единого Государства. По утверждению А. Любимовой,
«антиутопия исследует ту социально-политическую модель, которая
опровергает устойчивые идеологические мифы»5. В 1932 г. Олдос
Хаксли, тогда автор четырех романов, опубликовал свой вариант
представлений о «заорганизованном» обществе, помешанном на тех-
но- и биоинженерии. В романе «Дивный новый мир» (Brave New World)
О. Хаксли продемонстрировал доминирующее влияние индустриали-
зации, фрейдизма, массовых коммуникаций, капиталистической и
коммунистической экономической теории на современных ему лю-
дей. Писатель энергично предупреждал о том, что быть счастливым в
машинизированном мире предельно просто, стоит только перестать
быть человеком. «Взяв за основу такие основополагающие проявления
человеческой личности, как любовь и власть, писатели-антиутописты
4 Сабинина О. Б. Жанр антиутопии в английской и американской литературе
30-50-х годов XX века: автореф. дис. ... канд. филол. наук: 10.01.05 / Моск. гос. ун-т им.
М. В. Ломоносова. М, 1989. С. 10.
5 Любимова А. Ф. Утопия и антиутопия: опыт жанровых дефиниций // Тради-
ции и взаимодействия в зарубежных литературах. Пермь, 1994. С. 95.
80

выстраивают в своих произведениях модель общества, соответствую-
щего самым примитивным полузвериным запросам человека, где лю-
бовь превращается в секс, а власть - в открытое насилие над лично-
стью», - прослеживает Ю. Борисенко6.
К субжанровым разновидностям литературной антиутопии, в
которых также осуществляется ревизия утопического миромоделиро-
вания, принадлежат квазиутопия, дистопия и какатопия. Квазиуто-
пическая реальность возводится вокруг утопической модели мира,
экзистенциальная несостоятельность которой доказывается авторами
зачастую иронически. Как утверждает Б. Панин, «устремленность
утопий-антиутопий к постановке прежде всего социальных проблем
порождает такое их качество, как экстенсивность. Перед читателем
разворачиваются проспекты с изображением самых различных сто-
рон будущего...»7. С целью создания эффекта псевдокарнавала ква-
зиутопия оперирует средствами сатиры (пародия, гротеск) и фан-
тастики, убедительное подтверждение чему можно найти в рома-
нах А. Платонова («Чевенгур»)8, А. Франса («Остров пингвинов»),
М. Фрейна («Очень частная жизнь»), Дж. Балларда («Бетонный ост-
ров»), Л. Петрушевской («Новые робинзоны») и т.д. В основании ху-
дожественного мира дистопии лежит модель «идеально плохого об-
щества»9. С позиций А. Чамеева, дистопия «облекается в формы самой
жизни, дабы подчеркнуть угрозу, исходящую от "дурного утопизма".
<...> дистопия ориентирована на жизнеподобие, максимально ис-
пользует материал действительной жизни»10. Дистопическое мышле-
ние продуктивно взаимодействует с жанровыми структурами психо-
логических и философских романов, свидетельство чему - произведе-
ния Джорджа Оруэлла («1984»)11, у. Голдинга («Повелитель мух»),
6 Борисенко Ю. А. Риторика власти и поэтика любви в романах-антиутопиях
первой половины XX века (Дж. Оруэлл, О.Хаксли, Е. Замятин): дис. ... канд. филол.
наук: 10.01.03 / Удмурт, гос. ун-т. Ижевск, 2004. С. 93.
7 Ланин Б. А. Литературная антиутопия XX века. М, 1992. С. 35.
8 Сосредоточиваясь на сути мировидения, выраженного в романе А. Платонова
«Чевенгур», А. Гугнин помещает его (наряду с «Городом за рекой» Г. Казака, «Другой
стороной» А. Кубина и др.) в контекст магического реализма на том основании, что
писатель ищет ответа на онтологические вопросы «не в социальных, а в космических
измерениях». (См.: Гугнин А. А. Магический реализм в контексте литературы и искус-
ства XX века. М., 1998. С. 44).
9 Чаликова В. Утопия и свобода. С. 81.
10 Чамеев А. А. На грани отчаяния и надежды (роман-дистопия Джорджа Ору-
элла) // Автор. Текст. Эпоха. СПб., 1995. С. 99.
11 В письме к своему итонскому ученику Эрику Блэру (Оруэллу) от 21 октября
1949 г. О. Хаксли с благодарностью признал изящество и непреходящую важность ро-
мана «1984»: «Я чувствую, что кошмару "1984" суждено трансформироваться в ужас
мира, еще более правдоподобного, чем изображенный мною в "Дивном новом мире"».
81

Э. Берджесса («Заводной апельсин»)12, В. Войновича («Москва 2042»),
М. Этвуд («Рассказ служанки»), Дж. Херси («Заговор»)13 и др. Какато-
пия отличается от квазиутопии и дистопии встроенным в ее сюжет-
ную канву мотивом катастрофы. Мировая война, ядерный взрыв и
другие глобальные катаклизмы - это те потрясения, которые приводят
вымышленный мир в состояние, пригодное для художественного экс-
перимента. Среди какатопий особого внимания заслуживают книги
К. Эмиса («Перестройка»), Р. Мерля («Мальвиль»), А. Адамовича
(«Последняя пастораль»), Т. Толстой («Кысь») и т.д.
Картина квазиутопической действительности убедительно яв-
лена в романе «Остров великой матери» (Die Insel der grofien Mutter,
1924) немецкого прозаика и драматурга, лауреата Нобелевской пре-
мии Герхарта Гауптмана. В книге рассказывается о том, как группа,
состоящая более чем из двух сотен людей, направляется в спасатель-
ных лодках к берегам необитаемого острова в южной части Тихого
океана. После кораблекрушения уцелели только женщины и двена-
дцатилетний мальчик Фаон. Важнейшая проблема, которую затраги-
вает автор в романе, - возможность существования общества, между
представителями которого не будет тендерных различий. Женщины,
оказавшиеся по воле рока на неизвестных землях, вынуждены сози-
дать «амазонскую» культуру. Там они заняты поисками провизии и
строительством жилья, но как только вопросы выживания отходят на
второй план, островитянок начинает одолевать желание репродук-
ции. Каждой из них этот замысел кажется нелепым, пока они не узна-
ют о первом случае «непорочного зачатия», произошедшем на остро-
ве. Реагируя на численный рост населения, женщины организуют
Напомним, граждане Океании Джорджа Оруэлла являются лишь беспомощной серо-
стью в политическом механизме, где ненависть тождественна любви, а ошибка - истине.
12 Романы у. Голдинга и Э. Берджесса фокусируются на природной сущности
человека, ее проявлениях и возможностях изменения, у. Голдинг подвергает критике
просветительские взгляды о природной безгрешности человека и примате социального
начала в его развитии. Герои романа воплощают определенные социальные типы, на-
ходящиеся в ситуации выживания и действующие в соответствии с врожденными ин-
стинктами, а не этическими нормами. Э. Берджесс, в свою очередь, изображает общест-
во, научившееся «исправлять» природную деструктивность человека посредством био-
технологий и превращать его в бездумную пешку, ведомую государством.
13 В романах М. Этвуд и Дж. Херси выявляются, но мнению Т. Комаровской, экс-
тремальности феминизма, «политический аспект поисков женщиной своей самоиден-
тичности» под гнетом тоталитарного режима. (См.: Комаровская Т. Е. Феминистская
литература США: обретения и потери на пути к самоидентификации // Вопросы гер-
манской филологии и методические инновации в обучении и воспитании. Брест, 2005.
С. 3-11; Комаровская Т. Е. Экстремальности феминизма в романе-антиутопии М. Этвуд
«Рассказ агужанки» // Американистика как предмет научного познания. Мн., 2006.
С. 40-42).
82

школьное обучение, обеспечивающее более эффективное управление
и организацию жизни в их государстве.
Трудно не уловить некоторое созвучие между художественным
замыслом Г. Гауптмана и концепцией романов Д. Дефо о Робинзоне
Крузо. Подобно главному герою Дефо, островитянки, оказавшись в
«естественном состоянии», проходят все стадии человеческого разви-
тия. Прогресс женского общества определяется знаниями, приобре-
тенными ими еще на континенте: они владеют способами ведения
хозяйства, помнят, как сооружать жилье и поэтому стремятся реализо-
вать те потенциальные возможности, которых они были лишены в Ев-
ропе. Созидательный труд женщин увенчивается планомерным успе-
хом, соответствующим духу настоящей робинзонады. Однако под
иным углом зрения Гауптман смотрит на особенности конструирова-
ния совершенного общества. В объектив писателя попадает религиоз-
ный аспект миромоделирования. Показано, что поклонение вымыш-
ленному богу началось с чуда «непорочного зачатия», явленного ост-
ровитянкам в минуту, когда их мысли и чувства были сосредоточены
исключительно на вопросе деторождения. Хотя автор и не открывает
тайну «амазонского» продолжения рода, очевидность самообмана в
поклонении островному богу непомерно усиливается. В один момент
женщины даруют мужчинам, рожденным на острове, отдельное госу-
дарство, которое возглавляет восемнадцатилетний Фаон. Сегрегация
мужской и женской половин острова со временем приводит к полному
отсутствию рождаемости. Когда женщины наносят визит мужскому
государству, они осознают, что мужчинам удалось достичь невероятно
высокого уровня развития в своем крае (кораблестроение, сельское
хозяйство, музыка, гражданское общество). Вскоре после ритуальной
оргии островитянки поднимают восстание, разрушая большинство
артефактов острова. Фаон решается на бегство, оставляя после себя
потомство, о дальнейшей судьбе которого можно только догадываться.
По словам А. Зверева, «насилие над историей, каким показывает его
антиутопия, - это насилие и над природой в широком смысле поня-
тия. Над средой обитания. Над разумностью отношений между чело-
веком и окружающим его космосом. Над человеческим естеством»14.
Гауптман изобличает внутренний механизм религиозного мироощу-
щения, становящийся предметом частых спекуляций: человек ждет
чуда, ищет объекта поклонения и бежит от ответственности.
«Остров великой матери» - роман-предупреждение. В книге
прослеживается преемственность жанровой поэтики и семиосферы
14 Зверев А. «Когда пробьет последний час природы...» Антиутопия. XX век //
Вопросы литературы. М, 1989. № 1. С. 45.
83

литературной утопии (критика существующего миропорядка, по-
строение наилучшего общества). Художественное пространство про-
изведения ограничено определенными физическими рубежами - ост-
ровом, на котором разворачивается экспериментальная реальность,
кажущаяся утопической. Писатель разоблачает результаты осуществ-
ления утопической мечты, указывая на сущностные характеристики
человека, неизбежно вступающие с ней в противоречие. В заглавие
романа вынесен изученный К. Юнгом архетип Великой Матери: Ве-
ликая Мать, рождая дитя, одновременно губит его в своих смертонос-
ных объятьях. Подобную символически гипертрофированную ситуа-
цию Гауптман воссоздает на примере целого острова «великих мате-
рей». Автор изображает узаконивание миропорядка, которому пред-
стоит развиваться против законов природы. По причине собственного
бессилия перед естественным ходом жизни человеку следует трудить-
ся над улучшением тех сфер деятельности, которые были им созданы
и ему подвластны, осознавая при этом ответственность за каждое
предприятие не только перед самим собой, но и перед всем мирозда-
нием.
Проиллюстрируем специфику аксиологических установок в
дистопии и какатопии анализом рассказа американского писателя-
фантаста Рэя Брэдбери «Будет ласковый дождь» (There Will Come Soft
Rains). Как нам видится, рассказ посвящен переосмыслению базисной
категории счастья в русле антиутопической идеологии. В силу уни-
версальности и фундаментальности счастье представляет собой фе-
номен, настойчиво отвергающий возможность абсолютизации. «В чем
состоит счастье?», «Какими средствами оно достигается?», «Возможно
ли общее счастье?» - круг вопросов, волнующих человечество по сей
день. В книге «Человек для себя» Эрих Фромм предлагает следующее
определение счастья: «Счастье - это величайшее достижение человека,
ответная реакция всей его личности на плодотворную ориентацию15
по отношению к самому себе и к внешнему миру»16. Первые попытки
обобщить категорию счастья предпринимались древнегреческими
философами: Платон утверждал добродетель в качестве единственно-
го пути к достижению счастья; Аристотель приравнивал счастье к
жизненно важной цели; Эпикур описывал счастье как безмятежное
состояние, достигнутое в результате победы над страхами бытия. Сча-
стье как благодать приобрело иную трактовку в текстах Писания. По-
15 «Плодотворная ориентация», но Э. Фромму, включает следующие компонен-
ты: забота, ответственность, уважение и знание.
16 Фромм Э. Человек для себя / пер. с англ. Д. Н. Дудинского // Фромм Э. Бегст-
во от свободы. Человек для себя. Мн., 1998. С. 602.
84

еле изгнания из рая человеку все же было обещано повторное обрете-
ние полноты блага на небесах (Матф. 5:12). Наградой должна была
стать жизнь в новом граде Иерусалиме, имеющем геометрически пра-
вильную форму и окруженном стеной из драгоценных камней (Откр.
21:16-20). Такого рода обещания касались существования в мире, не-
подвластном человеческим силам, в мире трансцендентном.
Недовольство ограниченностью земного существования служи-
ло и служит одной из движущих сил утопического творчества. В про-
изведениях писателей-утопистов категория счастья обнаруживает оп-
ределенные параметры и идеализируется. Принципиальная разница
между библейским раем и утопическим миропорядком состоит в том,
что создателем первого выступает Бог, второго - человек. Т. Мор стре-
мился зафиксировать в своем романе картину воплощения идеала
счастья, в первую очередь, всеобщего, однако индивидуально прием-
лемого. Протест Т. Мора против религиозного аскетизма средних ве-
ков заключался во введении концепции гедонизма как неотъемлемой
константы счастья: человеку врождено стремление к удовольствию, а
не к страданию. В государственной системе Новой Атлантиды
Ф. Бэкона идеал счастья реализован преимущественно на научном
уровне, который сводится к накоплению знаний о Божьих творениях
и созданию новых условий для расширения власти человека над при-
родой. Идеал счастья в романе Д. Дефо «Робинзон Крузо» основан на
принципе социальной упорядоченности. Стабильность общества на-
рушается «дикостью», непросвещенностью его членов, которым, как и
Робинзону, необходимо пройти путь от «естественного состояния» к
цивилизации, расширяя собственные возможности. Накопление зна-
ний о природе и ее законах должно обеспечивать прогресс общества,
ведущий к воплощению идеала счастья в мире имманентном.
Авторский взор в рассказе «Будет ласковый дождь», вошед-
шем в сборник «Марсианские хроники» (The Martian Chronicles, 1950)
Р. Брэдбери, подобно другим произведениям писателя, устремлен в
будущее, которое современному читателю не покажется далеким, -
2026 год. Текст рассказа может быть композиционно разделен на две
части. Первая часть повествует о дневных событиях в доме, которые
представлены писателем в форме дневника, а также содержит некото-
рые отголоски ночных происшествий в городе. Действие рассказа раз-
ворачивается внутри технически обустроенного дома, всячески при-
способленного к уходу за человеком. Говорящие часы напевным то-
ном возвещают начало дня, перечисляют знаменательные события,
воодушевленно заявляют о платежеспособности семьи в ближайшее
время и напоминают выполнить запланированные мероприятия в те-
чение суток. Газовая плита самостоятельно готовит пищу, накрывает и
85

убирает со стола; барометр предупреждает о дожде, настаивая на со-
ответствующей одежде («Дождь, дождь, уходи; плащ с галошами най-
ди»17). Из нор в стенах выходят роботы-мыши, которые «таинственно
завоевывают» грязь, проникшую в дом. От внешних посягательств дом
защищен механической системой охраны и идентификации («Само-
защита, граничащая с паранойей»18). Не только бродячим кошкам за-
прещено приближаться к дверям дома, но и птицам касаться его. Судя
по действиям приборов, вторая половина дня посвящена исключи-
тельно релаксации. В комнатах появляются столы для карточных игр,
разливается в бокалы Мартини, играет музыка. Стеклянные стены дет-
ской оживают голосами животных и запахами флоры и фауны, ванна
наполняется водой, а постели подогреваются. Один из голосов дома
предлагает прослушать на сон грядущий любимое стихотворение хо-
зяйки, сопровождаемое звуками спокойной музыки. Очевидно, глав-
ными действующими лицами рассказа являются артефакты, цель ко-
торых состоит в служении их создателю. Приведенные примеры дос-
тижений человека свидетельствуют о высоком уровне технического
развития будущего общества. Можно также заключить, что основу
идеала счастья в рассказе Брэдбери, как и в «Новой Атлантиде» Бэко-
на, составляет технизация всех сфер жизни человека, внедрение ре-
зультатов умственной деятельности в практику повседневности.
Параллельно с описанием технического совершенства в первой
части рассказа настойчиво заявляет о себе мотив невостребованности
этого оазиса счастья. Взывания говорящих часов обращены в пустоту,
двери не стучат, а ковры не ощущают на себе прикосновения чьих-
нибудь каблуков, завтрак проглатывает металлическое горло водо-
провода, зажженная сигара сгорает сама по себе, а поэзия лишь нару-
шает тишину. Невольно возникает вопрос: где же человек, где же соз-
датель этого механического рая на земле? Становится известно, что
ночью город был разрушен до основания; над пеплом других соору-
жений возвышается этот один-единственный дом. После радиоактив-
ного взрыва от хозяев дома остались только силуэты на опаленной
стене и «пять капель краски - мужчина, женщина, дети, мяч. Осталь-
ное было тонким слоем угля»19. Настенные рисунки запечатлели хозя-
ев дома в действии: муж двигает газонокосилку, жена собирает цветы,
а дети увлечены игрой в мяч. Перед читателем предстает образ счаст-
ливой семьи, даже не подозревавшей о надвигавшейся ядерной ката-
17 Bradbury R. There Will Come Soft Rains // Utopian Literature: A Selection. New
York, 1968. P. 297.
18 Ibidem. P. 299.
»Ibidem. P. 298.
86

строфе. Единственное существо, искренне переживающее утрату хо-
зяев, - домашний пес, погибающий в неистовстве безуспешных поис-
ков. Оставшись «в живых», механические существа продолжают вы-
полнение запрограммированных действий, направленных на служе-
ние тем, кого уже нет: «Дом был алтарем с десятью тысячами служи-
телей, больших и маленьких, хором обслуживающих и прислужи-
вающих. Но боги исчезли, а ритуал религии продолжался бессмыс-
ленно, бесполезно»20. Прогресс знания и, соответственно, техники,
традиционно являющийся главным условием реализации идеала сча-
стья, не только упростил человеку жизнь, обеспечив его механически-
ми орудиями, но и стал судьбоносным фактором его существования.
События второй части рассказа происходят в ночное время и
открываются замечанием, что «в десять часов дом начал умирать»21.
Причиной смерти послужил огонь, распространившийся по всему
дому после возгорания бутылки с растворителем, которую столкнула
под действием ветра обрушившаяся ветка дерева. Усилия дома, наце-
ленные на самосохранение, соразмерны хитрым уловкам огня, кото-
рый сердито перемещается из комнаты в комнату и с огромным удо-
вольствием живится картинами Пикассо и Матисса. Чердак, руково-
дящий деятельностью механического оазиса, принимает на себя са-
мый главный удар огня. В последних сценах рассказа умирающий дом
бьется в предсмертных конвульсиях, агония механических действий и
звуков предвещает его скорое разрушение: «Чердак провалился в кух-
ню и в гостиную, гостиная - в цокольный этаж, цокольный этаж - в
подвал»22. Механический дом, символизирующий воплощенный иде-
ал счастья, уничтожается своими же внутренними силами. Особый
интерес при чтении рассказа вызывает противопоставление природ-
ных стихий техническим, которые используются человеком себе во
благо. Речь идет о ветре, огне и дожде. Находясь на гребне познания,
человек научился генерировать технические подобия природы. В этой
связи представляется своеобразным отношение человека к природно-
му миру, проявляющееся через созданную его руками механическую
действительность. С одной стороны, говорилось выше, дом отмежеван
от всевозможного природного «прикосновения»; человек как бы от-
ключен от мира живого, от естественного протекания жизни. С другой
стороны, хозяева дома пытаются сохранить некоторую близость к
природе, выращивая цветы или слушая стихотворение о весеннем
пробуждении всего живого. Такого рода благосклонность не мешает
20 Ibidem. Р. 299.
24bidem.P.301.
22 Ibidem. P. 303.
87

«богам» механического мира потребительски относиться к природ-
ным богатствам, необходимым для актуализации идеала счастья.
Водоразделом между первой и второй частями рассказа служит
стихотворение, зачин которого дал название всему тексту. В противо-
вес логике повествования главным действующим лицом в стихотворе-
нии выступает природа. Автор с уверенностью утверждает, что насту-
пит пора, когда силы природы разбудит ласковый дождь, что воспря-
нут ото сна птицы и деревья и что никакие человеческие распри не
будут в силах помешать такому подъему. Последние четыре строки
стихотворения звучат с нотой предположения о том, что против гибе-
ли человечества может не найтись возражений: «И сама Весна, про-
снувшись на рассвете, // Едва бы догадалась, что были мы на свете»23.
Важно, что природа не изображена в ожидании отплаты человечеству;
наоборот, она предвкушает свое возрождение, когда ласковый дождь
смоет с лица земли тлеющие остатки механического счастья. В стихо-
творении выкристаллизовывается особый природный идеал счастья,
исполненный естественного порядка и новых живительных сил. Чело-
веку в этой природной идиллии места может и не быть.
Из вышесказанного следует: первое, счастье представляет собой
неотъемлемую часть человеческих исканий, отправной точкой кото-
рых служит неполноценность земного существования. Во-вторых,
идеал счастья, категоризируясь в русле утопической традиции, связы-
вается главным образом с приобретением и приумножением знаний
об окружающей действительности, которая подвергается качествен-
ному совершенствованию в ходе познания и технического прогресса.
В-третьих, рассказ Р. Брэдбери «Будет ласковый дождь» живописует
картину полного воплощения идеала счастья посредством машиниза-
ции человеческого существования. Механические творения, призван-
ные быть оплотом идеала счастья, разрушают сначала самого их соз-
дателя, а затем самоуничтожаются. Победу над механическим эрзацем
существования одерживает природа с конгениальным ей идеалом ес-
тественного счастья.
Исторический опыт XX в. предопределил масштабную дискре-
дитацию утопического мировидения, исходящего из отрицания на-
личной правды действительности за счет предвидимой полноценно-
сти вымышленного миропорядка. «XX век был для литературы, среди
многого иного, веком антиутопий... Причины заключаются в харак-
тере исторической реальности этого столетия. Оно нуждалось в анти-
утопиях, чтобы осознать самое себя», - комментирует А. Зверев24. На
23 Ibidem. Р. 303.
24 Зверев А. Зеркала антиутопий // Антиутопии XX века. М, 1989. С. 336.
88

протяжении нескольких десятилетий островной мир проходил песси-
мистическую ревизию, в результате которой утопические идеалы
практически полностью утратили свое первоначальное семантическое
наполнение. «Утопия, включенная в историческое время, предстает в
спародированном, перевернутом вроде...»25. Численное преимущество
произведений, содержащих в себе настороженное отношение, обли-
чение и даже отрицание «наилучшего» политико-социального уст-
ройства, над книгами, авторы которых стремились к утопическому
осмыслению реальности, говорит в пользу кризиса утопического ми-
ровидения в XX столетии26. Литературная утопия «в чистом виде» ока-
залась вытесненной различными художественными проектами анти-
утопического толка. Однако вопреки установившейся жанровой тен-
денции Олдос Хаксли пришел на закате дней к воссозданию той мо-
дели мира, над возможностью реализации которой он иронизировал в
30-е годы. Творчество Хаксли явило пример плодотворного служения
двум музам - антиутопии и утопии: пессимистические зарисовки ми-
ра ожили новыми голосами и красками, не всегда оптимистически
бодрящими, но все же не лишенными надежды.
25 Козьмина Е. Ю. Поэтика романа-антиутопии (на материале русской литерату-
ры XX века): автореф. дис. ... канд. филол. наук: 10.01.08 / Рос. гос. гуманит. ун-т. М.,
2005. С. 7.
26 См., например: NegleyG., Patrick J. М The Quest for Utopia: An Anthology of
Imaginary Societies. New York, 1952; Sargent L. T. British and American Utopian Literature,
1516-1975: An Annotated Bibliography. Boston, 1979; Biesterfeld W. Die literarische Utopie.
Stuttgart 1982; Dictionary of Literary Utopias / ed. V. Fortunati and R. Trousson. Paris, 2000;
Bloch R. N. Bibliographie der Utopie und Phantastik, 1650-1950: Im deutschen Sprachraum.
Hamburg, 2002.

3.2. «Прагматическая мечта» о встрече противоположностей
в романе-утопии Олдоса Хаксли «Остров»
3.2.1. Полуапокалиптический модус и идея метемпсихоза
Идеалы играют определяющую роль в актуализации утопиче-
ской мечты о совершенной действительности, качественно отличаю-
щейся от неполноценности сущего. По утверждению Г. Морсона,
«утопии, начиная с Платона, стремились противопоставить видимый
эфемерный мир вневременному идеалу совершенного общества, об-
ладающего правдой, соответствующего природе вещей и неизбежно
грядущего»27. Взамен компромиссному образу мира, сложившемуся в
XIX в., XX столетие выдвинуло комплекс утопических идеалов, пред-
назначенных для спасения современного мира от грядущих катаст-
роф. Как устанавливает В. Чаликова, «утопическая мысль XX века
апокалиптична: настоящее воспринимается как абсурд, тупик, катаст-
рофа - и отмечена резким волюнтаризмом»28.
Мировоззренческие искания английского писателя, автора «ро-
манов идей» Олдоса Хаксли (Aldous Huxley, 1894-1963) приобрели но-
вое измерение в американский период творчества (с 1937 г. до конца
жизни). Писатель влился в интеллектуальное течение западноевро-
пейской литературы сразу после выхода в свет его первых романов
«Желтый Кром» (Crome Yellow, 1921), «Шутовской хоровод» (Antic Hay,
1923) и «Контрапункт» (Point Counter Point, 1928), несущих на себе пе-
чать скептического видения человеческой ситуации. Негативный на-
строй Хаксли, подпитываемый осмыслением американской действи-
тельности, нашел выражение в его самом популярном произведении -
романе-антиутопии «Дивный новый мир», зафиксировавшем предви-
дение попрания индивидуальности во имя всеобщего блага. В 30-е гг.
Хаксли-скептик делает ряд неожиданных заявлений о необходимости
«новой религии», основанной на пацифизме и духовной мудрости.
Первые проявления аксиологических переакцентуаций обнаружива-
ются в последующих романах писателя: «Слепой в Газе» (Eyeless in
Gaza, 1936), «После многих весен» (After Many a Summer, 1939), «Время
должно остановиться» (Time Must Have a Stop, 1944), в которых подни-
маются вопросы надындивидуальной любви, времени и вечности29.
27 Морсон Г. Границы жанра // Утопия и утопическое мышление: антология за-
рубежной литературы. С. 246.
28 Чаликова В. Утопия и свобода. С. 119.
29 См.: An Encyclopaedia of Pacifism. New York-London, 1972; Huxley L. A. This
Timeless Moment: A Personal View of Aldous Huxley. New York, 1968.
90

Писатель-интеллектуал изучал буддизм, индуизм, обращался к мис-
тике, высказывался в пользу пацифизма в национальной политике и
художественном творчестве. Парадигма мистического мировосприя-
тия воплотилась в трактате О. Хаксли «Вечная философия» (The Peren-
nial Philosophy, 1946), явившем собой сумму фундаментальной мудро-
сти, почерпнутой из ведущих религий мира. Автор преследовал цель
установить безвременное единство бытия, примирив «дуалистиче-
скую ошибочность». Итогом почти двадцатилетней работы над поло-
жительной программой существования человеческого общества стала
последняя книга Хаксли - роман-утопия «Остров» (Island, 1962). Из-
данный за год до смерти, роман повествовал о цивилизационной
встрече разнополярных мировоззрений Запада и Востока. «О. Хаксли -
знаковая фигура в мировой литературе XX в.; его творчество в течение
ряда десятилетий воспринималось в мировой критике как своего рода
индикатор базовых тенденций развития западной литературы, более
того - общественной мысли вообще», - суммирует В. Рабинович30.
Подобно предшественникам, служившим музе утопического
творчества, О. Хаксли переносит действие романа-утопии на далекий
от западной цивилизации остров. Художественный замысел писателя
разворачивается в землях, окруженных водами Индийского океана - в
ареале восточной культуры. Остров Пала расположен там, где берега
спасения достигаются иными путями, чуждыми и Востоку и Западу в
отдельности. Автор выступает поборником новой религии, которая,
по мнению О. Рединой, «объединяла бы религиозную веру, филосо-
фию и науку, а также позволила бы разомкнуть цивилизационную
замкнутость Запада и Востока, синтезировать рационализм и мисти-
цизм»31. Политическая и социальная жизнь острова Пала в романе по-
своему структурирована и организована. Идеалом формы правления
выступает, как и в ряде других утопических произведений, олигархия.
Во главе вымышленного государства стоит раджа, который правит и
царствует, передавая право правления по наследству. Утопический
идеал разума в Пале представляет собой результат совместной дея-
тельности старого раджи и трех поколений МакФейлов. Благодаря им
на острове была учреждена государственная философия, сочетающая
в себе достижения западной науки и восточного гуманизма. Идеал
истины реализуется в палийском крае посредством сохранения пат-
риархального жизненного порядка и проведения в жизнь положений
30 Рабинович В. С. Олдос Хаксли: эволюция творчества. Екатеринбург, 2001. С. 9.
31 Редина О. Концепт идентичности в романах Олдоса Хаксли // Проблемы
идентичности, этноса, тендера в культуре и литературах Старого и Нового Света. Мн.,
2004. С. 314.
91

трактата «Заметки о том, что есть что и о том, что было бы разумно
сделать по поводу того, что есть что» (Notes on What's What, and on What
It Might be Reasonable to Do About What's What). Идеал истины отрицает
технический прогресс и индустриализацию, неизбежно надвигаю-
щиеся с Запада. После смерти старого раджи, однако, к увещеваниям
истины и разума в руководящих кругах Палы больше никто не при-
слушивается, потому что личная выгода поставлена выше интересов
государства. Олигархи воображаемой страны ориентируют государ-
ственную политику на установление военной диктатуры, провозгла-
шая тем самым крестовый поход Духа, происходящий из христиан-
ского радикализма. Структура островного общества походит на тек-
тонику Платоновой республики. Исключение составляет верхний
уровень, который оказывается расщепленным: тем, кто в состоянии
философствовать, не разрешено управлять (МакФейл), а те, кто пре-
зирают мудрость и ученость, держат бразды правления в своих руках
(Мьюруган, Рани). Подобно государству Утопии Т. Мора, воплощение
идеала справедливости в обществе Палы обусловлено отсутствием ча-
стной собственности. Сам остров, как и все, что на нем находится,
принадлежит каждому палийцу в равной степени. Личное обогаще-
ние и стяжательство противоречат мировоззренческим установкам
Палы, согласно которым справедливость возможна при отречении от
«даров» видимого мира.
Стратификация палийского общества в романе не исключает
возможности осуществления идеала равенства. Как и в ранних лите-
ратурных утопиях, гражданам совершенного государства Хаксли
предписывает различные социальные функции, беспрекословное вы-
полнение которых способствует равенству. Граждане изображаемой
страны равны в служении общей идее, что означает их равные права
на пользование результатами ее реализации. Социуму Палы изна-
чально была чужда диктатура, потому как прежнее руководство ост-
рова заботилось о волеизъявлении жителей, принимало во внимание
различные «маломасштабные инициативы». Утопический идеал тру-
да проявляется в совместной деятельности островитян, направленной
на достижение благополучия. Поля острова возделываются не только
специально подготовленными рабочими, но также профессорами и
чиновниками, которые находят два часа в день для вскапывания и
рыхления почвы. Кроме того, граждане Палы имеют право свободно
менять профессии и занятия, что, с их точки зрения, эффективно по-
тенцирует самопознание. Совместный труд - живительный источник
постижения тайн природы, саморефлексии и социального благополучия.
У истоков палийского идеала человеколюбия находится буд-
дийское вероучение, цель которого заключена в устранении противо-
92

речий между наполненным страданий эмпирическим бытием (санса-
рой) и абсолютным покоем (нирваной): «Необоримое в своей бесцель-
ности, страдание будет продолжаться бесконечно. Во всех прочих
проявлениях человеку придется мириться с собственной гротескно-
одиозной ограниченностью»32. Погруженный в вечные муки, человек
заслуживает сострадания, которое облегчает жизненные страдания и
ведет к спасению. Именно поэтому взаимоотношения между обитате-
лями вымышленной Палы строятся на принципах искусства любви.
Осознание бесконечности человеческих страданий, проявление со-
страдания в искусстве любви составляют базис идеала человеколюбия
в конструируемом обществе. По верной оценке Е. Апенко, в романе
«не борьба противоречий, даже не их диалектическое единство, а гар-
мония является первоосновой мироощущения Пребывающих во Благе
единства мироздания и человека»33. Островитяне практикуют буд-
дизм в одном из его вариантов. Морально-философское учение ма-
хаяны уделяет особое внимание вопросу любви к окружающим, при-
равнивая мудрость к состраданию. Личное спасение и просвещение
расцениваются как производные от созерцательного отношения к ми-
ру. В религиозной парадигме острова Пала присутствует и категория
йоги любви, коррелирующая с созерцанием. На острове существуют
специальные комнаты медитации, в которых вместо привычных икон
и образов экспонированы пейзажи34. Пейзажная живопись приводит
наблюдателя к самоанализу, самопознанию, просвещению, пребыва-
нию «здесь и сейчас». «Просвещенный человек это знает, живет этим,
целиком принимает. Он ест, пьет и в назначенный срок умирает, но
он ест иначе, пьет иначе, умирает иначе. Задача каждого - просвеще-
ние здесь и сейчас с предпосланной ему йогой, практикуемой с повы-
шенной ответственностью»35. В этой связи необходимо указать на схо-
жесть мировосприятия палийцев с Платоновым учением об эйдосах.
Подлинные лики вещей, согласно Платону, запечатлены в нашей ду-
ше, душа бессмертна и несет в себе бессмертное знание. Философ
обосновывает необходимость припоминания образов, увиденных ду-
шой. Путь к воссозданию забытого и самого ценного - созерцание.
Религиозное мироощущение жителей Палы оказывает огромное
влияние на идеалы свободы и счастья, узаконенные на острове. Па-
32 Huxley A. Island. London, 1994. P. 317.
33 Апенко Е. Настоящее и будущее но Олдосу Хаксли // Хаксли О. Остров. СПб.,
2000. С. 11.
34 Более подробно о перспективах грядущего, духовидческом потенциале живо-
писи и религиозной мистике у. Шекспира О. Хаксли рассуждает в своих эссе (см. при-
ложение).
3* Huxley A. Island. Р. 271.
93

лийский идеал свободы предполагает независимость граждан от все-
возможных условностей, которые во многом служат источником стра-
даний. В «Заметках о том, что есть что» гарантирована свобода от по-
клонения богам, поскольку человек, манипулируя божественными
символами, не замечает, как символы непроизвольно начинают мани-
пулировать им самим. В истории острова никогда не прибегали к
формам государственного принуждения, так как палийский рай за-
думывался как место, приемлемое для всех членов общества. Гражда-
нам Палы предоставлена свобода для осмысления проявлений истин-
ного мира - высшей реальности сущего. Палийский идеал счастья
предполагает достижение особого состояния духовного просвещения
и, в конечном счете, блаженства на индивидуальном и социальном
уровне. В соответствии с одним из основоположений махаяны, мир -
иллюзия, в нем нет ничего более реального, чем достижение высшей
степени просвещенности посредством созерцания и сострадания. В
тексте произведения несколько раз упоминается название галлюцино-
генного препарата, производимого из грибов, - мокши. Отмечается,
что мокша - средство, способствующее испытать единение с «божест-
венным идеалом сущего». В антиутопии «Дивный новый мир» нарко-
тик сома был необходим для подавления толпы - в утопии «Остров»
психеделик мокша применяется для расширения сознания, устрем-
ленного к просвещению. Чтобы напоминать друг другу об истинных
целях существования, палийцы обучили местных птиц привлекать
внимание к счастью на острове, которое может существовать только
одномоментно. Жители Палы настолько погрузились в беззаботное
состояние, что подвергли свои земли вторжению сил, враждебных
идеалу счастья. Гармоничное схождение и синтез противоположно-
стей в семиосфере романа Хаксли служит росту смыслов, заложенных
в памяти культур. Контактный механизм культурного мнемозиса был
описан Ю. Лотманом: «...культуры, память которых в основном на-
сыщается ими же созданными текстами, чаще всего характеризуются
постепенным и замедленным развитием, культуры же, память кото-
рых периодически подвергается массированному насыщению текста-
ми, выработанными в иной традиции, тяготеют к "ускоренному раз-
витию"»36.
Основу идеала чести составляет осознание палийцами важности
каждого действия, направленного на просвещение и единение с бес-
конечностью. Медитация отождествляется на острове с «судьбокон-
тролем», благодаря которому сознание достигает более высокого
36 Лотман Ю. М. Память в культурологическом освещении // Лотман Ю. М. Се-
миосфера: Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров. С. 676.
94

уровня понимания всего сущего. В этой связи любой труд превраща-
ется в йогу труда, игра - в йогу игры, повседневность - в йогу повсе-
дневности. Безусловно, поступки граждан совершенны, ибо имеют
формы искусства. Хаксли подвергает критике христианское мирови-
дение, содержащее в себе огромное количество неразрешаемых дихо-
томий, неприятие которых позволило идеалам свободы и счастья на-
полниться иным содержанием в контексте религиозно-этической сис-
темы Палы, основанной на вероучении Востока. Представления о вос-
питании и обучении в художественном мире романа О. Хаксли скла-
дываются в концепцию образования. В Пале были упразднены семей-
ные отношения из тех соображений, что семья - вариант насилия над
человеком. Семью заменил такой государственный институт, как Клуб
взаимного усыновления, который, по всеобщему убеждению, пре-
красно справляется с задачами планирования семьи и воспитания
подрастающего поколения. С самого рождения детей учат действовать
с «минимальным напряжением и максимальным пониманием», им
предоставляется свобода выбирать себе родителей в зависимости от
степени благополучия семьи-реципиента. По отношению к детям, как
и взрослым, запрещены меры, противоречащие человеколюбию: «Там,
где детей воспитывают, не подвергая физическому насилию, Бог им-
манентен. Народная теология отражает состояние детских задов»37. В
государственных школах основное внимание уделяется естествозна-
нию; так, например, на занятиях по ботанике палийские школьники
изучают строение цветка, затем по памяти изображают изученное в
графической форме. Соотнося созданный на бумаге символ со своим
внутренним «Я», учащиеся пытаются выразить словесно тайну един-
ства всего сущего.
Фундамент политико-социального идеала, явленного Хаксли в
финальном романе, составляет аксиома «профилактика лучше лече-
ния», которой руководствуются не только медицинские работники, но
и все утопическое общество. Каждая медсестра Палы обязана помнить
следующую рифмовку, действуя согласно которой у нее будет воз-
можность «вести наступление по всем фронтам»:
«Я» есмь толпа, что тем законам внемлет,
Которым место в ней. Химически грязны
«Мои» все жизни. Не будуг средства все ясны -
Их множество причин объемлет38.
37 Huxley A. Island. Р. 128.
38 Ibidem. Р. 71.
95

Подобно структуре Вселенной, человеческое «Я» изображено в
четверостишии амальгамой разнородных составляющих, собранных в
единый комплекс некоторым безусловным ходом бытийных происше-
ствий. Химическая неоднородность массы влечет за собой необходи-
мость воздействия на каждый из ее элементов, имеющих свою отлич-
ную от других симптоматику, особыми средствами. Источником гете-
рогенной множественности «Я» выступает функциональный диссо-
нанс мира, в котором четко различаются экзистенциальные оппози-
ции. Созвучным Я-концепции Хаксли представляется взгляд на сущ-
ность человека американского поэта-модерниста Эдуарда Каммингса
в сонете, начинающемся строками: «так много самостей (так много
демонов и богов // каждый жаднее другого) являют человека»39. В
данной ситуации, уверен Каммингс, человеческому «Я» ничего не ос-
тается, как только неизменно повиноваться законам каждой части
толпы. Определение единого подхода к разнополярным проявлениям
сущности человека становится затруднительным, что вызывает, пишет
американский поэт, «такое величавое буйство простейшего желания:
// такую беспощадную резню надежды невиннейшей». Начиная
«Песню о себе», классик американского романтизма Уолт Уитмен сла-
вил и воспевал свое Я, суть и сущность которого имела неразрывную
связь со всем внешним миром: «Мой язык, каждый атом моей крови
созданы из этой почвы, из этого воздуха...»40. В отличие от Уитмена,
Каммингс усматривал в «Я» человека присутствие не только земных
стихий, но и воплощение всей Вселенной, говоря, что «никогда самый
одинокий человек не одинок», потому что его жизнь соизмерима с
жизнью планеты, вспышкой солнца, движением звезды.
В силу мировоззренческого уклона позднего Хаксли в сторону
мистицизма толпа человеческого «Я», конципированная в четверо-
стишии, может также иметь своей целью возвышение над греховной
однонаправленностью бытия в мире. И Каммингс, и Хаксли заключа-
ют «Я» в кавычки, акцентируя при этом неадекватность сингулярной
номинации того, что по своей природе множественно и неоднородно.
Множественность самостей и жизней, о которых пишут поэты, не оз-
начает растождествления единой субстанции. Именно «Я» представ-
ляет собой вариант интеграции вселенского диссонанса и приближе-
ния, по Хаксли, к поэзии тишины.
Обратим внимание в этой связи на параллели в биографиях
жизни и духа швейцарца Германа Гессе и англичанина Олдоса Хакс-
39 Cummings Е. so many selves // XAIPE. # 11. Пунктуация автора сохранена. - М. Ш.
40 Уитмен у. Песня о себе / пер. с англ. К. Чуковского // Уитмен у. Листья тра-
вы. М, 1955. С. 47.
96

ли. Во-первых, оба писателя принадлежали к культурно-исторической
эпохе XX в., характеризующейся пессимистическим настроем, кото-
рый был обусловлен утратой веры в некогда незыблемые ценности
рационалистического общества Запада. Во-вторых, Гессе и Хаксли,
подобно многим современникам-интеллектуалам, искали духовного
спасения на Востоке, пытаясь постигнуть «мудрость другого берега»,
абсорбированную учениями восточных религий с богатой мистиче-
ской традицией. Оба писателя были близки к обществу Веданты,
стремившемуся к распространению неоиндуизма в западных странах.
В-третьих, мировоззренческие искания как Гессе, так и Хаксли увен-
чались созданием художественных проектов идеальной реальности
через обращение к жанру утопии, что соединило обоих мастеров сло-
ва с общеевропейским течением «литературы идей». Семиосфера ро-
манов-утопий «Игра в бисер» и «Остров» содержит в себе осмысление
древнеиндийской идеи метемпсихоза. Метемпсихоз представляет со-
бой учение о переселении душ, согласно которому сознательное на-
чало (душа, дух) не умирает вместе с телом своего обладателя, но че-
рез некоторое время вселяется в другого человека, животное или рас-
тение. В классических индийских религиях брахманизма, индуизма и
буддизма метемпсихоз является неоспоримым догматом; понятие сан-
сары содержит в себе образ вечно катящегося колеса трансмиграции.
Герман Гессе (1877-1962) работал над романом «Игра в бисер»
(Das Glasperlenspiel, 1943) в ту пору, когда над духовными ценностями
человечества нависла реальная опасность уничтожения под напором
варварства нацизма. Писатель конструирует утопический идеал в да-
леком будущем на руинах некогда существовавшей цивилизации,
возрождая ее достижения в отчужденном от бурь истории уголке зем-
ли. Богатство мировой культуры подвергается классификации в рес-
публике Касталия при помощи музыки и математики, знаковые сис-
темы которых отличаются наибольшим совершенством в силу отстра-
ненности от конкретных культурно-исторических ассоциаций. В этой
связи нельзя не согласиться с высказыванием Е. Леоновой о том, что в
«мыслительном зодиаке писателя оказываются Вагнер, Бах и Моцарт,
Кант, Шопенгауэр и Жан Поль Рихтер, Гете, Брентано, Бодлер, Нова-
лис и Достоевский, Фрейд, Юнг, а также христианство и философско-
религиозные системы Востока»41. Мудрость Востока способствует ус-
воению и упорядочению достижений мировой культуры, потому что
ориенталистские вероучения акцентируют созерцательность и само-
познание, в то время как на Западе неизменно культивируется дея-
41 Лявонава Е. А. Плыш i иостащ: 3 псторьп сусветнай лггаратуры другой наловм
XIX - XX сгст. Мн., 1998. С. 163.
97

тельное постижение окружающего мира. Единственной наукой, не
снискавшей уважения в интеллектуальных кругах Касталии, была ис-
тория - ретроспективный взгляд на уроки прошлого. Йозеф Кнехт,
главный герой романа, осознает необходимость обновления респуб-
лики посредством установления связи с историей, ибо «история не
может возникнуть без эгоизма и динамики этого греховного мира се-
бялюбия и страстей, и такое необычное учреждение, как республика,
тоже родилось в этом мутном потоке, который когда-нибудь его и по-
глотит»42. Без истории мира борьбы за власть и эгоизма не может су-
ществовать идеальный мир культуры, искусства, интеллекта. Прота-
гонист предугадывает горькую участь Касталии, которую в случае от-
рыва от действительности ожидает ликвидация. Не менее злой рок
может постичь республику духа и в случае ее включения в историче-
ский процесс, отличный от «спокойного счастья» изолированного края.
Справедливость умозаключений Кнехта доказывает его смерть
после соприкосновения с греховным миром. Если следовать сюжет-
ным ходам романа «Игра в бисер» Г. Гессе, то легко различима победа
мира страстей над идеальным миром. Однако, наряду с темой смерти,
автор развивает и тему бессмертия. В приложенных к основному тек-
сту жизнеописаниях, главный герой навеки покидает несовершенный
мир и видит смысл своей жизни в уединенном служении йогу. По-
следнее предложение романа символически возвращает читателя к
эпиграфу, в котором утверждается необходимость существования
Касталии как оплота духа. Даже смерть героя в основной части рома-
на не означает полного уничтожения, ухода в небытие и забвения.
Жизненный опыт Кнехта переходит к его единственному ученику,
ради обучения которого он покинул республику духа. Герой уходит
из жизни, чтобы снова в нее вернуться, преобразившись в новую
идейную форму. Метемпсихоз сознательного начала в романе-утопии
«Игра в бисер» выступает гарантом жизненности духовных ценно-
стей, составляющих контробраз неполноценной правды существова-
ния, являющейся источником как гибели, так и рождения.
Работая над романом-утопией «Остров», О. Хаксли мечтал
«прагматическим образом»: его утопический проект был призван ука-
зать людям путь к единству через амальгамацию ценностей мировой
культуры на острове счастья и свободы; это был спасательный круг
человечеству, которое ничему не научилось у истории. Несовершен-
ная действительность в «Острове», в отличие от «Игры в бисер», несет
разрушение сознанию коллективному. Правомерно будет говорить не
42 Hesse Н. Das Glasperlenspiel // Hesse Н. Die Romane und die grofien Erzahlun-
gen. Frankfurt am Main, 1980. B. 7-8. S. 287.
98

только о физическом уничтожении островного рая, но и о его идей-
ном перерождении. Как и предшественники-утописты, Хаксли хоро-
шо понимал возможную опасность сближения с внешним миром:
«Что однажды было жизнеспособным обществом, больше не отлича-
ется жизнеспособностью»43. Благодаря своей отчужденности Пала не
превратилась в место параноидального преклонения перед лжеуче-
ниями и лжерелигиями, на острове была предпринята попытка соче-
тать наиболее достойный потенциал двух миров - восточного и за-
падного, старого и современного. Переживание полноты бытия «здесь
и сейчас» - момента, объединяющего сознание индивида с конечной
реальностью, с Абсолютом, - лишила палийцев, как и жителей Каста-
лии, готовности к конфронтации с миром, который не в состоянии
проникнуться идеями вечной философии.
Внешний мир, представленный антагонистичными силами Вос-
тока и Запада, т.е. диктаторским режимом соседнего острова, подкре-
пленным европейским оружием, надвигается на беззащитный «оазис
человечества посреди мировой пустыни обезьян»44. С заходом солнца
определенно улавливается постепенное замирание вымышленной
страны, которая больше не дождется своего рассвета. Шум наступле-
ния отличной цивилизации с девизными обещаниями «Прогресса,
Ценностей, Нефти и Истинной Духовности» подчеркивает нелице-
приятную смерть идеала. Вторая версия толкования финала романа
восходит к индуистскому видению истории, согласно которому бог
Шива топчет пришедший в упадок мир, чтобы впоследствии, улыба-
ясь и играя, сотворить все заново. Доктор МакФейл, герой произведе-
ния, восклицает: «Но разве не может существовать третьей возможно-
сти?»45. Заключительный призыв к вниманию символически возвра-
щает читателя к отправной точке романа, с которой может начаться
новый виток метемпсихоза.
Идея метемпсихоза, художественно осмысливаемая в романах-
утопиях Г. Гессе и О. Хаксли, углубляет семантическую емкость такой
важнейшей характеристики утопической модели мира, как совершен-
ная стабильность. Согласно восточным учениям, элементы которых на-
личествуют в «Игре в бисер» и «Острове», трансмиграция сознательно-
го начала выявляет определенную степень бытийного несовершенства,
которое предстоит еще преодолеть на пути к полному освобождению.
43 Huxley A. Island. Р. 60.
44 Ibidem. Р. 130.
«Ibidem. Р. 132.
99

3.2.2. Фундаментальная микротема
Тематический фундамент литературной утопии составляет иде-
альное общество и принципы его функционирования. Уровень худо-
жественности утопических произведений измеряется доминантой эс-
тетического начала над философским содержанием. Вплоть до подъ-
ема романного жанра в западноевропейской словесности XVIII в. ху-
дожественный замысел авторов утопических проектов преимущест-
венно подчинялся идейной программе, т.к. «утопия - это всегда ста-
тичное описание, не содержит в себе сюжетной динамики»46. Идейно-
художественная разработка тематического фундамента литературной
утопии в романе О. Хаксли «Остров» была обусловлена близкой писа-
телю методологией, сводящейся к объективации повествования по-
средством создания эффекта полифонии. Именно поэтому, отмечают
исследователи, к числу излюбленных приемов романиста относится
«текст в тексте», способствующий внедрению авторских комментари-
ев в романную ткань, а также манифестации авторской позиции47.
Чаще всего в своих произведениях Хаксли прибегает к дневниковым
записям, стихам, а также цитации других авторов. Все эти проявления
приема «текст в тексте» наличествуют и в романе-утопии «Остров»;
особой модальностью в произведении отличается морально-
философский трактат «Заметки и том, что есть что» - «небольшой зе-
леный буклет», в котором писатель развивает самостоятельную мик-
ротему. Совершенное общество, изображаемое писателями-
утопистами, имеет своим непременным атрибутом социальное равен-
ство. При этом нельзя не согласиться с представлением К. Бринтона
об элитарности утопического мышления, обусловленной «существо-
ванием нескольких или даже одного просвещенного индивида, кото-
рый склонен думать и действовать так, как большинство не будет, не
может думать и действовать»48. Политическая система Палы, игнори-
рующая диктатуру и централизацию управления, гарантирует граж-
данам учет «маломасштабных инициатив» и выдвижение демократи-
ческих лидеров. Радикальные социально-политические реформы на-
чали осуществляться на острове во второй половине XIX в., когда на
операцию раджи в Палу прибыл выпускник Эдинбургского универ-
46 Малышева Е. В. Структурно-композиционные и лингвистические особенности
антиутопии как особого тина текста: автореф. дис. ... канд. филол. наук: 10.02.04 / Рос.
гос. пед. ун-т им. А. И. Герцена. СПб., 1998. С. 9.
47 См., например: Atkins J. Aldous Huxley: A Literary Study. London, 1967;
Brander L. Aldous Huxley: A Critical Study. London, 1969; Meckier J. Aldous Huxley. Satire
and Structure. London, 1969.
48 Brinton C. Utopia and Democracy // Utopias and Utopian Thought. P. 50.
100

ситета - доктор Эндрю МакФейл, которому было суждено впоследст-
вии обосноваться среди местных жителей. Начатая однажды, линия
реформ обрела концептуальную форму в трактате старого раджи
«Заметки о том, что есть что».
«Заметки» посвящены выявлению невзгод человеческого суще-
ствования и определению вектора их преодоления; иначе говоря, в
работе показана скорбь и окончание скорби. По словам старого рад-
жи, человеческая ситуация состоит на треть из страданий, неизбеж-
ных в силу индивидуального самосознания и стремления к свободе, а
также необратимого хода времени. Остальные две трети страданий
представляют собой результат «ненужной самодеятельности», выра-
жающейся в дуалистическом видении единого мира. Дуалистическая
ошибочность зафиксирована на лингвистическом уровне в аксиоме «я
есмь», первый элемент которой указывает на субстанциональную не-
тождественность, а второй отрицает возможность взаимообусловлен-
ных перемен. Мировоззренческий дуализм основывается на противо-
поставлении идеального и реального образа действительности, сущ-
ности и явления, что препятствует не только самопознанию, но и по-
стижению окружающего мира. Культурная инициация также не ли-
шена антагонизма между культивированием и стагнацией. Двойст-
венное постижение реальности означает «стремление увековечить
только "да" в каждой паре оппозиций» и приводит к конфликтам и
расстройствам, которым посвящена, как говорится в «Заметках», вся
история и почти все биографии. Манихейский подход к мировым
процессам вызывает «бессмысленную историческую амбивалент-
ность», которая влечет за собой необходимость ликвидации последст-
вий собственной самодеятельности (ведения войн, а затем самозаб-
венного служения жертвам). Дуализм представлен в трактате много-
ликим и зачастую всесильным испытанием, которому подвергается
человек по воле своих же деяний. Дуализм прочно укоренился в куль-
туре и истории «мировой пустыни», однако был искоренен из жизни
«оазиса человечности», локализованного на острове в романе.
Размыкание экзистенциального дуализма выступает, согласно
буклету, определяющим фактором хорошей жизни. Хорошая жизнь
актуализируется благодаря познанию полноты бытия через «прими-
рение "да" и "нет", испытываемых в полном принятии и блаженном
переживании недвойственности»49. Систематическими лишениями в
мыслительной сфере автор «Заметок» называет сосредоточенность,
абстрактное мышление и духовные упражнения; в сфере эмоцио-
49 Huxley A. Island. Р. 37.
101

нальной - аскетизм и гедонизм. Островитянам выдвигается жизнеут-
верждающее требование практиковать единственно верную йогу -
полное осознание своей сопричастности любому контексту, «похваль-
ному или постыдному, приятному или отвратительному»50. Выполне-
ние данного предписания служит главным условием постижения че-
ловеком своей внутренней сути, понимания того, «Кем в Действи-
тельности он Является». Сегментное познание бытия, по определению
старого раджи, отрицательно сказывается на создании целостного об-
раза окружающего мира, разобщает единую человеческую культуру и
историю. Наука, религия, искусство, политика и экономика, воору-
женные действием и созерцанием, оказываются принципиально не-
достаточными в изоляции друг от друга, потому как путь к полноцен-
ному человечеству пролегает через интеграцию мировой мудрости.
Синтез противоположностей подвергается осмыслению в палийском
искусстве «тесного знакомства со всеми мирами»51. На вершине уто-
пического совершенства в романе Хаксли находится выход индивиду-
ального и коллективного сознания из порочного круга дуалистиче-
ских оппозиций к Абсолюту - первооснове всего сущего, ассоциируе-
мой автором «Заметок» с бездонной глубиной. Сопряженность жиз-
ненных исканий палийцев с религией единства изживает «манихей-
скую шараду», обеспечивая целостность неизменной субстанции
«здесь и сейчас» вымышленного мира.
Если обратиться к «Мистицизму звука» X. И. Хана, можно уста-
новить, что тематический фундамент литературной утопии, разраба-
тывается О. Хаксли, начиная с названия страны идеального общества -
Палы. Имя из четырех букв, подобно строю из четырех нот в древне-
индийской музыке, говорит о мудрости, удвоение гласного «а» (ке-
маль) указывает на совершенство52. Именно мудрости достижения со-
вершенства не только на политико-социальном уровне, но прежде
всего в духовной сфере посвящен встроенный в канву романа-утопии
«Остров» морально-философский трактат «Заметки о том, что есть
что». Занимая сотую часть от объема текста, но сонастраиваясь с цен-
тральной в романе проблемой построения утопической модели куль-
турного диалога мировых ценностей Востока и Запада, микротема ду-
ховного единства получает неоспоримо фундаментальный резонанс.
so Ibidem. Р. 38.
и Ibidem. Р. 196.
52 Хан X. И. Мистицизм звука // Библиотека Максима Мошкова [Электронный
ресурс]. 2006. Режим доступа: http://lib.ru/FILOSOF/SUFI/HIDAYAT /hazrat.txt. Ссьшка
на данный электронный ресурс приводится без указания страниц. - М. Ш.
102

3.2.3. Символика имен и чисел
Творчество Олдоса Хаксли высвечивает особый дар писателя-
визионера прочитывать и прорисовывать культурно-исторические
символы. Относя способность превращать хаос в набор постижимых
символов к важнейшей функции мозга человека, О. Хаксли обобщал:
«Иногда символы довольно-таки точно соответствуют некоторым ас-
пектам внешней действительности, скрытой за нашим опытом; в этом
случае будем иметь дело с наукой и здравым смыслом. Иногда же
символы практически не имеют отношения к внешней действитель-
ности; тогда речь идет о паранойе и абсурде. Чаще всего можно на-
блюдать смешение чего-то реалистического с чем-то фантастическим;
так происходит в религии»53. Откликаясь на прессинг внешней дейст-
вительности, О. Хаксли комбинировал в своих произведениях порож-
даемые эпохой символы и указывал на возможные последствия мани-
пулирования ими в человеческом обществе. Достаточно вспомнить
ставшие классикой романы-антиутопии писателя «Дивный новый
мир» и «Обезьяна и сущность», в которых повествуется об эре Форда и
периоде «сценария», о Дарвине Бонапарте, Джоанне Дизель и обезья-
не Бога. Как отмечает И. Головачева, «именно Хаксли первым усмот-
рел ловушки, расставленные свободе индивидуальности, там, где дру-
гие с восторгом рассуждали об истинном прогрессе»54. Духовный путь
писателя пролегал из скептицизма в мистицизм, о чем свидетельствует
его последний роман «Остров». Согласно Б. Кришнану, в книге нали-
чествует «видение необходимости любви и сострадания перед лицом
ужасов войны и революции»55. На доминанту идей над фабулой в
«Острове» указывал сам О. Хаксли, сожалея в одном из писем о невоз-
можности исправить этот недостаток56. Вероятно, в последнем романе
писатель не остался последовательным мастером художественного
слова, однако он не изменил призванию визионера.
По словам В. Ивбулиса, многое в произведении О. Хаксли «на-
поминает Индию: правителя называют раджей, деньги - рупиями,
имена персонажей - индийские или (реже) английские»57. Корпус
53 Huxley A. Words and Behaviour // Huxley A. Collected Essays. New York, 1960. P. 203.
54 Головачева И. В. «Американская мечта» у Хемингуэя и Хаксли // Хемингуэй и
его контекст. СПб., 2000. С. 42.
55 Krishnan В. Aspects of Structure, Technique and Quest in Aldous Huxley's Major
Novels // Acta universitatis upsaliensis. Studia anglistica upsaliensia. Uppsala, 1977. Vol. 33.
P. 141.
56 Letters of Aldous Huxley. New York, 1969. P. 930.
57ИвбулисВ. Поиск идеала и реальность (Индия в произведениях П. Скотта,
О. Хаксли, Дж. Керуака, Г. Снайдера) // Иностранная литература. М, 1988. № 2. С. 237.
103

анализируемых имен романа «Остров» образован именами историче-
ских персоналий, а также героев индуистской и буддийской мифоло-
гий. В книге насчитывается 25 персонажей с именами собственными, к
этому числу следует приплюсовать и название острова Пала - сцени-
ческой площадки романа. Имена персонажей можно классифициро-
вать по эффекту присутствия и эффекту звучания. По эффекту при-
сутствия все действующие лица романа относятся либо к сюжетным,
либо к внесюжетным персонажам. Сюжетные персонажи репрезенти-
руют мир «запретного острова» (доктор Роберт МакФейл, Рада Аппу,
Лила Рао, Мьюруган Майлендра и др.) и мир внешней реальности
(Уилл Фарнаби, мистер Абдул Баху, Джо Альдегид и др.). Внесюжет-
ные персонажи выводятся автором на страницах книги для реализа-
ции ретроспективных экскурсов в жизнь отдельного человека и обще-
ства в целом. Так, например, воспоминания Фарнаби и Сусилы Мак-
Фейл о погибших супругах способствуют раскрытию особенностей
мироощущения героев в танатологическом аспекте.
В основу второго критерия классификации персонажей «Остро-
ва» легли закономерности ритмической организации древнеиндий-
ской музыки. По определению X. И. Хана, «каждая рага имеет свою
собственную "администрацию", включающую "мукхья" - "вождя",
ключевую ноту; "вади" - "короля", основную ноту; "самвади" - "ми-
нистра", подчиненную ноту; "анувади" - "слугу", созвучную ноту;
"вивади" - "врага", диссонансную ноту. <...> Каждая рага имеет свой
образ, отличный от других. Это говорит о высочайшем полете вооб-
ражения»58. Система персонажей «Острова» распадается таким обра-
зом на пять групп, каждая из которых несет на себе свое индивиду-
альное символическое значение. Ключевой ноте соответствует группа
персонажей, в которую входит семья МакФейлов, отвечающая по се-
мейной традиции за государственную идеологию Палы. Палийская
генеалогическая линия МакФейлов тянется от доктора Эндрю Мак-
Фейла (Andrew MacPhail), приехавшего на остров во второй половине
XIX в. Этимология фамилии восходит к кельтскому корню fdl - «изго-
родь, огораживать», трансформировавшемуся в an Phdil - название
части Ирландии, находившейся под юрисдикцией Английской Коро-
ны с XII по XVI век. Недаром, пожалуй, Эндрю МакФейл сумел, буду-
чи огороженным условностями европейского общества, проявить не-
зависимость суждения, «потянуть за шнур и отправить все в канали-
58 Хан X. И. Мистицизм звука // Библиотека Максима Мошкова [Электронный
ресурс]. 2006. Режим доступа: http://lib.ru/FILOSOF/SUFI/HIDAYAT /hazrat.txt. Ссылка
на данный электронный ресурс приводится без указания страниц. - М. Ш.
104

зацию»59. Жену Роберта МакФейла, праправнука Эндрю, зовут Лак-
шми (Lakshmi MacPhail). В индуистских текстах Лакшми является
супругой бога Вишну и символизирует процветание. В романе «Ост-
ров» Лакшми изображена пораженной раком груди, который одержи-
вает над ней победу в предпоследней главе книги. Смерть Лакшми
под аккомпанемент капель дождя и вальсов Брамса уносит ее «к Свету,
в мир, в живой мир Чистого Света»60, и предвещает наступление все-
объемлющей ночи на острове.
Основная нота раги соотносится в системе персонажей романа
Хаксли с действующим представителем конституционной монархии
острова - Мьюруганом Майлендрой (Murugan Mailendra). Мать Мью-
ругана позаботилась о том, чтобы ее сын получил европейское обра-
зование и после смерти старого раджи избрал проведение в Пале по-
литики индустриализации и милитаризации, потому что ей хотелось
«увидеть, как нефть творит в мире добро»61. Сканда (Skanda) - вари-
ант имени героя, внутренняя сущность которого устремлена к войне.
Воспитанный на любви к скутерам и боевым игрушкам, Мьюруган
объявляет в финале романа войну столетнему труду поколений, соз-
дававших мир стабильности. Однако, как пишет Хаксли в романе,
«контрапункт сомнений сомневался, пренебрежений пренебрегал»62.
Подобно богу Кришне, который как аватар Вишну спустился на зем-
лю ради спасения мира, внук МакФейла Том Кришна несет на себе
обязательство перед родом исцелить любовью раны, нанесенные
Скандой.
Министерская, или подчиненная, нота предписывается главно-
му герою романа Уильяму Эсквиту Фарнаби (William Asquith
Farnaby). Английский журналист шотландского происхождения,
Фарнаби горько разочаровался в своей судьбе и судьбах мира, живу-
щего по законам серой жизни: «Все было необычайно ярким и чис-
тым, как вдруг с почти слышимым щелчком все превратились в чер-
вей»63. Поиски материального благополучия приводят героя на остров
Пала, где он надеется получить «приличные дивиденды, если его
предприятия увенчаются успехом»64. Как и этимология рода МакФей-
лов, фамилия Фарнаби восходит к кельтским корням. Понятие «ин-
фантильного министра» оформляется из сращения лексем fear -
59 Huxley A. Island. P. 131.
60 Ibidem. P. 299.
61 Ibidem. P. 22.
«Ibidem. P. 319.
«Ibidem. P. 109.
64 Ibidem. P. 22.
105

«мужчина» и neamhaibi - «незрелый». Действительно, духовное миро-
видение Фарнаби отличается в начале его островной Одиссеи инфан-
тилизмом по сравнению с духовидческими проблесками палийцев. «Я
тот, кого не устраивает утвердительный ответ», - заявляет главный
герой с напускной важностью. Фарнаби отдается в Пале постижению
мировой мудрости, заключающейся в сочетании «чисто эксперимен-
тальной науки, с одной стороны спектра, и чисто экспериментального
мистицизма, с другой»65. В итоге этот миссионерски настроенный
Гулливер XX в. достигает вневременной духовности и, по замечанию
О. Рединой, «отказывается от прежних помыслов и остается на остро-
ве, движимый чувством сострадания... и осознавший, что нирвана
существует "здесь и сейчас"»66.
Четвертую, созвучную, группу персонажей произведения со-
ставляют герои, символика имен которых обусловлена реалиями
культурно-исторической жизни Индии середины XX в. Известно, что
Хаксли проявлял неподдельный интерес к индийскому вопросу и, бу-
дучи поборником пацифизма, ратовал за прекращение государствен-
ной и религиозной розни во всем мире. Виджайа Баттачарья (Vijaya
Bhattacharya) и мистер Чандра Менон (Mr Chandra Menon) - персона-
жи романа, чьи имена были заимствованы писателем из палитры ин-
дийской жизни. С деятельностью профессора Калькуттского универ-
ситета К. Баттачарья в 40-50-е гг. связывается начало триумфального
шествия классической индийской философии на Запад. Его попытки
отыскать общий знаменатель восточной и западной моделей мышле-
ния выглядели чрезвычайно продуктивными в период повышенного
внимания к индийской культуре. В художественном мире Палы Вид-
жайа Баттачарья воплощает собой эталон человека с высокими мо-
ральными качествами, объемлющими восточные и западные ценно-
сти. В 1956 г. роль посредника-миротворца в разгоревшихся в Пале-
стине конфликтах досталась министру Индии Кришне Менону. Ге-
рой романа мистер Чандра Менон, являющийся заместителем мини-
стра образования Палы, цель школьного обучения видит в развитии
способности человека «наводить мосты во всех направлениях», т.е. ис-
кусно строить дипломатические отношения.
Ключевым диссонансным персонажем в пятой группе выступает
только упоминаемый в романе Джо Альдегид (Joe Aldehyde). Он пред-
ставлен в качестве «одного из тех финансовых магнатов, которые не
испытывают угрызений совести, но непомерно радуются всему тому,
65 Ibidem. Р. 125.
66 Редина О. Н. Образы буддийской мифологии в романе Олдоса Хаксли «Ост-
ров» // Литература: миф и реальность. Казань, 2004. С. 39.
106

что могут купить на свои деньги по части влияния и власти»67. Фанта-
зии Альдегида принадлежит проект превращения индустриально не-
доразвитой Палы в «Эдем потребительских товаров», что вызвано об-
наружением на острове природных богатств нефти, дешевой рабочей
силы и неискушенного рынка покупателей. Имя этого персонажа
имеет химическую этимологию и обозначает органическое соедине-
ние, необходимое для производства пластмассы, красителей, пищевых
добавок и т.п. Следовательно, Джо Альдегид не столько собиратель-
ный образ невообразимо богатого и влиятельного олигарха, сколько
символ вражеской подмены полноты бытия «здесь и сейчас» авуарами
искусственного характера.
Идеи государственного процветания и социального благополу-
чия Палы в романе-утопии О. Хаксли складываются из символическо-
го названия острова (Pala). Во-первых, название острова аллюзийно
связано с династией Палы, взошедшей на трон Бенгалии и Бихара во
времена народных волнений. В годы своего царствования с VIII по
XII в. представители династии способствовали распространению ис-
кусства и учености, а также укреплению позиций бенгальского языка,
на котором были созданы памятники литературы. Во-вторых, назва-
ние вымышленного острова в Индийском океане, вероятно, имеет
свои корни в романе Хаксли «Обезьяна и сущность», в котором озву-
чивается мысль о культурной встрече Востока и Запада как варианте
спасения мира. Имена главных героев книги, Пула и Пулы, спасаю-
щихся бегством из одиозного царства обезьяны Бога, сливаются во-
едино (Poole + Loola), чтобы образовать название «острова свободы и
счастья» - Палы68. Итак, спектр символов, включающий в себя муд-
рость, воинственность, переходность, покорность и враждебность, ге-
нерируется Хаксли посредством номинации идеального острова и
персонажей романа и во многом определяет поэтику и семиосферу
его утопического замысла.
Иносказательность в романе «Остров» достигается также по-
средством символической функции чисел. Особую смысловую на-
грузку в произведении несут простые числа 7 и 8. Число 7 традицион-
но определяется как символ гармонии, космического порядка и орга-
низации, что обусловлено движением планет вокруг Солнца: летнее
солнцестояние приходится на момент нахождения Солнца в седьмом
знаке зодиака, а зимнее - еще через 7 знаков. Тяга к числу 7 ощутима в
мифологических, фольклорных и религиозных текстах: поверья о го-
67 Huxley A. Island. Р. 53.
68 Данный вариант названия острова Пала рассмотрен в монографии: Реди-
на О. Н. «Роман идей» Олдоса Хаксли. М., 1999. С. 116.
107

родах, стоящих на семи холмах, 7 рыцарей в легенде о Святом Граале,
7 быков из скандинавских саг, 7 дней сражений в англо-саксонской
поэме «Песнь о Беовульфе». «7 - действующий фактор эволюции:
творение длилось 7 дней. Оно заключает в себе тайну истинного Кре-
ста, простирающегося в шести направлениях (вправо, влево, вверх,
вниз, вперед, назад) и центре»69. Семерка является магическим чис-
лом, в первую очередь, Старого Света: европейцы открыли для себя 7
чудес света, 7 морей, определили объем оперативной памяти челове-
ка, равный 7±2. Во время пребывания в Пале Уиллу Фарнаби предос-
тавляется возможность наблюдать церемонию инициации; внутрен-
нее убранство храма Шивы, в котором происходит «переживание ос-
вобождения», освещено семью светильниками, свисающими «внутри
глубокой ниши под камнем, на котором стоит танцор»70. Свет, лью-
щийся из семи источников, призван усиливать в храме переживание
гармонии мира, в котором в образе Шивы сосуществуют «таковость» и
иллюзия, пустота и бытие, жизнь и смерть. В сопровождении храни-
тельницы таинств острова герой направляется в комнату медитации,
предваряемую статуей Будды, за которой слышатся «семь непонятных
слогов». Лады индийской музыки, как свидетельствует X. И. Хан, груп-
пируются в несколько классов в зависимости от количества нот в pare;
«каждая нота индийской музыки соответствует определенной плане-
те»71. Семисложное песнопение, подобно семинотной композиции ра-
ги, оказывается более семантически разнообразным, а его гармониче-
ское звучание приводит исполнителя к концентрации на «немыслимо-
сти чистого восприятия» и обретении пути к Абсолюту72.
Число 8 интерпретируется как символ конечного равновесия и
надежности, доведенной до совершенства. Восьмерка воплощает Зем-
лю, ее объем и ассоциируется с идеей обновления и воскрешения.
Восток представляет уравновешивающую функцию числа 8 восемью
спицами колеса буддийского закона, восемью формами Шивы, восе-
мью руками Вишну. Целостность, символизируемая числом 8, опреде-
ляет конечное равновесие как результат преодоления фатальных по-
следствий73. В романе Хаксли обнаруживается ряд реминисценций
восьмирукого бога Вишну: Лакшми (супруга Вишну) и Кришна (один
из его аватаров). Слово, обозначающее главное понятие махаяны - со-
69 Жюльен Н. Оюварь символов. Челябинск, 1999. С. 358.
70 Huxley A. Island. London, 1994. P. 187.
71 Хан X. И. Мистицизм звука // Библиотека Максима Мошкова [Электронный
ресурс]. 2006. Режим доступа: http://lib.ru/FILOSOF/SUFI/HIDAYAT /hazrat.txt. Ссылка
на данный электронный ресурс приводится без указания страниц. - М. Ш.
72 Huxley A. Island. Р. 204.
73 Жюльен Н. Оюварь символов. С. 60-61.
108

зерцание {contemplation), - употреблено в тексте произведения 8 раз в
контекстах отождествления с любовью. Слово блаженство (bliss), явля-
ясь обозначением высшей степени озарения, встречается в тексте, по-
добно слову созерцание, 8 раз в последней главе, в которой описывает-
ся переживаемое Фарнаби не просто блаженство, но просвещенное
блаженство (luminous bliss). Такое состояние достигается героем романа
благодаря наличию у него духовной силы, направленной на достиже-
ние конечного равновесия и выводящей его к опытному открытию
совершенства, различимого в тишине мироздания. Самоцель утопи-
ческого проекта писателя оттеняется числами 7 и 8 - символами гар-
монии и совершенства.
Писатель-визионер, Олдос Хаксли усматривал в слове несущий
каркас жизненного опыта человека. Люди и происходящие с ними
события, восприятие которых складывается в человеческом сознании в
символы, сами по себе не обладают никаким эмоциональным зарядом.
В силу опосредованности словом опыт человека получает определен-
ную степень смысловой ангажированности: «У самих символов не мо-
жет быть прав в особенности тогда, когда то, что они символизируют
по определению является злом»74. Избежание такого рода вербальной
предзаданности видится писателем в умении правильно мыслрпъ, из
которого вытекает способность правильно себя вести: «Будьте внима-
тельны, - пишет О. Хаксли, - и вы постепенно или неожиданно обре-
тете разумение великих истин, скрытых за символами на алтаре»75.
Символическая константа итогового романа-утопии О. Хаксли, актуа-
лизируемая на уровне имен и чисел, служит раскрытию глубинных
закономерностей конвергентной модели мировых ценностей - гипо-
тетического острова «прагматической мечты».
74 Huxley A. Words and Behaviour // Huxley A. Collected Essays. P. 255.
75 Huxley A. Island. P. 193.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Утопическая романистика дает обширный материал для раз-
личного рода наблюдений и обобщений. Выявление генотипического
кода и определение жанрового статуса литературной утопии позволя-
ет проводить типологические исследования родственных явлений -
философского романа, «романа идей», интеллектуального романа,
романа путешествий, научной фантастики, литературы фэнтези, не-
сущих в себе черты утопической модели мира. Кроме того, в произве-
дениях утопистов предлагаются варианты «второго творения», обра-
щение к которым открывает доступ к геофизическим, морально-
этическим и политико-социальным параметрам «наилучшего» миро-
устройства, непреходящим или отмеченным печатью момента.
В истории словесности литературная утопия предстает само-
стоятельным феноменом, в котором, подобно другим жанрам, скре-
щиваются и находят выражение, согласно Л. Чернец, «важнейшие за-
кономерности литературного процесса: соотношение содержания и
формы, замысла автора и требований традиции, ожиданий читателей,
устойчивых и быстро изменяющихся особенностей литературы...»1.
Костяк жанра утопии образует структурно-семантический код - ху-
дожественная модель мира, фиксирующая параметры миропорядка в
терминах топоса (идеальное пространство), этоса (идеальные нравы) и
телоса (идеальные отношения). Форма конструируемой действитель-
ности отображает в узловых моментах совершенство и неподвижность
Вселенной, переносимые на содержание условного мира.
Постоянный атрибут художественного мира литературной уто-
пии - оппозиция счастья и свободы. Прессинг наличной действитель-
ности, осмысливаемый писателями, провоцирует стремление к свобо-
де и дальнейшему переходу к счастливому состоянию общества и го-
сударства. Однако достижение счастья неизбежно влечет за собой ус-
тановление физических и метафизических делимртгаторов: закрытые
рубежи острова и моральные нормы, возведенные в ранг правовых, -
цена счастья, которую следует заплатить ограничением свободы.
Внешняя территориальная замкнутость проецируется на внутренние
признаки предела в структуре художественного мира, так что преодо-
ление географической границы оказывается равносильным преступ-
лению пороговой дозволенности. Авторы утопий пытаются снять ди-
хотомию счастья и свободы, наделяя адептов воображаемого общества
1 Чернец Л. В. Литературные жанры. М., 1982. С. 43.
ПО

безграничными духовными возможностями, интеллектуальной, поли-
тической или военной мощью, а также духовидческим потенциалом.
Рецепты счастья или свободы всегда искусно выписываются, в то вре-
мя как их верная дозировка по сей день остается неразгаданной. При-
емлемый баланс свободы и счастья в художественном мире - обяза-
тельное условие убедительности любого утопического проекта.
Миромоделирующие построения авторов утопических произ-
ведений, видоизменившиеся в фактуре реальной действительности,
обернулись, как показал исторический опыт XX в., зловещим кошма-
ром. Геофизическая, морально-этическая и политико-социальная кон-
тактность вымышленного края, который возводили поколения писа-
телей, превратилась на практике в полную изолированность не про-
сто острова, но целых стран и материков. Художественному вообра-
жению открылись репрезентативные варианты приведения человече-
ства к счастью «железной рукой». Радикальный подрыв доверия к
утопическим устроениям и назиданиям спровоцировал состояние
внутрижанровой «энтропии» литературной утопии, при котором
разрозненные голоса мастеров слова, зовущих к универсальному спа-
сению, звучат отныне неуверенно и одиноко. Вероятно, наступила
планомерная пауза, едва резонирующее молчание, дающее возмож-
ность собраться с мыслями и силами и учесть новый диктат времени.
Идеология постмодернизма, бросающая вызов предыдущим эта-
пам литературной истории, подвергает переосмыслению и парадигму
утопического миромоделирования. Приведем два примера. Культурно-
исторический фон XVII в., когда «связь времен пропала» (Дж. Донн),
поагужил «точкой расхождения» в романах у. Эко «Остров накануне»
(1995) и П. Экройда «Милтон в Америке» (1996). Протагонисты произ-
ведений направляются в земли, контакт с которыми дарует им мимо-
летный проблеск прозрения о неизбывных основах мироустройства.
Однако (личное и общее) счастье недоступно ни одному, ни другому
путешественнику, пытающемуся обнаружить полноту существования
«в небытии предыдущего дня» или в «кромешной тьме» Нового Света.
Вызов утопической традиции, равно как и другим литературным тече-
ниям, оказался, по Н. Соловьевой, полезным, «поскольку в культурной
памяти воскресли невостребованные и скрытые... возможности»2.
Подвижность семиосферы литературной утопии, фиксируемая
средствами жанровой поэтики, свидетельствует о негасимом стремле-
нии человека приблизиться к постижению гармонии мироздания, об-
ретению острова.
2 Соловьева Н. А. Вызов романтизму в постмодернистском британском романе
// Вести. Моск. ун-та. Сер. 9. Филол. М., 2000. № 1. С. 66.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
1. Аинса, Ф. Реконструкция утопии: эссе / Ф. Аинса; пер. с
исп. Е. Гречаной, И. Стаф. - М.: «Наследие» - Editions UNESCO, 1999. -
207 с.
2. Акройд, П. Лондон: Биография / П. Акройд; пер. с англ.
B. Бабкова, Л. Мотылева. - М.: Изд-во О. Морозовой, 2005. - 896 с.
3. Аникст, А. Даниель Дефо / А. Аникст. - М: Детгиз, 1957. -
136 с.
4. Апенко, Е. Настоящее и будущее по Олдосу Хаксли /
Е. Апенко // Хаксли, О. Остров / О. Хаксли; пер. с англ. С. Шик. -
СПб.: Академический проект, 2000. - С. 5-12.
5. Аристотель. Риторика / Аристотель; пер. с древнегреч. и
примеч. О. П. Цыбенко; под ред. О. А. Сычева и И. В. Пешкова. По-
этика / Аристотель; пер. с древнегреч. В. Г. Аппельрота; под ред.
Ф. А. Петровского. - М.: Лабиринт, 2005. - 256 с.
6. Бакулов, В. Д. Утопизм как превращенная форма выраже-
ния положительной утопии / В. Д. Бакулов // Философские науки. -
М., 2003.-№3.-С. 100-111.
7. Баталов, Э. Я. В мире утопии: Пять диалогов об утопии,
утопическом сознании и утопических экспериментах / Э. Я. Баталов. -
М.: Политиздат, 1989. - 319 с.
8. Баталов, Э. Я. Социальная утопия и утопическое сознание
в США / Э. Я. Баталов. - М.: Наука, 1982. - 336 с.
9. Батлер, С Путем всея плоти / С. Батлер; пер. с англ.
А. Дормана; предисл. М. Элиаде и Б. Шоу. - М.: Критерион, 2004. -
368 с.
10. Бахтин, М. М. Эстетика словесного творчества / М. М. Бах-
тин; сост. С. Г. Бочаров; подготов. текста Г. С. Бернштейн и Л. В. Де-
рюгина; примеч. С. С. Аверинцева и С. Г. Бочарова. - М: Искусство,
1979. - 424 с.
11. Бертон, Р. Анатомия меланхолии / Р. Бертон; пер. с англ.,
вступ. ст. и коммент. А. Г. Ингера; отв. ред. В. М. Быченков. - М.: Про-
гресс-Традиция, 2005. - 832 с.
12. Блох, Э. Тюбингенское введение в философию / Э. Блох;
пер. с нем. Т. Ю. Быстровой и др.; общ. ред., вступ. ст. и примеч.
C. Е. Вершинина. - Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 1997. - 400 с.
13. Борисенко, Ю. А. Риторика власти и поэтика любви в рома-
нах-антиутопиях первой половины XX века (Дж. Оруэлл, О. Хаксли,
112

Е.Замятин): дис. ... канд. филол. наук: 10.01.03 / Ю. А. Борисенко;
Удмурт, гос. ун-т. - Ижевск, 2004. - 190 с.
14. Бэкон, Ф. Новая Атлантида. Опыты и наставления /
Ф. Бэкон; пер. с англ. 3. Е. Александровой; ст. и примеч. Ф. А. Коган-
Бернштейн. - М: Изд-во АН СССР, 1962. - 238 с.
15. Вершинин, С. £. Философия надежды Эрнста Блоха: оправ-
дание утопии: автореф. дис. ... д-ра филос. наук: 09.00.13 /
С. Е. Вершинин; Урал. гос. ун-т им. А. М. Горького. - Екатеринбург,
2001.-39 с.
16. Геллер, Л. Об утопии, антиутопии, герметизме и
Е. Замятине / Л. Геллер // Филологические записки: Вести, литерату-
роведения и языкознания. - Воронеж: Воронеж, ун-т, 1994. - Вып. 3. -
С.51-61.
17. Гоббс, Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государ-
ства церковного и гражданского / Т. Гоббс; предисл. и ред. А. Ческиса.
- М.: Гос. соц.-эконом. изд-во, 1936. - 503 с.
18. Головачева, И. В. «Американская мечта» у Хемингуэя и
Хаксли / И. В. Головачева // Хемингуэй и его контекст / под общ.
ред. Н. В. Тишуниной. - СПб.: Янус, 2000. - С. 41-48.
19. Гончаров, С. А. Мифологическая образность литературной
утопии / С. А. Гончаров // Литература и фольклор. Вопросы поэти-
ки: межвуз. сб. науч. трудов. - Волгоград: Изд-во Волгоград, пед. ин-та,
1990. - С. 39-48.
20. Гриммельсгаузен, Г. Я. К. Симплициссимус / Г. Я. К. Грим-
мельсгаузен; пер. с нем., коммент. и примеч. А. А. Морозова. - Л.:
Наука, 1967. - 671 с.
21. Гугнин, А. А. Магический реализм в контексте литературы
и искусства XX века (Феномен и некоторые пути его осмысления) /
А. А. Гугнин. - М.: Научный центр славяно-германских исследований
ИСл РАН, 1998. -117 с.
22. Гуторов, В. А, Античная социальная утопия: Вопросы ис-
тории и теории / В. А. Гуторов. - Л.: Изд-во ЛГУ, 1989. - 288 с.
23. Денисова, Т. Н. Историзм и антиутопия / Т. Н. Денисова //
История зарубежной лрггературы XX века / под ред. Л. Г. Михайловой
и Я. Н. Засурского. - М.: ТК Велби, 2003. - С. 133-146.
24. Дефо, Д. Робинзон Крузо / Д. Дефо; пер. с англ. М. Шиш-
маревой // Дефо, Д. Робинзон Крузо. История полковника Джека /
Д. Дефо; пер. с англ.; вступ. ст. М. и Д. Урновых. - Мн.: Мает. лп\, 1987.
- С. 17-276.
25. Елистратова, А. А. Английский роман эпохи Просвещения
/ А. А. Елистратова. - М.: Наука, 1966. - 471 с.
113

26. Жюлъен, Н. Словарь символов / Н. Жюльен. - Челябинск:
Урал LTD, 1999. - 500 с.
27. Зверев, А. «Когда пробьет последний час природы...» Ан-
тиутопия. XX век / А. Зверев // Вопросы литературы. - М., 1989. -
№1.-С. 26-69.
28. Зверев, А. Зеркала антиутопий / А. Зверев // Антиутопии
XX века: Евгений Замятин, Олдос Хаксли, Джордж Оруэлл. - М.: Кн.
палата, 1989. - С. 336-349.
29. Ивбулис, В. Поиск идеала и реальность (Индия в произве-
дениях П. Скотта, О. Хаксли, Дж. Керуака, Г. Снайдера) / В. Ивбулис
// Иностранная литература. - М., 1988. - № 2. - С. 234-240.
30. Кирвелъ, Ч. С. Утопическое сознание: сущность, социально-
политические функции / Ч. С. Кирвель. - Мн.: Университетское, 1989.
-192 с.
31. Козьмича, Е. Ю. Поэтика романа-антиутопии (на материале
русской литературы XX века): автореф. дис. ... канд. филол. наук:
10.01.08 / Е. Ю. Козьмина; Рос. гос. гуманит. ун-т. - М., 2005. - 19 с.
32. Комаровская, Т. Е. Феминистская литература США: обрете-
ния и потери на пути к самоидентификации / Т. Е. Комаровская //
Вопросы германской филологии и методические инновации в обуче-
нии и воспитании: материалы IX респ. науч.-практ. конф., 25 марта
2005 г. / Брест, гос. ун-т им. А. С. Пушкина; редкол.: А. Н. Гарбалев [и
др.]. - Брест: Изд-во БрГу, 2005. - С. 3-11.
33. Комаровская, Т. Е. Экстремальности феминизма в романе-
антиутопии М. Этвуд «Рассказ служанки» / Т. Е. Комаровская // Аме-
риканистика как предмет научного познания: материалы II междунар.
науч. конф., 12-14 мая 2004 г. / Белорус, гос. пед. ун-т им. Максима
Танка; редкол.: Т. Е. Комаровская [и др.]. - Мн.: БГПУ, 2006. - С. 40-42.
34. Кудрявцев, О. Ф. Ренессансный гуманизм и «Утопия»: мо-
ногр. / О. Ф. Кудрявцев; отв. ред. А. Э. Штекли. - М.: Наука, 1991. -
288 с.
35. Лабутина, Т. Л. Даниель Дефо, автор «Робинзона Крузо».
Его общественно-политические воззрения / Т. Л. Лабутина // Новая
и новейшая история. -1986. - № 1. - С. 156-167.
36. Лапин, Б. А. Литературная антиутопия XX века (авторская
программа, методические рекомендации и материалы для гумани-
тарных гимназий и лицеев) / Б. А. Ланин. - М.: НИИ ОСО, 1992. -
102 с.
37. Ланин, Б. А. Утопия / Б. А. Ланин // Литературная энцик-
лопедия терминов и понятий / под ред. А. Н. Николюкина; ИНИОН
РАН. - М.: Интелвак, 2003. - Стб. 1117-1118.
114

38. Ластоускг, В. Лаб1рынты / В. Ластоусю // Ластоускг, В.
Выбраныя творы / В. Ластоусю. - Мн.: Беларусю кшгазбор, 1997. -
С. 47-74.
39. Яокк, Дж. Два трактата о правлении / Дж. Локк // Покк,
Дж. Сочинения. В 3 т. Т. 3. / Дж. Локк; пер. с англ. и лат.; ред и сост.,
авт. примеч. А. Л. Субботин. - М.: Мысль, 1988. - С. 135-405.
40. Лотман, Ю. М. Мифология и литература / Ю. М. Лотман,
3. Г. Минц // Труды по знаковым системам. - Тарту, 1981. - Т. 13,
вып. 546. Семиотика культуры. - С. 35-55.
41. Лотман, Ю. М. Семиосфера: Культура и взрыв. Внутри
мыслящих миров. Статьи. Исследования. Заметки / Ю. М. Лотман. -
СПб.: Искусство-СПБ, 2000. - 704 с.
42. Лотман, Ю. М. Структура художественного текста /
Ю. М. Лотман. - М.: Искусство, 1970. - 384 с.
43. Лукиан. Икароменипп, или Заоблачный полет / Лукиан;
пер. с древнегреч. С. Лукьянова // Лукиан. Избранная проза / Лукиан;
пер. с древнегреч.; сост., вступ. ст. и коммент. И. Нахова. - М.: Правда,
1991.-С. 474-491.
44. Любимова, А. Ф. Утопия и антиутопия: опыт жанровых де-
финиций / А.Ф.Любимова // Традиции и взаимодействия в зару-
бежных литературах: межвуз. сб. науч. трудов / Перм. гос. ун-т. -
Пермь: Изд-во ПГУ, 1994. - С. 92-98.
45. Лявонава, Е. А. Плыш i постащ: 3 псторьп сусветнай
лггаратуры другой паловы XIX - XX стст. / Е. А. Лявонава. - Мн.:
Крынща, 1998. - 336 с.
46. Макиавелли, Н. Государь. Рассуждения о первой декаде Ти-
та Ливия / Н. Макиавелли; пер. с итал. Г. Муравьевой, Р. Хлодовского;
вступ. ст. И. А. Гончарова. - СПб.: Азбука-классика, 2005. - 288 с.
47. Макуренкова, С. А. Онтология слова: апология поэта. Обре-
тение Атлантиды / С. А. Макуренкова. - М.: Логос-Гнозис, 2004. -
320 с.
48. Малышева, Е. В. Структурно-композиционные и лингвис-
тические особенности антиутопии как особого типа текста: автореф.
дис. ... канд. филол. наук: 10.02.04 / Е. В. Малышева; Рос. гос. пед. ун-т
им. А. И. Герцена. - СПб., 1998. - 15 с.
49. Меж градов пресветлых... Сказание об Энки и Нинхурсаг
//От начала начал: антология шумерской поэзии / вступ. ст., пер.,
коммент., словарь В. К. Афанасьевой. - СПб.: Петербург, востоковеде-
ние, 1997. - С. 33-41.
50. Михаленко, Ю. П. Ф. Бэкон и его учение: моногр. / Ю. П. Ми-
халенко; отв. ред. В. М. Богуславский. - М.: Наука, 1975. - 263 с.
115

51. Мор, Т. Утопия / Т. Мор; пер. с лат. и коммент. А. И. Ма-
леина и Ф. А. Петровского; вступ. ст. В. П. Волгина. - М.: Изд-во АН
СССР, 1953. - 295 с.
52. Морсон, Г. Границы жанра / Г. Морсон // Утопия и утопи-
ческое мышление: антология зарубежной литературы / сост., общ.
ред. и предисл. В. А. Чаликовой. - М.: Прогресс, 1991. - С. 234-246.
53. Мортон, А. Л. Английская утопия / А. Л. Мортон; пер. с
англ. О. В. Волкова; под ред. и со вступ. ст. В. Ф. Семенова. - М: Изд-во
иностр. лит., 1956. - 278 с.
54. Мясников, Л. Н. Общий язык в утопии / Л. Н. Мясников //
Человек. -1999. - № 4. - С. 158-166.
55. Невилл, Г. Остров Пайнса / Г. Невилл; пер. с англ. и при-
меч. М. Шадурского // Всемирная литература. - Мн., 2007. - № 3. -
С. 205-222.
56. Нерсесова, М. А. Даниель Дефо / М. А. Нерсесова. - М.:
Знание, 1960. - 40 с.
57. Осиновский, И. Н. Томас Мор / И. Н. Осиновский. - М.:
Мысль, 1985. - 174 с.
58. Павлова, О. А. Метаморфозы литературной утопии: теоре-
тический аспект: моногр. / О. А. Павлова. - Волгоград: Волгоград, на-
уч. изд-во, 2004. - 472 с.
59. Паниотова, Т. С. Архетип острова как мифологическая
компонента утопии / Т. С. Паниотова // Пути познания: общее и
различия: тез. докл. конф., 31 окт.-1 ноября 2003 г. - Ростов н/Д: Изд-
во Ростов, ун-та, 2004. - С. 79-84.
60. Панченко, Д. В. Геродот и становление европейской литера-
турной утопии / Д. В. Панченко // Проблемы античного источнико-
ведения: сб. науч. трудов. - М.-Л.: Ин-т истории АН СССР, 1986. -
С. 107-116.
61. Папсуев, В. В. Даниель Дефо - романист. К проблеме гене-
зиса романа Нового времени в английской литературе XVIII века: ав-
тореф. дис. ... канд. филол. наук: 10.01.05 / В. В. Папсуев; Моск. гос.
пед. ин-т им. В. И. Ленина. - М., 1983. -16 с.
62. Петруччани, А. Вымысел и поучение / А. Петруччани; пер.
с итал. А. Киселевой // Утопия и утопическое мышление: антология
зарубежной литературы / сост., общ. ред. и предисл. В. А. Чаликовой.
- М.: Прогресс, 1991. - С. 98-112.
63. Платон. Законы / Платон; пер. с древнегреч. А. Н. Егунова
// Платон. Законы / Платон; пер. с древнегреч.; общ. ред. А. Ф. Лосе-
ва, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи; авт. ст. в примеч. А. Ф. Лосев, при-
меч. А. А. Тахо-Годи. - М.: Мысль, 1999. - С. 71-437.
116

64. Платон. Сочинения. В 3 т. / Платон; пер. с древнегреч.; под
общ. ред. А. Ф. Лосева и В. Ф. Асмуса. Т. 3. Ч. 1. Филеб, Государство,
Тимей, Критий. - М: Мысль, 1971. - 687 с.
65. Попов, Ю. И. Робинзонада XX века (функционирование
традиционной сюжетной модели в европейских литературах новей-
шего времени): автореф. дис. ... канд. филол. наук: 10.01.05,10.01.08 /
Ю. И. Попов; Ин-т лит. им. Т. Г. Шевченко АН УССР. - Киев, 1988. -
23 с.
66. Поспелов, Г. Н. Проблемы исторического развития литера-
туры / Г. Н. Поспелов. - М.: Просвещение, 1972. - 271 с.
67. Рабинович, В. С. Олдос Хаксли: эволюция творчества: мо-
ногр. / В. С. Рабинович. - Екатеринбург: Уральское литературное
агентство, 2001. - 448 с.
68. Редина, О. Концепт идентичности в романах Олдоса Хаксли
/ О. Редина // Проблемы идентичности, этноса, тендера в культуре и
литературах Старого и Нового Света: сб. ст. / под ред. Ю. В. Стулова. -
Мн.: Пропилеи, 2004. - С. 312-315.
69. Редина, О. Н. Образы буддийской мифологии в романе Ол-
доса Хаксли «Остров» / О. Н. Редина // Литература: миф и реаль-
ность: сб. материалов. - Казань: Изд-во КГУ, 2004. - С. 37-40.
70. Редина, О. Н. «Роман идей» Олдоса Хаксли: моногр. /
О. Н. Редина. - М.: Изд-во МПУ «СигналЪ», 1999. -137 с.
71. Решетов, В. Г. Литературная теория Ф. Бэкона / В. Г. Ре-
шетов // Науч. докл. высш. шк. Филол. науки. - М., 1986. - № 6. -
С. 73-77.
72. Роттердамский, Э. Воспитание христианского государя /
Э. Роттердамский; пер. с лат. и коммент. А. В. Тарасовой; послесл.
М. М. Смирина. - М.: Мысль, 2001. - 365 с.
73. Роттердамский, Э. Похвала глупости / Э. Роттердамский;
пер. с лат. Ю. М. Каган // Роттердамский, Э. Похвала глупости: соч. /
Э. Роттердамский. - М: ЭКСМО-Пресс, 2000. - С. 259-374.
74. Сабинина, О. Б. Жанр антиутопии в английской и амери-
канской литературе 30-50-х годов XX века: автореф. дис. ... канд. фи-
лол. наук: 10.01.05 / О. Б. Сабинина; Моск. гос. ун-т им. М. В. Ло-
моносова. - М., 1989. - 20 с.
75. Сабинина, О. Б. Жанр антиутопии в английской и амери-
канской литературе 30-50-х годов XX века / О. Б. Сабинина // Вести.
Моск. ун-та. Сер. 9. Филол. - М., 1990. - № 2. - С. 51-57.
76. Самсонова, Т. Н. Справедливость равенства и равенство
справедливости: моногр. / Т. Н. Самсонова. - М.: Изд-во Моск. ун-та,
1996. -136 с.
117

77. Сапрыкин, Ю. М. От Чосера до Шекспира: этические и по-
литические идеи в Англии: моногр. / Ю. М. Сапрыкин. - М.: Изд-во
Моск. ун-та, 1985. - 192 с.
78. Свентоховский, А. История утопии / А. Свентоховский;
пер. с польск. Е. Загорского; вступ. ст. А. Р. Ледницкого. - М.: Издатель
В. М. Саблин, 1910. - 427 с.
79. Свифт, Дж. Путешествия Лемюэля Гулливера / Дж. Свифт;
пер. с англ. под ред. А. А. Франковского; вступ. ст. и коммент.
A. А. Аникста. - М.: Худож. лит., 1982. - 364 с.
80. Смык, Л. В. Роль Ф. Бэкона в становлении философии как
науки: автореф. дис. ... канд. филос. наук: 09.00.03 / Л. В. Смык; Ле-
нинград, гос. ун-т. - Л., 1991. - 23 с.
81. Соколянский, М. Г. Западноевропейский роман эпохи Про-
свещения. Проблемы типологии: моногр. / М. Г. Соколянский. - Киев-
Одесса: Вища школа, 1983. - 140 с.
82. Соловьева, Н. А. Английский предромантизм / Н. А. Со-
ловьева // Соловьева, Н. А. История зарубежной литературы: Предро-
мантизм / Н. А. Соловьева. - М.: Академия, 2005. - С. 26-128.
83. Соловьева, Н. А. Вызов романтизму в постмодернистском
британском романе / Н. А. Соловьева // Вести. Моск. ун-та. Сер. 9.
Филол. - М, 2000. - № 1. - С. 53-67.
84. Соловьева, Н. A. Romance, history и novel как компоненты
жанрового мышления в период формирования романа Нового време-
ни / Н. А. Соловьева // Другой XVIII век: сб. науч. работ / отв. ред.
Н. Т. Пахсарьян. - М.: Экон-информ, 2002. - С. 39-52.
85. Софронова, Л. А. Об утопии и утопическом / Л. А. Софро-
нова // Утопия и утопическое в славянском мире: сб. ст. / отв. ред.
Л. А. Софронова и Н. М. Куренная; Ин-т славяноведения РАН. - М.:
Издатель Степаненко, 2002. - С. 6-13.
86. Стригалев, А. А. «Город Солнца» Кампанеллы как идеал
миропорядка / А. А. Стригалев // Картины мира в истории мирового
искусства (с древнейших эпох - к Новому времени): сб. ст. / ред.
B. П. Толстой. - М.: НИИ PAX, 1995. - С. 77-97.
87. Уитмен, у. Листья травы / у. Уитмен; пер. с англ. - М.: Ху-
дож. лит., 1955. - 355 с.
88. Урнов, Д. М. Робинзон и Гулливер. Судьба двух литератур-
ных героев / Д. М. Урнов. - М.: Наука, 1973. - 88 с.
89. Утопический роман XVI-XVIII веков / вступ. ст. Л. Во-
робьева; примеч. А. Малеина, Ф. Петровского, Ф. Коган-Бернштейн,
Ф. Шуваевой. - М.: Худож. лит., 1971. - 494 с.
118

90. Фромм, Э. Человек для себя / Э. Фромм; пер. с англ.
Д. Н. Дудинского // Фромм, Э. Бегство от свободы. Человек для себя /
Э. Фромм; пер. с англ. - Мн.: Попурри, 1998. - С. 367-667.
91. Хаксли, О. Шекспир и религия / О. Хаксли; вступл., пер. с
англ. и примеч. М. Шадурского // Всемирная литература. - Мн., 2006.
- № 4. - С. 174-182.
92. Хан, X. И. Мистицизм звука / X. И. Хан // Библиотека
Максима Мошкова [Электронный ресурс]. - 2006. - Режим доступа:
http://lib.ru/FILOSOF/SUFI/HIDAYAT/hazrat.txt.
93. Цивьян, Т. В. Модель мира и ее лингвистические основы:
моногр. / Т. В. Цивьян. - М.: КомКнига, 2006. - 280 с.
94. Цицерон. О пределах добра и зла. Парадоксы стоиков /
Цицерон; пер. с лат. Н. А. Федорова; вступ. ст. Н. П. Гринцера, ком-
мент. Б. М. Никольского. - М.: Рос. гос. гуманит. ун-т, 2000. - 474 с.
95. Чаликова, В. Утопия и свобода / В. Чаликова. - М.: Весть-
ВИМО, 1994. - 184 с.
96. Чамеев, А. А. На грани отчаяния и надежды (роман-
дистопия Джорджа Оруэлла) / А. А. Чамеев // Автор. Текст. Эпоха:
сб. ст. к 80-летию Н. Я. Дьяконовой / отв. ред. А. А. Чамеев. - СПб.:
Convention Press, 1995. - С. 98-109.
97. Чекалов, И. И. Антиклерикальная сатира С. Батлера («Му-
зыкальные банки» в «Едгине») / И. И. Чекалов // Известия АН СССР.
Сер. лит. и языка. - М., 1970. - Т. 29. Вып. 3. - С. 217-227.
98. Чекалов, И. И. Парадокс Батлера о машинах / И. И. Чекалов
// Науч. докл. высш. шк. Филол. науки. - М., 1967. - № 1. - С. 87-98.
99. Чекалов, И. И. Правовой парадокс Батлера и его источники
/ И. И. Чекалов // Вестн. Санкт-Петербург, ун-та. Сер. 2. История,
языкозн., литературовед. - СПб., 1992. - Вып. 1, № 2. - С. 54-66.
100. Чернец, Л.В. Литературные жанры (проблемы типологии и
поэтики) / Л.В. Чернец. - М.: Изд-во Моск. ун-та, 1982. -192 с.
101. Чернышева, Т. А. Природа фантастики / Т. А. Чернышева. -
Иркутск: Изд-во Иркутск, ун-та, 1984. - 331 с.
102. Черткова, Е. Л. Метаморфозы утопического сознания (от
утопии к утопизму) / Е. Л. Черткова // Вопросы философии. - М.,
2001.-№7.-С. 47-58.
103. Чертов, О. В. Гуманизм «оксфордских реформаторов»
(Джон Колет, Эразм Роттердамский, Томас Мор): автореф. дис. ...
канд. филос. наук: 09.00.03 / О. В. Чертов; Ленинград, гос. ун-т. - Л.,
1988. -18 с.
104. Чудинов, А. В. Утопии века Просвещения / А. В. Чудинов. -
М.: ИВИ РАН, 2000. - 90 с.
119

105. Шестаков, В. П. Понятие утопии и современные концепции
утопического / В. П. Шестаков // Вопросы философии. - М., 1972. -
№ 8. - С. 151-158.
106. Шестаков, В. П. Эсхатология и утопия (Очерки русской
философии и культуры) / В. П. Шестаков. - М: Владос, 1995. - 208 с.
107. Шогенцукова, Н. А. Утопический роман. Эдвард Беллами /
Н. А. Шогенцукова // История литературы США. В 7 т. Т. 4. Литера-
тура последней трети XIX в. 1865-1900 (становление реализма) / ред-
кол.: Я. Н. Засурский [и др.]. - М: ИМЛИ РАН, 2003. - С. 771-802.
108. Штекли, А. Э. «Утопия» и старая картина мира / А. Э. Штек-
ли // Средние века. - М., 1991. - Вып. 54. - С. 136-143.
109. Эко, у. Остров накануне / у. Эко; пер. с итал. и предисл.
Е. А. Костюкович. - СПб.: Симпозиум, 2005. - 512 с.
110. Ackroyd, P. Milton in America / P. Ackroyd. - London: Vin-
tage, 1997. - 277 p.
111. Ackroyd, P. The Life of Thomas More / P. Ackroyd. - New
York: Nan A. Talese, 1998. - 447 p.
112. Aldous Huxley, 1894-1963: A Memorial Volume / ed.
J. Huxley. - London: Chatto & Windus, 1965. -175 p.
113. Aldridge, A. O. Polygamy in Early Fiction: Henry Neville and
Denis Veiras / A. O. Aldridge // PMLA. - 1950. - Vol.65, No. 4. -
P. 464-472.
114. An Encyclopaedia of Pacifism / ed. A. Huxley; introd.
M. Birnbaum. - New York-London: Garland Publishing, Inc., 1972. - 126 p.
115. Atkins, J. Aldous Huxley: A Literary Study / J. Atkins. - Lon-
don: Calder & Boyars, 1967. - XXXVII, 218 p.
116. Bedford, S. Aldous Huxley: A Biography / S. Bedford. - New
York: Alfred A. Knopf; Harper and Row, 1974. - 769 p.
117. Bellamy, E. Looking Backward: 2000-1887 / E. Bellamy; introd.
W. J. Miller. - New York: Signet Classic, 2000. - XIII, 222 p.
118. Berneri, M. L. Journey through Utopia / M. L. Berneri. - Lon-
don: Routledge and Paul, 1950. - 339 p.
119. Biesterfeld, W. Die literarische Utopie / W. Biesterfeld. - Stutt-
gart: Metzler, 1982. -125 S.
120. Blaim, A. Utopias in History, History in Utopias / A. Blaim //
Annales universitatis Mariae-Curie-Sklodowska: Sectio FF, Philologiae. -
Lublin, 1990. - Vol. 8. - P. 85-97.
121. Bloch, R.N. Bibliographie der Utopie und Phantastik, 1650-
1950: Im deutschen Sprachraum / R. N. Bloch. - Hamburg: Achilla Presse,
2002. - 340 S.
120

122. Bradbury, R. There Will Come Soft Rains / R. Bradbury //
Utopian Literature: A Selection / ed. J. W. Johnson. - New York: The Mod-
ern Library, 1968. - P. 297-303.
123. Brander, L. Aldous Huxley: A Critical Study / L. Brander. -
London: Rupert Hart-Davis, 1969. - 244 p.
124. Burgess, A. English Literature / A. Burgess. - Harlow: Long-
man, 2000. - 278 p.
125. Butler, S. Erewhon. Erewhon Revisited / S. Butler; introd.
D. MacCarthy. - London: J. M. Dent & Sons Ltd., 1942. - XII, 389 p.
126. Butler, S. Essays on Life, Art and Science / S. Butler; ed.
R. A. Streatfeild. - London: A.C. Fifield, 1908. - 340 p.
127. Butler, S. Life and Habit / S. Butler. - London: Trubner and
Co., Ludgate Hill, 1878. - 307 p.
128. Butler, S. Unconscious Memory / S. Butler; note R. A. Streat-
feild; introd. M. Hartog. - London: A. С Fifield, 13 Clifford's Inn, E.C,
1910. - XXXVII, 186 p.
129. Carman, G. Samuel Butler: A Critical Study / G. Carman. -
London: Martin Seeker, 1915. - 194 p.
130. Chakoo, B. L. Aldous Huxley and Eastern Wisdom /
B. L. Chakoo. - Delhi: Atma Ram & Sons, 1981. - 308 p.
131. Cockshott, G. Music and Nature: A Study of Aldous Huxley /
G. Cockshott // Studies in Aldous Huxley. Vol. 2. - Salzburg: Institut fur
Anglistik und Amerikanistik Universitat Salzburg, 1980. - 401 p.
132. Defoe, D. The Further Adventures of Robinson Crusoe /
D. Defoe. - Doylestown: Wildside Press, n.d. - 221 p.
133. Defoe, D. The Life and Adventures of Robinson Crusoe Written
by Himself / D. Defoe. - Chatham: Wordsworth Classics, 2000. - 242 p.
134. Diakonova, N. Time and Space in the Works of Aldous Huxley
/ N. Diakonova // RuBriCa: The Russian and British Cathedra. - Москва-
Калуга, 1996. - Вып. 1. - С. 57-72.
135. Dictionary of Literary Utopias / ed. V. Fortunati and R. Trous-
son. - Paris: Honore Champion Editeur, 2000. - 732 p.
136. Earle, P. The World of Defoe / P. Earle. - Newton Abbot:
Readers Union Group of Book Clubs, 1977. - 353 p.
137. Ehrismann, D. The Ambidextrous Defoe: A Study of his Jour-
nalism and Fiction / D. Ehrismann. - Zurich: Private Publication, 1991. -
116 p.
138. Elliott, R. С The Shape of Utopia: Studies in a Literary Genre /
R. С Elliott. - Chicago: The University of Chicago Press, 1970. -158 p.
139. Frye, N. Anatomy of Criticism: Four Essays / N. Frye. - New
York: Atheneum, 1969. - 384 p.
121

140. Furbank, P.N. Samuel Butler (1835-1902) / P. N. Furbank. -
Cambridge: Cambridge University Press, 1948. - 113 p.
141. Gardner, M. Looking Backward at Edward Bellamy's Utopia /
M. Gardner // New Criterion. - 2000. - Vol. 19, No. 1. - P. 19-25.
142. Gerber, R. Utopian Fantasy: A Study of English Utopian Fiction
since the End of the 19th Century / R. Gerber. - New York: McGraw-Hill,
1973. -168 p.
143. Grunwald, H. Can the Millennium Deliver? / H. Grunwald //
Time. - 1998. - Vol. 151, No. 18. - P. 84-87.
144. Hardesty, W. H. Mapping the Future: Extrapolation in Uto-
pian/Dystopian and Science Fiction / W. H. Hardesty // Utopian Stud-
ies 1 / ed. G. Beauchamp, etc.; prologue A. O. Lewis. - Lanham: University
Press of America, 1987. - P. 160-172.
145. Harkness, S. B. The Career of Samuel Butler (1835-1902). A Bib-
liography / S. B. Harkness. - London: The Bodley Head, 1955. -154 p.
146. Heiserman, A.R. Satire in the Utopia / A.R. Heiserman //
PMLA. -1963. - Vol. 78, No. 3. - P. 163-174.
147. Hesse, H. Das Glasperlenspiel / H. Hesse // Hesse, H. Die Ro-
mane und die grofien Erzahlungen / H. Hesse. - Frankfurt am Main: Suhr-
kamp, 1980. - B. 7-8.- 609 S.
148. Holmes, С. M. Aldous Huxley and the Way to Reality /
С M. Holmes. - Bloomington: Indiana University Press, 1970. - 238 p.
149. Holt, L. E. Samuel Butler / L. E. Holt. - New York: Twayne
Publishers, 1964. -183 p.
150. Howard, D. F. Samuel Butler / D. F. Howard // Victorian Fic-
tion: A Second Guide to Research / ed. G. H. Ford. - New York: The Mod-
ern Language Association of America, 1978. - P. 288-307.
151. Hutchinson, S. Mapping Utopias / S.Hutchinson // Modern
Philology: A Journal Devoted to Research in Medieval and Modern Litera-
ture. - Chicago, 1987. - Vol. 85, No. 2. - P. 170-185.
152. Huxley, A. Brave New World. Brave New World Revisited /
A. Huxley. - London: Heron Books, 1968. - 390 p.
153. Huxley, A. Collected Essays / A. Huxley. - New York: Bantam
Books, 1960. - 400 p.
154. Huxley, A. Island / A. Huxley. - London: Flamingo, 1994. -
330p.
155. Huxley, L. A. This Timeless Moment: A Personal View of
Aldous Huxley / L. A. Huxley. - New York: Farrar, Straus and Giroux,
1968. - 331 p.
156. Jacoby, R. A Brave Old World: Looking Forward to a Nine-
teenth-Century Utopia / R. Jacoby // Harper's Magazine. - 2000. - Vol. 301,
No. 1807. - P. 72-77.
122

157. Kateb, G. Utopia and Its Enemies: Studies in the Libertarian and
Utopian Tradition / G. Kateb. - New York: Schocken Books, 1972. - 244 p.
158. Kautsky, K. Thomas More and his Utopia / K. Kautsky. - Lon-
don: Lawrence and Wishart, 1979. - 253 p.
159. Kiser, E. Changes in the Core of the World-System and the
Production of Utopian Literature in Great Britain and the United States /
E. Kiser, K. A. Drass // American Sociological Review. - 1987. - Vol. 52,
No. 2. - P. 286-293.
160. Kleszcz, L. Filozofia i Utopia: Platon, Biblia, Nietzsche / L. Kleszcz.
- Wroclaw: Wydawnictwo Uniwersytetu Wroclawskiego, 1997. - 164 s.
161. Krishnan, B. Aspects of Structure, Technique and Quest in
Aldous Huxley's Major Novels / B. Krishnan // Acta universitatis upsa-
liensis. Studia anglistica upsaliensia. - Uppsala, 1977. - Vol. 33. - 180 p.
162. Kumar, K. Aspects of the Western Utopian Tradition /
K. Kumar // History of the Human Sciences. - London, 2003. - Vol. 16,
No. 1. - P. 63-77.
163. Kumar, K. Utopia and Anti-Utopia in Modern Times /
K. Kumar. - Padstow: Basil Blackwell, 1987. - 506 p.
164. Lasky, M. J. Utopia and Revolution: On the Origins of a Meta-
phor or Some Illustrations of the Problem of Political Temperament and
Intellectual Climate and How Ideas, Ideals and Ideologies Have Been His-
torically Related / M. J. Lasky. - Chicago-London: The University of Chi-
cago Press, 1976. - 726 p.
165. Letters of Aldous Huxley / ed. G. Smith. - New York: Harper
& Row Publishers, 1969. - 992 p.
166. Levitas, R. The Concept of Utopia / R. Levitas. - New York:
Philip Allan, 1990. - 224 p.
167. Logan, G. M. The Meaning of More's Utopia / G. M. Logan. -
Princeton: Princeton University Press, 1983. - 296 p.
168. Mannheim, K. Ideology and Utopia: An Introduction to the So-
ciology of Knowledge / K. Mannheim; preface L. Wirth. - London:
Routledge and Kegan Paul Ltd., 1966. - 318 p.
169. Marcuse, H. The End of Utopia / H. Marcuse // Marcuse, H.
Five Lectures: Psychoanalysis, Politics, and Utopia / H. Marcuse; transl.
from the German by J. J. Shapiro, S. M. Weber. - Boston: Beacon Press,
1970. - P. 62-82.
170. Meckier, J. Aldous Huxley. Satire and Structure / J. Meckier. -
London: Chatto & Windus, 1969. - 223 p.
171. Miething, С Politeia und Utopia: Zur Epistemologie der litera-
rischen Utopie / С Miething // Germanisch-Romanische Monatsschrift. -
Heidelberg, 1987. - Bd. 37, H. 3. - S. 247-263.
123

172. Morgan, A. E. Nowhere was Somewhere. How History Makes
Utopias and How Utopias Make History / A. E. Morgan. - Chapel Hill:
The University of North Carolina Press, 1946. - 234 p.
173. Mullenbrock, H.-J. Krieg in Moms' Utopia / H.-J. Mullenbrock
// Anglia: Zeitschrift fur Englische Philologie. - Tubingen, 2002. - Bd. 120,
H.1.-S.1-29.
174. Mumford, L. The Story of Utopias / L. Mumford. - New York:
The Viking Press, 1972. - 315 p.
175. Neville, H. The Isle of Pines / H. Neville // Utopian Studies:
The Journal of the Society for Utopian Studies. - Anchorage, 2006. - Vol. 17,
No. 1.-P. 25-51.
176. Pamiewski, W. Utopia i antyutopia (geneza, zr6dla, intencje) /
W. Pamiewski // Acta universitatis lodziensis. Folia litteraria. - L6dz,
1989. - No. 25. Studia z literatury rosyjskiej i radzieckiej. - S. 91-105.
177. Parrinder, P. Nation and Novel: The English Novel from Its Ori-
gins to the Present Day. - Oxford: Oxford University Press, 2006. - 502 p.
178. Parrish, J. M. A New Source for More's Utopia / J. M. Parrish
//The Historical Journal. - 1997. - Vol. 40, No. 2. - P. 493-498.
179. Rose, S. The Fear of Utopia / S. Rose // Essays in Criticism: A
Quarterly Journal of Literary Criticism. - Oxford, 1974. - Vol. 24, No. 1. -
P. 55-70.
180. Sanderlin, G. The Meaning of Thomas More's Utopia /
G. Sanderlin // College English. -1950. - Vol. 12, No. 2. - P. 74-77.
181. Sargent, L. T. British and American Utopian Literature, 1516-
1975: An Annotated Bibliography / L. T. Sargent. - Boston: G. K. Hall &
Co., 1979.-324 p.
182. Shephard, R. Utopia, Utopia's Neighbours, Utopia, and Europe
/ R. Shephard // Sixteenth Century Journal. - 1995. - Vol. 26, No. 4. -
P. 843-856.
183. Simon, L. Looking Backward: A Profile of Edward Bellamy /
L. Simon // World & I. -1999. - Vol. 14, No. 6. - P. 289-293.
184. Starnes, C. The New Republic. A Commentary on Book I of
More's Utopia, Showing Its Relation to Plato's Republic / С Stames. - Wa-
terloo: Wilfrid Laurier University Press, 1990. - 122 p.
185. Stewart, D. The Ark of God: Studies in Five Modem Novelists
(James Joyce, Aldous Huxley, Graham Greene, Rose Macaulay, Joyce Cary)
/ D. Stewart. - London: The Carey Kingsgate Press Ltd., 1961. -158 p.
186. Swift, J. Gulliver's Travels / J. Swift. - Reading: Penguin Books,
1994.-329 p.
187. The Complete Oxford Shakespeare / gen. ed. S. Wells and
G. Taylor. - London: Guild Publishing, 1987. - 1432 p.
124

188. Thody, P. Aldous Huxley: A Biographical Introduction / P. Thody.
- London: Studio Vista, 1973. - 144 p.
189. Three Early Modern Utopias: Utopia, New Atlantis, The Isle of
Pines I ed. S. Bruce [More, T. Utopia / Th. More; transl. from the Latin by
R. Robinson. Bacon, F. New Atlantis / F. Bacon. Neville, H. The Isle of Pines
/ H. Neville]. - Oxford: Oxford World's Classics, 1999. - 250 p.
190. Trodd, A. A Reader's Guide to Edwardian Literature /
A. Trodd. - Alberta: University of Calgary Press, 1991. -144 p.
191. Utopias and Utopian Thought / ed. F. E. Manuel. - London:
Souvenir Press, 1973. - 321 p.
192. Wells, H. G. A Modern Utopia / H. G. Wells. - Lincoln: Univer-
sity of Nebraska Press, 1967. - 393 p.
193. Wickes, G. Aldous Huxley / G. Wickes, R. Frazer // Writers at
Work. The Paris Review Interviews / introd. V. W. Brooks. - New York:
The Viking Press, 1963. - P. 193-214.
194. Wilde, O. The Soul of Man under Socialism / O. Wilde // Col-
lected Works of Oscar Wilde. - Chatham: Wordsworth Editions, 1997. -
P. 1039-1066.
195. Wilding, M. Social Visions / M. Wilding. - Sydney: Sydney
Studies, 1993. -186 p.
196. Zgorzelski, A. Fantastyka. Utopia. Science fiction: Ze studi6w
nad rozwojem gatunkow / A. Zgorzelski. - Warszawa: Panstwowe
Wydawnictwo Naukowe, 1980. - 204 s.

ПРИЛОЖЕНИЕ
ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКАЯ ТАЙНА МИРОЗДАНИЯ
(ТРИ ЭССЕ ОЛДОСА ХАКСЛИ)
Завтра, завтра, завтра1
В течение XIX столетия на Западе вера в рай небесный смени-
лась в сознании большинства людей верой в земное благоденствие.
Светлое и воздающее будущее стало оцениваться не как состояние не-
определенного счастья, переживаемого мною и моими близкими по-
сле смерти, но как состояние земного благополучия моих детей или
(если это не покажется чересчур оптимистичным) моих внуков, а,
быть может, и правнуков. Сторонники рая небесного находили уте-
шение своим страданиям в мыслях о блаженном потустороннем мире,
и когда у них возникало желание повергнуть окружающих в страда-
ния, превосходящие их собственные (что случалось очень часто), то
они оправдывали свои крестовые походы и инквизиции благозвучной
риторикой Августина Блаженного, утверждая, что то были испыта-
ния, ниспосланные свыше, которые обеспечивают вечный покой ду-
шам через разрушение или истязание бренного тела, вмонтированно-
го в низший пространственно-временной континуум. В наши дни ре-
волюционно настроенные апологеты земного благоденствия относят-
ся ко всем лишениям и превратностям судьбы как к жертве, прине-
сенной ради будущих поколений, и, более того, считают неизбежным
злом массовое уничтожение и порабощение во благо более благород-
ного и гуманного мира.
Не все защитники земного благоденствия революционеры, рав-
но как и не все сторонники рая небесного были инквизиторами. Тот,
кто печется светлым будущим других людей, становится миссионе-
ром, крестоносцем и борцом с ересью. Тот, кого больше волнует своя
собственная жизнь в будущем, смиряется. Учение Уэсли2 и его после-
дователей обосновало понятие мученичества, что примирило первые
поколения промышленников с их невыносимой судьбой, а также способ-
ствовало предотвращению назревшего в Англии политического кризиса.
1 Эссе «Завтра, завтра, завтра» (Tomorrow and Tomorrow and Tomorrow) вошло в од-
ноименный сборник, опубликованный в 1956 г.
Перевод выполнен но изданию: Huxley A. Collected Essays. New York, 1960.
2 Джон Уэсли (1703-1791) - английский теолог и проповедник, один из основате-
лей методистской церкви.
126

В настоящее время мысли о счастье правнуков утешают разоча-
рованных поборников прогресса и прививают последних против
коммунистической пропаганды. Авторы рекламы выполняют ту же
функцию в современном обществе, что и религиозные сектанты во
время промышленной революции.
Литература о грядущих и далеких краях необъятна. Каталог
утопий, должно быть, включает сейчас тысячи наименований. Мора-
листы и политические реформаторы, сатирики и фантасты внесли
свою лепту в конструирование нереальных миров. Менее живопис-
ными, однако более информативными, нежели фантастические и
идеалистические проекты, представляются прогнозы, сделанные здра-
вомыслящими и образованными учеными. За последние два-три года
появились три весьма важные пророческие работы: «Вызов будущему
человека» Гаррисона Брауна3, «Обозримое будущее» сэра Джорджа
Томсона4 и «Следующий миллион лет» сэра Чарлза Дарвина5. Сэр
Джордж и сэр Чарлз - физики, мистер Браун - выдающийся химик.
Но важнее всего то, что каждый из них ценен не только в своей узкой
области знаний.
Сначала взглянем далеко вперед - «Следующий миллион лет».
Как ни парадоксально, но в некотором смысле проще предугадать, что
произойдет за десять тысяч столетий, чем предсказать, каким будет
один век. Почему провидцы не миллионеры, а страховые компании
не банкроты? По сути, и те и другие пытаются предвосхитить предна-
чертания судьбы. Однако любопытен тот факт, что представители
одной группы всегда успешны, а представителям другой удача, если и
улыбается, то крайне редко. Причина проста. Страховые компании
имеют дело со среднестатистическими величинами, провидцев же ин-
тересуют конкретные случаи. С высокой степенью точности возможно
предсказать, что произойдет с большим числом предметов и людей.
Предсказание же того, что случится с определенным предметом или
человеком, оказывается для большинства смертных невозможным, а
для особо одаренного меньшинства - затруднительным. Грядущий
век ассоциируется с необычайно большими числами, что позволяет
выдвинуть ряд далеко не голословных предположений касательно
дальнейшего развития событий. Хотя и можно с полной уверенностью
3 Гаррисон Браун (1917-1986) - английский геохимик, изучавший происхожде-
ние Земли и сумевший провести изоляцию хигутония в первых атомных бомбах.
4 Сэр Джордж Пейджет Томсон (1892-1975) - английский физик, лауреат Нобе-
левской премии 1937 г., внесший вклад в изучение такого свойства электронов, как ди-
фракция.
5 Сэр Чарлз Гальтон Дарвин (1887-1962) - английский физик, внук Чарлза Роберта
Дарвина. Занимался исследованиями в области генетики и евгеники.
127

заключить, что случатся революции, войны, бойни, ураганы, засухи,
наводнения, богатые и скудные урожаи, нельзя определить сроки этих
катаклизмов, их эпицентры, а также оценить их непосредственные
последствия. Взглянув еще дальше вперед на большие числа, вклю-
ченные в ход последующих десяти тысяч столетий, мы обнаружим,
что колебания происшествий, затрагивающих человека и природу,
постепенно сойдут на нет. Это дает возможность провести кривую,
отражающую среднюю величину будущего, которая явится своего ро-
да водоразделом, разграничивающим периоды творчества и стагна-
ции, благоприятные и неблагоприятные условия, череду побед и по-
ражений. Таков страховой подход к предсказаниям - по большому
счету, здравый и достаточно надежный, ибо основывается на средне-
статистических показателях. Данный подход позволяет предсказателю
установить то, что в жизни n-ого числа женщин будут симпатичные
искусители, но не то, кому из них суждено стать жертвой рокового
чувства.
Прирученное животное - это животное, у которого есть хозяин,
который считается вправе дрессировать своего питомца и контроли-
ровать процессы его репродукции и развития. У людей нет хозяев.
Даже будучи цивилизованным существом, человек всегда остается ди-
ким видом, развивающимся и всегда размножающимся, не задумыва-
ясь о последствиях до тех пор, пока проблема прокорма не станет ак-
туальной. Вопрос нехватки продовольствия может быть решен путем
освоения новых земель, в случае внезапного вымирания из-за голода,
болезней или войн большой части населения или посредством усо-
вершенствования способов ведения сельского хозяйства. Любой исто-
рический период характеризуется строго ограниченным количеством
продовольствия. Помимо этого, несмотря на все богатства в недрах
земли и колоссальные масштабы планеты, нужно помнить, что всему
приходит конец. Будучи диким видом, человек размножается, руково-
дствуясь эмоциями и инстинктами, а не разумом. Именно поэтому
многие особи вида вынуждены постоянно жить впроголодь. Так было
и так есть. Около одного миллиарда шестисот миллионов мужчин,
женщин и детей страдают от недоедания. И так будет на протяжении
следующего миллиона лет. К этому времени следует ожидать переро-
ждение вида homo sapiens в какой-нибудь другой, вероятно, отличный
от нашего вид, но все-таки подчиняющийся законам, по которым жи-
вут дикие животные.
Факты остаются фактами, принимаем мы их или закрываем на
них глаза. Тот факт, что мы живем в Золотом веке самой высокой про-
бы в истории человечества, не вызывает никаких сомнений. Ибо, как
заметил сэр Чарлз Дарвин, да и многие его предшественники тоже,
128

мы живем, подобно подгулявшим морякам или беспечным наследни-
кам дядюшки-миллионера. Со все возрастающим азартом заядлого
игрока мы готовы промотать залежи металлической руды, природно-
го газа, копившиеся сотнями миллионов лет под земной корой. Как
долго продлится этот потребительский кутеж? Прогнозы разные. Но
все они единогласны в одном: через несколько столетий, в лучшем
случае тысячелетий человечество израсходует свой капитал и будет
вынуждено влачить скудное существование исключительно на зара-
ботанные средства. Сэр Чарлз придерживается той точки зрения, что
человек успешно перейдет к применению вместо благородных метал-
лов неблагородных и даже морской воды вместо угля, нефти, урана и
тория - солнечной энергии и алкоголя растительного происхождения.
Почти столько же энергии, используемой в настоящее время, можно
извлечь из новых источников, но с большей затратой рабочего време-
ни и более значительными капиталовложениями в оборудование. То
же касается и сырья, от которого зависит уровень жизни индустри-
альной цивилизации. Большими затратами сил людям удастся добыть
разреженные остатки металлического богатства планеты или произве-
сти эрзацы полностью истощенных элементов. При таком повороте
событий некоторые люди смогут жить довольно неплохо, однако без
того размаха, к которому мы, расточители планетного капитала, так
привыкли.
Мистер Гаррисон Браун весьма скептичен в отношении способ-
ности человеческой расы перейти к использованию новых и менее на-
сыщенных источников энергии и сырья. По его представлению, суще-
ствуют три альтернативы. «Первый и наиболее вероятный вариант
заключается в возврате к аграрной жизни». Этот возврат, по утвер-
ждению Брауна, неизбежен лишь в том случае, если человечество бу-
дет в состоянии не только осуществить технологический переход к
новым источникам энергии и сырья, но и прекратить войны, а также
стабилизировать рост населения. (Сэру Чарлзу Дарвину эта перспек-
тива видится как раз призрачной). Где-то, возможно, и будут осущест-
вляться попытки предотвратить демографический взрыв. Однако лю-
бая страна, сдерживающая рост своего населения, в конечном итоге
будет стерта с лица земли странами, не прибегающими к подобным
мерам. Кроме того, подавляя борьбу за выживание в обществе, прово-
дящем такого рода мероприятия, регулирование рождаемости грозит
нанести удар по естественному отбору. А там, где естественному от-
бору ставят препоны, имеет место биологическое вырождение вида.
Но ведь существуют и непосредственно жизненные трудности. Руко-
водители суверенных держав так и не сумели выработать единую
стратегию в вопросах экономики, разоружения, гражданских свобод.
129

Разве выполнимо или хотя бы вообразимо то, что они сумеют достиг-
нуть консенсуса в решении такого весьма щекотливого вопроса, как
регулирование рождаемости? Дать утвердительный ответ, пожалуй,
невозможно. Но если все-таки предположить, что чудеса случаются, и
им удалось бы достичь соглашения, рши было бы создано мировое
правительство, в какой форме проводились бы меры по регулирова-
нию рождаемости? Ответ очевиден: исключительно тоталитарными
методами, причем во многом неэффективными.
Вернемся к мистеру Брауну и второму образу будущего. «Есть
возможность, - пишет он, - что получится стабилизировать уровень
рождаемости, прекратить войны, обеспечить успешный переход к ис-
пользованию новых источников энергии. Тогда события начнут раз-
виваться уже по другому сценарию. На горизонте забрезжит еще одна
вполне реальная возможность - всецело контролируемое индустри-
альное общество на коллективистских началах (аналогичное общество
будущего описано в моем художественном эссе «Возвращение в Див-
ный новый мир»).
«Третий вариант, развертывающийся перед человечеством,
представляет собой свободное индустриальное общество, охватываю-
щее весь мир, в котором люди способны жить в приемлемой гармонии
с окружающей средой». Такой проект вселяет оптимизм, но мистер
Браун без промедления умеряет пыл, добавляя, что «данная модель не
в состоянии просуществовать долгое время. Бесспорно, путь к ее дос-
тижению тернист, а поддержание такого социального уклада превра-
тится в тяжкую ношу».
От таких довольно мрачных размышлений о далеком будущем
весьма приятно перейти к предсказаниям сэра Джорджа Томсона по
поводу последних лет текущего Золотого века. Благодаря имеющейся
энергии и сырью западный человек на данный момент достиг небы-
валого уровня жизни. Если только ему в голову не придет мысль о са-
моуничтожении, последующие три, пять рши даже десять поколений
смогут прожрпъ в таких же теплрхчных условиях. К 2050 г., когда насе-
ление планеты достигнет, предположим, пяти мршлиардов рши даже
восьми, энергия атома будет применяться наравне с энергией, извле-
каемой из горения угля, нефти рши паденр1Я воды, и человечество ос-
вободргг большее число рабов машинного производства, чем когда бы
то ни было. Человек сможет передвигаться по воздуху в три раза бы-
стрее звука, путешествовать на подводных лайнерах со скоростью в
семьдесят узлов, решать с помощью искусственного интеллекта преж-
де не решаемые задачи. Благородные металлы будут все еще в изоби-
лии, и исследователи-физики и химики обучат людей тому, как ис-
пользовать их с максимальной пользой, а также синтезируют целый
130

ряд новых материалов. В это же время не станут бездействовать и био-
логи. Они окультурят различные водоросли, бактерии, грибы, разо-
вьют их и начнут применять их при производстве продуктов питания
и в синтетических реакциях, проведение которых считалось ранее не-
померно дорогостоящим. Еще более колоритно (ведь сэр Джордж был
человеком с богатой фантазией) выглядит выведение новых пород
обезьян, умеющих выполнять такую кропотливую сельскохозяйствен-
ную работу, как уборка урожая фруктов, хлопка и кофе. Можно будет
направлять потоки электронов в определенные зоны диплоидного
набора растений и животных, что, в свою очередь, позволит контро-
лировать процессы мутации. Достижением медицины может стать
победа над раком, в то время как старение («действия старости не-
обычайны и вряд ли постижимы») удастся отсрочить практически на
неопределенный срок. «Удача, - продолжает сэр Джордж, - раз уж на
то пошло, будет сопутствовать там, где ее меньше всего ждут; какое-
нибудь открытие в области физиологии произведет революцию в на-
ших представлениях о том, как и почему в здоровом организме проис-
ходит рост и деление клеток, а поистине глубинные знания помогут
восполнить пробелы во всех областях науки. Только бесхитростные
проблемы решаются непосредственно; решение же сложных проблем
останется до тех пор тупиковым, пока наука не выйдет на качественно
новый уровень познания».
В общем и целом окончательные перспективы для промышлен-
ного меньшинства выглядят привлекательными. Если воздержаться от
военного самоуничтожения, нам суждено увидеть лучшие времена.
При этом нас по-прежнему не будет устраивать наше благоденствие.
Любое достижение, сделанное индивидом или обществом, почти сра-
зу же переходит в разряд заурядных. Озаренный потолок, к которому
мы с благоговением вздымаем очи, кажется заветным, но стоит нам
подняться на несколько ступенек вверх, как предмет наших чаяний
оказывается ничем иным, как куском линолеума, затертым до дыр
нашими же подошвами. Но право на утрату иллюзий в равной степе-
ни непреложно, как и любой другой пункт в этом перечне. (Кстати
сказать, право на стремление к счастью - своего рода эвфемизация
права на утрату иллюзий).
Таков удел промышленного меньшинства, в то время как буду-
щее подавляющего большинства, населяющего страны третьего мира,
представляется менее оптимистичным. Ежегодный рост населения в
этих странах составляет более двадцати миллионов, а если взять Азию,
то, по последним данным, производство продуктов питания на душу
населения уменьшилось там на десять процентов по сравнению с 1938
годом. В Индии среднестатистический рацион питания включает в
131

себя около двух тысяч калорий в день, что заметно ниже оптимальных
показателей. Если бы стало возможным увеличение производства про-
дуктов питания в стране на сорок процентов (специалисты полагают,
что при полной самоотдаче и значительных капиталовложениях тако-
го уровня можно достичь за пятнадцать-двадцать лет), имеющееся
продовольствие давало бы в день на восемьсот калорий больше - уро-
вень, все еще не соответствующий норме. Но через двадцать лет насе-
ление Индии вырастет, скажем, на сто миллионов, и дополнительное
продовольствие, требующее стольких усилий и материальных затрат,
обогатит и без того плачевно скудный рацион всего лишь ста кало-
риями. Также маловероятно и то, что сорокапроцентное увеличение
производства продуктов питания будет реализовано на практике в
двадцатилетний срок.
Чрезвычайной сложностью отличается задача развития про-
мышленности в развивающихся странах и привлечения их внутрен-
них ресурсов для обеспечения населения продуктами питания. Инду-
стриализация Запада осуществилась благодаря ряду событий в ходе
истории. Изобретения, благословившие промышленную революцию,
актуализировались в самый подходящий момент. Необъятные про-
сторы девственно нетронутых земель Америки, Австралии и Азии ос-
ваивались европейскими колонизаторами или их потомками. Появля-
лись значительные излишки дешевого продовольствия, благодаря ко-
торым рабочие и крестьяне, переехавшие в город в поисках рабочих
мест, получили возможность жить и продолжать род. В настоящее
время уже не осталось свободной земли - по крайней мере, такой, ко-
торая бы легко поддавалась возделыванию, - а излишки всего продо-
вольствия мизерны в сравнении с современным населением. Если
миллион азиатских крестьян перевести на работу с сельских полей в
заводские цеха, кто тогда будет трудиться на принадлежавших им
угодьях? Есть только один вариант ответа: машины. Здесь возникает
порочный круг. Каким образом миллион новых заводских рабочих
сможет создать необходимые им машины, когда им нечего есть? До
тех пор пока они не произведут машины, они ничего не смогут взять
для собственного пропитания у земли, которую они прежде возделы-
вали, а надеяться на помощь в виде импорта дешевого продовольствия
из менее населенных стран для подержания сил в голодный период,
когда создаются сельскохозяйственные машины, бессмысленно.
К тому же остается нерешенным вопрос капитала. Наука - и это
мнение стало расхожим - решит все наши проблемы. Однозначного
ответа быть не может. Ведь прежде чем наука приступит к решению
каких бы то ни было насущных проблем, необходимо определить ее
прикладное значение на примере некоторой практической техноло-
132

гии. Но полномасштабное внедрение плодов научных изысканий яв-
ляется невероятно дорогостоящим мероприятием. Страна с низким
уровнем развития никогда не станет промышленным или аграрным
гигантом без огромных капиталовложений. А что такое капитал? Ка-
питал - это средства, оставшиеся в государственной казне после удов-
летворения первичных потребностей населения. Почти во всех стра-
нах Азии государственного бюджета не хватает на удовлетворение
даже первичных потребностей подавляющего большинства людей.
Каждому индийцу удается отложить сотую долю своего дохода. Аме-
риканцы могут не тратить от десятой до шестой части своего заработ-
ка. Потому как доход американцев заметно превышает то, что зараба-
тывают индийцы, объем имеющегося в Соединенных Штатах капита-
ла в семьдесят раз выше соответствующего объема в Индии. Имущие
получат больше, а неимущие лишатся и того, что у них есть. Если
придется хотя бы частично развивать промышленность в странах
третьего мира и ориентировать их власти на независимое обеспечение
себя продовольствием, необходимой мерой будет разработка всемир-
ного плана Маршалла, предусматривающего субсидии в виде хлеба,
денег, машинного оборудования и профессиональной рабочей силы.
Но все эти меры окажутся тщетными, если не сдерживать рост населе-
ния в этих странах. Если рост населения Азии не будет стабилизиро-
ван, все попытки индустриализации обречены на провал, и конечное
состояние всех заинтересованных обязательно ухудшится по сравне-
нию с начальным положением дел: появится еще большее число
жертв голода и чумы, сопровождающееся эскалацией недовольства
политикой, кровавыми революциями и непомерно вопиющим деспо-
тизмом.

Визионерская сила искусства пейзажа*
Начнем с постановки вопроса. Какой пейзаж - или, в широком
смысле, какое изображение творений природы - самое захватываю-
щее, самое по своей сути визионерское? Исходя из собственного опыта
и из того, что мне доводилось слышать от других людей на предмет
восприятия ими произведений искусства, рискну ответить. При рав-
ных возможностях, ибо ничем нельзя компенсировать отсутствие та-
ланта, самым захватывающим пейзажем признаем изображение тво-
рений природы как на большом расстоянии, так и вблизи.
Расстояние придает виду очарование7. Пейзаж, написанный с
близкой перспективы, не менее очарователен. Сунский рисунок8 да-
леких гор, облаков и течений захватывает, однако захватывает и лист-
ва на тропических деревьях в джунглях, взятая Дуанье Руссо9 круп-
ным планом. Глядя на сунский пейзаж, вспоминаются утесы, бескрай-
ние просторы равнин, светящееся небо и море, принадлежащие ино-
му миру, который находится в противоположном полушарии рефлек-
сирующего мозга. И вуаль дымки и облаков, и резкий контур некоей
загадочной и четко различимой формы, выветренная скала, ветхая
сосна, изогнутая годами противостояния ветру, тоже захватывают.
Ибо в них заключено напоминание о присущей иному миру отре-
шенности и беспричинности.
Это касается и крупного плана. Смотрю я на эти листья, на
строение их жилок, линий и крапинок, вглядываюсь в глубины спле-
тенной зелени, и что-то мне напоминает о той живой материи, неотъ-
емлемой от воспринимаемого мира, от бесконечной череды рождения
и роста геометрических форм в процессе их становления, от объектов,
неустанно перерождающихся в другие сущности.
Нарисованные в непосредственной близости джунгли проявля-
ют себя в некотором смысле как иной мир, и поэтому захватывают ме-
ня, заставляют созерцать глазами, преобразующими произведение
художника в нечто большее, чем просто искусство.
6 Эссе «Визионерская сила искусства пейзажа» (Landscape Painting as a Vision-
Inducing Art) вошло в сборник «Рай и ад» (Heaven and Hell), опубликованный в 1956 г.
Перевод выполнен по изданию: Huxley A. Collected Essays. New York, 1960.
7 Строка из стихотворения «Прелести надежды» (The Pleasures of Норе) шотланд-
ского поэта Томаса KeMii6ejma (1777-1844).
8 Появление сунского рисунка относится к раннему периоду развития китайской
живописи (960-1127), совпавшему со временем царствования династии Сунн в Китае.
9Анри ле Дуанье Руссо (1844-1910) - французский художник-примитивист,
фантастические пейзажи, жанровые сцены и портреты которого отличаются наивно-
стью мировосприятия.
134

Помнится мне весьма отчетливо, хотя и прошло с тех пор много
лет, разговор с Роджером Фраем10. Обсуждали мы «Водные лилии»
Моне. Роджер все стоял на своем, что лилиям непозволительно быть
такими вопиюще разрозненными, полностью лишенными подобаю-
щей им композиционной структуры. В художественном смысле они
были неправильными. И все же, вынужден был он признать, и все
же... И все же, следует мне отметить сейчас, они были захватывающи-
ми. С изумительной виртуозностью художник решил живописать тво-
рения природы с близкого расстояния, поместив их в соответствую-
щий контекст и исключив чисто человеческие представления об их
естестве и о том, каким ему надлежит быть. Нам нравится повторять,
что человек - мера всех вещей. Для Моне в данном случае лилии были
мерой лилий, что он и пытался доказать.
Любому художнику, стремящемуся запечатлеть далекий образ,
следует занимать подобную надчеловеческую позицию. Какими кро-
хотными предстают на китайской картине путешественники, идущие
по расщелине! Каким хрупким кажется домик из бамбука, возвы-
шающийся над ними на склоне! А дальше на огромном рисунке пус-
тота и тишина. Такое открытие тайн дикой местности, живущей по
своим собственным законам, переносит мысль в сферу противопо-
ложностей, ибо первозданная Природа необычайно похожа на тот
внутренний мир, который пренебрегает личными желаниями и веч-
ными хлопотами человека.
Только умеренное расстояние, так называемый передний план,
в полной мере передает человеческую сущность. В результате чрез-
мерного приближения или отдаления человек может полностью ис-
чезнуть из виду или утратить свое значение. Астроном имеет дело с
еще большим расстоянием, нежели сунский художник, однако прони-
кает он гораздо в меньшую часть человеческой жизни. В обратном на-
правлении смотрят физик, химик, физиолог, пристально изучающие
клетки, молекулы, атомы и электроны. Для них человек, целокупно
воспринимаемый на расстоянии шести метров или полуметра, теряет
свои сущностные характеристики.
Аналогичное переживание выпадает на долю близорукого худож-
ника и счастливого влюбленного. В брачных объятьях личность раство-
ряется, индивид (это сквозная тема лирики и прозы Д. Г. Лоуренса) пере-
стает быть собой и сливается с огромной безликостью космоса.
10 Роджер Элиот Фрай (1844-1910) - английский искусствовед, художник и кри-
тик, член группы Bjr/мсбери (вместе с В. Вулф, Э. М. Форстером, Дж. Кейнсом и др.),
организовавший первую в Лондоне выставку современного французского искусства в
1910 г.
135

С тем же переживанием сталкивается и художник, предпочи-
тающий видеть все вблизи. В его работах человек теряет свою значи-
мость, если вовсе не исчезает. Вместо мужчин и женщин, играющих в
свои причудливые игры у дверей в рай, нам предлагают взглянуть на
лилии, поразмышлять над неземной красотой самих вещей вне земного
притяжения, изображенных в их истинном виде - в себе и для себя. Еще
одной (а на ранней стадии художественного развития, единственной)
возможностью передачи сущности надчеловеческого мира с близкого
расстояния является изображение его структурных элементов. Все эти
элементы почти целиком отделены от листьев и цветов - розы, лотоса,
аканта, пальмы, папируса - и тщательно оформлены с повторами и ва-
риациями в захватывающее подобие живых строений иного мира.
Менее условные и более реалистичные изображения Природы с
близкого расстояния стали появляться недавно по сравнению с полот-
нами, на которых Природа показана издалека и которые ошибочно
считаются пейзажами. Еще в Риме, например, пейзаж писали круп-
ным планом. Фреска с изображением сада, одно время украшавшая
комнату в вилле Ливии, представляет собой восхитительный образец
данного стиля в живописи.
По теологическим причинам ислам был вынужден обходиться в
основном «арабесками» - пышными и (как в видениях) бесконечно
витиеватыми рисунками, живописующими Природу с близкого рас-
стояния. Но даже исламу был известен настоящий пейзаж, запечат-
ленный крупным планом. По своей красоте и визионерской силе ни-
что не превзойдет мозаику садов и сооружений в великой мечети
Омайяд в Дамаске.
В средневековой Европе, несмотря на параноидальное стремле-
ние усматривать в любом факте категорию и в любом обыденном пе-
реживании библейский символ, реалистическое изображение листьев
и цветов на небольшом расстоянии было достаточно широко распро-
странено. Листья и цветы можно обнаружить высеченными на капи-
телях готических колонн, например, в кафедральном соборе Саутвел-
ла. Они запечатлены на картинах охоты - рисунках, темой которых
была неизбывная повседневность средневековой жизни: лес, видимый
охотником или заблудшим путником во всей сложной запутанности
мельчайших деталей.
Фресковая живопись папского дворца в Авиньоне - почти все,
что осталось от светского искусства, практикуемого во времена Чосе-
ра. Век спустя искусство выписывания деталей леса достигло законно-
го совершенства в таких необычайно великолепных работах, как
136

«Святой Герберт» Пизанелло11 и «Охота в лесу» Паоло Уччелло12, хра-
нящихся в настоящее время в оксфордском музее Ашмолеан. В одном
ряду с настенными изображениями близкого леса находятся гобеле-
ны, которыми богатые люди на севере Европы украшали свои дома.
Лучшие из них производят в высшей степени визионерское воздейст-
вие. По-своему они так же божественно, так же сильно напоминают о
происходящем в противоположном полушарии мозга, как и великие
шедевры пейзажной живописи с далекой перспективой - сунские го-
ры в их несокрушимом одиночестве, невероятно очаровательная река
Минг, лазурь альпийских далей Тициана, Англия Констебла, Италия
Тернера и Коро, Прованс Сезанна и Ван Гога, Иль-де-Франс Сислея и
Вюйара.
Вюйар, между прочим, в равной мере превосходно владел ис-
кусством близкой и далекой перспективы. Его зарисовки интерьера
среднего класса - вершины визионерского искусства, по сравнению с
которыми работы таких опытных и якобы профессиональных визио-
неров, как Блейк и Одилон Редон, не выдерживают критики.
С близкого расстояния Вюйар писал не только интерьеры, но и
сады. В ряде работ ему удалось сочетать магию близости с магией рас-
стояния, показав угол комнаты с его собственной или чьей-то еще
картиной, на которой вдалеке виднеются деревья, холмы и небо. Это
служило приглашением пережить в одночасье лучшие проявления
двух миров - близкого и далекого.
Вообще, вспоминаются только некоторые примеры пейзажа с
близкой перспективой, выполненные европейскими мастерами. В му-
зее Метрополитан экспонируется чудесная «Чаща» Ван Гога. В галерее
Тейт имеется замечательная «Лощина в Гельмингтонском парке» Кон-
стебла. Перед взором также проходит ужасная картина «Офелия»
Милле, которая, несмотря ни на что, очаровывает хитросплетениями
летней зелени, словно увиденными с близкого расстояния водяной
крысой. Еще вспоминается картина Делакруа, замеченная мною уже
давно на каком-то частном показе; на ней были крупно изображены
ствол дерева, листья, цветы. Нет сомнений в том, что существуют и
другие работы, но, возможно, я их не помню, либо вовсе не видел. Как
бы там ни было, на Западе нет ничего подобного китайским и япон-
11 Пизанелло (1395-1455) - итальянский живописец, рисовальщик и медальер.
Пизанелло был одним из главных представителей искусства поздней готики в Северной
Италии, а также мастером портретных медалей.
12 Паоло Уччашо (1397-1475) - итальянский живописец раннего Возрождения,
сочетавший в своем творчестве жизненность наблюдений, пытливый научный интерес
к перспективе со сказочностью, наивностью образов.
137

ским пейзажам, живописующим природу с близкой перспективы. По-
беги цветущего сливового дерева, невысокий стебель бамбука с листь-
ями, синицы или зяблики, сидящие на ветвях кустарников на рас-
стоянии вытянутой руки, многообразие цветов и листьев, птиц, рыб и
зверушек. Каждое крохотное существо показано как центр своей соб-
ственной вселенной, внутренне осознаваемой самоцели, ради которой
был создан этот мир и все сущее; все они провозглашают свою особую
и неповторимую независимость от человеческого империализма; все
они с определенной степенью иронии высмеивают наши глупые пре-
тензии на установление исключительно человеческих норм поведения
в этом вселенском действе; все они безмолвно повторяют пророческую
тавтологию: я есмь я.
Природа выглядит привычной на умеренном расстоянии, на-
столько привычной, что можно даже впасть в неведение по поводу ее
сущности. Либо очень близко, либо отдаленно, либо в каком-то не-
обычном свете она кажется волнительно незнакомой, непостижимо
волшебной. Близость китайских и японских мастеров к природе под-
тверждает единство сансары и нирваны, многоликих проявлений Аб-
солюта. Подобные метафизические, но не лишенные прагматизма ис-
тины истолковывались дальневосточными художниками, вдохновлен-
ными учением дзэн-буддизма, еще одним способом. Все предметы, вос-
принимаемые вблизи, утрачивали соотнесенность с окружающим ми-
ром, если их заключить в девственно чистый шелк или бумагу. В изоля-
ции эти мимолетные видения становились настоящими вещами-в-себе.
Западные мастера прибегали к данной технике редко, работая над изо-
бражениями святых, портретами и даже пейзажами. «Мельница» Рем-
брандта и «Кипарисы» Ван Гога - примеры перспективного пейзажа, в
котором обособленность предмета оттеняет его сущностные свойства.
Волшебная сила, которой наделены многие эскизы, рисунки и картины
Гойи, объясняется тем, что его работы почти всегда включают ряд силу-
этов или хотя бы один силуэт, очерченный на фоне пустоты. Контуры
силуэта обладают визионерской силой непреходящей значимости, уси-
ливаемой одиночеством и отрешенностью от противоестественного на-
кала страстей. В природе, подобно произведению искусства, одиночест-
во предмета придает ему статус величия, наделяет его смыслом, превос-
ходящим символический своей тождественностью бытию.
Среди многих деревьев лишь только одно,
Одно только поле при взоре моем
Напомнят о прошлом вместе, вдвоем13.
13 Уильям Вордсворт. Ода о предчувствии бессмертия (Ode on Intimations of Immortality).
138

От взора Вордсворта ускользнул «визионерский проблеск». Я
припоминаю похожую вспышку и непреходящую важность, прису-
щую дубу, одиноко растущему по пути из Рединга в Оксфорд, на фо-
не бледно-холодного неба на вершине холма в окружении необъят-
ных просторов полей.
Сверхмощное воздействие одиночества, запечатленного на близ-
ком расстоянии, может быть изучено на примере удивительной кар-
тины японского художника XVII в., слывшего искусным фехтоваль-
щиком и занимавшегося дзэн-буддизмом. На ней изображен сороко-
пут, сидящий на самом кончике голой ветки «в бесцельном ожидании,
но непомерном напряжении». Снизу, сверху и вокруг ничего нет.
Птица возникает из Пустоты, из этой вечной безымянности и бесфор-
менности, которые являют собой субстанцию разнородной в своей
устойчивости и изменчивости вселенной. Этот сорокопут состоит в
близком родстве с зимним дроздом Харди14. Однако в то время как
английский дрозд склонен к нравоучениям, дальневосточная птица
просто довольствуется собственным существованием, целиком и пол-
ностью неразделенным инобытием.
14 Речь идет о дрозде, образ которого был явлен Томасом Харди (1840-1928) в
стихотворении «Дрозд в сумерках» (The Darkling Thrush):
...То дряхлый дрозд, напыжив грудь,
Взъерошившись, как в бой,
Решился вызов свой швырнуть
Растущей мгле ночной.
(Перевод Г. Кружкова)

Шекспир и религия15
Имя, ставшее нарицательным, и слово, осевшее у всех на устах.
Как просто и очевидно! Однако в пытливом уме возникают вопросы:
кем в действительности был Шекспир? Что мы вкладываем в понятия
«религия» и «религиозный»?
Другие в поисках ответа. Ты над ним.
Вопрошаем снова - ты смеешься, недвижим16.
Совершенно верно, этот поэт не написал мемуаров - он всего
лишь оставил нам полное собрание сочинений Шекспира. Кем бы ни
был этот человек, следует признать его гениальность во всем. Лирика?
Пьесы изобилуют лирикой. Сонеты? Их был написан целый сборник.
Эпические поэмы? Когда в Лондоне царила чума и театры, будучи
эпицентрами болезни, оказались закрытыми, Шекспир создал два вос-
хитительных образца: «Венера и Адонис» и «Обесчещенная Лукре-
ция». Нельзя также обойти вниманием его достижения в драматургии.
Он умел писать реалистично, почерком бесстрастного и часто непри-
нужденного человека, наблюдающего за ходом современной ему жиз-
ни; он умел оживлять биографии и исторические хроники; он умел
придумывать сказочные истории и фантастические рассказы; он умел
создавать (зачастую из самого неподатливого материала) масштабные
трагические аллегории о добре и зле, в которых почти сверхчеловече-
ские персонажи жили героической жизнью и умирали отвратитель-
ной смертью. Он знал, как сочетать возвышенное с чувственным, го-
речь с радостью, примирением и любовью, интеллектуальную утон-
ченность с безумием и таинственными вспышками мудрости.
Что же такое «религия»? Слово употребляется для обозначения
понятий, отличных друг от друга, как сатанизм и саторизм, фетишизм
и просвещенность Будды, как политическая теология заведений, име-
нуемых церквями, и личностный опыт экстатического озарения. Без-
молвие квакера - религия, то же можно сказать и о «Реквиеме» Верди.
Осознание благословенного порядка во Вселенной - переживание ре-
15 Эссе «Шекспир и религия» (Shakespeare and Religion) было последним сочинени-
ем О. Хаксли, записанным незадолго до смерти и впервые опубликованным в 1964 г.
Идеи писателя, изложенные в эссе, образуют антитезу работе американского философа
и литературоведа Джорджа Сантаяны «Отсутствие религии у Шекспира» (The Absence of
Religion in Shakespeare, 1896).
Перевод выполнен по изданию: Aldous Huxley, 1894-1963: A Memorial Volume.
London, 1965.
16 Мэтью Арнольд. Шекспир.
140

лигиозное, таковыми можно считать и чувства страждущей души, пе-
реживающей самобичевание, отчаяние, грех в мире, развертывающем
сцены непременной гибели и неизбежной смерти.
Творчество Шекспира настолько многогранно, что религия рас-
сматривается в нем во всех ее проявлениях. Вот пример того, как Шек-
спир, бесстрастно и непринужденно наблюдающий за человеческой
комедией, высказывался по поводу народной религии - религии, вос-
принимаемой и принимаемой менее сведущими и изощренными
представителями его универсума. Выбранный мною отрывок заимст-
вован из необычной сцены в пьесе «Генрих V», в которой хозяйка со-
общает Бардольфу о кончине сэра Джона Фальстафа.
Бардольф
Хотел бы я быть с ним, где бы он ни был сейчас, на небесах или в аду.
Хозяйка
Нет, уж он-то наверняка не в аду, а в лоне Артуровом, если только
кому удавалось туда попасть. Он так хорошо отошел, ну, совсем как
новорожденный младенец; скончался он между двенадцатью и часом,
как раз с наступлением отлива. Вижу я, стал он простыни руками пе-
ребирать да играть цветами, потом посмотрел на свои пальцы и ус-
мехнулся. Ну, думаю, не жилец он больше на свете. Нос у него заост-
рился, как перо, и начал он бормотать все про какие-то зеленые луга.
«Ну как дела, сэр Джон? - говорю я ему. - Не унывайте, дружок». А он
как вскрикнет: «Боже мой! Боже мой! Боже мой!» - так раза три или
четыре подряд. Ну, я, чтобы его утешить, сказала, что ему, мол, неза-
чем думать о боге; мне думалось, что ему еще рано расстраивать себя
такими мыслями17.
«В искренних сомненьях пребывает больше веры, // Мне по-
верьте, чем в верованьях наполовину», - с полной серьезностью заяв-
лял Лорд Теннисон18. Сэмюэла Батлера больше занимали Фальстаф,
Бардольф, хозяйка и другие персонажи, потому что они все были по-
рождены эпохой веры. Христианская модель спасения воспринима-
лась ими как данность, и в их сознании день страшного суда и адский
огонь были самоочевидной реальностью. Это касалось лона Аврамова,
или, может, лона Артурова? В конце концов, какая разница? Лоно есть
лоно, а оба имени начинаются с буквы «А». Жажда веры, ничем не
гнушаясь, могла поглотить все. И все же, «...я, чтобы его утешить, ска-
зала, что ему, мол, незачем думать о боге; мне думалось, что ему еще
17 Уильям Шекспир. Генрих V. Акт 2, сцена 3. Перевод Е. Бируковой.
18 Альфред Теннисон. In Memoriam А. Н. Н. XCVI.
141

рано расстраивать себя такими мыслями». Сомнения в истинной вере
коренятся очень глубоко.
Истинная вера в Бога, ангелов и святых предполагает соответст-
вующую веру в Сатану, алых духов и их поборников: ведьм, колдунов
и чародеев. Шекспир жил в то время, когда внимание к дьяволу и его
сообщникам среди людей было более чем пристальным. Беспреце-
дентные примеры колдовства и варианты борьбы с ним излагались в
конце XV в. двумя образованными монахами-доминиканцами - отцом
Крамером и отцом Шпренгером, чья работа «Маллеус Малефикарум,
или Молот ведьм» оставалась на протяжении почти 200 лет универ-
сальным учебным пособием. В XVI и XVII в. в протестантских, равно
как и католических, странах невероятное число ведьм и колдунов
подвергалось аресту, пытке, повешению или сожжению на костре.
Подобно подавляющему большинству современников (включая анг-
лийского монарха, короля Иакова I, которому принадлежал научный
труд по магии19), Шекспир, несомненно, верил в возможности чаро-
действа и связь между человеческой душой и демонами. Этой вере
противился, тем не менее, здравый смысл и беспристрастное наблю-
дение. Итак, Глендаур заявляет, что может духов вызывать «из безд-
ны». «И я могу, - ответствует Хотспер, - и каждый это может, // Во-
прос лишь, явятся ль они на зов»20. Бездна кишит духами, и существу-
ет перспектива войти с ними в контакт, хотя перспектива эта может
оказаться химерой. Магия творит чудеса, но на нее нельзя положиться
без оглядки, даже в тех случаях, когда она в руках у тех, кто продал
свою душу дьяволу.
Большинство писателей позднего средневековья и Нового време-
ни были антиклириками, которые высказывались либо игриво, как Чо-
сер, писавший о монахе, что «нет хуже дьявола, чем он»; либо сердргго,
как Ульрих фон Гуттен21 или автор трехсот новелл Франко Сакетти22.
Шекспиру, в отличие от них, несвойственно настойчивое предубежде-
ние по отношению к клиру. Конечно, он знал, что государственная
19 Имеется в виду книга короля Иакова «Демонология в форме диалога» (Dae-
monologie in Forme of a Dialogue. Edinburgh, 1597).
20 Уильям Шекспир. Генрих IV. Часть первая. Акт 3, сцена 1. Перевод
Е. Бируковой.
21 Ульрих фон Гуттен (1488-1523) - немецкий гуманист и деятель Реформации,
выступавший с резкой антиклерикальной сатирой. Автор сборников «Диалоги» и пам-
флета «Жалоба и увещание против неномерной и нехристианской власти римского
паны и недуховного духовенства».
22 Франко Сакетти (ок. 1330-1400) - итальянский писатель, центральное место в
творчестве которого занимали новеллы. В ряде новелл (111,116 и др.) высмеивается ду-
ховенство и ведется поиск истинной религии.
142

церковь и строй, поддерживаемый ею, ничто иное, как орудия удержа-
ния власти и стяжательства; ему было известно о золоте то, что
этот желтый раб начнет немедля
И связывать и расторгать обеты;
Благословлять, что проклято; проказу
Заставит обожать, возвысит вора,
Ему даст титул и почет всеобщий
И на скамью сенаторов посадит23.
Знание представало очевидным и вопиющим, но он предпочел
к нему больше не возвращаться.
Религия представляет собой не только комплекс учреждений и
моделей поведения, но и парадигму верований. Во что верил Шек-
спир? Вопрос этот не из простых, потому что Шекспир был, в первую
очередь, драматургом, вложившим в уста своих персонажей мнения,
соответствовавшие их характерам, но не принадлежавшие ему самому.
Разделял ли он сам на протяжении своей жизни различные проявле-
ния этих верований в неизменном, неоспоримом и приемлемом для
него виде?
Основа христианских верований поэта замечательно раскрыта в
«Мере за меру»: неподдельно праведная Изабелла напоминает Анд-
жело, самодовольному столпу общества, о божественном плане спасе-
ния и о моральных последствиях, которые вытекают из принятия его в
качестве символа веры - должны вытекать, но, о горе, чаще всего не
вытекают!
Изабелла
О горе, горе!
Но люди были все осуждены,
Однако тот, чья власть земной превыше,
Нашел прощенье? Что же будет с вами,
Когда придет верховный судия
Судить вас? О, подумайте об этом -
И милости дыхание повеет
Из ваших уст, и станете тогда
Вы новым человеком24.
23 Уильям Шекспир. Тимон Афинский. Акт 4, сцена 3. Перевод П. Мелковой.
24 Уильям Шекспир. Мера за меру. Акт 2, сцена 2. Перевод Т. Щенкиной-
Куперник.
143

Эти строки, думается, весьма точно передают специфику хри-
стианской веры Шекспира. Однако само христианство может вклю-
чать в себя огромное множество вероисповеданий. Преподобный Ри-
чард Дейвис25, священнослужитель, ставший известным к концу
XVII в., категорически заявлял о том, что Шекспир «умер католиком».
Данная гипотеза не находит подтверждений и, с первого взгляда, мо-
жет казаться невероятной, но ничего невозможного нет, особенно на
смертном одре. Тот факт, что Шекспир не был католиком, очевиден, в
противном случае у него постоянно возникали бы серьезные пробле-
мы с законом и его бы обязательно подозревали в государственной
измене (казуисты-католики провозгласили убийство неверной коро-
левы Елизаветы богоугодным деянием, которое будет отнесено в по-
служном списке убийцы к категории заслуг). Именно поэтому есть все
основания предполагать, что Шекспир принадлежал к конгрегации
англиканской церкви. При всем при этом, теология, запечатленная в
его пьесах, никак не является последовательно протестантской. Чис-
тилищу не отведено места в протестантской картине мира, хотя в
«Гамлете» и «Мере за меру» его присутствие оказывается само собой
разумеющимся. Призрак говорит Гамлету:
Я дух, я твой отец.
Приговоренный по ночам скитаться,
А днем томиться посреди огня,
Пока грехи моей земной природы
Не выжгутся дотла. Когда б не тайна
Моей темницы, я бы мог поведать
Такую повесть, что малейший звук
Тебе бы душу взрыл, кровь обдал стужей,
Глаза, как звезды, вырвал из орбит.. .26
В «Мере за меру» Клавдио также озвучивает схожие опасения.
Смерть нелицеприятна не только в своих физических проявлениях,
но и - превыше всего - в силу неизбежной угрозы чистилища.
Клавдио
Но умереть... уйти - куда, не знаешь...
Лежать и гнить в недвижности холодной...
25 Ричард Дейвис - английский священнослужитель, викарий графства Гло-
стершир, которому, как и Преподобному Ричарду Фулману, принадлежал первый опыт
жизнеописания Шекспира.
26 Уильям Шекспир. Гамлет, принц Датский. Акт 1, сцена 5. Перевод
М. Лозинского.
144

Чтоб то, что было теплым и живым,
Вдруг превратилось в ком сырой земли...
Чтоб радостями жившая душа
Вдруг погрузилась в огненные волны,
Иль утонула в ужасе бескрайнем
Непроходимых льдов, или попала
В поток незримых вихрей и носилась,
Гонимая жестокой силой, вкруг
Земного шара и страдала хуже,
Чем даже худшие из тех, чьи муки
Едва себе вообразить мы можем?
О, это слишком страшно!..
И самая мучительная жизнь:
Все - старость, нищета, тюрьма, болезнь,
Гнетущая природу, будут раем
В сравненье с тем, чего боимся в смерти27.
В «Короле Лире» поэт предлагает нам иную картину мира, от-
личную от представлений как католиков, так и протестантов. Чисти-
лище наличествует не в будущем - чистилище существует здесь и
сейчас.
Лир
... я приговорен
К колесованью на огне, и слезы
Жгут щеки мне расплавленным свинцом28.
Кем бы ни считался Шекспир, он не был предтечей доктора Нор-
мана Винцента Пила29. Действительно, в период художественной зрело-
сти - годы, увидевшие создание «Гамлета», «Троила и Крессиды», «Мак-
бета», «Меры за меру», «Короля Лира», - Шекспир, может показаться,
переживал духовный кризис, поставивший в тупик имевшееся у него по-
зитивное миропонимание и мироощущение. Другие великие писатели
также переживали подобный кризис (Чарлз Диккенс или Лев Толстой,
например). Агностицизм привел Толстого к обращению к религии и пе-
ресмотру жизненных позиций. Диккенс излечился от духовных недугов,
погрузившись в работу над любительскими постановками. Как Шекспи-
ру удалось разобраться в своей личной жизни, нам неизвестно.
27 Уильям Шекспир. Мера за меру. Акт 3, сцена 1. Перевод Т. Щенкиной-
Куперник.
28 Уильям Шекспир. Король Лир. Акт 4, сцена 7. Перевод Б. Пастернака.
29 Норман Винцент Пил (1898-1993) - видный американский священнослужи-
тель, автор труда «Сила позитивного мышления» (The Power of Positive Thinking, 1952).
145

Нам известно только то, что если он и в самом деле пережил су-
мрак космического отчаяния, то у него как у поэта было достаточно
сил, чтобы, по словам Вордсворта, суметь воскресить в памяти ощу-
щение творческого умиротворения30 и воспользоваться накопленным
опытом в качестве строительного материла для цикла трагедий, по-
влекших за собой на последнем этапе творческой карьеры цикл ро-
мантических пьес, повествующих о необыкновенных и удивительных
приключениях в атмосфере примирения, прощения и уверенности в
том, что, несмотря на свидетельства об обратном, на небе Бог, а в мире
порядок. Но на пути к умиротворению в «Буре» с какими ужасами
придется столкнуться, какие несчастья пережить. Ките писал о траге-
дии Шекспира, как о средоточии боренья «Рока с Перстью вдохно-
венной»31. В этих драмах, необходимо отметить, есть нечто большее,
чем классическая битва между инстинктом и долгом, между личными
предпочтениями и религиозными идеалами, освященными традици-
ей. Герою Шекспира приходится вести моральный поединок с миром,
целиком враждебным ему. И этот во всем отвратительный универсум
пропитан моральным злом на бессознательном, сознательном и сверх-
сознателъном уровнях. Поэтому «похотливая хориха» символизирует
женщин, ибо женщины «наполовину - как бы божьи твари, // Напо-
ловину же - потемки, ад»32.
Мужчины, в свою очередь, способны на еще большее зло, чем
женщины. «Если принимать каждого по заслугам, то кто избежит кну-
та?»33 Нет сомнений в существовании некоторого морального поряд-
ка: праведники отправляются в рай, грешники - в чистилище и ад. И
даже на земле можно иногда замечать, насколько «боги правы, нас за
прегрешенья // Казня плодами нашего греха»34. Но божественная
справедливость уравновешивается божественным воздаянием. «Как
мухам дети в шутку, // Нам боги любят крылья обрывать»35. К дейст-
виям божественного воздаяния следует добавить человеческую злобу
и глупость, а также действия слепого рока, совершенно безразличного
к человеческим идеалам и ценностям. Болезнь, старение, смерть уго-
тованы всем.
30 Здесь очевидна отсылка к таким стихотворениям родоначальника английского
романтизма Уильяма Вордсворта, как «Строки, написанные на расстоянии нескольких
миль от Тинтернского аббатства» и «Нарциссы».
31 Джон Ките. Перед тем как перечитать «Короля Лира». Перевод Г. Кружкова.
32 Уильям Шекспир. Король Лир. Акт 4, сцена 6. Перевод Б. Пастернака.
33 Уильям Шекспир. Гамлет, принц Датский. Акт 2, сцена 2. Перевод
М. Лозинского.
34 Уильям Шекспир. Король Лир. Акт 5, сцена 3. Перевод Б. Пастернака.
35 Уильям Шекспир. Король Лир. Акт 4, сцена 1. Перевод Б. Пастернака.
146

Макбет
Завтра, завтра, завтра, -
А дни ползут, и вот уж в книге жизни
Читаем мы последний слог и видим,
Что все вчера лишь озаряли путь
К могиле пыльной. Дотлевай, огарок!
Жизнь - это только тень, комедиант,
Паясничавший полчаса на сцене
И тут же позабытый; это повесть,
Которую пересказал дурак:
В ней много слов и страсти, нет лишь смысла36.
Данный монолог принадлежит Макбету; но насколько нам из-
вестно, Макбет - творение Шекспира, и именно Шекспир вложил в
его уста слова, подытоживающие ход человеческой жизни. Между
мыслью драматурга и мыслью действующего лица должно было быть
если не подобие, то хотя бы родство.
В отличие от Милтона и Данте, Шекспир не ставил перед собой
цели быть последовательным богословом или философом. Он не был
одержим идеей оправдания путей «Творца пред тварью»37 в терминах
метафизических постулатов и логических посылок. Он предпочитал
видеть в зеркале отражение природы. Зеркало это было многогран-
ным и менялось с движением времени, а природа, которую оно пре-
ображало, отражало и увековечивало, являла собой плюралистиче-
скую тайну. То, что предложил нам Шекспир, не религиозная система;
скорее это походит на антологию, компиляцию различных точек зре-
ния, схождение взглядов на человеческую ситуацию, переданные
людьми с разными характерами и воспитанием. Религия самого Шек-
спира во многом выкристаллизовывается из смысловых оттенков речи
его героев.
Исследователи поделили творчество Шекспира на четыре этапа:
первый - время ученичества, когда будущего драматурга занимало
совершенствование своего мастерства. Второй - мирское время, когда
зрелый художник обратился к оживлению исторических хроник, под-
ходящих сюжетов и жизнеописаний. Третий - время бездны, рассмот-
ренное нами выше, когда Шекспир создал ряд мрачных трагических
иносказаний от «Гамлета» до «Меры за меру»; и, наконец, время на
вершине, которое и станет предметом нашего дальнейшего анализа.
Какова роль более поздних шекспировских пьес в рассматри-
ваемом религиозном контексте? Как следует расценивать данную ха-
36 Уильям Шекспир. Макбет. Акт 5, сцена 5. Перевод Ю. Корнеева.
37 Джон Милтон. Потерянный рай. Перевод А. Штейнберга.
147

рактеристику творчества Шекспира? Разумеется, заметна смена то-
нальности: большее примирение, большая чувствительность к не-
предсказуемой порочности жизни. Вопрос в том, чему все это соответ-
ствует в палитре религиозных переживаний поэта? Обратимся к «Бу-
ре» - самой известной и популярной из последних пьес. Что Шекспир
желал высказать в «Буре»? Можно предположить, что «Буря» была его
последней пьесой, однако убедиться в этом целиком и полностью
нельзя, как и нельзя увериться в том, была ли эта пьеса преднамерен-
но последней. Отсутствие доказательств затрудняет принятие гипоте-
зы о том, что «Буря» содержала в себе символический отчет автора о
пройденном им творческом пути. Ибо он превратился в Просперо, а
Просперо - в волшебника, создателя духовидческой поэзии, который
после успешного испытания чар возвращается в свое герцогство в Ми-
лане, намеревающийся отправить волшебную палочку и книгу закли-
наний за борт корабля и прожить остаток дней на отведенном челове-
ку уровне жизненных переживаний. В итоге возвращение славного
актера в родные края, где ему как столпу общества предстоит встре-
тить смерть, и восхождение лишенного власти герцога на престол, где
ему суждено вершить чуть ли не суд Божий над судьбами вернопод-
данных, - не есть суть одно и тоже.
Если «Буря» и впрямь была написана как аллегория жизни
Шекспира, то она не отличается правдоподобием, ибо читатель зада-
ется вопросом, почему этому великому человеку искусства не удалось
обнаружить что-нибудь более подходящее. В то же время не нужно
забывать и о том, что причастность Просперо к чародейству является
довольно-таки подозрительной практикой в отношении религии.
Волшебство, чародейство, всегда занимало неоднозначное положение
в религии. Религия призывает к проявлению естественной воли чело-
века, чтобы сила, превосходящая его существо, сумела руководить те-
лом человека, направляя его действия. Магия же представляется по-
пыткой установить контроль тела над окружающим миром. Такой
технический механизм делает личность всесильной, напоминающей
Бога. Ни в одной религии подобного рода высокомерие и чрезмерное
тщеславие не заслуживают восхищения. Хотя сверхъестественные си-
лы могут быть неожиданно обнаружены по мере приближения к про-
светлению, все праведники подвергают сомнению их значимость и
необходимость в том случае, если индивид стремится к самосовер-
шенствованию.
Вне всяких сомнений, Просперо прекрасно осознавал это, и в
самом финале пьесы он расстается со своей волшебной силой. На про-
тяжении большей части пьесы Просперо действует как волшебник,
добрый чародей, белый маг, таящий, однако, непомерную злобу на
148

юродивого Калибана; добрый волшебник, способный пустить в ход
весь арсенал своей изобретательности, дабы расставить ловушки для
врагов. Когда к нему приходит прозрение, он понимает, как должно
поступать.
Просперо
Кончена забава.
Актеры наши, как сказал уж я,
Все были духи. В воздухе прозрачном
Рассеялись, растаяли они.
Вот так когда-нибудь растают башни,
Макушкой достающие до туч,
И богатейшие дворцы и храмы
Величественные - весь шар земной
И жители его, все, все растает,
Рассеется бесследно, как туман,
Как это наше пышное виденье.
Из той же мы материи, что сны.
Сон - завершенье куцей жизни нашей.. .38
Тем самым Просперо излагает учение майи. Мир иллюзорен, но
иллюзию эту следует воспринимать серьезно, потому что она во многом
реальна, особенно на тех гранях реальности, которые доступны нашему
чувственному восприятию. Наша задача - пробудиться. Нам нужно
отыскать способы обретения полноты реальности в одном-
единственном фрагменте иллюзии, открываемом нашему эгоцентриче-
скому сознанию. Нельзя жить безумно, подменяя иллюзию полнотой
реальности, и в то же время нельзя жить слишком разумно, стараясь
выйти из состояния сна. Необходимо вести непрерывный поиск путей
расширения сознания. Не следует пытаться жить вне наличного мира,
но следует учиться этот мир преобразовывать и преображать. Избыток
«мудрости» так же плох, как и ее недостаток, и магия здесь не помощ-
ник. Нужно уметь постигать реальность без волшебной палочки или
книги заклинаний; необходимо владеть способами беспринаддежного
бытия в мире, пребывания во времени, не давая ему поглотить нас.
Умирающий Хотспер определяет человеческую ситуацию не-
сколькими словами:
Но мысль - рабыня жизни, жизнь - игрушка
Для времени, а время - страж вселенной -
Когда-нибудь придет к концу39.
38 Уильям Шекспир. Буря. Акт 4, сцена 1. Перевод О. Сороки.
149

Мы думаем, что знаем, кто мы и как нам поступать; и все же на-
ша мысль обусловливается и предопределяется характером приобре-
таемого нами на этой планете биосоциального опыта. Иначе говоря,
мысль - лишь игрушка в руках жизни, ее рабыня; жизнь, в свою оче-
редь, вероятно, игрушка для времени в силу его ежеминутной пере-
менчивости, влияющей на внешний и внутренний мир таким обра-
зом, что нам ничего не остается, как только меняться вслед за ним.
Мысль определяется жизнью, а жизнь - протеканием времени.
Власть времени, однако, не является абсолютной, ибо время «когда-
нибудь придет к концу» в двух случаях. С христианской точки зрения,
которой придерживался Шекспир, оно должно остановиться на по-
следнем суде - вселенском завершении. Но на пути к этой общей точ-
ке оно должно остановиться в разуме индивида, которому следует
научиться правильному возделыванию осознания безвременного,
ощущения вечности.
Все мы приближаемся к экзистенциальной религии мистицизма.
К какой многозначной религии! К какому многоликому Шекспиру!
39 Уильям Шекспир. Генрих IV. Часть первая. Акт 5, сцена 4. Перевод
Е. Бируковой.

именной указатель
Августин Блаженный Аврелий (Sanctus Aurelius Augustinus) 126
Адамович А. М. 82
Андреа (Andreae) И. В. 14,45, 46
Аристотель (Aristoteles) 84
Байрон (Byron) Дж. Г. Н. 57
Баллард (Ballard) Дж. 81
Батлер (Butler) С. 13,17,21, 22, 59-78,141
Беллами (Bellamy) Э. 70-78
Берджесс (Burgess) Э. 44, 82
Бержерак (Berjerac) С. де 14
Бертон (Burton) Р. 46
Блейк (Blake) у. 137
Брэдбери (Bradbury) Р. 84-88
Быков (Быкау) В. 58
Бэкон (Bacon) Ф. 12,14,17, 20, 22, 36,37-47, 63, 85, 86
Верас (Veiras) Д. 14,44,46
ВойновичВ. Н. 82
Вордсворт (Wordsworth) у. 139,146
Гаррингтон (Harrington) Дж. 12,13,44
Гауптман (Hauptmann) Г. 57,82-84
Гегель (Hegel) Г. В. Ф. 13
Гессе (Hesse) Г. 46, 96-98
Гете (Goethe) И. В. 47
Гоббс (Hobbes) Т. 37, 48,49
Голдинг (Golding) у. 57, 81
Гриммельсгаузен (Grimmelshausen) Г. Я. К. 49-50
Данте (Dante) А. 147
Дарвин (Darwin) Ч. 60, 71, 75
Дефо (Defoe) Д. 13,17, 20-21, 22, 44,48-58, 61, 83,85
Джойс (Joyce) Дж. 20
Джонсон (Jonson) Б. 37
Диккенс (Dickens) Ч. 145
Замятин Е. И. 80
151

Каммингс (Cummings) Э. Э. 95
Кампанелла (Campanella) Т. 14, 33,35-36,44,45,46
Кампе (Катре) И. Г. 57
Ките (Keats) Дж. 146
Клопшток (Klopstock) Ф. Г. 46
Колет (Colet) Дж. 30
Кутзее (Coetzee) Дж. 57
Ластовский (Ластоусю) В. 47
Локк (Locke) Дж. 48,53-54,57
Лоуренс (Lawrence) Д. Г. 135
Лукиан (Lucian) 28
Мавр (Маур) Янка 57
Макиавелли (Machiavelli) Н. 34
Мандевиллъ (Mandeville) Б. 48
Мерлъ (Merle) Р. 82
Милтон (Milton) Дж. 147
Монтень (Montaigne) М. Э. де 27
Mop (More) Т. 8,12,14,17,19,22,24-36,40,41,43,46,55,59,62,76,85,92,93
Моррис (Morris) у. 13, 76, 77
Невилл (Neville) Г. 13,14,44,49-50
Оруэлл (Orwell) Джордж 44, 81-82
Петрушевская Л. С. 81
Платон (Plato) 9,15,18,29,33,38,39,41,45, 70, 76,84,90,92
Платонов А. 81
Пэлток (Paltock) Р. 57
Разин А. Е. 57
Рэли (Raleigh) у. 51
Свифт (Swift) Дж. 14, 50,51,56
Стил (Steele) Р. 51
Толстая Т.Н. 82
Толстой Л. Н. 145
Торо (Thoreau) Г. 57
Турбин С. И. 57
Турнье (Tournier) М. 57
152

Уайлд (Wilde) О. 26
Уитмен (Whitman) у. 95
Уэллс (Wells) Г. 15, 47
Филдинг (Fielding) Г. 21
Франс (France) А. 81
Фрейн (Frayn) М. 81
Фромм (Fromm) Э. 84
Хаксли (Huxley) О. 13,14,17,18, 22, 80,89, 90-109
Хан (Khan) X. И. 102,104,108
Херси (Hersey) Дж. 82
Цицерон (Cicero) 31
Чернышевский Н. Г. 77
Чосер (Chaucer) Дж. 136,142
Шекспир (Shakespeare) у. 46, 79,140-150
Шелли (Shelley) М. 47
Шефтсбери (Shaftsbury) Э. 48
Шимборска (Szymborska) В. 5
Шмидт (Schmidt) А. 46
Шнабель (Schnabel) И. Г. 57
Эко (Есо) у. 57,111
Экройд (Ackroyd) П. 24-25,111
Эмис (Amis) К. 82
Эпикур (Epicurus) 31,84
Эразм Роттердамский (Erasmus Desideratus) 24,25,27, 28,30,33,34
Этвуд (Atwood) М. 82
Юм (Hume) Д. 48
Юнг (Jung) К. Г. 84
Ямбул (Iambulos) 38

SUMMARY
Maxim I. Shadurski
Literary Utopias from More to Huxley: The Issues of Genre Poetics
and Semiosphere. Finding an Island
The book is a genre-genetic and semiotic study of literary Utopias,
elaborating on the texts from English, Italian, French, American, Russian,
Belarusian and other national literatures, against their philosophical, so-
ciocultural, and historical background. With its experimental verve, Uto-
pian imagination tends to construct nowhere worlds on remote patches of
the earth, moon, sun, etc., but more often on an island. The island belongs
to archetypal loci of world literature and, in a broad sense, culture. The first
heroes on record from Egyptian, Greek, Celtic, and Slavonic mythologies
would aspire for a distant island, usually situated in the happy otherworld
and cut off from outside contact. The discontinuation of the physical
boundary, imparting wholeness to the island, equals the profanation of
inner values, adopted on it. The semiotic space of literary Utopias (semio-
sphere) evidences a two-faceted experience of assimilating the world's
structure (cosmic harmony and order) and repudiating the world's mean-
ing (societal mores and governments). The means of expressing this experi-
ence (poetics) help to unveil an integral complex of mankind's permanent
and momentary expectations in the current perspective, to register the loss
of illusions in retrospect, and to prognosticate the potential allure and dan-
ger of hyperrational world-organization. Despite the predominantly linear
didacticism of a Utopian work, being the downside of polyphony, its text
still carries high tension between the real and imaginary planes. In this
way, a literary Utopia invites the reader to partake in a dialogue concerning
the «best» profiles of reality, to perceive the sense, unfolding on an island.
Chapter I discusses the basic sense-forming factors of literary Uto-
pias: the sociocritical moment, proceeding from the negation of a certain his-
torical situation, and the principle of hope, presupposing the anticipation of
ideal politico-social conditions. Utopian thinking also feeds on the mytho-
poetic imagery of space and saving heroes. In total, these factors assemble a
set of typological attributes of the genre, comprising topos, ethos, and telos.
The topos, or the commonplace, of literary Utopias is an ideal land, isolated
from the ambient environment. Among the possible variants of fictional
space in literary Utopias, English literature shows a marked propensity for
the insular topos. In the novels by T. More, F. Bacon, J. Harrington,
H. Neville, D. Defoe, etc. there can tellingly be distinguished these authors'
154

intention to frame the ground of the fictional experiment into a concentric
shape, separated from the rest of the world by water. The ethos, or common
morality, is congruous with the religion and education, practised in the
planned world. The ethological component of the Utopian genre provides
for the moral and intellectual stability of an imagined society and serves -
along with the topos - some greater cause. The telos, or common social poli-
tics, indicates the purpose-engagement of themes and ideas, expanded on
in the Utopian text. The teleological component of literary Utopias does not
lead only to manifesting the peculiarities of an ideal state, but also to ar-
ticulating the image of steady perfection. For this reason, it plays a domi-
nant role among the typological attributes of the genre, commanding the
senses of the topo- and ethosphere. The multiple aspects of the Utopian order
are explored by a travelling narrator, whose world-view is, to a large de-
gree, coextensive with that of the author. The typical characteristics of the
protagonists, dialoguing with representatives of the fictitious reality, are
conditioned by the facture of the newly discovered countries that bear wit-
ness to the incessant movement of time. Hypothetical travels inside the
labyrinths of Utopian perfection set off the inner nature of the individual
human microcosm.
Chapter II investigates the Utopian tradition from More to Bellamy
by bringing to light the binary opposition of happiness and freedom. The
process of semiotizing fictional space in literary Utopias was initiated by
Thomas More. The text of Utopia (1516) carried certain hallmarks and at-
tributes, obviously unknown either to Plato or to More's other literary pre-
cursors. At one and the same time, the provisional reality of the novel offi-
ciated alienation from the surrounding world and implementation of hu-
manistic ideals, propagated by the «Oxford reformers» (J. Colet, Erasmus,
T. More). In the novel, the idea of the «second creation» took its imaginary
shape on an artificial island. The uncertainty of Utopia's geographical posi-
tion was emphasized by topographical similarity between this island and
16th-century England. The English coastline had the same length as that of
Utopia; the number of cities, or shire towns, in both the lands was identical.
The incomplete concentricity of Utopia, as well as its square-shaped capi-
tal, threw into relief the mastery of the human factor over natural forces,
which had been admitted to the city only as a garden. The island, depicted
in Utopia, was incompatible with the real world in its hand-made unreality
to such an extent, to which it surpassed that real world in the symmetrical
order of its forms. Happiness and freedom found their realization on the
island in the light of Stoicism and Epicureanism, the proper combination of
which prescribed sacrificing earthly pleasures to intellectual joys. The
country's absolute law-giver and governor Utopus arranged physical and
metaphysical (moral, social, political, legal) estrangement of the island so
155

that it could support the wholeness of the «best commonwealth». T. More
artfully fixed a significant balance of poetics and semiosphere by structur-
ing the novel along thematic lines and thus envisaging the genre matrix of
literary Utopias that were written later.
The search for Atlantis - a mythic island, alluded to in Plato's dia-
logues, charged the imagination of Francis Bacon. His novel New Atlantis
(1627) corresponded to the spirit of 17ш-сепииу panscientism. The flatness
and enormity of Bensalem, taken in by the narrator, distinguish the island
from Utopia in the sense that the former was eight times as large as the lat-
ter. In the such-like expansion of fictional space in English literary Utopias
one may as well recognize a burgeoning phantom of the future empire,
envisioned in the Utopian key. The concrete images that filled the insular
topos in New Atlantis were products of knowledge, extant to «the enlarging
the bounds of Human Empire» within definite geographical confines - on
the island. The principal difference between More's and Bacon's politico-
social programmes concerned the institute of slavery, irretrievably abol-
ished in Bensalem. Any penal constraint was put into practice through
property deprivation, leaving individual freedom intact. The New Atlantic
state assumed overall responsibility for moral aspects of elite education,
preparing its adepts for the accumulation of intellectual wealth and full-
scale scientific discoveries. According to Bacon, the movement toward
knowledge-power proved incredibly laborious, while the final goal loomed
as a fair achievement. Being a representative of Renaissance culture,
F. Bacon pictured man as an inseparable element of the natural universe. In
order to read the book of nature, man was expected not only to learn to
manipulate its symbols, but also to master rational methods of dwelling in
its embrace. Such a strategy of searching for Atlantis won immediate ac-
claim and provoked long-term re-evaluation in the works by F. Klopstock,
M. Shelley, H. Hesse, H. Wells, V. Lastouski, and others.
In the age of Enlightenment, the philosophy of which postulated ab-
solute dominion of reason as a most reliable instrument in estimating and
reorganizing the world, the broadening intellectual horizons stimulated the
demand for genre structures, not trite in the earlier periods of literary his-
tory. The genealogy of the European Enlightenment novel rose to the diary
and memoirs, the form of which readily refracted new sides of reality. The
intense exploration of the American continent in the 17th - early 18th centu-
ries produced a notable impact on the toposphere of literary Utopias. In
Daniel Defoe's novels The Life and Adventures of Robinson Crusoe and The
Further Adventures of Robinson Crusoe (1719), there may be discerned certain
elements of Utopian world-modelling. The choice of the location at the
mouth of the Guyana river Orinoco was not incidental because the author,
similarly to many of his compatriots, felt attracted by Eldorado gold, the
156

probable existence of which was picturesquely related by the English ex-
plorer and poet Walter Raleigh in The Discovery of Guyana (1596), later rein-
terpreted by Defoe. Thus, in the insular topos the tendency toward expand-
ing the living space of the Utopian experiment had finally formed. The Uto-
pian space preserved its essentially closed character, confronting, as previ-
ously, the strange and open world outside. In the Utopian project of the
Enlightenment, foremost importance was granted to the notions of equal-
ity, justice, and labour, ranking as unalienable rights in the imaginary
world and bringing into the limelight harmony between nature and man-
made universe. D. Defoe's novels solidly embodied their author's vision of
the land, rationally transformed from the abode of Despair into the island
of Hope. The narrative situation «man on an uninhabited island» generated
a spate of imitations and reinterpretations, confirming its semantic and
structural validity in world literature: J. Schnabel's The Isle of Felsenburg,
H. Thoreau's Walden, S. Turbin's The Russian Robinson, Yanka Maur's Pales-
sie Robinsons, W. Golding's Lord of the Flies, etc.
The semiosphere of literary Utopias tends to lever into high concep-
tual visibility contrasts between the two realities: empirical and fictitious,
the imperfection of the latter being the building material for the former. In
his novels Erewhon (1872) and Erewhon Revisited (1901), the 19л-сеппагу
writer Samuel Butler undertook an attempt at merging the two worlds into
their ambivalent realization, into a single meaningful entity. The genre het-
erogeneity of the texts, displaying the aspects of the philosophical pam-
phlet, autobiography, adventure novels, satire, and Utopia was predeter-
mined by the further regrouping of canonical forms at the turn of the cen-
tury and the eclecticism of Butler's artistic method. The writer, in keeping
with the Utopian tradition, confined the exotic Erewhon on a faraway is-
land inside the mountain range. The double physical boundary, as well as
the island's location beyond the equator, conduced to concentrating inverse
images and concepts in the imaginary country. Distanced from the custom-
ary circumstances, the Erewhonians identified disease with crime and sin
with sickness, juxtaposed the Church and musical banks and equated ma-
chines with human organs. Given such distinctions, the fictional world of
Butler's books witnessed the establishment of paradoxical unity between
extremes. In framing his ideal, the author showed that the total negation of
the empirical reality induced constructing a reality, fundamentally unat-
tainable and, by implication, ethereal. Butler examined a new mode of Uto-
pian world-modelling, based on the ambivalence of the empirical and ficti-
tious worlds, which affected the development of the Utopian genre in the
century to come.
The authority of the word in the mentality of both the Old and the
New World emanates from recognizing it as the cause of the Universal
157

creation. The author's word is capable of relating the creation of the world,
as well as creating a fictional world of its own. The protagonist of Butler's
novels underwent a strenuous journey into the land of anagrams and an-
tipodes, whose nature was defined as hypothetical. Hypothetics, in the
writer's view, rested on a set of «utterly strange and impossible contingen-
cies», aimed at educating the mind's flair of inconsistency and evasion.
Largely, public opinion was generated by the local prophets and philoso-
phers, whose word, condensed in the books, might call to action as an au-
thority. In his turn, the protagonist of Edward Bellamy's novel Looking
Backward: 2000-1887 (1888) was transported in his sleep into the future,
only slightly reminiscent of 19л-сеппигу Boston. The aspects of this fictional
world were dubbed prodigious on the grounds that even «humanity's an-
cient dream of liberty, equality, fraternity at last was realized». Bellamy
called the state ideology nationalism, since it presupposed a politico-social
development of the country with a view to «a moral sentiment». The au-
thor attributed the role of ideological didactics to religion, which meant
that the preacher's word had achieved the rank of societal moral authority.
Butler's fictional world appeared suggestive of paradoxical potential, in-
trinsic to the word, its power to lead to results conflicting with intentions.
Bellamy, taking up the puritan tradition, sacralized the word, refusing to
recognize the hidden antipodes reposing in it. But there is much more in
the word and its faculties. Not only does the word as authority attain the
capacity of relating the creation or creating a fictional world, but also that
of ruining this world and, along with it, the Universal creation.
Chapter III undertakes an analytical excursion into the poetic and
semiotic transformations in literary Utopias of the 20th century. The signs of
antiutopian ideology can be traced practically on all the stages of the liter-
ary process, though the autonomous genre status of antiutopias results
from the sociohistorical cataclysms of the previous century. The sad experi-
ence of carrying brave Utopian projects into effect gave ample ground for
antiutopian reflection and, in the long run, foreshadowed a quantitative
decline in Utopian works of literature. Among subgenre varieties of literary
antiutopias, mention should be made of quasi-utopias, dystopias, and cacato-
pias. Whereas quasi-utopias demonstrate possible alternatives of outliving
and overcoming the excesses of absurd rationality in state government,
dystopias and cacatopias modulate in eschatological tonality, balancing on
the edge of politico-social despair and degradation.
Despite the prevalent 20л-сеппигу tendency to associate the human
and world situation with nightmares, Aldous Huxley dreamt «pragmati-
cally» in his final novel Island (1962). The book opened and concluded on
the same note - the mynah birds' call to attention, perceived by the pro-
tagonist traveller William Farnaby. In search of oil deposits, he set sail for
158

the island of Pala in the Indian Ocean and learnt that the Palanese had been
enjoying the niceties of seclusion until the world started to «close in on this
island of freedom and happiness. Closing in steadily and inexorably, com-
ing nearer and nearer». Owing to its estrangement, the island did not be-
come the place of paranoiac worship, acutely evident both in the East and
in the West. Though the understanding of the islanders' «inner self» was
enhanced by scientific knowledge, generated in the West and humanism,
cultivated in the East. Contemplation became a major driving force of con-
solation and being «here and now». In accord with Platonic idealism, the
inhabitants of the island believed that the genuine vision of things was em-
bedded in the soul, which was immortal and carried immortal knowledge.
Plato emphasized the necessity of recalling this genuine vision and con-
firmed that the only method of recollection was contemplation. Palanese
happiness resided in attaining a peculiar state of enlightenment and bliss
on an individual and social level. Similarly to H. Hesse in his novel The
Glass Bead Game (1943), A. Huxley made use of the semantic potential of
metempsychosis. In the two novels, the ideal societies were functioning
between the vicious extremes - close contact with and absolute remoteness
from the «wider» world, endangering their existence. Either of these ex-
tremes eventually brought the protagonists and the whole community to
death and destruction, the ultimate effect of which was minimized by the
cyclical composition of the novels, beginning and ending with the same
words and marking the supposed transmigration of the living images.
The moral-philosophical manifesto, allegedly formulated by the Old
Raja, Pala's former governor, complements the texture of the novel. The
author of this booklet pursued a single «peacemaking» goal - to reconcile
dualistic discrepancies, under the control of which the humanity was
doomed to suffer. The Palanese practised «an existential religion of mysti-
cism», pointing to the «vasty deep» and uniting all disintegrated fragments
of being. The fictional space of the island featured not only elimination but
also re-birth. Nonentity and nothingness were not final predestinations of
the island; it was the concluding call to attention that produced a semi-
apocalyptic effect and instilled hope for revival. Working toward a com-
mon ground, A. Huxley constructed his perfect world at the junction of the
East and the West and allowed for a possible danger of such a convergence.
Whatever the outcome could be, it was the spiritual strength for revival
that defined the shape of this insular experiment. A. Huxley's life and work
embodied the gift for deciphering and delimiting cultural and historical
symbols. In Island, the writer remained true to himself as a thinker, but
went much further as a visioner in synthesizing the world's values within a
single fictional model, the name and number symbolism of which sharp-
ened the substance of its author's «pragmatic dream».
159

The Conclusion summarizes the principal observations, including
the interaction of the typological features of literary Utopias, their operation
in other fictional and non-literary environments, and maps the opposition
of freedom and happiness against a more generalized sociocultural context.
The articulation of a growing distrust in Utopian projects, typical of
late, provoked the situation of the intra-genre «entropy», the circumstances
of which dispersed a mainly concordant choir of optimistic voices, once
calling to universal salvation. This could possibly be a prearranged pause,
a slightly resonating silence, invigorating further movement, which would
necessarily counterpoint the present reality. The semiotic mobility of liter-
ary Utopias, registered by means of genre poetics, testifies to man's inextin-
guishable aspiration for a harmonious universe, for finding an island.
The Appendix contains three essays, written by Aldous Huxley and
translated into Russian by the author of this monograph: Tomorrow and To-
morrow and Tomorrow (Tomorrow and Tomorrow and Tomorrow, 1956), Land-
scape Painting as a Vision-Inducing Art (Heaven and Hell, 1956), and Shake-
speare and Religion (Aldous Huxley, 1894-1963: A Memorial Volume, 1964).

®Щ
URSS.ru
<*яяшштш m^*$$&№fat!&,
URSS.ru
URSS.ru
URSS.ru
Представляем Вам наши лучшие книги:
Культурология
Жукоцкая 3. Р. Культурология. Курс лекций.
Костяев А. И., Максимова Н. Ю. Культурология. URSS
Тасалов В. И. Искусство в системе Человек — Вселенная.
Заховаева А. Г. Искусство: социально-философский анализ.
Иванченко Г. В. Совершенство в искусстве и в жизни.
Афасижев М. Я. Изображение и слово в эволюции художественной культуры.
Осокин Ю. В. Современная культурология в энциклопедических статьях.
Сорочкин Б. Ю. (ред.) Дети и культура.
Костина А. В. Массовая культура как феномен постиндустриального общества.
Костина А. В., Гудима Т. М. Культурная политика современной России.
Хренов Н. А. Культура в эпоху социального хаоса.
Петров М. К. Язык, знак, культура.
Фриче В. М. Социология искусства.
Шинкаренко В. Д. Нейротипология культуры.
Шинкаренко В. Д. Смысловая структура социокультурного пространства. Кн. 1,2.
Моль А. Социодинамика культуры.
Лотман Ю. М., Петров В.М. (ред.) Искусствометрия.
Голицын Г. А.у Петров В. М. Информация. Поведение. Язык. Творчество.
Голицын Г. А., Петров В. М. Социальная и культурная динамика.
Серия «Учебники и учебные пособия по культуре и искусству»
Быховская И. М. (отв. ред.) Основы культурологии.
Шулепова Э.А. (отв. ред.) Основы музееведения.
Разлогов К. Э. (отв. ред.) Новые аудиовизуальные технологии.
Серия «Из наследия мировой философской мысли: социальная философия»
Фогт А. Социальные утопии.
Берг Л. Сверхчеловек в современной литературе.
Фулъе А. Современная наука об обществе.
д'Эйхталъ Е. Алексис Токвиль и либеральная демократия.
Боровой А. А. Анархизм.
Курчинский М. А. Апостол эгоизма. Макс Штирнер и его философия анархии.
Николаи Г. Ф. Биология войны. Мысли естествоведа.
Мегрелидзе К. Р. Основные проблемы социологии мышления.
и
09
и:
Тел./факс:
(495) 135-42-46,
(495) 135-42-16,
E-mail:
URSS@URSS.ru
http://URSS.ru
Наши книги можно приобрести в магазинах:
«Библио-Глобус» (и.Лубянка, ул. Мясницкая, 6. Тел. (495) 625-2457)
«Московский дои книги» (и.Арбатская. ул. Новый Арбат, 8. Тел. (495) 203-8242)
«Молодая гвардия» (и. Полянка, ул. Б. Полянка, 28. Тел. (495) 238-5001, 780-3370)
«Дом научно-технической книги» (Ленинский пр-т, 40. Тел. (495) 137-6019)
«Дом книги на Ладожской» (м. Бауманская, ул. Ладожская. 8, стр.1. Тел. 267-0302)
«Гноме» (и. Университет, 1 гум. корпус МГУ, комн. 141. Тел. (495) 939-4713)
«У Кентавра» (РГГУ) (м.Новослободская, ул.Чаянова, 15. Тел. (499) 973-4301)
«СПб. дои книги» (Невский пр., 28. Тел. (812) 311-3954)
щ
ео
во
я*
Ш1
60
60
60
60
ШР1Ш^Ш1ЩШШ^^11Р!г^^«1пЩл1

jniffiiS^^
Уважаемые читатели! Уважаемые авторы!
Наше издательство специализируется на выпуске научной и учебной
литературы, в том числе монографий, журналов, трудов ученых Россий-
ской академии наук, научно-исследовательских институтов и учебных
заведений. Мы предлагаем авторам свои услуги на выгодных экономи-
ческих условиях. При этом мы берем на себя всю работу по подготовке
издания — от набора, редактирования и верстки до тиражирования
и распространения.
URSS
Щ
Среди вышедших и готовящихся к изданию книг мы предлагаем Вам следующие:
Шестаков В. П. Эсхатология и утопия: Очерки русской философии и культуры.
Жирмунский В. М. Введение в литературоведение: Курс лекций.
Вальцель О., Дибелиус В., Фосслер К,, Шпитцер Л. Проблемы литературной формы.
Фрумкин К. Г. Философия и психология фантастики.
Ты}1янов Ю. Н. Проблема стихотворного языка.
Павлович Н. В. Словарь поэтических образов. Т. 1,2.
Веселовский А. Н. Историческая поэтика.
Баевский В. С. История русской поэзии. 1730-1980. Компендиум.
Жолковский А. К. Полтора рассказа Бабеля. «Пои де Мопассан» и «Справка/Гонорар».
Жолковский А. К. Михаил Зощенко: Поэтика недоверия.
Дьяконова Н. Я. Байрон в годы изгнания.
Дьяконова Н. Я. Лирическая поэзия Байрона.
Дьяконова Н.Я.у Амелина Т. А. Хрестоматия по английской литературе XIX века.
Фесенко Э. Я. Теория литературы.
Фесенко Э. Я. Художественная концепция личности в произведениях В. А. Каверина.
Григорьев В. П. Из прошлого лингвистической поэтики и интерлингвистики.
Липгарш А. А. Основы лингвопоэтики.
Кузьмина Н. А. Интертекст и его роль в процессах эволюции поэтического языка.
Фатеева Н. А. Интертекст в мире текстов: Контрапункт интертекстуальности.
Михайлов А. Д. Французский рыцарский роман.
Михайлов А. Д. Старофранцузская городская повесть «фаблио».
Цимбаева Е. Н. Исторический анализ литературного текста.
Николаева Т. М. «Слово о полку Игореве». Поэтика и лингвистика текста.
Кулаковский П. Вук Караджич, его деятельность и значение в сербской литературе.
Свириденко С. (ред.) Старшая Эдда. Песни о божествах: Скандинавский эпос.
Сыромятников С. Н. Сага об Эйрике Красном.
Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. Ч. I—III.
Серебряков И. Д., Ванина Е. Ю. (ред.) Голоса индийского средневековья.
Штейн А. Л. Дон Кихот — вечный спутник человечества.
Штейн А. Л. История.испанской литературы.
Сахаров В. И. (ред.) Масонство и русская литература XVIII - начала XIX вв.
Тлостанова М. В. Постсоветская литература и эстетика транскультурации.
Цивьян Т. В. Модель мира и ее лингвистические основы.
ш*
И
ОТ
■#
Штт.
ш
По всем вопросам Вы можете обратиться к нам:
тел./факс (495) 135-42-16,135-42-46
или электронной почтой URSS@URSS.ru
Полный каталог изданий представлен
в интернет-магазине: http://URSS.ru
Научная и учебная
литература
ее
14:„v,
JRSlSIiP
URSS.ru
URSS.ru

Об авторе Максим Иванович ШАДУРСКИИ
Автор более сорока публикаций по истории английской ли-
тературы. Сфера научных интересов — литературная утопия
как опыт художественного миромоделирования в мировой
литературе.
Над диссертационным исследованием работаете Белорусском
государственном университете (Минск).
Состоит в Международном обществе утопических исследо-
ваний (Торонто, Канада), Российском обществе по изучению
культуры США (Москва, Россия), Белорусской ассоциации
преподавателей английского языка (Минск, Беларусь).
Наше издательство предлагает следующие книги
Жан-Поль Сартр
Бодлер
ТЕОРИЯ
ЛИТЕРАТУРЫ
ойё
МИФЫ
Ы,
ВОСТОКА;
| ЗАПАДА
М.Н.Петров
т
йл
ЗНАК
КУЛЬТУРА
Старшая
71 ее ни ' !&* »
vfiozkeeniim*,г„
ч
5473 ID 64432 НАУЧНАЯ И УЧЕБНАЯ ЛИТЕРАТУРА
Тел./факс: 7 (495) 135-42-16
Тел./факс: 7 (495) 135-42-46
E-mail:
URSS@URSS.ru
Каталог изданий
в Интернете:
urss http://URSS.ru
Любые отзывы о настоящем издании, а также обнаруженные опечатки присылайте
по адресу URSS@URSS.ru. Ваши замечания и предложения будут учтены
и отражены на web-странице этой книги в нашем интернет-магазине http://URSS.ru