21
Литературная запись
Григория Вайса
Исторический рассказ, написанный на документальном
материале.
Герои книги — молодые рабочие парни: Николай Рябов,
Петр Бондарев, Иван Прокофьев, Василий Колесов и Саша
Короткое.
Детство их прошло на рабочей окраине в Петрограде, на
Выборгской стороне. Вместе они поступили работать на
Металлический завод, где по заданию
революционеров-подпольщиков тайно распространяли листовки.
На заводе в большом и дружном коллективе рабочих
складывается и закаляется характер юношей, растет и крепнет
чувство классовой, пролетарской солидарности. Они первыми
записываются в отряд Красной гвардии своего завода.
«В атаку, Колька!» — крикнул другу Петр Бондарев, как
только прогремел выстрел «Авроры» и начался штурм Зимнего
дворца.
И наши герои — молодые рабочие с Выборгской стороны —
первыми ворвались в Зимний.
О юности и революционном крещении рабочих парней с
Выборгской стороны рассказывает в этой книге старый
большевик Николай Федорович Рябов, в прошлом токарь
Металлического завода, участник штурма Зимнего дворца, рядовой
отряда Красной гвардии.
После первых дней революции Н. Ф. Рябов остался в
рядах защитников молодой Советской республики. Участвовал
в боях и под Пулковскими высотами и против генерала
Краснова. В марте 1918 года рядовой артиллерист Рябов
добровольцем вступил в ряды Красной Армии, сражался против
Юденича, контрреволюционных мятежников в Кронштадте и против
других многочисленных врагов Советской власти.
Более тридцати лет прослужи а в армии Николай
Федорович Рябов, он прошел доблестный, боевой путь от солдата до
генерал-лейтенанта.
—3

НИКОЛАИ ФЕДОРОВИЧ РЯБОВ
(1896-1965)

ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ
Рисунки А. Иткина

^ [—Годился я на Выборгской стороне.
^?шш Здесь, на рабочей окраине Петрограда, прошли мое
детство и юность.
Они не были ни золотыми, ни беспечными и все же в
памяти моей остались самой светлой, незабвенной порой.
Об этой поре я и хочу рассказать.
Начну, однако, по порядку.
Рос я старшим сыном в семье. Отец мой, Федор Рябов, был
малограмотным. Работал он чернорабочим на заводе «Про-
мет». С утра до вечера перетаскивал тяжелые стальные
заготовки на складе, грузил и разгружал вагоны, подметал и
вывозил на тачке стружки из цеха, выполнял и другую
изнурительную работу.
Он очень уставал, был поэтому постоянно угрюм и
неразговорчив. Лишь иногда, в минуту раздумья, присядет ко мне
на кровать и тихо скажет:
7

— Даю слово, Колька, последние штаны продам, а тебя
буду учить. Грамоте выучу, к ремеслу какому-нибудь
пристрою... Как я, жить не будешь...
Большими, мозолистыми руками, которых он никогда не
мог отмыть добела, отец робко поглаживал меня по чубчику.
Мать прислушивалась к нашему разговору, молча вздыхала.
На стене хрипло тикали ходики: тик-так, тик-так...
...Отец сдержал свое слово.
Когда мне исполнилость шесть лет, он купил букварь,
тетрадь в косую линейку и осенью, взяв меня за руку, отвел
в трехклассную школу, здесь же, недалеко от дома.
В школе учили азбуке, чистописанию и закону божьему.
Поп с длинными, до плеч, волосами и крестом на серебряной
цепочке больно драл нас за уши, приучая к смирению, внушая
несмышленышам веру в господа бога и царствие его небесное.
Я любил свою первую школу и учился прилежно.
Проснешься рано утром и спешишь по морозцу, стараясь
не опоздать к уроку. Надо было пробежать через
захламленный пустырь, перепрыгнуть через канаву, пройти мимо
покривившихся жалких лачужек.
У трактиров, возле казенных лавок, где уже с утра
торговали водкой, сидели толстые, укутанные в лохмотья
крикливые тетки. Они продавали картошку и соленые огурцы.
— Есть вареная! — кричали торговки.— Берите
рассыпчатую!
Чтобы не замерзнуть на морозе, тетки ставили себе под
юбки чугунки с раскаленными углями.
Не переставая раздавались звонки. Это, громыхая по
рельсам, двигалась переполненная людьми двухэтажная конка.
Понуро тащились запряженные в нее худые, забитые
лошадки.
На перекрестках, переминаясь с ноги на ногу, стояли
усатые городовые, ненавистные блюстители порядка.
Придавленный нуждой и непосильной работой, отец не
переставал думать о судьбе своего старшенького. Ему
обязательно хотелось сделать меня мастеровым, обучить
ремеслу. В этом он видел единственный выход из тяжелой,
беспросветной жизни. Казалось, он уже добился своего: меня
приняли в четырехклассное городское училище имени Петра
8

Первого, где, кроме грамоты и закона божьего, учили и
столярному делу.
Но проучился я там недолго, всего до первых каникул.
В канун рождества в нашем классе шел последний в
четверти урок. Учитель рисования Афанасий Дормидонтович
принес с собой большой черный куб, объяснил, как его
рисовать, как заштриховывать тень, соблюдая пропорции.
Тихо скрипнув, раскрылась дверь. В класс неторопливо
вошел директор училища статский советник Меглицкий. Мы
дружно вскочили и замерли у парт.
Директор подошел к столу учителя, провел ладонью по
седеющим вискам, подкрутил усы и, глядя в окно, а не на
учеников, произнес, отчеканивая каждое слово:
— Вчера был последний день уплаты за обучение. Кроме
Королева и Рябова, все ученики внесли положенную сумму.
Когда же вы внесете деньги, Королев?
— Сегодня, господин директор,— ответил Миша.
— А вы, Рябов? — спросил Меглицкий, по-прежнему
глядя в окно.
— Отец сказал, что сейчас у нас денег нет,— ответил я.
Меглицкий перестал смотреть в окно. Холодные, колючие
глаза его вперились в меня. Он четко и хладнокровно сказал:
— Считайте, что вы исключены из училища. После
каникул не появляйтесь...
Подкрутив усы, Меглицкий так же неторопливо, как и
вошел, удалился из класса.
Ученики молча сели на место. Я продолжал стоять.
Афанасий Дормидонтович подошел ко мне, положил на плечо
руку и сказал:
— Садись, дружок, и чуточку подвинься.
Примостившись возле меня на краю парты, Афанасий
Дормидонтович, ничего не говоря, стал подправлять мой рисунок,
заштриховывать тень. Рука его твердо и быстро водила
карандашом.
Миша Королев был сиротой, сыном прачки. Знакомые в
складчину собрали нужную сумму и заплатили за него. Мне
же пришлось покинуть училище.
Моя мать плакала, отец ходил, как туча, угрюмый,
неразговорчивый.
Я тоже плакал, но недолго.
Такие же, как я, мальчишки развлекли меня. Гурьбой мы
9

бегали на замерзшую Неву, катались на самодельных
коньках, привязанных веревкой к валенкам, или на Дребезговой
улице катались на санках с высокой горки.
Весной, как всегда, мать с младшим братом уехала в
деревню. Там на свежем воздухе она могла поправить свое
здоровье, запастись продуктами. Она с Васей ходила в лес по
грибы, сушила и мариновала их столько, что нам хватало
потом на всю зиму.
Оставшись одни, мы с отцом обедали в маленькой чайной
«Цветок» или в трактире «Друзья», тут же на Безбородкин-
ском проспекте.
В «Цветке» посетителей обслуживал сам хозяин. Был он
невысокого роста, в белой косоворотке навыпуск, а поверх нее
черный жилет с медными пуговицами. Пуговицы блестели,
лицо было потное и тоже блестело.
Он подходил к нам, равнодушно спрашивал:
— Чего изволите?
Отец заказывал:
— Полпорции щей, каши на две копейки и на копейку
ржаного хлеба.
Ломтики черного хлеба мы обильно смазывали горчицей,
густо посыпали солью — это было очень вкусно.
Много таких заведений, как «Цветок», имелось на
Выборгской стороне. Назывались они чайной либо трактиром и были
почти единственным местом, где рабочие могли провести свое
время после работы по вечерам.
— Чаю на двоих и три стакана,— заказывали посетители.
Им приносили два чайника. Один большой, пузатый — с
кипятком, другой поменьше — с заваркой. Кипятку в трактире
не жалели — пей сколько влезет. Хватило бы только заварки и
сахару.
Доводилось и мне пить с отцом чай в трактире «Друзья».
Там, в углу, на видном месте стоял большой неуклюжий ящик,
отделанный под красное дерево.
— Что это? — спросил я отца, когда мы вошли первый
раз.
— Орган,— ответил он.— Понимаешь?
Я мотнул головой: нет, не понимаю...
— Музыка,— пояснил отец и показал на ручку сбоку.—
Вот ею и заводится эта штуковина.
Весь вечер в трактире звучала музыка, то печальная, за-
10

унывная, то веселая и залихватская. Мне очень понравился
вальс «На сопках Маньчжурии» и песня «Когда б имел
златые горы». Эту песню я знал наизусть. Ее всегда после
получки напевал отец.
Мы пили чай вприкуску, заложив за щеку малюсенький
кусочек сахару и держа в руках белое в цветочках блюдце.
Днем, пока отец выл на работе, я играл с мальчишками в
лапту, гонял голубей, но больше всего любил запускать
бумажного змея. Большой, хвостатый, он, бывало, взметнется,
подымется высоко-высоко в поднебесье — и мы счастливы.
Нам тоже хотелось подняться высоко, взлететь и унестись на
крыльях своей детской мечты куда-то далеко-далеко.
К осени я так вырос, что стал выше отца, был угловатым
и неуклюжим. Но мечта стать мастеровым все еще не
осуществилась.
Меня решили наконец устроить на завод, учить на токаря.
Отец пошел к своему приятелю Малафею. Тот работал в
пекарне и каждое утро носил мастеру Металлического завода
Алексееву свежие булочки.
Отец прихватил меня с собой. Я слышал, как он
упрашивал Малафея замолвить за меня хоть словечко,
посодействовать старшенькому.
Сердце мое сжималось от жалости к отцу и к себе, от
страха, что Малафей откажет.
— Сходим, Федор, покатаем шарики, что ли? — предложил
вдруг Малафей.
— Пойдем! — охотно согласился отец, и мы направились
в трактир «Друзья».
У нас на рабочей окраине любили играть в бильярд. В день
получки многие парни, бывало, отпрашивались у мастера и
уходили с работы пораньше, чтобы занять очередь. Я не
удивился поэтому, что отец с приятелем решили, не
договорившись еще о деле, пойти и сыграть одну-две партии в бильярд.
В трактире «Друзья» бильярд находился на втором этаже
в большом просторном зале, где стояло несколько обтянутых
зеленым сукном столов. Отца здесь знали как хорошего
бильярдиста.
Игра началась торжественно. Усатый старичок, маркер
Василий Иванович, треугольником установил пирамиду белых
11

шаров на зеленом сукне, записал мелком на доске время,
провел жирную черту, сверху и снизу вывел имена играющих.
Игроки сняли пиджаки, натерли мелом кончики киев. Потом
они положили в лузу рубль — и игра началась...
Кругом собрались болельщики. Как только первый шар
оказался в лузе, начался спор.
— Федор его прижмет! — сказал кто-то.
— Ну что ты! — возразил другой.— Гляди, какой удар у
Малафея.
— Ставим по гривеннику?
— Давай!
Это называлось «держать мазу», пойти на пари.
Я, разумеется, болел за отца, но с ним творилось сегодня
что-то невероятное, он играл из рук вон плохо, упускал самые
верные шары, проигрывал одну партию за другой.
Выиграв у отца что-то больше рубля, Малафей решил
покутить. Он заказал себе котлету с яйцом —самое вкусное, но
12

и самое дорогое блюдо в трактире. На зарплату такое не
купишь, а вот если выиграешь в бильярд рубль, а то и полтора,
можешь разгуляться.
Малафей, кроме котлеты с яйцом, заказал чай с булочкой
и даже коробку папирос «Дюшес».
Я с завистью смотрел на него. Мы, мальчишки, собирали
тогда пустые коробки от папирос, но рабочие курили обычно
самые дешевые, в мягкой упаковке — «Тары-бары», «Трезвон».
Твердая коробка от папирос «Дюшес» была редкостью и
ценилась дорого.
Было уже поздно, когда мы возвращались домой. Тускло
светил фонарь на углу. Где-то вдали маячил городовой.
Навстречу нам тащился извозчик. Я видел, как сидевший в
фаэтоне молодой франт сунул в рот папироску и тут же выбросил
на мостовую пустую коробку.
— Моя! — закричал я и бросился за ней.
Мне повезло. На крышке твердой и большой коробки был
нарисован господин в цилиндре, с трубкой в зубах. На
пальцах руки, которой он поддерживал трубку,— дорогие кольца
и перстни. Через всю крышку большими золотыми буквами
было написано «Сэръ».
На Выборгской стороне таких папирос не курили.
Я показал свою находку отцу.
— На счастье! — сказал он, думая о чем-то своем.
...На другой же день Малафей испек особенно вкусные
булки, прихватил, сверх того, пару свежих кренделей и пошел
к мастеру Алексееву. Выдав нас за своих родственников,
Малафей упросил мастера принять меня на завод. Уговаривать
пришлось долго. Наконец Алексеев смилостивился и сказал:
— Пускай завтра явится в арматурную мастерскую, к
Петру Петровичу Бычкову. Он его выучит...
В то утро я проснулся раньше всех. Оделся, умылся и сел
у стола. Бледный свет пробивался сквозь окна. Тикали ходики
на стене: тик-так, тик-так...
Вскоре заводские гудки, как петухи на деревне, стали
голосисто перекликаться по всей Выборгской стороне.
Никогда я не видел нашу улицу в такой ранний час.
Из ворот выходят рабочие. Они немного поеживаются от
утренней прохлады, собираются группами, а- то и в одиночку
направляются на работу.
13

Я иду один, не спеша, вразвалку, хотя мне очень не
терпится. Хочется пуститься со всех ног, обогнать и первым
войти в проходную.
Мне удается все же сдерживать себя: я иду как все.
Вот уже и набережная. Над Невой летают чайки. Они
кричат громко и жалобно. В лицо мне дует свежий балтийский
ветерок.
Сворачиваю направо, иду вдоль красивой чугунной ограды,
мимо дворца царского сановника, графа Дурново.
Подхожу к высокому, трехэтажному, из красного кирпича
зданию.
Это контора. На втором этаже — балкон. Там кабинет
управляющего Панкова. За широкими, трехстворчатыми
окнами— чертежная, конструкторское бюро. Я знаю — многие
работающие там носят фуражки с двумя скрещенными
молоточками.
Проходная.
Но, прежде чем войти и предъявить пропуск, я подхожу к
огромной вывеске, на которой аршинными литыми буквами
написано:
ПЕТРОГРАДСКИЙ
МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ЗАВОД
Я в арматурной мастерской.
Неутомимо вертятся трансмиссии, плещутся, захлебываясь,
приводные ремни; доносится то глухой, то резкий звон
металла; всюду пахнет окалиной и машинным маслом.
Петр Петрович Бычков, оглядев меня с головы до ног,
спросил:
— Как зовут-то тебя?
— Николай.
— Хочешь на токарном станке работать?
Я кивнул в знак согласия.
— Только сперва придется научиться молоток да зубило
в руках держать.
Меня уже предупредили, что, прежде чем я начну работать
токарем, необходимо будет год учиться слесарному делу.
Я был готов ко всему. Только сам Бычков мне почему-то не
понравился: он был полным и рыхлым, лицо злое, без следов
какой-либо растительности на щеках. Под белыми, едва
заметными бровями — пустые, бесцветные глаза.
1.4

Перед началом работы Бычков не спеша надел синюю
спецовку, разложил инструменты, а потом, повернувшись на
восток, начал креститься и что-то тихо про себя бормотать.
Он молился.
— Ну, с богом! — сказал наконец Бычков.— Приступим к
делу...
Петр Петрович порылся в своем ящике для инструмента
и достал оттуда небольшое зубило.
— Пойди закали,— велел он,— только смотри не пережги.
Я подошел к горну и, насвистывая, сунул в огонь
зубило.
Неожиданно, прямо на моих глазах, зубило расплавилось.
Я испугался, в растерянности не знал, что делать. Зубило
оказалось оловянным, и мне полагалось прежде всего самому
убедиться в этом.
Бычков высмеял меня. Рядом стояли другие ребята и тоже
смеялись.
— Ну как? — тоненьким голоском спрашивал мастер.—
Будешь знать, с чего надо начинать?
«Черт безбородый,— подумал я про себя.— А еще богу
молится».
Но науку эту я запомнил на всю жизнь.
Обида не утихала. Меня трясло от стыда и горя. Чтобы
скрыть навернувшиеся слезы, я убежал в курилку.
Прислонился к стене и заплакал.
— Нет, парень, так нельзя! —услышал я за собой
сочувствующий голос.
Чья-то рука обняла меня за плечи. Я обернулся и увидел
юношу в рабочей спецовке, немного старше моих лет.
— Не горюй! — сказал он решительно.— Все мы прошли
через это.
— Зачем он так сделал? — сквозь слезы спрашивал я.
— Чтобы страху на тебя нагнать... Старые мастера любят
над учениками потешаться. А ты совсем как барышня...
Незнакомый парень улыбнулся, и на левой щеке его
обозначилась ямочка. Голубые глаза засверкали так участливо
и добродушно, что мне сразу стало легче. Обиду сняло как
рукой.
— Давай знакомиться,— сказал он.— Меня зовут Петр.
— А фамилия? — спросил я зачем-то.
— Бондарев.
15

— Петр Бондарев, значит,— повторил я и назвал себя.
Годы моего ученичества на заводе были нелегкими, и все
же вспоминаю о них с глубоким и добрым чувством. То была
моя юность, пора надежд и мечтаний, школа мастерства и
жизни, начало большой судьбы. Рабочие дали мне многое.
Они не только обучили меня токарному делу, но и воспитали.
Долго был я в обиде на Петра Петровича. Бывало, и
грубил ему. Заметил это старый слесарь Иван Артемьевич
Артемьев, отвел меня во время обеденного перерыва в сторонку
и сказал:
— Ты, Колька, брось свои выходки. Зачем грубишь
мастеру? Он тебе в отцы годится.
Я попытался было оправдаться тем, что не люблю
Бычкова, что он такой и сякой, но Иван Артемьевич оборвал меня
на полуслове и строго заметил:
— У нас, у рабочих, так заведено: старшего — уважай,
младшему — помогай. Запомни это...
Однажды купил я пачку папирос «Тары-бары» и закурил
у станка. Увидел это Петр Петрович и тихо, но внушительно
приказал:
— Вынь папироску! Кто научил тебя курить при старших?
Где ты видел, чтобы рабочий у станка курил?
Я тут же потушил папиросу, но Петр Петрович не
унимался:
— Ты бы, парень, сперва хорошим мастером стал, а потом
уже с папироской в зубах разгуливал. Да и деньги беречь
надо. В доме они небось пригодятся...
И на этот раз мне пришлось промолчать.
— Ты что сегодня делаешь после работы? — спросил
меня Иван Артемьевич незадолго до окончания смены.
— Не знаю,— ответил я.— С Петькой еще не договорился.
— С ним уже я договорился,— сказал Иван
Артемьевич.— Вам придется сходить в одно место.
— Куда? — спросил я недоумевая.
Артемьев испытующе посмотрел на меня поверх очков в
белой металлической оправе, подошел поближе и сказал:
— Вчера полиция арестовала одного нашего товарища.
Осталась семья, дети маленькие. Мы тут собрали немного
денег для них, придется вам отнести. Пойдешь?
16

— Конечно!
Ивану Артемьевичу, видимо, понравилась моя готовность,
он улыбнулся и предупредил:
— Только Петру Петровичу об этом ни слова. Понятно?..
Сразу после гудка явился Петр.
— Ты готов? — спросил он.
— Сейчас, только руки вымою.
— Живее. Жду тебя у проходной.
Пустырями мы вышли к Полюстрово.
Петька молчал, и мне как-то не хотелось разговаривать.
Я давно уже заметил, что Петька с некоторыми рабочими
нашей мастерской говорит намеками и умолкает, когда
кто-нибудь к ним подходит. Я чувствовал, что между ними какая-то
тайна. Но какая?
Поручение Ивана Артемьевича меня обрадовало: я понял,
что мне уже доверяют. Это придало мне смелости, и я решил
спросить Петьку:
— За что арестовали этого товарища?
— За политику,— ответил он.
Я ничего не понял: что такое политика и почему за нее
людей сажают в тюрьму? Как расспросить, как признаться в
своем полном невежестве?
— А что ты с ней делал? — начал было я.
— С кем? — лукаво спросил меня Петр.
— С политикой? — продолжал я.
Петька схватился за живот и стал хохотать.
На перекрестке прохаживался городовой. Черные усы
резко выделялись на его красном рябом лице. Он был в светлом
кителе, перехваченном широким желтым ремнем. На боку
шашка, на тонком черном шнуре, надетом через шею,
болтался большой костяной свисток. На фуражке кокарда из жести,
как два ласточкиных хвоста.
Петька умолк, злой огонек сверкнул в его глазах. Кивнув
в сторону городового, он шепнул мне на ухо:
— Вот она, политика, гляди!
Мы долго шли молча, потом завернули за угол, и я
оглянулся. Городового было не видно.
Петька остановился и спросил меня:
— Ты, Колька, умеешь держать язык за зубами?
Я перекрестился.
— Этому я не верю,— сказал Петр.
17

— Чтоб меня громом убило! — крикнул я запальчиво.
— Опять не так,— с досадой оборвал меня Петька.— Ты
поклянись мне по-нашему, по-рабочему, что никогда, никому
не проговоришься... Повторяй...
Сжав кулак, я повторил за ним слово в слово:
— Именем и честью рабочего человека клянусь...
Дома мне твердили — мы живем плохо и бедно потому, что
отец мало зарабатывает. У родителей отца не было средств
обучить его ремеслу, вот он и остался чернорабочим. А Петр
все это объяснил мне совсем по-другому: рабочим, даже тем,
у кого руки золотые и квалификация высокая, все равно
живется плохо, трудно.
— У всех рабочих,— сказал он,— жизнь бесправная,
подневольная.
В ту пору среди рабочих распространялась тоненькая,
небольшого формата брошюрка «Пауки и мухи». Написанная
Вильгельмом Либкнехтом, она популярно объясняла
устройство буржуазного общества, показывала, как пауки-буржуи
высасывают кровь из мух-тружениц. Петька уже успел
прочитать ее и теперь излагал мне содержание этой книжки своими
словами.
Конечно, азбуку классовой борьбы я узнал позже, учил ее
в боях с буржуями, но, пожалуй, в тот вечер Петр Бондарев
раскрыл передо мной ее первую страницу.
Он мне рассказал о людях, которые не хотят покорно и
безропотно подчиняться паукам-кровососам. Они смело
поднимаются на борьбу. За ними охотятся шпики, преследует
полиция. Их бросают в тюрьмы, ссылают на каторгу, а они не
сдаются. Мужество этих людей становится примером для
других, и всё новые и новые бойцы продолжают их благородное
дело.
Петр умолк, оглянулся, а потом, наклонившись, стал
шепотом рассказывать, что и у нас на Металлическом заводе,
даже в нашей арматурной мастерской, есть такие
подпольщики-революционеры. Они живут среди нас, работают рядом с
нами.
— Чего они хотят? — спросил я.
— Порвать паутину, сбросить оковы и прогнать с престола
царя, императора Николая Второго,— самого главного
паука! — выпалил залпом Петр.
Замерцали керосиновые фонари на улице.
18

Мы подходили к дому, где жила семья арестованного
Сергея Гессена — секретаря больничной кассы завода.
Все, что рассказал мне в тот вечер Петр Бондарев,
навсегда запечатлелось в моей душе, на все я смотрел теперь
другими глазами.
Я становился взрослым.
Через год, это было в 1912 году, я начал работать токарем.
Меня поставили к станку и доверили вытачивать довольно
сложные детали.
Закрепив как следует стальную заготовку, я осторожно
подвожу суппорт и хорошо заточенным резцом снимаю
стружку за стружкой. Причудливо извиваясь и дымясь, стружки
мечутся у меня на глазах и, сорвавшись, падают вниз в
специально для них приготовленный жестяной лоток. Проходит
совсем немного времени, и кусок бесформенного и, казалось
бы, такого неподатливого металла получает нужную форму,
он блестит и сверкает — это уже часть какой-то машины или
сложного и важного механизма.
Каждый раз, снимая со станка очередную деталь, я
испытываю чувство гордости и радости. Все ликует во мне. «Я —
рабочий. Это я сделал, сам выточил».
Гордился я и нашим заводом, который тогда был самым
крупным на Выборгской стороне и одним из крупнейших
заводов Петрограда. Славился он не только на всю Россию, но
и за границей. На всемирных промышленных выставках в
Петрограде и Москве, в Париже и Лондоне, в Брюсселе и
Чикаго наш завод неизменно получал за свою продукцию
многочисленные награды, золотые и серебряные медали,
похвальные грамоты.
Рабочие радовались, что их руками на Петроградском
Металлическом создаются мощные котлы кораблей и
электростанций, делается сложнейшее оборудование для миноносцев,
перекинуты Охтинский и Троицкий мосты через Неву,
сплетены ажурные металлические перекрытия для здания
консерватории в Петрограде, для торговых рядов в Москве.
Однажды, закончив очередную деталь, я на минутку
залюбовался ею.
— Где здесь горно? — спросил меня тоненький, почти
детский голос.
19

Я обернулся.
Передо мной стоял хрупкий, невысокого роста паренек с
зубилом в руках. Рукава его рабочей блузы были закатаны
выше локтей, под мохнатыми черными бровями видны были
карие большие глаза.
— Зачем тебе горно? — спросил я
— Зубило закалить.
— Покажи...
Я почти вырвал из его рук зубило: ну конечно, оно
оказалось оловянным.
— Ты откуда? — спросил я мальчика.
— Из турбинной.
— Как тебя зовут?
— Саша.
— А фамилия?
— Короткое.
Нет, я не мог допустить, чтобы над ним потешались.
Я вспомнил, как мне было обидно и горько, когда вот так же
я доверился мастеру.
«Не дам его в обиду!» — решил я и все ему объяснил.
В тот же день я познакомил Сашу с Петром Бондаревым,
и мы стали приятелями. Часто по воскресеньям мы втроем
ходили в кинематограф «Прогресс», что на углу Безбородкин-
ского проспекта и Варваринской улицы.
Недалеко от конторки мастера стояло точило. Рядом с ним
на строгальном станке работал немолодой уже рабочий Павел
Иванов. Каждый раз, когда я приходил заточить резец, он
заговаривал со мной, расспрашивал про житье-бытье, про
отца.
— Ты чем занимаешься вечерами? — спросил он меня
однажды.
— В бильярд играю.
— И много выигрываешь? — поинтересовался Иванов.
— При своих остаюсь,— нехотя ответил я.
— При своих ли? — переспросил строгальщик.
Меня это насторожило, и. я решил обратиться к Петьке.
— Чего он хочет от меня? — спросил я Бондарева,
— Ты его не бойся. Он человек хороший,— успокоил меня
Петр.
20

Некоторое время спустя я опять затачивал резец, что-то
напевая себе под нос.
— Слыхал новости, Колька? — спросил меня Иванов.
— Какие?
— На Лене-реке царские жандармы безоружных рабочих
расстреляли.
— За что?
— Бастовали. Жить невмоготу стало.
Иванов оглянулся по сторонам и совсем тихо сообщил:
— Завтра вся Выборгская сторона бастовать будет. В знак
солидарности. Как только рубильник выключат, беги к
четвертому отделению, на стружку. По дороге зови рабочих.
На другой день, как только выключили рубильник и
трансмиссии остановились, я бросил работу и что было духу
закричал на всю мастерскую:
— Все выходите на стружку! Будем бастовать!
Народу собралось много. Говорили только об одном — о
трагедии, разыгравшейся в Сибири. Еще до начала митинга
из рассказов рабочих я узнал, что где-то далеко, чуть ли не
на краю света, в глухой тайге рабочие добывали золото.
Прииски принадлежали русским и английским капиталистам
акционерного общества «Лена-Гольдфильдс». Рабочих там
притесняли, издевались над ними. Выплату денег задерживали,
продукты продавали плохие и втридорога. И тогда рабочие
приисков забастовали. Капиталисты немедленно вызвали
против них карателей.
На самую высокую кучу стружек поднялся рабочий нашего
завода Илья Садофьев.
— Товарищи! — сказал он.— Мы собрались сегодня для
того, чтобы выразить братскую солидарность героической
борьбе рабочих далеких приисков, почтить память жертв кровавой
расправы, заявить свой протест против насилия и произвола...
Садофьев, впоследствии ставший одним из пролетарских
поэтов, говорил хорошо. Он ярко рисовал картину
неслыханной расправы над безоружными людьми. Я слушал его, и
перед моими глазами вставала, как на экране кинематографа,
черная, растянувшаяся на три-четыре километра живая
лента— это к Надеждинскому прииску медленно шли бастующие
рабочие. Они идут мирно, тихо, по одну сторону от них обрыв
к реке Бодайбо, по другую — штабеля крепежного леса.
И вдруг раздаются залпы: вызванные хозяевами каратели,
21

преградив дорогу бастующим, в упор расстреливают ни в чем
не повинных людей.
Я оглядываюсь по сторонам, вижу суровые молчаливые
лица рабочих, моих товарищей по заводу. В этом суровом
молчании и боль, и ненависть, и непоколебимая решимость.
Садофьев рассказывает далее о том, что на запрос
депутатов Государственной думы о событиях на Лене царский
министр внутренних дел Макаров нагло ответил:
— Так было и так будет!
Рабочие возмутились. Со всех сторон раздались грозные
выкрики:
— Посмотрим!..
— Сатрапы!
— Мы еще доберемся до вас, убийцы!..
Забастовка длилась недолго. Уже на следующий день мы
снова приступили к работе.
Строгальщик Иванов подошел ко мне и, улыбаясь,
говорит:
— Плохой из тебя, Колька, конспиратор. Разве можно
было вчера так громко кричать?
— Тут же все свои,— удивился я.
— А Бычков?
— Так ведь и он рабочий,— наивно заявил я.
— И рабочие бывают разные,—сказал Иванов.— Ведь не
все вчера на стружку пришли.
— Следующий раз мы таких гайками закидаем,—
решительно заявил я.
Иванов подал мне знак, и я оглянулся.
Мимо тихо, стараясь не обратить на себя внимания,
прошмыгнул Петр Петрович, направляясь в контору мастера.
Через несколько дней мне понадобилось сходить в контору
за чертежом. Мастер Алексеев встретил меня сдержанно,
даже подчеркнуто холодно. Он достал чертеж, объяснил, что и
как надо делать, а под конец ни с того ни с сего заявил:
— Только гайками, парень, не бросайся, нехорошо.
Заруби это на носу!
«Ах, вот оно что! — подумал я.— Это Петр Петрович,
богомольный, донес. Прав, оказывается, Иванов: разные бывают
рабочие...»
22

...Никогда я не забуду товарищей, оказавших мне доверие.
Большевики Василий Виноградов и Ефим Белоусов, Павел
Иванов и Константин Янушкевич, Игнат Фокин и многие
другие рабочие-подполыдики осторожно и заботливо выводили
меня на стезю, ставшую потом широкой дорогой революции.
Мне было поручено распространить в арматурной
мастерской листовку, в которой отмечалась годовщина расстрела
рабочих у Зимнего дворца 9 января 1905 года.
Я выучил ее наизусть и помню до сих пор. «С трехцветным
знаменем, хоругвями в руках,— говорилось в листовке,—
стотысячные толпы рабочих шли к Зимнему дворцу, к «царю-
батюшке» с наивною мечтою в сердцах... Вместо ласкового
слова они были награждены пулями, встречены штыками...
Трупами покрылись улицы Петербурга, кровью были
обрызганы дворцы аристократов и магнатов капитала...»
— Будь осторожен,— предупредил меня Павел
Иванов,— за это в тюрьму угодить можно.
— Знаю,— ответил я.
Чуть свет я направился на завод. Под рубашкой, туго
перетянутой ремнем, лежали листовки. Я поминутно старался
пощупать их рукой, убедиться, что они здесь, на месте.
23

Быстро прошмыгнул проходную.
В мастерскую пришел в самое удобное время, когда в ней
еще никого не было. Без промедления приступил к делу.
Я начал быстро совать одну листовку за другой в
инструментальные ящики. Они были заперты на замок, но дверца
прикрывалась неплотно — листовка легко проходила через
щелочку.
Потом я направился к шкафам с одеждой и быстро
рассовал листовки по всем карманам.
Я спешил и волновался: а вдруг заметят и подумают, что
я шарю по карманам?
Наконец я зашел в курилку и, достав принесенные с собой
кнопки, приколол на самом видном месте две листовки — одна
возле другой.
Когда я вернулся в мастерскую, рабочие были у своих
станков. Они шумно переговаривались между собой, ожидая
гудка для начала работы.
Я стал незаметно наблюдать за тем, как рабочие
открывают инструментальные ящики. Вижу, наискосок от меня
слесарь отпирает замок, поднимает крышку. Вдруг он
оглядывается по сторонам, а затем очень ловко и быстро сует в
карман листовку.
«В точку попал!» — радуюсь я про себя и отмечаю, что
никто не разорвал и не выбросил положенную мной нелегальную
листовку.
Я замечаю, что рабочие шепчутся между собой и
незаметно исчезают. «Читают!» — подумал я.
В эту самую минуту кто-то крепко сжимает мой локоть.
— Молодец!—тихо говорит строгальщик Иванов.
Счастью моему, казалось, нет границ.
«Скорей бы с Петькой встретиться! — мечтаю я.— Скорей
бы с ним поделиться своей радостью...»
Громко хлопнула дверь в конторе мастера. Алексеев
пулей выскочил и побежал в курилку. Обратно он возвращался,
злобно разрывая на ходу листовки.
Рабочие переглядывались, улыбались.
Летом 1914 года разразилась первая мировая война.
По всей России молодежь потянулась на призывные
пункты. Всюду печальные и шумные проводы новобранцев. Везде
24

одни и те же картины: играет гармонь, молодые крепкие
парни, изрядно выпив, идут обнявшись посреди дороги и поют
во весь голос:
Последний нынешний денечек
Гуляю с вами я, друзья.
А завтра рано, чуть светочек,
Заплачет вся моя семья.
Семья плакала уже сегодня. Голосили матери и жены,
обливались слезами невесты и сестры.
С Металлического на фронт не брали: завод работал на
войну, делал орудия, снаряды, миноносцы. Завод был завален
заказами, а квалифицированной рабочей силы не хватало.
Открыли новое отделение, где производилась обточка корпусов
для орудийных снарядов. Ему присвоили название «№ 14», и
на работу туда принимали главным образом тех, кто
прятался от мобилизации и отправки на фронт: сынков лавочников,
средних и мелких фабрикантов, чиновников. Попадали они
сюда за большие взятки, пользуясь связями в администрации.
Никто, конечно, из этих папенькиных сынков никакой
квалификации не имел, хотя они и числились токарями,
строгальщиками и заработок им был положен выше нашего.
Обидно было смотреть на их работу. У станков, на которых
они работали, были сделаны специальные упоры, чтобы резец
дальше установленного предела не мог пройти. От них теперь
требовалось только одно: уметь закрепить заготовку, пустить
и остановить станок.
Мы ненавидели этот сброд и никакого контакта с ними
иметь не хотели.
— С этими ухо держи востро! — говорили рабочие.—
Хозяйские они лизоблюды...
Жить и работать становилось невмоготу.
Пользуясь военным положением, администрация
заставляла нас почти каждый день работать сверхурочно,
самовольно снижала расценки, донимала всевозможными штрафами.
Стоило кому-нибудь выразить недовольство, заспорить с
мастером — его увольняли. Молодежь призывного возраста тут
же отправляли на фронт, а то и в штрафные батальоны.
Но рабочие продолжали бороться за свои права, время от
времени объявляли забастовки.
25

Подпольная работа не прекращалась. В цеху то и дело
появлялись листовки, тайно проводились собрания,
распространялась нелегальная литература.
Тайная полиция свирепствовала. За каждым, кого
подозревали в революционной деятельности, была установлена
слежка: шпики ходили буквально по пятам. Не проходило недели,
чтобы кого-нибудь из большевиков не арестовали или не
бросили в тюрьму и сослали.
Так постепенно, один за другим, были арестованы
большевики Виноградов, Данилов, Чудин.
На фронт и в штрафные батальоны отправили
Янушкевича, Сенькина, Стакуна и Зуева — молодых, боевых ребят,
работавших в подполье.
Давно уже начались перебои с продуктами. Все
подорожало. У булочных и возле продуктовых магазинов стояли
длинные, унылые очереди. Здесь еще с вечера собирались
женщины, старики, подростки, простаивавшие ночи напролет.
Матери приходили сюда с грудными и маленькими детьми,
которых не на кого было оставить дома. Они приносили с собой
стулья, табуретки, скамьи и укладывали на них завернутых
в лохмотья ребятишек. От голода дети долго не засыпали,
капризничали.
Часто приходили сюда работницы, только что получившие
извещение о том, что в бою где-нибудь у Карпат или в болотах
Полесья убит муж или отец — единственный кормилец
большой семьи. Вдову и сирот обступали знакомые и незнакомые
люди, улица оглашалась громкими, разрывавшими душу
рыданиями.
Нельзя было оставаться равнодушным к народному горю.
Все чаще к людям, стоявшим в очередях, приходили
большевистские агитаторы. Задушевным словом они умели утешить
в горе и объяснить истинную причину бедствий, которые
переживала страна. Читая приходившие с фронтов письма, наши
товарищи раскрывали людям глаза, доносили до них правду
о том, что происходит в окопах, отчего Россия терпит одно
поражение за другим в этой ненужной и-чуждой народу
кровопролитной войне.
И нам с Петром Бондаревым поручали читать среди
собравшихся в очередях солдатские письма, отвечать на их
вопросы.
Получив как-то новое задание, мы с Петькой условились
26

встретиться у магазина на Безбородкинском проспекте. Я
пришел вовремя, подождал полчаса, час. Прохаживаясь, старался
ничем не обратить на себя внимания городовых. Разглядывал
витрины, заходил в парикмахерскую.
Бондарев не приходил. Меня это начало беспокоить, и я
решил сходить к нему домой. Но тут прибежал
запыхавшийся Саша Короткое и сообщил:
— Петьку арестовали. Беги домой...
Я пришел домой и как ни в чем не бывало сел ужинать.
Отец подсел ко мне и тихо, чтоб не слышала мать,
предупредил:
— Тебя должны были схватить вместе с Бондаревым. Один
человек вычеркнул тебя из списка, но велел передать: в
другой раз не миновать беды. Ты, Колька, у них на примете...
БЫЛ ФЕВРАЛЬ, МЕЛА МЕТЕЛИЦА...
Прямо под окнами арматурной мастерской раскинулся
знаменитый на весь Петербург огромный парк. Он был заложен
в восемнадцатом веке, в екатерининские времена, когда
завода еще и в помине не было. Принадлежал этот парк царскому
сановнику графу Дурново.
Война, как видно, не мешала ему жить, как и раньше, в
полное свое удовольствие. Недалеко, почти рядом, за углом,
люди выстаивали очереди за полфунта черного хлеба, а во
дворце и в парке царского сановника по-прежнему
устраивались пышные великосветские приемы, давались балы.
По улице разносился звонкий цокот копыт о мостовую.
К дворцу графа Дурново подкатывали экипажи.
— Тпррр! — громко кричали кучера, натягивая вожжи.
Кони, покусывая удила, останавливались у самого
парадного подъезда. Из экипажей, блестевших яркой позолотой на
черном лаке, выходили гости: дамы в дорогих нарядах, в
больших шляпах с разноцветными перьями, в перчатках выше
локтей; напыщенные генералы в орденах и звездах;
сановники с муаровыми лентами через плечо и молодые, стройные
кавалеры в цилиндрах — отборная петербургская знать.
Летом, в разгар белых ночей, ужин устраивали на свежем
воздухе, в парке, и тогда через раскрытые окна мастерской
27

можно было наблюдать, как весело и беззаботно
развлекаются те, у кого были и власть и деньги.
Столы ломились от всякой всячины, от жареного и
пареного, от вина и фруктов. Мужчины курили толстые сигары,
дамы кокетливо размахивали пестрыми японскими веерами.
Быстрые лакеи в накрахмаленных манишках разносили на
серебряных подносах шампанское и мороженое. Играла
музыка. Было светло как днем.
Мы не стерпели. Набрав полные карманы болтов и гаек,
ребята стали запускать их в разгулявшихся господ.
Смешно было глядеть, как, заметив упавшие рядом болт
или гайку, храбрые генералы улепетывали со всех ног вдоль
аллеи и прятались в кусты.
Испортили мы в тот вечер настроение сановнику.
Досталось, очевидно, потом хозяевам нашего завода. На другой же
день на окна мастерской, выходившие в парк, повесили густые
решетки. По заводу был издан приказ: «Гудок приглушить!
Его сиятельство не беспокоить...»
Увидев первый раз решетки на окнах, я побежал к
строгальщику Иванову.
— Что же это за безобразие такое? — возмутился я.— За
решетку, как в тюрьму, посадили..
— Не горячись, Колька,— спокойно сказал мне Иванов.—
Гайками их не испугаешь...
— Чем же? — спросил я наивно.
Иванов ответил не сразу. Он оглянулся по сторонам,
убедился, что мастера в конторке нет, сказал твердо:
— Только революция сметет эту нечисть...
И революция нагрянула.
Это произошло в тысяча девятьсот семнадцатом году.
Был февраль, мела метелица. За ночь наметало огромные,
до крыш, сугробы. Белый, чистый снег слепил глаза. Но уже
к вечеру он становился черным и грязным, покрывался дымом
и копотью фабрик и заводов, чадивших на Выборгской
стороне. Вокруг становилось опять черным-черно, и только тускло
мерцали редкие керосиновые фонари.
Неожиданно среди ночи раздавались пронзительные
свистки городовых. Стоявшие в очередях женщины, доведенные до
отчаяния нуждой и голодом, громили продуктовые магазины
28

и булочные. Разлетались под их напором замки, звенели
разбитые вдребезги толстые стекла витрин.
На помощь городовым спешили конные жандармы.
Женщины кидали в них табуретки, камни, поленья — все,
что попадало под руки.
Заметно усиливали борьбу и рабочие, они объявляли
забастовки, выходили на улицу.
Народ требовал хлеба, мира, свободы.
По всему чувствовалось, что терпение народа кончилось.
23 февралях я, как обычно, пришел на работу и стал
затачивать резец.
Раздался тревожный, продолжительный гудок.
Кто-то сразу же выключил рубильник, и все станки
остановились. Через застекленную дверь конторки видно было, как
мастер Алексеев принялся звонить на электростанцию.
1 Все даты даны по старому стилю. Международный женский день
отмечался 23 февраля.
29

— Почему выключили ток?—кричал он, ничего не
подозревая.
— Выходите во двор! На собрание! — кричал на всю
мастерскую ученик токаря Николай Калмыков.
Прямо под открытым небом, во дворе, между четвертым
отделением и инструментальным цехом, собрались рабочие со
всего завода. Даже четырнадцатое отделение прекратило
работу.
Без промедления открылся митинг. Но только один из
ораторов закончил свою речь, как со стороны Безбородкинского
проспекта во двор вбежало несколько женщин. Это были
работницы сигаретной фабрики «Гаванера». Одна из них, худая,
высокая, с большим красным бантом на груди, энергично
расталкивала столпившихся и быстро направлялась к трибуне.
Широким жестом руки она оттеснила в сторону оратора
и громко, что было силы, начала говорить:
— Довольно митинговать, товарищи! Выходите на улицу!
Казалось, что только этого призыва, этих пламенных слов
не хватало еще минуту назад, чтобы начать действовать,
сделать решительный шаг.
— Правильно!
— Дело говоришь!
— Пора! Давно пора!..
Ворота Металлического завода раскрылись настежь.
Словно буйные вешние воды, прорвав плотину, хлынули сомкнутые
колонны металлистов.
И вот уже звенит в морозном воздухе песня:
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног!
— Прекратить пение! — послышался окрик полицмейстера
Шалфеева.
Но песня не утихает. Заглушая свистки городовых, рабочие
поют все дружней, все громче:
Нам не надо златого кумира,
Ненавистен нам царский чертог!
К нашим колоннам присоединяются уже стоявшие на
улице работницы фабрики «Гаванера», рабочие арматурного
завода и завода «Промет». Колонны демонстрантов множатся,
они заполонили уже все улицы и проспекты.
30

Возле трактира Казнова мы остановились. Во время
короткого митинга строгальщик Иванов велел мне продвинуться
вперед и вместе с группой молодых рабочих идти на правом
фланге колонны. Мы должны были охранять демонстрантов
в случае нападения городовых или конной полиции. Рядом со
мной теперь оказались Иван Прокофьев, Николай Калмыков,
Николай Озеров и многие другие молодые парни Выборгской
стороны. В карманах у нас были болты, гайки и другие
железные предметы.
— Где Сашка Коротков? — спохватился я.
— Не узнаёшь разве? — спросил Иван Прокофьев.— Вон
впереди с вымпелом.
— Сашка! — позвал я.
Он оглянулся, и на красном, вырезанном треугольником
кумаче я прочитал:
ХЛЕБА И СВОБОДЫ!
Саша крепко держал древко в руках. Он весь сиял от
счастья и гордости. Рядом с ним рабочие несли плакаты:
«Долой войну!», «Долой самодержавие!».
31

Вслед за Выборгской стороной бастовали в тот день все
рабочие окраины Петрограда.
На другой и на третий день стачки и демонстрации
продолжались по всей столице. Напрасно меньшевики и эсеры
пытались затормозить развитие событий. На митингах и
собраниях их ораторы советовали ограничиться однодневной
забастовкой солидарности с женщинами, в крайнем случае выйти
на демонстрацию в своем районе. Только партия большевиков
призывала трудящихся продолжать забастовки и
демонстрации, превратить их во всеобщую стачку, а затем восстать
против войны, против царя.
Снова вышедшие на демонстрацию рабочие Выборгской
стороны решили во что бы то ни стало пробиться к центру,
пройти по Невскому проспекту, показать свою силу и
сплоченность.
Не успели мы дойти до церкви Святого Спаса, что на углу
Симбирской и Тихвинской улиц, как путь нам преградил отряд
конной полиции.
— Гляньте-ка, гляньте! — раздалось в толпе.— Граф
Татищев встречает нас...
— А корсет надел? — громко спросил кто-то, и в ответ
послышался дружный раскатистый смех.
Рабочие хорошо знали начальника Выборгской
полицейской части графа Татищева. Про него давно уже шла молва,
что он панически боится демонстраций и каждый раз, когда
по долгу службы вынужден был выезжать для «наведения
порядка», обязательно надевал под свой мундир стальной
корсет.
Смех смехом, но все, однако, поняли, что появление самого
графа Татищева ничего хорошего не предвещает. Стало быть,
власти не на шутку напуганы размахом демонстраций и
тем, какой оборот принимают развернувшиеся в столице
события.
— Разойдись! — кричал, сидя в седле, граф Татищев.
Шествие продолжалось.
В воздухе засвистели нагайки. Полицейские, понукая
коней, пытались расстроить и рассеять ряды демонстрантов. Мы
пустили в ход болты, гайки и все, что у нас было под руками.
Шаг за шагом мы прокладывали себе путь вперед.
Полицейские, видимо, не ожидали такого отпора с нашей стороны
и начали отходить на Тихвинскую улицу.
32
1

Ободренные успехом, рабочие двинулись к Литейному
мосту.
Густая цепь жандармов и взвод кавалеристов поджидали
нас здесь в полной боевой готовности.
Мы не дали им даже опомниться.
— Прочь с пути, фараоны! — закричали демонстранты и
бросились по мосту и по льду замерзшей Невы.
Сметая один полицейский заслон за другим, Выборгская
сторона все-таки пробилась в этот день в центр города, к
Невскому проспекту. Она пронесла по нему свои алые боевые
знамена, провозгласила свои требования и лозунги.
На Знаменской площади, возле памятника Александру III,
наша колонна встретилась с рабочими Путиловского завода и
других предприятий Невской заставы. Они, как и мы, успешно
пробились через заслоны конной полиции и жандармов.
Волнующей была эта встреча, тут же стихийно
превратившаяся в митинг.
— Жить стало невмоготу,— говорил, поднявшись на
постамент . памятника, оратор.— В тылу рабочим есть нечего,
обогреться нечем, и на фронте наши сыновья и братья
умирают...
— Казаки! — закричал кто-то из толпы.
Все, как один, оглянулись.
Со стороны Лиговки рысью мчались всадники. Сдвинутые
набекрень папахи, сбоку шашки, в руках нагайки.
Грозное, страшное зрелище.
Не обращая на казаков внимания, оратор продолжал
говорить, чуть повысив голос и крепко сжав руку в кулак:
— Нельзя больше молчать! Нельзя безропотно отдавать
на бессмысленную бойню своих сыновей, мужей и братьев, а
самим издыхать от голода и холода. Молчать, без конца
молчать— это трусость, преступная, подлая...
А казаки все ближе и ближе.
В колоннах будто сговорились: все повернулись к ним
спиной и внимательно слушали оратора.
— Что ждет нас, если мы покоримся? — продолжал он.—
Не тюрьма, так шрапнель, не шрапнель, так болезнь и смерть
от истощения...
Ко мне протиснулся Саша Короткое.
— Они уже совсем близко,— сказал он тихо, тормоша
меня за рукав.
2 В атаку, Колька!
33

— Будь рядом! — шепнул я ему.
Саша обеими руками взялся за древко вымпела.
Казаки и в самом деле были близко. Поблескивают
медные эфесы шашек на боку, тяжело дышат кони, перейдя с
рыси на медленный шаг.
— Гайки еще остались? — спрашивает меня строгальщик
Иванов.
— Ни одной. Пара болтов только.
— Маловато!—сказал Иванов и дал совет: — Вон лежат
булыжники. Они, правда, примерзли, но ты их болтом
отковырни...
Я отковырнул несколько булыжников, засунул за пазуху.
Казаки были совсем уже рядом. Они ехали шагом, па ходу
перестраивались, будто пытаясь окружить собравшихся.
— Мы требуем хлеба, а нам отвечают свинцом да
нагайками,— продолжал между тем оратор.— Кто виноват в этом?
— Царь и буржуи! — дружно отвечали собравшиеся.
Казаки туго натягивают поводья, кони нетерпеливо
гарцуют, норовят оттеснить рабочих.
34
Я крепко сжимаю в руках булыжник. Еще минута, и я
запущу его...
Но что это? Я не верю своим глазам! Пришпорив коней,
казаки рысью уносятся прочь. Они не тронули рабочих, не
прервали речи оратора. Они всё дальше и дальше удаляются по
Суворовскому проспекту.
Я и многие другие рабочие тогда еще не знали о работе,
которую проводила в частях Петроградского гарнизона
партия большевиков.
Она посылала в казармы своих лучших бесстрашных
агитаторов, которые на живых примерах и фактах сумели
доказать, что только братский союз рабочих и революционной
армии принесет народу победу, освободит его от гнета и
страданий.
Я видел, как старый рабочий, монтер нашей заводской
электростанции Протасов, протиснулся к
большевику-подпольщику Симановскому и спрашивает:
— Ты мне, товарищ, объясни, почему казаки не пустили
в ход свои нагайки? Такого еще никогда не было...
35

Вокруг Симановского собралась уже целая толпа. Все
ждали его ответа. Он улыбнулся и сказал:
— Нашлись люди, которые открыли им глаза. А это
значит, товарищи, что дни самодержавия сочтены...
Оглянувшись, Симановский обратился к окружившим его
рабочим:
— Может, у кого из вас есть знакомые, родственники
среди солдат или раненые в госпитале?
— Найдутся,— сказал я.— Можно и специально
познакомиться.
— Верно! — обрадовался Симановский.— Тут вот я принес
кое-что. Возьмите, передайте солдатам. Пусть в казармах
почитают...
Он достал из карманов листовки и стал раздавать.
В тот же вечер я разыскал своего знакомого, солдата
Московского запасного полка, расквартированного на Выборгской
стороне, на Сампсоньевском проспекте.
Я передал ему пачку листовок и попросил:
— Кузьма, ты не мог бы достать мне револьвер?
— Стало быть, готовитесь? — спросил Кузьма.
— Револьвер всегда нужен,— ответил я.— Булыжники —
оружие ненадежное...
— Что правда, то правда,— понимающе заметил
Кузьма.— Погоди минуточку!..
...Ветер и снег неистово хлестали меня по лицу, сбивали
с ног.
Я возвращался домой, крепко сжимая в кармане
новенький, аккуратно смазанный смит-вессон.
События в те дни развивались стремительно.
Вчера все удивлялись необычному поведению казаков, а
сегодня Иван Прокофьев рассказал не менее потрясающую
новость:
— Утром за Невской заставой офицер приказал стрелять
по демонстрации. Солдаты отказались.
27 февраля вооруженные отряды рабочих Выборгской
стороны начали разоружать городовых. Внезапным налетом мы
разгромили полицейский участок на проспекте Петра
Первого, а оттуда, не мешкая, направились на Георгиевскую улицу.
Видимо кем-то уже предупрежденные, городовые встретили
36

нас сильным ружейным огнем. Мы вынуждены были залечь,
открыть ответный огонь.
Минут тридцать длилась перестрелка.
В самый разгар боя мы вдруг заметили, что со стороны
Малой Охты, оттуда, где стоял Новочеркасский полк,
показался целый взвод солдат. Четким военным шагом, с винтовками
на плечах, они спешили к полицейскому участку.
Городовые ликовали, они были уверены, что солдаты идут
им на выручку. Положение наше становилось безвыходным.
Отступать было некуда, и мы приготовились к обороне.
— Без команды огня не открывать! — приказал командир
отряда товарищ Васильев.
Попробуй удержись, не стреляй, когда на твоих глазах
целый взвод солдат останавливается перед самым полицейским
участком, разворачивается, явно готовясь к бою.
Но мы всё же сдерживаем себя.
Ни одного выстрела не раздается ни с нашей, ни с другой
стороны.

В напряженной тишине слышится команда прапорщика:
— По полицейскому участку — огонь!
Раздается залп, со звоном падают осколки разбитого
оконного стекла. Разбегаются в панике городовые.
Мы поднимаемся во весь рост и бежим к солдатам.
Благодарим их, угощаем папиросами. Они рассказывают нам
радостные вести: оказывается, многие воинские части Петрограда
перешли на сторону восставшего народа.
Мы вернулись обратно на Безбородкинский проспект и тут,
как будто в подтверждение того, что нам только что
рассказывали, услышали грозную величественную песню:
Вихри враждебные веют над нами,
Черные тучи нас злобно гнетут.
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут...
Ее пели солдаты Волынского и Литовского полков, в
полном составе появившиеся на улицах Выборгской стороны.
Бурной, радостной была их встреча с рабочими,-
И вот одна за другой уже образуются мощные колонны, где
вперемежку идут плечом к плечу рабочие, работницы и
солдаты в серых шинелях. У многих на папахах кокарды закрыты
красной ленточкой, у других красные банты на груди-.
Стихийно возникшая демонстрация направилась к центру
города, вышла к Литейному мосту.
Какое счастье! На улицах, где еще два дня назад нас на
каждом шагу встречали заслоны городовых, били нагайками,
давили лошадьми, в нас стреляли,— мы идем без помех, гордо
подняв знамена. Со всех сторон нас приветствует народ,
ликующий и радостный. Сегодня мы полные хозяева на
проспектах столицы!
На Симбирской улице находилась тюрьма «Кресты». Здесь
томились борцы за свободу, которых правительство считало
опасными преступниками.
— Внимание! — разнеслось в морозном воздухе.
Колонны остановились.
Высокий пожилой человек взобрался на опрокинутую
бочку и обратился к народу:
— Товарищи! Сегодня все должны получить свободу. У нас
в руках оружие, нас много, за нами народ... Так неужели мы
38

пройдем мимо тюрьмы и не освободим заключенных, наших
с вами товарищей, борцов за наше общее дело?
— Правильно! — раздались одобрительные голоса.
Немедленно из колонн вышло несколько человек. Они
подошли к воротам тюрьмы и стали стучать кулаками,
прикладами винтовок.
Никто не отвечал, не откликался. За тюремной оградой
было тихо.
Откуда-то появилось два железных лома. Ловко орудуя
ими, рабочие сорвали с петель ворота. Они рухнули, и вход
в тюремный двор был открыт.
— Ура!..— раздалось в колоннах, и люди лавиной
ринулись вперед, разбежались по корпусам тюрьмы.
Охрана растерялась.
Побросав ключи, тюремщики прятались где только было
можно.
Одна за другой раскрываются двери камер, и оттуда
выходят изнуренные, измученные узники.
Мы бежим по коридорам, нас все время останавливают
бывшие заключенные, благодарят, целуют.
Среди освобожденных оказался и секретарь больничной
рабочей кассы Металлического завода Сергей Гессен. Это его
семье мы с Петей Бондаревым носили собранные рабочими
деньги.
Он бледен, и у него поминутно кружится голова. Мы
бережно берем его под руки и ведем к выходу.
Утром 28 февраля по всей Выборгской стороне был
расклеен «Манифест Российской социал-демократической
партии». Толпы людей собрались возле него. Студент с рыжей
бородкой громко, с пафосом читал:
— «Граждане!
Твердыни русского самодержавия пали,
благоденствие царской шайки, построенное на костях народа,
рухнуло.
Столица в руках восставшего народа, части
революционных войск стали на сторону восставших».
Народ ликовал.
Люди поздравляли друг друга, многие от радости плакали.
Я поспешил на завод. Там были мои друзья, товарищи.
У проходной меня догнал Саша Короткое.
39

— Слыхал, Колька, царю-то по шапке дали? — кричал он
гргмко, на всю улицу.
Да, это была правда — восставший народ заставил
императора Николая Второго отречься от престола. Народ впервые
почувствовал свою силу. Пусть еще не все, но уже многие
стали понимать, что, объединяясь, действуя решительно, можно
изменить свою судьбу.
...Все это произошло в феврале 1917 года, в самом снежном
и метельном месяце. Но, видно, не зря в народе говорят:
февраль— кривые дороги. Кривыми да трудными оказались и
пути Февральской революции.
КРАСНЫЕ БАНТЫ
Преобразилась наша Выборгская сторона. Никогда
раньше она не была такой веселой и радостной.
Весь народ высыпал на улицу — разве усидишь в такие дни
дома, среди четырех стен? Люди тянулись друг к другу,
спешили поздравить с победой, разделить всеобщее ликование.
Почти у каждого на груди красный бант.
Торговцы стояли у дверей своих лавок с красными
бантами в лацканах.
— Наконец-то и нас, слава богу, обогрело красное
солнышко свободы, равенства и братства,— заискивающе
говорили они при встречах с рабочими.
Нас это коробило: не с такими мы стремились брататься...
Все еще продолжались аресты ненавистных царских
жандармов, не сложивших оружия, заговорщиков. По улицам то
и дело разъезжали грузовики с вооруженными рабочими и
солдатами. С обеих сторон машины лежали стрелки с
винтовками, готовыми к бою. Грозный, внушительный вид был у этих
летучих отрядов революции!
На Сампсоньевском и Безбородкинском проспектах, у
кинематографа «Прогресс», у каждой чайной и возле трактиров не
прекращались митинги. И если еще неделю назад, а то и
меньше все ораторы, выступавшие на митингах, говорили об одном
и том же — о необходимости свергнуть царя, о падении само-
державия, то сейчас в речах ораторов уже можно было
заметить серьезные расхождения.
40

Николай Второй находится под стражей, кто же теперь
будет править Россией — огромной, необъятной страной?
По-разному отвечали на этот вопрос ораторы.
— Нам нужна республика, парламент,— говорили
меньшевики.
Им без оговорок поддакивали эсеры.
Из уст в уста, как анекдот, передавали выступление
одного оратора монархиста. Подделываясь под настроения
народных масс, он не посмел на митинге выступить против
популярных тогда лозунгов революции. Он говорил:
— Свобода — это хорошо! Равенство — это замечательно!
Братство — лучшего и быть не может! Но царь тоже нужен —
для порядка!
Последовательно и четко отстаивали большевики интересы
трудящихся. Рабочий класс, трудовое крестьянство — вот кто
должен двигать вперед революцию; в их руки надо отдать ее
судьбу.
41

В столице уже был избран Петроградский Совет рабочих
и солдатских депутатов. Советы создавались во всех районах,
городах и селах. Рабочие и крестьяне, солдаты и матросы
посылали в Совет своих депутатов, наделяли их самыми
широкими полномочиями.
Нам казалось, что рожденные в огне революции Советы по
праву становятся и силой и властью в стране.
Не прошло, однако, и недели, как газеты сообщили, что в
Петрограде образовалось Временное правительство России.
Министрами этого правительства опять стали князья и графы,
капиталисты и крупные помещики.
Но трудно было обмануть классовое чутье рабочих.
— Ничегр хорошего не дождешься, если министром
внутренних дел^ назначается князь Львов,— говорили они,
комментируя события.
В день образования Временного правительства на митинге
у кинематографа «Прогресс» я впервые услышал до этого
совсем незнакомое мне слово: двоевластие...
Его произнес оратор, которого тут же засыпали вопросами:
— Что это значит?
Оратор подумал немного, а потом улыбнулся и ответил:
— Я так думаю: царя прогнали, а власть поделили.
— Разве одни Советы не управятся? — неслось из толпы.
Уходил я с митинга взбудораженный, сбитый с толку. В
голове путаница.
«Как же так,— думал я,— две власти в одной стране? Что
из этого получится?»
Ответа на эти вопросы я пока не находил.
Опять я спешил на завод, где теперь дышалось
вольготней и можно было отвести душу.
Мы крепко взялись за тех, кто особенно рьяно измывался
над нами в былые времена, за мастеров-подхалимов, за
доносчиков. Для них было придумано самое действенное
наказание. Мы их усаживали в тачку, на которой обычно вывозят из
цеха мусор, и под общий смех и свист с позором выкатывали
за пределы завода, на улицу.
Особенно мы ненавидели инженера «Потоцкого,
появившегося на заводе во время войны. Это был грубый и жестокий
человек, с откровенным пренебрежением относившийся к ра-
42

бочим. Он нарочно давал унизительные клички, только чтобы
не называть по имени или фамилии.
Рабочие не остались в долгу и назвали его Ванька-каин.
В первый же день мы усадили его в грязную тачку и вывезли
за ворота. Больше он на заводе не появлялся.
С радостью и почетом встречали мы наших старых
товарищей, врзвращавшихся из тюрем и ссылок. Из далекой ссылки
вернулся большевик Василий Виноградов, вышел из тюрьмы
большевик, член партии с 1905 года товарищ Данилов, с
фронтов, из штрафных батальонов явился Иван Сенькин, слесарь
Чудин и несколько позже — Константин Янушкевич.
Появление этих товарищей было настоящим праздником в
мастерских завода. В глазах молодежи они были настоящими
героями, пострадавшими за свои убеждения. Их не сломили
ни угрозы, ни перенесенные страдания.
Было чудесное мартовское утро, тихое, солнечное. Во всем
чувствовалось живительное дыхание весны.
Я дошел до набережной Невы, где уже начался ледоход.
Повернул к заводу, вошел в проходную. В полутемном
коридорчике, ведущем в помещение администрации, передо мной
мелькнула знакомая фигура. Широкая, размашистая походка
этого человека была мне хорошо известна.
— Петька! —закричал я радостно.
Бондарев обернулся и сразу бросился ко мне навстречу,
— Откуда ты? Когда появился? — забросал я друга
вопросами.
— Из штрафного. Сегодня. Вот только переодеться успел.
Он был в пальто, мешковато сидевшем на нем, будто с
чужого плеча. Что-то необычное было в его облике. Мой друг
похудел, вытянулся. Острижен наголо, по-солдатски.
Многое пришлось пережить Петру Бондареву за время
нашей разлуки. Долго пытались жандармы выудить у него
имена и фамилии подпольщиков, искали сообщников, с которыми
Петр распространял на заводе листовки, выполнял различные
поручения партии большевиков.
Ничего не добились жандармы: Петр был нем как рыба.
Как опасного смутьяна, Петра направили в штрафной
батальон.
Батальон находился в Новгороде. Офицерский и унтер-
43

офицерский состав его был подобран из особенно жестоких
и верноподданных солдафонов. Усатый, осипший от пьянства
фельдфебель Галушка каждый день назначал Петра на самую
трудную, изнурительную работу: таскать тяжести, чистить
отхожие места, копать окопы.
«Я тебе покажу, бисова душа, где раки зимуют. Это тебе не
на демонстрации со знаменами ходить!» — кричал он.
Рассказав о себе, Петр стал расспрашивать меня обо всем,
что происходило на Выборгской стороне.
Ну как было здесь не похвастаться! Я рассказал другу о
том, как, опрокидывая заслоны полицейских, мы пробивались
к центру города, как воевали с городовыми, как разоружали
их и освобождали из тюрьмы заключенных.
Петр слушал все это как сказку.
Ворота в парк графа Дурново были теперь раскрыты
настежь.
В роскошном графском дворце на первом этаже устроили
свой штаб анархисты. Там же обосновался и главарь этой
партии Асин.
В одном из графских помещений был открыт для
молодежи политический клуб «Рассвет».
Каждый день в клубе собиралась молодежь — рабочие
парни и девушки Выборгской стороны. Сюда приходили
ораторы почти от всех политических партий, кроме, разумеется,
открыто буржуазных. Этим у рабочей молодежи делать было
нечего.
Выступавшие ораторы старались в меру сил и
способностей отстоять точку зрения своей партии и завербовать
побольше сторонников в ее ряды.
Как некогда в кинематограф «Прогресс», так теперь в клуб
«Рассвет» мы ходили втроем: Петр Бондарев, Саша Коротков
и я. Выступать мы не решались, но ораторов слушали со
вниманием.
Самым жгучим, самым острым был в те дни вопрос о
войне.
— Долой войну! Пора кончать кровопролитную бойню! —
говорил, подымаясь на трибуну, большевик Василий Петрович
Виноградов.
Его выступления всегда были четкими и меткими. Хотя он
44

и не обладал особыми ораторскими способностями, но все его
доводы были вескими, убедительными, он брал их не из книг,
не из газет, а из самой жизни, черпал их в гуще народной.
— Кому нужна война, которую ведет Временное
правительство?— обращался Василий Петрович к слушавшим его
молодым рабочим.— Может, тебе, Петр Бондарев, она нужна?
Или тебе, Николай Рябов?
— На кой она мне,— отвечал я смущенный.
— Вот видите! — продолжал Виноградов.— Никому из нас
эта война не нужна, а между тем она продолжается. И конца
ей не видно! Каждый день на полях сражений падают и
умирают сыны трудового народа, наши отцы и братья... Рабочему
классу эта грабительская война не нужна...
— Правильно! Верно!—соглашались собравшиеся.
— Неверно! Неправильно! — с ходу кричал Василий Ши-
лин, направляясь к трибуне.
Рабочий механического цеха Василий Шилин считался
опытным и неплохим оратором. Он был членом центрального
комитета партии эсеров, и ни одно собрание на заводе не
обходилось без его выступления.
— Войну сейчас прекратить нельзя,— говорил Василий
Шилин.— Надо выполнить наш долг перед союзниками...
Только малограмотные невежды могут рассуждать иначе...
— Ты-то, видать, очень грамотный, — неслось ему в ответ.
— За какие такие долги народ должен расплачиваться
кровью своих сынов? — бросал ему с места реплику
Виноградов.
— Это демагогия! — кричал, распалясь, Василий Шилин.
Зал начинал раскалываться. Со всех сторон неслось:
— Долой с трибуны!
— Не закрывайте рта оратору! Это недемократично...
— Хватит, наслушались... Слезай с трибуны!
На помощь эсеру спешил служащий конторы меньшевик
Корольков.
Он выходил на трибуну, как профессор на кафедру,
чинно протирая очки. С места в карьер он начинал сыпать
цитатами.
— В известном труде не менее известного Карла
Каутского говорится...— убивал своей начитанностью Корольков.
— Мели, Емеля, твоя неделя,— перебивал его кто-нибудь
из рабочих.
45

— Не мешайте, дайте человеку высказаться,— возражали
его единомышленники.
Наконец, когда слушателям становилось ясным, что и
меньшевик за войну, шум поднимался снова, начиналась перепалка.
И вдруг на трибуне появлялся главарь анархистов Асин.
Он был в черной с большими полями шляпе, в черной
расстегнутой косоворотке и коротком пиджачке поверх нее.
Слева у него за кожаным солдатским ремнем торчали две
гранаты, а справа, в деревянной кобуре, висел маузер.
— Тихо! — кричал он в толпу.— Слушайте анархистов...
Смелее шагайте за анархистами... Никакой власти мы не
признаем. Никаких законов для нас не существует... Никаких
декретов. Анархия — мать порядка!
В зале раздавался хохот, свист, топот.
Наступала весна.
От яркого солнца выгорали красные банты на лацканах
лавочников.
Богачи были до смерти напуганы решимостью
восставшего народа, без всяких церемоний прогнавшего с престола
ненавистного царя, под корень срубившего самодержавие в
России. Буржуи изо всех сил пытались как-то приспособиться,
удержаться на гребне событий и не допустить, чтобы -бурные
волны революции захлестнули, а то и опрокинули их утлый
челн. Но, придя в себя после первого прибоя, русская
буржуазия принялась с лихорадочной поспешностью устраивать свои
дела.
Прежде всего она старалась довести до победного конца
войну, приносившую заводчикам и фабрикантам баснословные
барыши. Цепко держались за свои земли и помещики.
В народе все чаще можно было услышать слова
разочарования и горечи: «Царя прогнали, а министры остались».
Министры-капиталисты, министры-помещики,
министры-соглашатели...
Один из самых крупных капиталистов России Рябушин-
ский открыто и нагло призывал:
— Задушить революцию костлявой рукой голода!
И призыв его не остался без ответа.
Лавочники не стояли больше у дверей своих магазинов,
красуясь красными бантами. У булочных и продуктовых ла-
46

бок опять с вечера выстраивались очереди — длинные и
унылые, как и прежде. Усталые, изнуренные от недоедания
женщины снова приносили с собой табуретки, скамьи и стулья.
Они, как и раньше, укладывали на них своих детей, ночи
напролет простаивая у запертых магазинов.
А утром, гремя ключами, приходили лавочники. Они не
спеша открывали ставни, снимали замки с обитых жестью
дверей и объявляли собравшимся:
— Продуктов нет!
Дети плакали, а женщины, затаив злобу, выпрашивали:
— Хлеба! Хлеба!..
— Откуда хлебу взяться? — ехидно замечал лавочник.—
Нынче вся Россия на митингах глотку дерет... Пахать некому,
жать некому, а вы хлеба просите...
Но народ знал, что лавочники прятали продукты, а потом
из-под полы продавали их богачам, тем, кто мог заплатить за
них втридорога. У иного такого ловкача-лавочника кладовые
ломились от всякой всячины. Чего там только не было:
колбаса и консервы, окорока и мясо, масло и яйца, мука и крупы.
Порой продукты портились, покрывались плесенью, но
голодным, истощенным от недоедания женщинам и детям
лавочники отказывали в самом необходимом.
Все чаще повторялись прежние картины: доведенные до
отчаяния женщины врывались в магазины, срывали с петель
двери кладовых и, найдя в них несметные сокровища, волокли
спекулянтов на расправу.
Суровой, беспощадной была эта расправа, но
справедливой.
Как-то утром через раскрытое окно моей комнаты на
втором этаже я услышал знакомый голос:
— Колька, а Колька! Айда скорей на улицу..»
— Чего там? — спросил я, выглянув в окно.
— Буржуя ведут...
Саша Коротков выпалил все это залпом и мигом исчез.
Я спустился вниз и вышел на улицу.
Невероятный шум и крик доносились со стороны Безбород-
кинского проспекта. Женщины вели толстого человека, на шее
которого висели куски гнилого, провонявшего уже мяса.
— Бей его, бей саботажника проклятого! — кричала
толпа.— Под нос ему пихай говядину тухлую...
Как нашкодивший, побитый пес, лавочник шел, несопротив-
47

ляясь, лишь пугливо поглядывая по сторонам. На спине его
болтался кусок картона, на котором углем было крупно напи*
сано: «Я спрятал от народа мясо».
Лавочника вели в милицию. Мальчишки неистово свистели
вслед.
В апреле в Россию из эмиграции вернулся Ленин.
Как сейчас, я помню этот день.
Была пасха. С утра в церквах звонили во все колокола. По
улицам расхаживал празднично одетый народ.
У каруселей, что были установлены на пустыре, на углу
Дребезговой улицы и Большеохтинского проспекта, собралась
толпа молодежи.
Играла гармонь, оглушительно кричали шарманщики,
призывая за копейку узнать свою судьбу.
Худенькая, как былинка, девочка, метнув белыми
косичками, подает старому шарманщику копейку. Зеленый,
подслеповатый попугай, лениво свистнув, вытаскивает своим кривым
клювом свернутую бумажку.
— А ну, что в ней? — обступили девочку любопытные.
Волнуясь, девочка разворачивает записку и читает:
— «Бойся блондинок, они принесут тебе слезы».
Девочка, покраснев до ушей, убегает. Но далеко еще
видны ее белые, как лен, косички.
Зеваки хохочут.
Было уже около четырех часов дня, когда мы с Петром
Бондаревым и Сашей Коротковым подошли к кинематографу
«Прогресс».
В ожидании очередного сеанса у дверей собралась
большая толпа.
И как часто бывало в те дни, стихийно, никем, казалось бы,
не организованный, возник митинг. Поднявшись на ступеньки
крыльца, какой-то пожилой рабочий стал говорить о самых
больных тогда вопросах: о продовольственных затруднениях
и положении на фронте.
— Что мы имеем на сегодняшний день? — спрашивал
собравшихся оратор. Загибая один за другим пальцы на левой
руке, он отвечал: — Во-первых, война как шла, так и идет, во-
вторых, хлеба как не было, так и нет, в-третьих, расценки
снижаются, заработки становятся меньше и прокормить семью
48

становится просто невозможно... И, наконец, в последние
недели мы всё чаще слышим от хозяев: «Работы нет...» Заводы
и фабрики закрываются, армия безработных растет... Вы
видите, у меня уже пальцев на руке не хватает, а перечислять
еще можно много...
— Придется разуться! — крикнули из толпы.
— То-то и оно! — подхватил шутку оратор.— За что же мы
боролись, товарищи? Кто руководит страной? Сама жизнь нам
подсказывает, что от Временного правительства мы ничего
хорошего не дождемся...
Гул одобрения был ответом на слова пожилого рабочего.
Вдруг на крыльцо поднялся рабочий нашего завода,
большевик Горохов, и обратился к собравшимся:
— Товарищи! Прошу минутку внимания... Сегодня, в семь
часов вечера, на Финляндский вокзал приезжает товарищ
Ленин! Приглашаю всех пойти его встречать.
Из толпы посыпались вопросы:
— Где собираться?
— Когда выходить?
Мы поспешили на завод, желая пойти вместе с рабочими
в одной общей колонне.
Нам навстречу шла группа женщин с плакатом:
ТОВАРИЩИ! ЕДЕТ ЛЕНИН. ВСТРЕЧАЙТЕ!
Из памяти до сих пор не изгладился тот вечер на площади
Финляндского вокзала.
Бушевал неугомонный людской прибой. Со всех районов
Петрограда сюда стекались делегации рабочих,
подразделения солдат местного гарнизона, матросы и среди них большой
отряд прибывших из Кронштадта.
Трамваи остановились. Они уже не могли протиснуться
сквозь плотные колонны собравшихся встречать Владимира
Ильича Ленина.
На знаменах, на транспарантах были написаны
приветствия вождю рабочего класса. Даже два прибывших сюда
броневика казались какими-то маленькими островками среди
шумевшего, неугомонного моря.
Помню, как горящие факелы и прожекторы вырывали из
темноты то низко проносившиеся облака, то алые полотнища
49

знамен, то медные трубы оркестров. Все это придавало
площади особенно торжественный и сказочно-фантастический вид.
Поезд запаздывал, но народ не расходился. Время от
времени посылались делегации на перрон, чтобы узнать, скоро ли
прибудет поезд. Народ тем временем все прибывал и
прибывал.
— Приехал! Приехал! Приехал!..—пронеслось по площади.
Люди стали рваться вперед, ближе к выходу.
— Смирно! — раздалась команда по воинским
подразделениям, выстроившимся на перроне.
Революционные солдаты и матросы отдавали честь Вла^
димиру Ильичу.
Играли оркестры.
Тысячи, десятки и сотни тысяч глаз следили за тем, когда
откроются двери вокзала.
Но вот они распахнулись, и на ступеньках подъезда
появился Ленин.
— Ура!
— Ура!
Площадь, казалось, содрогалась от могучих криков. Вверх
полетели кепки, красные косынки, матросские бескозырки,
шляпы, фуражки. И песня, могучая песня рабочих, ликующая
песня революции, заглушила все оркестры.
Я стоял почти что рядом, когда группа рабочих и матросов
подняла Ильича на руки и помогла ему взойти на броневик.
Я впервые слышал голос Ленина, ловил каждое его слово,
старался запомнить каждый его жест, запечатлеть навсегда
каждый взмах его крепкой, могучей руки...
— Да здравствует социалистическая революция во всем
мире!—закончил свою речь Владимир Ильич на площади
Финляндского вокзала.
И слова этого впервые услышанного мной пламенного
ленинского призыва запали в мою душу навсегда!
Владимир Ильич тут же на броневике направился ко
дворцу Кшесинской, где в то время помещался Центральный
Комитет партии большевиков. Огромное количество рабочих
последовало за ним. Броневик, окруженный народом, продвигался
медленно, прожектором освещая дорогу. Ярко полыхали на
свету алые знамена.
От Финляндского вокзала до дворца Кшесинской рукой
подать, от силы двадцать минут ходьбы, но броневик шел так
50

медленно, так часто ему приходилось останавливаться по
просьбе рабочих, хотевших еще и еще раз услышать Ленина,
что шествие наше продолжалось больше часа. Мы были
молоды и, действуя локтями, вместе с Петром Бондаревым и
Сашей Коротковым протиснулись к самому броневику, чтобы
получше видеть и слышать Ленина. На всю жизнь с той поры
запомнилась мне коренастая, крепкая фигура4 человека с
рыжеватой бородкой и усами, огромным лбом и чуть
прищуренным глазом. Он немного картавил, но говорил просто и ясно.
— Усвоил? — спросил меня Петя Бондарев, когда мы уже
возвращались домой.
— Чего? — переспросил я.
— Помнишь, что Ленин на площади произнес: «Да
здравствует социалистическая революция!..»
Петя произнес это с пафосом и, копируя оратора, вытянул
вперед руку.
По правде говоря, я тогда еще не понимал разницы между
буржуазно-демократической и социалистической революцией.
Но всем сердцем, душой рабочего я почувствовал, что с
приездом Ленина в нашу жизнь вошло что-то большое, важное,
способное повернуть судьбу каждого из нас.
Много дней после этого на заводе только и было
разговоров что о приезде Ленина, о встрече его на вокзале, о том, что
он сказал в своем выступлении. Пожалуй, лучше всего общее
настроение выразил старый кадровый рабочий Иван
Артемьевич Артемьев. Он был беспартийным, но регулярно читал
газету большевиков — «Правду».
Он тоже ходил к Финляндскому вокзалу, встречал Ильича.
Делясь на другой день своими впечатлениями, он говорил
товарищам по работе:
— Я давно уже слышал про Ленина. Читал его статьи в
«Правде». Нравились они мне, убедительные. И, когда
услышал, что Ленин в Петроград приезжает, решил обязательно
посмотреть на него. Хотелось своими глазами поглядеть, что
это за человек.
— Ну и как, удалось? — спросили его.
— Я не только увидел, но услышал Ленина,— не торопясь
продолжал Артемьев.— Одно могу теперь сказать: простой, но
большой это человек. Он далеко и ясно видит, верит в нашу
52

силу, в рабочих. За таким вождем идти не страшно. Не
собьешься с дороги...
Рабочие очень внимательно и серьезно прислушивались к
словам Ивана Артемьевича.
Разруха в стране тем временем все больше усиливалась.
На транспорте царили полный развал и неразбериха.
Поезда ходили как попало, нерегулярно, с большими перебоями.
В Петроград все меньше подвозили хлеба, продуктов, топлива
и сырья для промышленности. Фабрики и заводы
останавливались, люди оставались без работы, без заработка. Да и
купить ничего нельзя было: за все приходилось платить
втридорога.
Чтобы покрыть огромные расходы на войну, Временное
правительство стало выпускать новые деньги:_ небольшие,
наспех оформленные бумажки достоинством в двадцать и сорок
53

рублей. В народе эти деньги прозвали «керенками», и каждый
норовил сбыть их с рук, так как знал, что реальной ценности
они не представляют. За все приходилось платить теперь
тысячи, а то и десятки, даже сотни тысяч рублей. Поэтому
«керенки» даже не разрезали на отдельные купюры, а мерили
прямо аршином.
Дрова на рынке и те продавали на вес.
— Почем береза? — спрашивает сгорбленная старушка.
— Пол-аршина за фунт,— отвечает ей торговец.
— Почем? Почем?
— Пол-аршина «керенок» за фунт березы...
— Да ты рехнулся, батенька! — кричит рассерженная
старуха.— Совести у тебя нет.
— Эх, бабуля,— спокойно отвечает ей торговец,— сама ты
небось с того света явилась и никак не поймешь, что на этом-то
свете делается. Нынче, матушка, в России все вверх
тормашками... Царя нет, бога не признают, вот и пошли дрова на
фунты, а деньги аршинами мерить. Понятно?
БЕЛЫЕ НОЧИ
Трудно усидеть дома, если ты молод и за воротами тебя
ждут друзья.
А мы в самом деле были очень молоды тогда: Петру
Бондареву шел двадцать шестой, мне в январе исполнилось
только двадцать один, Иван Прокофьев и Василий Коленов — мои
ровесники. Самый младший среди нас — Саша Короткое, ему
и шестнадцати еще не было.
Он поэтому оставался дома по вечерам.
Собрались мы как-то в кинематограф: Петр, Иван,
Василий и я. Было воскресенье, и мы взяли билеты на вечерний
сеанс, посмотрели какой-то смешной фильм и вышли в очень
веселом настроении. Всем нам захотелось погулять, и мы
решили сходить в центр города, на Невский проспект. О нем в
последнее время много говорили у нас на Выборгской стороне.
Стояли белые ночи — самая чудесная пора в нашем городе.
Словно какой-то озорник взял да и перепутал все стрелки на
часах. Бьет полночь, а на улице хоть газету читай, светло и
спать совсем не хочется.
54

Мы шли не спеша вдоль набережной Невы. Она тихо
плескалась о гранитные свои берега. Сверкали острые шпили над
Петропавловской крепостью, над зданием Адмиралтейства.
Отчетливо виднелись на фоне бледного неба купола соборов и
самого высокого среди них — Исаакиевского.
Неожиданная, прямо-таки неправдоподобная картина
открылась перед нами, когда мы вышли на Невский проспект.
Фонари, как две нескончаемые нитки жемчуга, протянулись
вдоль ровного и длинного проспекта, запруженного разнаря-
женной публикой. Лихачи неслись на дутых шинах по
выложенной деревянными шашками мостовой.
— Берегись! — кричали кучера зевакам, заглядевшимся
на богатых подвыпивших седоков.
Кругом освещенные витрины магазинов, из ресторанов
Палкина, из кафе «Норд» и «Квиси-Сана» доносится музыка,
смех. Там, звякая шпорами, танцуют, пьют дорогие вина
окопавшиеся в тылу офицеры, кутят, обжираясь, спекулянты,
шулера, сомнительные иностранцы, легкомысленные девицы.
Мы то и дело переглядывались, пожимали плечами, как бы
спрашивая: «Была ли здесь революция?»
Побродив по Невскому, мы остановились у скверика рядом
с Адмиралтейством.
Молча закурили и никак не могли начать разговор. Будто
камнем придавило душу.
Первым заговорил Вася Коленов.
— Видали, ребята, что делается? — сказал он.—
Интересные дела получаются. Мы с городовыми дрались, жандармов
били, царя с престола спихнули... А про этих забыли...
— Им и при новой власти лучше нашего живется,—
заметил я.
— Власть новая, да порядки старые,— сказал угрюмо
Петр Бондарев.
— Откуда они только деньги берут? — спросил Иван
Прокофьев.
— А чему ты удивляешься? —ответил Петр.— У них все
как было, так и осталось: и заводы, и фабрики, и магазины,
и земля... Вы слыхали, как нынче в народе говорят: «Кому
бублик, а кому дырка от бублика — это и есть
демократическая республика!»
— Не до конца, стало быть, мы дело довели,— задумчиво
произнес Иван Прокофьев.
55

Докурили мы свои папиросы и отправились обратно на
свою родную Выборгскую сторону.
Вышли на Литейный мост, оглянулись — позади оставался
Невский. Сверкающий, беспечный, чужой.
Оживленно и шумно теперь в парке графа Дурново.
Каждый вечер после работы здесь занимается отряд
Красной гвардии Металлического засода.
— Становись! — раздается голос командира отряда
товарища Афанасьева.
Быстро и дружно мы занимаем свои места в строю.
Слесарь нашего завода Афанасьев военное дело знает
хорошо. Он служил в царской армии, был на фронте
унтер-офицером. После тяжелого ранения вернулся на завод, стал
активно посещать рабочие собрания, участвовал в забастовках,
сочувствовал большевикам. Поставленный заводским
комитетом во главе отряда красногвардейцев, Афанасьев старался
56

научить нас меткой стрельбе из всех видов оружия,
подготовить к уличным боям и рукопашным схваткам.
Показывая перед строем, как выполняются ружейные
приемы, Афанасьев молодцевато вскидывает правой рукой
винтовку, в мгновение подхватывает ее левой ладонью, и вот уже,
чуть наклоненная, она будто прилипла на его плече.
На первый взгляд это кажется легко и просто, но попробуй
повтори, и с тебя семь потов сойдет, пока отработаешь как
следует эти будто бы совсем несложные приемы.
Строевые занятия сменялись тактикой — мы делали
перебежки, ползали по пыльным истоптанным лужайкам,
подымались в атаку, орудовали штыком и прикладом, метали гранаты.
На занятиях по изучению материальной части мы
разбирали и собирали оружие.
— Что у меня в руках? — спрашивал Афанасьев.
— Железка какая-то,— отвечал Саша Короткое.
— Не железка, а нижний спуск,— огорченно поправлял его
Афанасьев.
— А зачем нам все это надо? — бубнил Саша Короткое.—
Я и без этого всех врагов из пулемета скошу.
Тут даже на редкость терпеливый Афанасьев не
выдерживал и начинал растолковывать Саше Короткову, зачем
необходимо изучать оружие.
— Эх, молодо-зелено! — говорил он.— Ведь враг не дурак,
добровольно не станет к стенке, не будет ждать, пока ты его
из пулемета расстреляешь. Врагов у нас много — одного
придется косить из пулемета, другого на мушку винтовки брать, а
третьего, может быть, и штыком доставать.
Однажды во время занятий появился Константин
Янушкевич, после возвращения с фронта назначенный начальником
штаба нашего отряда.
— Товарищи,— обратился к нам Константин Иванович,— я
принес вам новые повязки. Наши красногвардейские, красные...
Это было радостной вестью. Мы знали, что вот уже
несколько месяцев меньшевики и эсеры вместе с Временным
правительством ведут борьбу против Красной гвардии. Увидев, в
какую мощную, прекрасно организованную силу превращаются
вооруженные отряды, враги до смерти перепугались и решили
любыми способами избавиться от них.
Они попытались было лишить красногвардейцев
заработной платы, которую каждый из нас получал по месту работы
57

Когда это сорвалось, враги придумали новый трюк — они
добивались слияния отрядов Красной гвардии с городской
милицией, которой командовали бывшие царские офицеры,
переодетые городовые, носившие теперь на рукавах белые повязки.
Рабочие с этим не согласились. Они твердо решили
сохранить самостоятельными свои отряды, вооружить и обучить их
как следует. Для красногвардейцев были введены особые
нарукавные повязки: широкие красные куски кумача,, на которых
большими, четкими буквами было написано: КРАСНАЯ
ГВАРДИЯ.
Получив повязки, мы тут же нашили их на левый рукав
спецовок, ватников и рабочих курток.
Дали такую повязку и Саше Короткову, но вот беда — она
оказалась слишком большой. Она дважды обвивала руку
парнишки и закрывала надпись. Подрезать ее тоже нельзя —
пришлось бы-удалить половину букв. Саша чуть не плакал от
досады.
Подошел Афанасьев и посоветовал:
— Ты ее через грудь пришей, ближе к сердцу.
Саша так и сделал. Счастливый, как никогда, он снова стал
в строй.
На заводе между тем обстановка складывалась довольно
трудная. Мы по-прежнему работали на войну. В
четырнадцатом отделении, да и в других цехах и мастерских было много
случайного народу, не имевшего настоящей пролетарской
закалки. Эти люди хотя и числились рабочими, но в рабочем
котле, как мы тогда говорили, еще как следует не варились.
По своим убеждениям и настроениям они были чужими
нашему брату пролетарию.
Поэтому большим влиянием среди них пользовались
соглашатели— эсеры и меньшевики. На митингах или на
собраниях именно эта часть рабочих и служащих завода всегда
восторженно встречала и провожала Василия Шилина,
выступавшего за поддержку Временного правительства, во главе
которого стоял эсер Керенский.
После приезда Владимира Ильича Ленина еще больше
активизировалась борьба большевиков с меньшевиками и
эсерами. Чувствовалось, что товарищи, руководившие заводской
партийной организацией, прямо-таки воспрянули духом. Они
58

выступали с четкими и ясными лозунгами, использовали
каждую возможность для агитации.
Ожесточенные споры в цехах и мастерских завода не
утихали. Ни одно выступление эсеров не проходило без отпора.
— Послушайте,— обращались к спорящим меньшевики,—
оборона революции и отечества требует объединения всех сил...
Прекратите классовые распри...
— Не путайтесь в ногах! — отвечали большевики
соглашателям.
Однажды, это было, кажется, в конце мая, на заводе
происходил большой митинг. Со всех цехов собрался народ. Эсеры
в это время применяли новую тактику — первым выступал
кто-нибудь из рядовых членов их партии. Он затевал спор, ему
отвечали, а в самом конце обычно брал слово Василий Ши-
лин и под аплодисменты своих единомышленников закрывал
дискуссию.
Так, очевидно, было задумано и на этот раз. Первым
выступил эсер Алексеев. Он пытался убедить собравшихся, что
Временное правительство будет постепенно разрешать все
насущные вопросы революции.
В это время громким, зычным голосом, прервав оратора,
кузнец Осипов сказал:
— Ты нам о деле говори. Когда крестьянам землю дадут?
Когда война кончится?
Народ зашумел, отовсюду послышались возгласы:
— Правильно!
— Давно пора!
— Довольно кормить обещаниями!
— Все будет сделано в свое время,— ответил Алексеев.
— А разве время еще не пришло?
— Сколько ждать будем?
Поднялся шум, возмущенные начали свистеть, крича что
есть сил:
— Прочь с трибуны! Слушать не хотим!
Председательствующий товарищ Садофьев переждал, пока
народ успокоится, а потом объявил:
— Товарищи! Слово имеет представитель Петроградского
Комитета партии большевиков товарищ Володарский.
На трибуну вышел высокий, средних лет человек, в
больших круглых очках. Черные волосы тщательно зачесаны на
пробор; высокий лоб, умное спокойное лицо.
59

Он начал свою речь, почти не напрягая голоса. Народ
сразу притих, стараясь получше расслышать выступавшего.
Товарищ Володарский рассказал о положении в тылу и на
фронте, а затем перешел к политике Временного
правительства. Он не употреблял обычных, уже стершихся
формулировок. Он приводил, казалось бы, одни только факты, притом
известные почти каждому из нас, но в его устах они
становились грозным разоблачением соглашательской политики
меньшевиков и эсеров, показывали, что все обещания Временного
правительства не стоят и ломаного гроша.
— Давно уже мы слышали от Керенского самые щедрые
обещания,— говорил товарищ Володарский,— но разве хоть
немного легче стало вам, рабочим, или крестьянам, которые
по-прежнему остаются безземельными и безлошадными,
нищими и голодными?..
Речь представителя Петроградского Комитета большевиков
пришлась по душе рабочим. Она все чаще прерывалась
аплодисментами, возгласами одобрения.
Оратор, заканчивая речь, призвал собравшихся бороться
за мир, за хлеб, за передачу всей власти Советам рабочих и
солдатских депутатов.
— Кто еще хочет выступить? — спросил Илья Садофьев,
когда овация, длившаяся несколько минут, наконец стихла.
Желающих не оказалось, и это очень удивило рабочих.
Впервые за последние месяцы Василий Шилин не решился
выступить на рабочем митинге.
День за днем неутомимые почтальоны с черной кожаной
сумкой через плечо приносили письма почти в каждый дом
на Выборгской стороне. Сложенные треугольником письма эти
в каждой семье ожидались с нетерпением, со страхом и
надеждой. Их читали, обливая слезами, их перечитывали
множество раз, заучивая наизусть.
Не проходило дня, чтобы в толстой кожаной сумке
почтальона не оказались с черной каймой на казенном конверте
письма, извещавшие, что где-то в окопах погиб еще один
русский солдат, рабочий или крестьянин, одетый в серую,
опаленную у костра шинель.
Письма с фронта читали не только родные, друзья и
родственники. Такие письма мы приносили в цеха, в мастерские и
читали их вслух во время обеденного перерыва.
60

Носил на завод такие письма и я.
Я получал их от товарища, жившего в нашем дворе, от
Леонида Жаворонкова. В самом начале войны его
мобилизовали и отправили на фронт воевать за веру, царя и отечество,
как обычно тогда писалось в газетах. Леонид был
сознательным рабочим — в бога он не верил, царя ненавидел, а за
отечество хотел воевать с подлинными врагами — буржуями и
помещиками.
Как всегда, я принес на завод недавно полученное письмо
Леонида Жаворонкова.
Во время перерыва на обед большая группа рабочих
собралась у окна, и я начал читать:
— «...Не знаю, как у вас в Петрограде, а у нас на фронте
Февральская революция ничего не изменила,— с горечью
писал Леонид Жаворонков.— Офицеры нас обманывают. Они
говорят, что скоро будет нечем воевать, потому что рабочие в
городе не работают, а только ходят по улицам со знаменами...
А зачем нам вообще эта война нужна? Зачем мы воюем? На
эти вопросы ответа мы не получаем...»
— Молодец парнишка! — не вытерпел Иван Сенькин.—
Правильно понимает обстановку.
— Давай читай дальше,— торопил меня старик Артемьев.
Я продолжал читать:
— «...Служить становится все тяжелее. Кормят плохо, и
настроение у всех скверное... Солдаты воевать не хотят, в
атаку не подымаются... Начальство, конечно, свирепствует...»
— На то оно и начальство,— заметил Петр Бондарев.
— Офицерье,— сказал Артемьев.— Им один черт кому
служить. Хоть царю, хоть Керенскому... Только без солдат много
не навоюешь...
— «Напишите,— просил в письме Леонид Жаворонков,—
что слышно у вас? Не знаете ли вы, когда кончится эта
проклятая война? Только почтой не посылайте. К вам зайдет один
товарищ из госпиталя, ему и передайте...»
— Вот она, свобода слова при Керенском...
— Что и при царе Николае...
Рабочие взволнованно стали обсуждать сложившуюся в
стране обстановку.
— Давайте, товарищи, напишем Леониду Жаворонкову
ответ,— предложил Иван Сенькин.— Пусть всю правду узнает,
чю делается у нас в тылу. Он и товарищам своим расскажет...
61

— Верно! — раздались голоса.— Садись, пиши...
— Почерк у меня неразборчивый,— смущенно сказал Иван
Сенькин.
— Давайте я буду писать,— впервые так смело подал голос
Саша Короткое.
— А сумеешь? — спросили его.
— Спрашиваете! — гордо ответил он.— Я два года в
трехклассном училище учился...
Сашу Короткова усадили за стол, дали бумагу, начали
диктовать.
Выборгская сторона становилась надежным оплотом
большевиков. Рабочие внимательно прислушивались к голосу
партии. По утрам к заводским воротам мальчишки приносили все
газеты, какие только выходили в Петрограде. Теперь каждая
партия в России издавала свою газету.
5 марта, впервые после Февральской революции, вышел
первый номер большевистской газеты «Правда». Тогда ее
раздавали бесплатно.
Помню, пришел я в тот день на работу и встретил
строгальщика Иванова.
— Николай,— сказал он мне,— обойди, пожалуйста,
рабочих мастерской и объяви, что вышла газета «Правда».-Раздай
вот эти экземпляры...
А уже в июне большевистскую «Правду» рабочие
раскупали нарасхват. Ее любили, ей верили.
Как-то утром к нам в мастерскую пришел модельщик
Белоусов. Мы знали, что он большевик.
— Собери народ, есть серьезное дело,— сказал мне
Белоусов.
Мы с Иваном Прокофьевым обошли всю мастерскую, и
через несколько минут курилка была полна народу.
Белоусов рассказал, что «Правда» обратилась к' своим
читателям поддержать ее материально и внести посильную
сумму денег в специальный фонд, и предложил:
— Давайте, товарищи, организуем добровольный сбор
средств и создадим железный фонд газеты. Согласны?
— Конечно, надо помочь! — ответили рабочие.
Тут же они доставали кошельки и передавали Белоусову
свой первый взнос.
62

Бывший солдат Петр Белобородое подошел к Белоусову и
смущенно спросил:
— У меня до получки денег нет, но я могу после обеда
принести свои два Георгиевских креста? Я их за храбрость на
фронте получил...
— Разумеется, можно,— ответил Белоусов.— Приходи ко
мне в мастерскую, и там мы это дело оформим...
Подавляющее большинство рабочих нашего завода
откликнулось на этот призыв «Правды».
В ту пору мне приходилось участвовать во многих
демонстрациях, но одна из них запомнилась навсегда.
Это была историческая демонстрация 18 июня 1917 года на
Марсовом поле.
Все партии готовились к ней, желая показать, за кем идет
большинство народа, кому верит и доверяет питерский
пролетариат.
Готовились к ней и у нас на заводе: и большевик
Виноградов, и эсер Шилин, и меньшевик Корольков.
Погода в тот день выдалась на славу. Светило солнце. На
небе ни облачка.
Собирались мы на заводском дворе, куда все рабочие
сходились организованно, со всех мастерских, с заранее
подготовленными плакатами и лозунгами. Меньшевики и эсеры
написали:
«Доверие Временному правительству».
Им отвечали лозунги большевиков:
«Долой войну!»
«Долой десять министров-капиталистов!»
«Вся власть Советам!»
Когда после короткого митинга мы вышли с завода и
направились по Литейному проспекту, то оказалось, что
большевистские лозунги реяли над всеми колоннами демонстрантов.
Они вздымались, как гребни над бурной Невой, они буквально,
как в ревущем водовороте, захлестывали и топили лозунги
соглашателей.
Не узнать было в этот день Василия Петровича
Виноградова.
В приподнятом, веселом настроении, он сегодня был душой
63

нашей колонны и возглавлял ее. В новом летнем костюме,
худощавый, выше среднего роста, Василий Петрович появлялся
всюду, везде мелькала его соломенная круглая шляпа, которая
называлась тогда тиролькой.
— Шилин, а Шилин! — приставал к главарю эсеров Саша
Коротков.— Давай считать, чьих лозунгов больше...
— Отстань, молокосос! — злобно шипел Шилин, теребя
свои черные усы. От жары или от плохого настроения они
сегодня как-то странно свисали.
Колонны подошли к могилам жертв революции, рабочие
склонили свои красные знамена и после минуты
торжественного молчания запели:
Вы жертвою пали в борьбе роковой,
В любви беззаветной к народу...
Вы отдали все, что могли, за него,
За жизнь его, честь и свободу...
64
2
С Невы подуло крепким ветерком, он подхватил алые
полотнища наших знамен, и они полыхали, как языки пожара,
которого уже ничем не потушить. Всюду, куда ни
посмотришь,— наши большевистские, ленинские лозунги.
МАНИФЕСТ
Кончились белые ночи.
Наступило лето, полное бурных и грозных событий.
Широко задуманное Керенским решающее наступление на
фронте провалилось. Бездарные генералы, проиграв сражение,
попытались свалить вину с больной головы на здоровую. В
своих неудачах они обвинили партию Ленина, большевистских
агитаторов, выступавших против войны, за справедливый и
немедленный мир между народами.
3 В атаку, Колька!
65

Но мира требовал народ — рабочие и крестьяне, труженики
городов и деревень.
Утром 3 июля в Петрограде тысячи простых людей вышли
на демонстрацию, требуя прекратить кровопролитную бойню.
Временное правительство в упор расстреляло эту мирную
демонстрацию. В центре столицы среди белого дня пролилась
невинная кровь.
В тот же день по прямому приказу Временного
правительства была разгромлена созданная на деньги рабочих
типография «Труд», закрыта газета большевиков «Правда», юнкера
Керенского ворвались и учинили погром в помещении
Петроградского Комитета и Центрального Комитета партии.
Ночью отряд юнкеров окружил дворец и парк графа
Дурново.
Они арестовали там активистов партии, изгнали оттуда
все рабочие организации, закрыли клуб молодежи «Рассвет».
Графу была возвращена его родовая вотчина.
Керенский издал приказ об аресте Ленина.
Снова большевики вынуждены были уйти в подполье. Они
надежно укрыли своего вождя. В самые трудные и опасные
дни Ленин находился недалеко от столицы, не выпускал из
рук руководства партией.
Приближалась осень.
В середине августа перед самым окончанием смены Петр
Бондарев сказал мне:
— После гудка приходи в приемочную.
— Зачем? — спросил я.
— Есть серьезное дело.
Расспрашивать я не стал, знал, что в такое время зря
людей собирать не будут.
Привычный гудок известил об окончании работы.
Я убрал инструмент, вычистил станок и, вымыв руки,
направился к условному месту.
В приемочной за проволочной сеткой, отгородившей нас от
всей мастерской, собралась большая группа рабочих. Меня
несколько удивило и озадачило то, что, кроме большевиков,
здесь оказались и люди, известные своим сочувствием
меньшевикам и эсерам, даже члены этих партий.
«Странно,— подумал я,— о чем с ними сейчас можно
толковать, когда наша партия в подполье?»
Вошел Петр, и по его настроению я понял, что он доволен и
66

даже рад тому, что собрались люди, разные по своим
убеждениям.
— [Товарищи! — сказал Петр, оглядев собравшихся.— Мне
поручено ознакомить вас с одним документом. С манифестом
Шестого съезда партии большевиков.
Рабочих это сообщение взволновало.
В те дни агенты Временного правительства и в самом деле
сбивались с ног, разыскивая Ленина и других руководителей
большевистской партии. Выходившие в Петрограде газеты
печатали самые нелепые, порой просто фантастические сведения
о большевиках и'об их вожде. Партия, мол, распущена и
перестала существовать, Ленин выслежен, пойман и не сегодня,
так завтра предстанет перед судом.
И вот оказывается — партия жива, она наращивает силы,
смело бросает вызов врагам и обращается к народу.
Петр вынул из бокового кармана пиджака отпечатанную
литографским способом листовку, разгладил ее бережно рукой
и начал читать громко, отчетливо.
В своем обращении к народу большевики дали четкую и
ясную оценку политической обстановке в стране, подробно
разбирали позиции политических партий в России и соотношение
классов. Партия наметила глубоко продуманную программу
борьбы. Она призывала трудящихся готовиться к новым
битвам, копить силы, строиться в боевые колонны.
— «Под знамя партии, пролетарии и солдаты! Под наше
знамя, угнетенные деревни!» — с присущим ему пафосом
прочитал Петр Бондарев заключительные слова манифеста.
Чтение окончилось. Петр перевел дыхание, вынул платок,
стал вытирать вспотевший лоб.
Рабочие молчали. На них произвело огромное впечатление
смелое и горячее слово партии.
— Какое будет мнение, товарищи? — обратился к
собравшимся Петр.
Слесарь Мухин встал с испытательного стола, на котором
он сидел, и не торопясь заговорил:
— Я думаю, товарищи, что в манифесте написано все
правильно. Разве мы не о том же думаем, когда смотрим на то,
что делается? Куда завело нас Временное правительство? Чего
хотят министры-капиталисты? Что задумал сделать с Россией
голова всей компании Керенский? На все эти вопросы отвечает
манифест Шестого съезда.
67

— В самую точку бьет! — поддержал Мухина Иван
Артемьевич.— Я тут руку товарища Ленина чувствую. Меня не
проведешь.
Слово взял слесарь арматурной мастерской Салтыков.
«Интересно, что скажет Салтыков, ведь он эсер?» —
подумал я.
— Сперва разрешите один вопрос? — обратился Салтыков
к Бондареву.
— Пожалуйста,— ответил Петр.
— Если я правильно уловил смысл манифеста,—
продолжал Салтыков,— то ваша партия, стало быть, призывает
народ к новой революции, к захвату власти?
— Смысл вы уловили правильно,— сказал Петр.
— Дошло! — иронически заметил Артемьевич.
— Тогда я с вами не согласен,— продолжал Салтыков.—
Рабочим, по-моему, брать сейчас власть в свои руки нельзя...
— Почему же? — спросил его Петр.
— Это преступление...
— Вон куда хватил! — воскликнул Артемьевич.
— Что мы будем делать с этой властью? — продолжал
между тем Салтыков.— Рабочим не справиться с руководством
страной, с разрушенным хозяйством...
— Испугался! — перебил оратора Артемьевич.—Пусть
попробуют без нас управиться, покончить с разрухой...'
Поднялся шум, споры. Салтыкову не давали говорить.
Встал со своего места старик фрезеровщик Лелюев.
Обычно он был молчалив, всех ораторов слушал спокойно, но тут,
видимо, не выдержал, начал стучать кулаком по столу,
обращаясь к Салтыкову:
— Ты мне, Иван, вот что скажи: почему твое Временное
правительство против рабочего класса пошло? Почему, как
при царе, расстреляли мирную демонстрацию? А что с нами
сделали? Юнкера нас, рабочих, с дачи Дурново прогнали, а
графа на место водворили?
— Правильно, старик, верно! — поддержали Лелюева
собравшиеся.
— Позор Временному правительству! — заявил
Артемьевич.
Салтыков, не ожидавший такого отпора, стал отшучиваться
и тут же покинул собрание.
Другие долго еще обсуждали и спорили между собой.
68

. ...После Шестого съезда большевики развернули большую
работу в массах, подчинив ее одной цели — подготовке
восстания.
Широко велась агитация на заводах и фабриках.
На рабочих окраинах, а особенно у нас на Выборгской
стороне политическая работа вновь забила ключом.
Вместо закрытых Временным правительством газет
«Правда» и «Рабочий» стал выходить «Рабочий путь». Газета умело
готовила массы к грядущим событиям. В самых разнообразных
формах на ее страницах велась пропаганда лозунга: «Вся
власть Советам!».
К новым битвам готовились и мы, красногвардейцы.
Еще недавно, в июле, когда юнкера заставили заводской
штаб выбраться с дачи графа Дурново, мы вынуждены были
проводить свои занятия на дворе, на небольших полянках
невдалеке от завода. А размещался штаб в «китайском дворце».
Так в шутку рабочие называли большое каменное здание, где
жили китайские товарищи, завербованные для работы в
России.
Отряд наш все время пополнялся новыми
красногвардейцами. К нам шла не только молодежь, но и люди более
старшего возраста. Не каждого принимали в отряд. Заводские
комитеты отбирали туда самых достойных и надежных.
Нам стало тесно в «китайском дворце», и мы, ни у кого не
спросив разрешения, опять начали собираться в парке графа
Дурново.
Во время занятий в парке всегда можно было видеть много
людей, не состоявших в отряде, но с интересом следивших за
всем, что там происходило.
Стал захаживать к нам и фрезеровщик Лелюев. Он долго
присматривался, а потом подошел к Афанасьеву и сказал:
— Научи-ка, браток, и меня из винтовки стрелять.
— Зачем это вам? — спросил его командир отряда.
— Время-то нынче какое? Глядишь, и мне, старику,
придется за оружие взяться...
Лелюев стал каждый день приходить на занятия отряда, и
Афанасьев всегда находил время, чтобы заняться с ним особо:
разбирал и собирал винтовку, объяснял взаимодействие
частей, учил правилам стрельбы.
И вот однажды Афанасьев дал старику один боевой патрон
и разрешил сделать выстрел.
69

Долго целился Лелюев, но выстрелил без промаха.
Счастливый и улыбающийся, он заявил нам:
— Видали? Вот теперь и я буду настоящим защитником
нашего рабочего дела...
Везде, где только было можно, мы стали добывать оружие
и боеприпасы.
Большое дело совершил в эти дни Иван Сенькин.
После занятий он по поручению штаба отряда отобрал
группу молодых ребят и сказал:
— На запасных путях Финляндского вокзала стоят два
вагона с оружием, предназначенным для финских
белогвардейцев. Наша задача — перехватить это оружие. План у меня
такой. Мы сейчас разыщем ломовых извозчиков и двинемся к
вокзалу. Там нас будут ждать железнодорожники. С ними
есть контакт. Понятно?
— Ясно! — ответили собравшиеся.
— Только все это надо сделать тихо, быстро...
Несколько извозчиков остановились у тупика, куда
маневровым паровозом железнодорожники подкатили вагоны.
Предварительно хорошо смазав все железные части, они тихо, без
скрипа открыли двери. Свет решили не зажигать. В
кромешной темноте с большой осторожностью и ловкостью несколько
человек поднимали ящики с оружием и патронами, передавали
стоявшему у самой двери и грузили на поджидавшие телеги.
Вся операция была проведена исключительно слаженно.
Красногвардейцы с полуслова понимали друг друга. До
рассвета было вывезено все оружие, до единого ящика.
Благодаря неутомимому Ивану Сенькину у каждого
красногвардейца нашего отряда была теперь винтовка, граната и
вдоволь патронов. Чем ближе к событиям, тем лучше мы были
вооружены. У нас уже были пулеметы и два артиллерийских
орудия.
Красногвардейцы нашего отряда дежурили в районном
штабе Красной гвардии Выборгской стороны. Он помещался
в бывшем трактире «Веселая долина» на Сампсоньевском
проспекте, в доме 33. Здесь же часть помещений на первом и
втором этажах занимал Выборгский районный комитет партии.
70

Ни на минуту не затихала жизнь в Выборгском штабе
Красной гвардии и в районном комитете партии: связные
приходили и уходили, приезжали и уезжали мотоциклисты, с утра
до вечера здесь находились представители заводов и фабрик.
Секретарем райкома партии была тогда Женя Егорова,
молодая светловолосая женщина неистощимой энергии, любимица
всех рабочих.
В первом этаже устроили чайную для красногвардейцев.
Официантов, разумеется, не было, и мы сами наливали в один
большой, пузатый чайник кипятку, в другой — заварку,
доставали завернутые в бумажку кусочки сахару и пили чай.
Много интересных новостей можно было узнать, дежуря в
районном штабе. Каждый пришедший сюда с завода или с
фабрики рассказывал самые последние новости и чаще всего о том,
как рабочие добывали оружие.
Вскоре остро встал вопрос о складах. Собранное оружие
надо было до поры до времени спрятать от чужих глаз. И тут
рабочими было проявлено столько выдумки, остроумия, на
какое только способны люди, прошедшие большую школу
конспирации и подполья.
На одной из улиц находилась кооперативная лавка, где
торговали разным бакалейным товаром. Заведовал ею близкий
партии человек. В одну ночь эту лавку превратили в тайный
склад оружия и боеприпасов. За тонким слоем муки и макарон
лежали патроны, гранаты, пистолеты, а в подвале ждали
своего часа пулеметы и винтовки.
Делом отвечали рабочие Петрограда на призыв Ленина
готовиться к новым битвам, строиться в боевые колонны.
Н А Ч А Л О С Ь...
Не узнать было нашу Выборгскую сторону утром 24
октября 1917 года. Знакомые улицы выглядели необычно. Как
ветром сдуло милиционеров Временного правительства. Всюду
теперь расхаживали патрули Красной гвардии с винтовками
на ремне и алыми повязками на рукавах.
Еще на рассвете красногвардейцы поспешили в штаб
отряда. Чуть свет тут были уже и мы: Петр Бондарев, Иван
Прокофьев, Василий Коленов, Саша Короткое и я.
71

В штабе отряда не умолкал телефон. Дежурный едва
успевал записывать распоряжения. Выборгский районный штаб
Красной гвардии, ссылаясь на распоряжение
Военно-революционного комитета, все время требовал выслать наряды
красногвардейцев то в одно, то в другое место, давал всё новые и
новые задания.
Двадцать, тридцать, а то и пятьдесят человек
отсчитывали— отряд готов. Назначается старший, выдаются патроны,
гранаты, уточняется задача.
И вот гремит уже песня:
Смело, товарищи, в ногу,
Духом окрепнем в борьбе...
Красногвардейцы уходили выполнять задание.
Опять зазвонил телефон в нашем штабе. Поступило
приказание: «Занять Литейный мост».
Выполнить эту задачу поручено отряду красногвардейцев
под командой рабочего нашего завода товарища Стакуна.
Вышли не мешкая.
Вскоре по телефону товарищ Стакун доложил:
— На правой стороне моста вооруженные юнкера. Они сто-
72

ят с винтовками наперевес и никого из рабочих окраин не
пропускают в центр города...
— Оставайтесь на левой! — приказал Стакуну дежурный.—
Ждите особых распоряжений.
Так они и оставались в тот день лицом к лицу — солдаты
Ленина и юнкера Керенского.
Подошел Саша Короткое и, чуть не плача, пожаловался:
— Не везет мне, Колька.
— Почему? — спросил я недоумевая.
— Ростом не вышел...
Он и в самом деле был невысокого роста. В строю всегда
оказывался самым последним, на левом фланге. И каждый
раз, когда формировался очередной отряд, дежурный
отсчитывал с правого фланга нужное количество красногвардейцев,
а остальным приходилось ждать следующей очереди. А Саше
не терпелось. Огорченный, обиженный, он уже несколько раз
обращался к Афанасьеву и Янушкевичу, и те отвечали ему
одно и то же.
— Погоди, придет и твой черед.
В штабе опять зазвонил телефон. Докладывал Стакун:
— Юнкера у Литейного получили подкрепление.
Дежурный отвечал:
— Учтем. Продолжайте наблюдение...
Наступили сумерки.
Из ворот Металлического завода выкатили два
артиллерийских орудия.
Их установили у самой набережной Невы и стволами
направили на Литейный мост.
. Красногвардейцы, не получившие в этот день какого-нибудь
боевого задания, оставались при заводском штабе, который
снова разместился в дворцовых комнатах графа Дурново.
Я решил найти себе где-нибудь местечко, чтобы хоть
немного вздремнуть. Пошел по барским комнатам, где среди
зеркал и мягкой мебели отдыхали мои товарищи. В камине
горели, потрескивая, березовые поленья, бросая красные
отсветы на золоченых амурчиков, во множестве вылепленных на
карнизах, вокруг зеркал и под самым потолком. Прильнув
друг к другу, товарищи мои крепко спали, держа в руках
винтовки.
Я обошел все комнаты, но нигде не встретил Сашу Корот-
кова.
73

«Где бы он мог быть? — подумал я.— Неужели домой
смотался? На него это не похоже!»
Выхожу на веранду и вижу: низко склонив голову, тихо
пробирается к штабу наш юный красногвардеец.
— Сашка! — позвал я.— Где ты был?
— На Финляндском вокзале,— отвечает он, не глядя в
глаза.
— Тебя кто посылал туда?
— Сам к отряду пристроился...
Я ничего не могу понять: какой отряд и зачем посылали его
на Финляндский вокзал? Как попал туда Саша?
Расспрашиваю и вот что узнаю.
Огорченный тем, что при формировании отрядов до него не
доходила очередь, Саша решил пуститься на хитрость. Он стал
у ворот и, подкараулив, когда очередной отряд выходил на
задание, примкнул к нему. Отряд должен был захватить
Финляндский вокзал. Надо было также занять почтовое и
телеграфное отделение при вокзале.
Ожидалось, что юнкера, охранявшие вокзал, окажут
упорное сопротивление.
Поэтому отряду были приданы пулеметы. Они-то больше
всего и привлекли Сашу Короткова.
— Можно, дяденька, мне с вами пойти? — обратился он к
пожилому пулеметчику.
— Гляди, сынок, там ведь стрелять будут,— предупредил
тот добродушно.
— Я в отряде красногвардейцев обучался! —гордо заметил
Саша.
— Тогда валяй! Хочешь, возьми вот коробку с лентами,—
предложил пулеметчик.
Саша схватил коробку и даже виду не подал, что она
тяжелая.
От радости он не чувствовал земли под собой. Вскоре он
начал перекладывать ее из руки в руку, частенько
останавливался, отдыхал.
— Тяжело небось? — спросил пулеметчик.
— Нет, нет! — быстро ответил Саша.— В бою я тоже буду
с вами...
Пулеметчик улыбнулся.
— Разумеется,— сказал он.— Будешь ленту подавать...
Саша был счастлив.
74

Он уже обливался потом, не чувствовал от тяжести ни рук,
ни ног, но не сдавался.
И вдруг по шеренге передали последнюю новость: юнкера
ушли, не приняв боя. Финляндский вокзал был занят без
единого выстрела.
Все радовались, а Саша думал: «Опять не повезло!»
Он уже собрался вернуться обратно, но тут вышел на
крыльцо командир отряда и спросил:
— У кого из вас, товарищи, красивый почерк?
— У меня! — ответил Саша и, как ученик в классе, поднял
руку.
Командир повел его в помещение вокзала, в почтово-теле-
графное отделение, и сказал:
— Мы, парень, решили создать здесь- бюро переписчиков.
Надо снимать копии со всех входящих и исходящих телеграмм.
Сдавать будете старшей телеграфистке, а она мне...
Отдав приказание, командир ушел.
К Саше подошла уже немолодая женщина и положила
перед ним несколько телеграмм.
— Только, пожалуйста, молодой человек, пишите не
торопясь, аккуратно, чтобы разборчиво было...
— Еще чего! — сказал Саша.— Не буду я переписывать...
Не мужское это дело!
— Как знаете,— тихо ответила старшая телеграфистка.—
Я доложу командиру...
— Докладывайте! — крикнул Саша, выбежал на улицу и
что есть духу поспешил к нам, в штаб отряда.
Пока Саша со всеми подробностями рассказывал мне о
своих похождениях, в комнату вошел Петр Бондарев. Он давно
уже прислушивался к нашему разговору.
— Ты что, в анархисты записался? — сказал он зло.—
Захотел— пристроился, не понравилось — сбежал. Разве может
так поступать боец Красной гвардии? Где дисциплина? Где
твоя революционная бдительность?
— При чем тут бдительность? — сказал я, заступаясь за
товарища.
— На поруки берешь? — набросился на меня Петр.—
Может быть, в тех самых телеграммах проклятая контра друг
дружке вести подает? Пойдем к начальнику штаба, пусть он
разберется!
Саша не на шутку испугался.
75

— Я больше не буду,—тихо сказал он.
Петр улыбнулся, и я понял, что он не отведет его к
начальнику штаба, помилует.
Мы с Сашей вышли на улицу. Над Петроградом, гонимые
ветром, носились низкие дождевые облака. Нева бесновалась,
яростно билась волнами о гранит, будто пыталась вырваться
из берегов.
Утром 25 октября в штаб нашего отряда пришел
Константин Иванович Янушкевич. Он был в серой шинели без ремня,
в старой солдатской шапке. Его серые, спокойные глаза были
немного воспалены. Сказывались, видимо, бессонные ночи.
— Становись! — скомандовал он.
Мы построились быстро и дружно.
Константин Иванович не торопясь вынул из кармана
телефонограмму и сказал:
— Поступило распоряжение: пятьдесят процентов отряда
откомандировать в распоряжение штаба Красной гвардии
Выборгского района; двадцать пять процентов использовать для
охраны завода, а остальных держать в резерве...
Всем стало ясно, что наступает час решающей схватки.
Никому поэтому не хотелось оставаться на охране завода, а тем
более в резерве. Все рвались к настоящему делу.
— Желающие в распоряжение района — шаг вперед! —
скомандовал Янушкевич.
Все, как один, шагнули вперед.
— Так дело не пойдет! — сказал, улыбаясь, Константин
Иванович.— Из простого вопроса сделали сложный. Ну ладно!
Чтобы никого не обидеть, поступим так: будем тянуть жребий.
Согласны?
— Согласны! — в один голос ответили красногвардейцы.—
Это будет по справедливости.
«По справедливости, нечего сказать! — подумал я.— Вдруг
я не попаду?»
Мне припомнились первые забастовки, митинги на заводе,
тот день, когда я назло мастеру одну за другой вывешивал
листовки в курилке, как в дни февральских событий дрался с
городовыми, сбивал замки с тюремных камер. А теперь возьмут
и в резерв направят — разве это справедливо?
Уже достали ножницы, бумагу, режут и надписывают
билеты.
76

Чтобы хоть немного справиться с охватившим меня
волнением, я подошел к штабу, стал прислушиваться к телефонным
разговорам, заводил беседы с приезжавшими сюда вестовыми,
успевшими уже побывать в Смольном, в главном штабе
восстания.
Я узнал много такого, что еще больше распаляло мое
воображение.
Оказывается, восстание в городе было уже в самом разгаре.
Отряды Красной гвардии вместе с солдатами и матросами,
примкнувшими к восставшим рабочим, занимали тактически
важные пункты. На помощь красногвардейцам Выборгского
района выступили солдаты Московского полка. Литейный,
Гренадерский и Сампсоньевский мосты через Неву заняты.
— Ну давайте, товарищи, тяните,— сказал Янушкевич.—
Подходи, Рябов!
Я сунул в чью-то кепку руку, зажмурил глаза и схватил
свернутую в трубку бумажку.
— В распоряжение районного штаба! — сказал,
подморгнув, Янушкевич и развернул листок, который я отдал ему не
читая.
Нам повезло — в распоряжение районного штаба
отправлялись Петр Бондарев, Иван Прокофьев и Василий Коленов.
— Становись! — раздалась команда.
Старший группы Васильев проверил всех по списку,
подровнял шеренги и как-то по-особенному, торжественно, громко
и четко скомандовал:
— Шагом марш!
Мы двинулись. Оставшиеся закричали нам вслед:
— Не подкачайте, товарищи! В случае чего мы к вам на
подмогу придем!
И вдруг кто-то тоненьким, высоким голоском запел:
На бой кровавый,
Святой и правый
Марш, марш вперед,
Рабочий народ...
Я узнал голос Саши Короткова. Он не вытянул жребия, но
все-таки в последнюю минуту пристроился на левом фланге и
теперь, сияющий от счастья, браво отбивал шаг, стараясь не
сбиться с ноги.
77

В старину говорили: каждый солдат несет в своем
походном ранце маршальский жезл, мечтает о подвиге.
Никто из нас тогда не думал, разумеется, стать
когда-нибудь генералом, но каждый в душе надеялся, что именно ему
удастся поймать самого Керенского.
Мы ненавидели его.
Керенский давно уже стал смешным персонажем самых
едких и злых анекдотов. Карикатуристы всегда рисовали его
позером, особенно подчеркивая манеру Керенского держать
правую руку на груди. Ну прямо тебе Наполеон, да и только!
Ах, как мне хотелось первому ворваться в бывшие царские
покои, арестовать главу Временного правительства, ставшего
ненавистным народу!
Это было моей заветной мечтой, моим жезлом в походном
ранце.
Шумно было теперь в «Веселой долине». Сюда один за
другим прибывали красногвардейские отряды со всех заводов и
фабрик Выборгской стороны.
Много оказалось здесь знакомых и друзей, с которыми
проходили наше детство и юность. Становилось еще легче и
радостней на душе.
Мы думали, что нас сразу же направят в бой, пошлют па
штурм, прикажут подыматься в атаку.
В штабе между тем не торопились. Без суеты и горячности
здесь занимались учетом и расстановкой сил, формированием
сводных отрядов, группами отправляли на отдельные задания:
взять под охрану гараж, разоружить юнкеров, перебросить
оружие.
Многих красногвардейцев направляли в распоряжение
Смольного.
Но вот вышел из штаба рабочий нашего завода, старый
член партии товарищ Данилов. В руках у него был список,
по которому он стал вызывать:
— Абрамов!
— Есть!
— Соколов!
— Есть!
— Артемьев!
— Есть!
78

— Прохоров!
— Есть!
Так одного за другим он отобрал почти половину
красногвардейцев нашего отряда. К ним присоединилось человек
сто из других отрядов. Им Данилов приказал построиться в
сторонке.
— Я буду короток,— сказал, обращаясь к вновь
сформированному отряду, Данилов.— По приказу
Военно-революционного комитета перед нами поставлена задача: разоружить
юнкеров Михайловского артиллерийского училища. Помешать
им выйти на подмогу защитникам Зимнего дворца.
Вскинув на плечо винтовки, отряд выступил на выполнение
боевого задания.
Мы им очень завидовали.
Настроение у нас то падало, то поднималось.
Мы рвались в бой. Он казался нам последним и
решительным.
В штаб между тем продолжали поступать радостные вести:
весь трудовой Петроград поддерживает восстание, часть за
частью войска местного гарнизона переходят на сторону
восставших.
Отказались защищать Керенского некогда верные ему
полки: Преображенский, Павловский, Семеновский, 1-й и 2-й
казачьи полки, измайловцы.
Из Кронштадта в Петроград спешат матросы.
«Только бы поспеть! Только бы не остаться в резерве»,—
думал я.
— Становись! — раздалась опять знакомая команда.
Началось формирование сводного отряда Красной гвардии
Выборгского района.
— Видал, народу-то сколько? — шепчет мне на ухо Петр
Бондарев.— Наверняка Зимний штурмовать пойдем...
«Ну, берегись, Керенский!» — подумал я про себя.
НА ИСХОДНОЙ ПОЗИЦИИ
Наш отряд прибыл в центр еще засветло. Расположились
на углу Невского проспекта и Морской улицы.
Отсюда до Зимнего дворца, казалось бы, рукой подать —
79

метров двести, от силы — триста. Но попробуй проберись,
пробеги, проползи их! Они могут стать и самыми последними в
твоей жизни, и только началом большой судьбы.
Вместе с нами за зданием Главного штаба и на
прилегающих к Зимнему дворцу улицах, возле Полицейского моста
сосредоточивались отряды Красной гвардии и Петроградского
района. Тут же находились броневики, зенитная батарея и
полубатарея полевой артиллерии. Дальше по Незскому, у
Казанского собора, стояли в полной боевой готовности
артиллерийские орудия. Нам рассказали, что эти орудия были
вызваны Временным правительством с фронта. Однако,
прибыв в Петроград, артиллеристы перешли на сторону
восставших.
Вблизи Александровского сада дворец окружали моряки
из 2-го Балтийского и Гвардейского флотских экипажей,
солдаты Кексгольмского полка и отряды Красной гвардии и
броневики автобронедивизиона.
Связные, которых время от времени посылали командиры
отрядов, докладывали, что дворец окружают со стороны
Адмиралтейства, Певческого моста, Миллионной улицы, вплоть до
Зимней канавки. Вдоль Невы по набережной Петра Великого
в районе Троицкого моста расположился ударный батальон
моряков, прибывших из Ревеля.
А отряды всё прибывали и прибывали.
На том берегу Невы стягивались рабочие отряды заводов
Василеостровского района. Подступы к Дворцовому мосту,
соединявшему Васильевский остров с центром, находились уже
в руках красногвардейцев.
Из уст в уста передавались последние новости.
Рассказывали о попытке юнкеров освободить телефонную станцию на
Морской улице, которая с утра еще была занята по приказу
Военно-революционного комитета. Попытка эта кончилась
полным провалом.
А пока что вокруг было спокойно и тихо.
Ни выстрелов, ни разрывов гранат. Притаился
перепуганный Невский.
Поступило приказание:
— Уйти с мостовой и тротуаров! Расположиться в
ближайших дворах и подъездах.
Почти в одно мгновение проспект и улицы обезлюдели,
опустели. Глядя на них теперь, никто бы не смог и догадаться,
80

какая сила притаилась рядом, готовая в любую минуту,
по первому сигналу броситься в последний и решительный
бой.
— Айда, Колька, поглядим на дворец,— позвал меня Петр
Бондарев.
Прижимаясь к стенам домов, мы осторожно протиснулись
под аркой Главного штаба. Отсюда как на ладони была видна
величественная громада бывшей царской резиденции.
— Красота какая! — услышали мы сзади голос Саши Ко-
роткова.
— Ты зачем здесь? — сурово спросил его Петр.— Опять с
позиции ушел?
— А ты? — резонно ответил Саша, и Петр умолк.
Расположенный в центре Петрограда, на берегу Невы,
Зимний дворец представлял собой огромное трехэтажное здание.
Перед ним — широкая площадь, которую с разных сторон
обрамляют громадные здания Главного штаба и
Адмиралтейства.
Посреди пустынной площади высится Александровская
колонна, установленная здесь в память победы над Наполеоном.
Это величайший в мире гранитный монолит. Она высечена из
цельной гранитной глыбы и держится на постаменте без
всяких креплений только силой своей тяжести. На самом верху—
высокий, с поднятой рукой и крестом на плече ангел.
— Стоит, как солдат, по команде «смирно»! — сказал про
ангела Петр.
— А что это у него под ногами? — спросил Саша.
— Разве не видал раньше? Змея там,— ответил я.
— Зачем? — допытывался Саша.
— Это он врагов России ногой попирает,— сказал я.
— Значит, он за нас сегодня! — шутя заметил Петр.
Я смотрел на дворец и повторял в уме слова самой
первой листовки, которую когда-то дал мне прочесть строгальщик
Иванов: «Кровью... обрызганы дворцы аристократов и
магнатов капитала...» И тут я обратил внимание, что Зимний дворец
окрашен густой красной краской, будто и в самом деле
забрызган народной кровью.
«Ну,— подумал я про себя,— сегодня мы пришли к тебе не
с хоругвями и не с наивной верой в сердцах».
— Пошли, чего на него смотреть! — сказал я.
Было пасмурно. Быстро наступали сумерки. Временами то
81

припускал мелкий колючий дождь, то вдруг начинал падать
тяжелый мокрый снег. Порывами налетал ветер, холодный,
пронизывающий.
Совсем уже стемнело, когда мы вернулись в свой отряд.
Вскоре нам было приказано занять исходные для атаки
позиции.
Наш отряд расположился вдоль полукруглой стены здания
Главного штаба, выходившей прямо на Дворцовую площадь.
На этот раз справа от нас оказались солдаты одного из
полков, примкнувших к восставшим, отряды Рождественского
района столицы, а слева — красногвардейцы Путиловского завода,
за ними — матросы Балтийского флота, вооруженные отряды
Василеостровского и Московского районов.
Товарищ Васильев — наш командир — держав нас в курсе
обстановки.
82

— Сегодня утром,— сообщил он,— в Смольном открылся
Второй Всероссийский съезд рабочих, крестьянских и
солдатских депутатов. Наша теперь задача, товарищи, быстрей
отрапортовать съезду, что этот последний оплот контрреволюции
нами захвачен...
— Не беспокойтесь, товарищ Васильев,— отвечает Ваня
Прокофьев,— хотя они и спрятались за толстыми стенами
дворца, но мы до них все равно доберемся. Не через двери, так
через окна, а во дворец войдем, выкурим их оттуда...
— Слыхать что-нибудь про Керенского? — спросил я.— Где
он находится?
— Точных сведений не имею... Наверное, вон тут, за этими
штабелями,— ответил Васильев.— Ведь в руках Временного
правительства остался один Зимний дворец...
— А кто его защищает? — последовал новый вопрос.
— Говорят,— отвечает Васильев,— что верными
Временному правительству остались офицеры...
— Это понятно! — сказал какой-то старик.
— Юнкера,— продолжал Васильев.
— Тоже неудивительно,— сказали в толпе.
Васильев сделал паузу, потом, с трудом сдерживая улыбку,
произнес:
— Женский ударный батальон смерти.
— Ха-ха-ха! — разнеслось по рядам.
Со всех сторон послышались выкрики:
— Нашли себе защитников!
— Докатились!
— За бабьи спины прячутся!
— Тише, товарищи! — подняв руку, сказал Васильев.—
Помните, что нам предстоит бой не на жизнь, а на смерть. Там,
вон за этими штабелями дров, притаились пулеметы. Там в
каждой щелке дуло винтовки, В нас будут стрелять, нам
попытаются преградить дорогу. Но мы обязаны любой ценой
захватить этот последний оплот контрреволюции.
— Когда будет сигнал к атаке? — послышались
нетерпеливые голоса.
— С минуты на минуту,— сказал товарищ Васильев,—
должен прогреметь выстрел «Авроры», над Петропавловской
крепостью вспыхнет красная ракета...
И опять все смолкло.
Шел дождь.
аз

— Чего мы ждем? — спрашиваю я у командира отряда-
— Терпение, молодой человек,—говорит он. —
Терпение...
Но по всему видно, что ему самому не терпится, и он все
время куда-то уходит, потом появляется и сообщает самые
последние новости:
— Послали ультиматум. Ждут ответа...
Военно-революционный комитет, желая избежать
кровопролития, направил Временному правительству ультиматум.
Министрам предложили сдаться не позднее точно указанного
срока. Если вечером в 6 часов 20 минут они не сдадутся, с фортов
Петропавловской крепости и с крейсера «Аврора» будет открыт
огонь, который и явится сигналом к штурму.
Временное правительство, пытаясь всячески оттянуть
сроки, не отвечало на ультиматум.
Министры, видимо, ожидали чуда: авось придут
обещанные ставкой верные Временному правительству полки!
Но полки не приходили.
Срок ультиматума истекал, но министры потребовали
отсрочки. Они по единственной ниточке телефона, которую не
смогли обнаружить солдаты, захватившие телефонную
станцию, связывались с фронтом, с Москвой и умоляли выручить
их. Получив заверение, что помощь на подходе, министры
Временного правительства отклонили ультиматум.
Время шло.
Уходили один за другим и защитники Зимнего дворца,
используя потайные, еще не блокированные осаждавшими входы
и выходы. Так ушли, несмотря на уговоры министров, три
сотни казаков. Сдались с орудиями юнкера Михайловского
артиллерийского училища, к восьми часам вечера — юнкера
Ораниенбаумской школы прапорщиков.
Сведения об этом быстро разносятся по цепи. Они и радуют
и делают нас еще более нетерпеливыми.
Мы ждем сигнала. Мы рвемся в атаку. Нам не терпится.
Вдруг послышался грохот. Гулко раздавался в темноте
топот конских копыт о торцовую мостовую.
— Кто идет? — раздались голоса.
— Артиллерия,— послышался ответ.
— Куда направляетесь?
— К Зимнему дворцу,— отвечал молодой офицер.
— Зачем?
84

— Прибыл по приказанию военного министра господина
Керенского!
— Тпрр! — закричали со всех сторон.— Приехали...
Красногвардейцы схватили коней за удила.
— Бей их! Сдавайся! — раздавалось вокруг.
Батарея, шедшая на подмогу защитникам Временного
правительства, была разоружена. Ее орудия тут же установили
под аркой Главного штаба, направив стволами на Зимний
дворец. И опять на улицах, прилегавших к Дворцовой площади,
стало тихо. Изредка то тут, то там раздавались одиночные
винтовочные выстрелы.
В АТАКУ, КОЛЬКА!
Сигнала все не было.
Не слышно выстрела «Авроры», не видно красной ракеты
над Петропавловской крепостью. Нам не терпится, и вот уже
небольшими группами, перебежками один за другим мы
пытаемся продвинуться вперед, поближе к цели.
Вот когда пригодились нам занятия на лужайках в парке
графа Дурново! Но здесь перед нами ровная, вымощенная
булыжником площадь,— укрыться негде и окопаться нельзя.
Сорвешься с места, пробежишь шагов десять и падаешь прямо
в лужу, образовавшуюся от дождя. Мокро, холодно, а сразу
подняться невозможно: враг заметит тебя и бьет из винтовки,
строчит из пулемета. Наши немедленно спешат на
выручку, прикрывают огнем, и ты, чудом уцелев, отползаешь
обратно.
Такие перестрелки вспыхивали все чаще, становились все
ожесточеннее. Мы рвались в бой, и каждая минута ожидания
казалась нам вечностью... Но товарищи Подвойский, Антонов-
Овсеенко и Чудновский, которые руководили штурмом
Зимнего дворца, желая избежать кровопролития, тщательно
готовились к решающему штурму. Наступающему всегда видны
только ближайшие ориентиры, а не все поле боя. Мы видели перед
собой протянувшиеся через всю площадь штабеля дров, в
которых были сделаны бойницы для пулеметов и винтовок. Перед
нами был ненавистный дворец, в который каждому не
терпелось ворваться.
85

По цепи справа и слева все время передавались вопросы и
ответы:
— Стреляет?
— Не слышно.
— А ракета?
— Не видно.
Отряды левого фланга, находившиеся у Александровского
сада, посылали своих наблюдателей к набережной.
Разведчики взбирались на высокие деревья и буквально до слзз
напрягали глаза, вглядываясь то в направлении Петропавловской

крепости, то к Николаевскому мосту, у которого стоял крейсер
«Аврора».
Сигнала все не было.
Перестрелка на Дворцовой площади продолжалась. Уже
потом мы узнали, что наша медлительность удручающе
действовала и на защитников Зимнего дворца. У многих из
них не выдерживали нервы. Юнкера бросали оружие и
скрывались в темноте дождливой осенней ночи. Закатывая
истерику, срывали с себя солдатские гимнастерки, бросали винтовки
и уходили ударницы женского батальона. Однако защитников
Зимнего дворца оставалось еще немало.
В наших рядах показались женщины-санитарки. Это были
работницы одной из фабрик, добровольно принявшие участие
в наступлении. Они делали перевязки раненым, уносили
тяжело пострадавших. Легкораненые, как правило, оставались в
строю.
Наконец грянул выстрел «Авроры».
— Ура! Ура! Ура!..
Как ураган, этот могучий, все время нарастающий возглас
раздавался со всех сторон. Будто один человек, поднялись в
атаку тысячи красногвардейцев, солдат, матросов и сплошной,
неукротимой лавиной бросились в наступление.
Ударило орудие из-под арки Главного штаба. Видно было,
как снаряд попал в карниз и разорвался прямо над главными
воротами дворца.
Могучие крики «ура» заглушили трескотню пулеметов и
винтовок, но вот стрельба становится слышней, громче, и
вскоре она совсем заглушает голоса людей.
Первая атака, которую мы вели на открытой площади,
захлебнулась. Цепи залегли, прижатые пулеметным огнем.
Послышались стоны раненых. Стало ясно, что наступление на
главные ворота потребует много жертв. Наступать надо было
и с флангов.
Пользуясь темнотой, мы стали по одному, по два, то
ползком, то перебежками продвигаться вперед, накапливаться на
новых рубежах.
Погода отвратительная — дождь, ветер. Под ногами лужи.
Одежда намокла и стала тяжелой.
Мы подбираемся к штабелям дров на расстояние одного
броска гранаты. Особенно успешно накапливались наши сцлы
у Александровской колонны. Этот огромный гранитный моно-
88

лит служил нам сейчас великолепным укрытием от пуль врага.
Прижимаясь к его высокому постаменту, мы видели, как
многие юнкера и вояки из женского батальона, заметив, как
близко подползали наши товарищи, немедленно оставляли свои
позиции.
Наступила полночь...
Раздался новый сигнал к атаке.
И первое, что я услышал, было урчание моторов. Со
стороны арки Главного штаба на помощь наступающим
двинулись броневики. Вот они уже поравнялись с нами.
Я услышал громкий, звонкий голос Петра Бондарева:
— В атаку, Колька! Вперед! Прижимайся к
броневикам!
Лавиной хлынули отряды атакующих.
Кожаные куртки, ватники, пиджаки рабочих, бушлаты
матросов, шинели солдат и красные косынки санитарок — все
смешалось в единый могучий, нарастающий, неукротимый
порыв, захлестнувший все вокруг.
Мы преодолеваем груды разбросанных дров. Под ногами
мокрые от дождя поленья, они скользкие, на них не устоишь.
Они мешают нам. Треснули набитые песком мешки. Песок
тоже мокрый, он прилипает к подошвам, бежать становится
очень трудно, но мы бежим.
Корабли, стоявшие на Неве, включили прожектора. Был
включен прожектор и со стороны Александровского сада.
Дворцовая площадь будто загорелась и вспыхнула всеми цветами
радуги.
Свет ослепляет защитников Зимнего дворца, они бросают
оружие, падают на колени, просят пощады...
— Ура! Ура! — несется со всех сторон.
Было уже далеко за полночь, когда мы ворвались в
Зимний дворец. Не чувствуя ног, мы неслись по широким
мраморным лестницам, продвигались все вперед и вперед.
Юнкера и офицеры, отдельные ударницы женского
батальона хорошо знали все закоулки, переходы в этих огромных
помещениях дворца.
Они ловко скрывались за каждой колонной, за
позолоченными решетками лестниц и внезапно открывали огонь,
стреляя в упор по наступающим.
Но нас было больше, чем их. Мы неудержимо рвались
вперед, нас уже ничем нельзя было остановить.
89

Через длинный коридор мы попали в огромный зал, а
оттуда вышли на противоположную сторону дворца. За окнами
виднелась набережная Невы. Там, освещенные прожекторами,
полыхали красные знамена. Всё новые и новые отряды
рабочих подходили к Зимнему дворцу.
Однако некогда было любоваться этой незабываемой
картиной.
Снизу по мраморной лестнице поднимались бросившие
оружие ударницы женского батальона. Завидя нас, они падали
на колени, начинали плакать.
— Не троньте нас, мы не виноваты,— просили они,
заливаясь слезами.
Мы собрали их и заперли в одном из многочисленных
помещений дворца.
В это время я увидел Антонова-Овсеенко. Он с группой
красногвардейцев и матросов направлялся в Малахитовый
зал, чтобы арестовать министров Временного правительства.
— Проверить все комнаты, очистить их от юнкеров! —
приказал нам товарищ Антонов-Овсеенко.
Он был невысокого роста, в очках; из-под широких полей
его черной шляпы виднелись длинные волосы.
Мы принялись выполнять задание. Юнкеров пришлось
вытаскивать буквально из-под диванов, темных углов под
лестницами, иногда завернутыми в портьеры.
Неважный вид был у них. Они были страшно перепуганы,
многие начали заикаться.
Низко опустив головы и подняв руки вверх, они просили о
пощаде, давали честное слово никогда больше не воевать
против народа.
Мы им поверили, да только напрасно. Не раз потом эти
барские выкормыши выступали с оружием в руках против
революции.
Одно за другим очищали мы помещения дворца от
спрятавшихся юнкеров. В это время на площадку лестницы вышел
один из членов Военно-революционного комитета и громко,
четко предупредил:
— Товарищи! Военно-революционный комитет
категорически запрещает брать какие-либо предметы из дворца или
портить художественные ценности. Помните, товарищи, это все
теперь является достоянием народа...
— Правильно! —во весь голос заявил стоявший рядом со
90

мной старый питерский рабочий.— Нынче все на этом свете
наше. И дворцы, и заводы, и даже вот эта штуковина...
И он обратился к высокому бородачу, в одной руке
державшему винтовку, а в другой — огромную книгу в ярком
золоченом переплете.
— Где ты это золото подобрал?
— В царских покоях,— смущенно ответил бородач.
— А зачем? Не твое ведь?
— Сам ведь баил, что нынче все тут наше.
— Наше, народное, да не твое. Разумеешь? Клади на
место...
Бородач смутился и положил книгу в золоченом переплете
на место.
Начальники отрядов и командиры подразделений
немедленно разослали связных, чтобы объявить о приказе
Военно-революционного комитета по всем помещениям и комнатам
дворца.
— Ведут! Ведут! — прямо мне на ухо закричал Саша
Короткое.
— Кого? — спросил я.
— Этих самых, временных,— ответил Саша и побежал.
Мимо нас проходили арестованные министры Временного
правительства. Вели их так. Впереди вооруженный
красногвардеец, за ним арестованный министр, по бокам матрос и солдат
с винтовками наизготовку.
Затем опять красногвардеец, опять арестованный министр,
потом матрос и солдат по бокам.
И так все пятнадцать министров-капиталистов, министров-
помещиков, министров-соглашателей.
Все, кроме Керенского.
— Где же Керенский? — раздавались возмущенные
голоса.
— Сбежал...
— Спрятался...
Каждый высказывал свое мнение, одна версия сменялась
другой. Лишь позже стало известно, что глава Временного
правительства на автомобиле американского посольства покинул
столицу и отправился к войскам, чтобы уговорить их и
направить на восставший рабочий Петроград.
Так и не пришлось мне изловить его...
— Становись! — раздалась знакомая команда.
С1

Мы быстро и дружно построились, подровняли ряды.
— Шагом марш! — эхом разнеслось по набережной Невы.
Сводный отряд Красной гвардии, выполнив боевое задание,
возвращался домой, на нашу родную Выборгскую сторону.
Дул ветерок.
В небе, вдруг очистившемся от туч, высоко над шпилем
Петропавловки занимался рассвет.
Был первый день Советской власти.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Про зубило и точило 7
Был февраль, мела метелица 27
Красные банты 40
Белые ночи 54
Манифест , 65
Началось... . * . . . 71
На исходной позиции 79
В атаку, Колька! * 85

Для восьмилетней школы
Рябов Николай Федорович
В АТАКУ. КОЛЬКА!
Ответственный редактор С. М. Пономарева
Художественный редактор Н. 3. Левинская.
Технический редактор О. В Кудрявцева. Корректоры
Н. М. Кожемякина и С. П. Мосейчук.
Сдано в набор 6/ХП 1967 г. Подписано к печати
16/И 1968 г. Формат 60X847ie. Печ л 6 Уел печ.
л. 5,6. (Уч-изд. л. 3,16). Тираж 100 000 экз ТП
1968 № 467. Цена 21 коп. на бум. № 1.
Издательство «Детская литература». Москва,
М. Черкасский пер., 1.
Фабрика «Детская книга» № 1 Росглавполиграф-
прома Комитета по печати при Совете Министров
РСФСР. Москва, Сущевский вал, 49. Заказ № 1744.
Scan, DJVU: Tiger, 2019

Прочитайте книги,
выпущенные издательством
«ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»
к 50-летию Великой Октябрьской
социалистической революции:
Сборник
КАК ПОБЕДИЛА РЕВОЛЮЦИЯ.
Воспоминания участников революции о
великих днях Октября.
С борник
ВЕЛИКИЕ ДНИ,
Избранные рассказы советских писателей о
революционных событиях в Октябре.
Воскресенская 3.
УТРО.
Историческая повесть о В. И. Ленине в
период с июля по октябрь 1917 года. Сто
десять необычайно тяжелых дней провел
Ленин в подполье, и всюду, где бы он ни был,
он направляет работу партии.
Правки на Е.
БАЛЛАДА
О БОЛЬШЕВИСТСКОМ ПОДПОЛЬЕ.
Взволнованный рассказ о нашей партии в
годы подготовки Октября. Автор
рассказывает о жизни большевиков, о Ленине, об
условиях партийной работы.

Поле вой Б. и Жуков И.
НАШ ЛЕНИН.
Книга о жизни и деятельности Владимира
Ильича.
Прилежаева М.
УДИВИТЕЛЬНЫЙ ГОД.
В повести описан один год жизни В. И.
Ленина в Шушенском, когда создавалась
программа партии, строился план организации
«Искры».
Эти книги можно приобрести в магазинах
Книготорга и потребительской кооперации. Книги
высылаются также по почте наложенным платежом
отделом «Книга — почтой» областных, краевых и
республиканских книготоргов^