/
Text
Ill/ ~ ц \ Ѵ л г* ' ’■!* ОС>Ь\СИі/> . S ^ ...a^VlA '-” «Vх Bufcrorcxc А. В. Сиа*«-,-;:.:-< ßfхне
f I
М. Горькій РУССКІЯ СКАЗКИ
РОССИЙСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННА». БИБЛИОТЕКА ОмоьЬ £002134525 сща оЬмпш г^і 2002134525
WAE PRISONERS AID. WORLD’S COMMITTEE ДОНКѴЛ, SWITZERLAND I. Будучи некраспвъ и зная это, молодой человѣкъ ска - валъ себѣ: — Я уменъ. Э! Сдѣлаюсь мудрецомъ- У насъ это очень просто. И сталъ читать толстый сочиненія — онъ былъ, дѣй - ствптельпо, не глупъ, ионпмалъ. что наличность мудрости всего легче доказать цитатами нзъ книгъ. Л прочптавъ столько мудрыхъ книгъ. сколько нужпо, чтобы стать близорукимъ, онъ гопдо поднялъ носъ покрас- нѣвтпій ОП) тяжестп очковт. и заявилъ всему существу ющему: — Ну. н ѣтъ. меня не обманешь! Я вѣдь вижу, что жизнь — это ловушка, поставленная для мепя природой! — А — любовь? — спросилъ Дѵхъ жизни . - Благодарю, я, слава Богу, не поэтъ! Я не войду ради кусочка сыра въ желѣзную клѣтку неизбѣжныхъ обя занностей. Но, все таки , онъ былъ человѣкъ не особенно даровитый п потому рѣшплъ взять должность профессора фнлософіи. Прпходитъ къ министру народнаго просвѣщенія и го ворить: — Ваіпе Высокопревосходительство, вотъ я могу про- повѣдывать. что жизнь безсмысленна и что внугаеніямъ природы не слѣдуетъ подчиняться. I
— 6— ' Мшшстръ задумался: годится или нѣтъ? Потомъ спросплъ: — A велѣніямъ начальства надо подчиняться? — Обязательно — надо! — сказалъ философъ, почти тельно склонивъ вытертую книгами голову. — Ибо страсти человѣчьи ... — Ну, то-то ! Лѣзьте на кафедру. Жалованья — шест надцать рублей. Только — если я предпишу принять къ руководству даже и законы природы, смотрите — безъ воль нодумства! Не потерплю! И подумавъ, онъ меланхолически сказалъ: — Мы живьемъ въ такое время, что ради интересовъ цѣльности государства, можетъ быть, и законы природы придется признать не только существующими, но и по- , лезными — отчасти . — Чорта съ два! — мысленно воскликпулъ философъ. — Дойдете вы до этого, какъ-же .. . А вслухъ ничего не сказалъ. Вотъ онъ и устроился: еженедѣльно вл ѣзалъ на ка федру и по часу говорилъ разнымъ кудрявымъ юношамъ: >— Мм. Гг. Человѣкъ ограниченъ извнѣ, ограниченъ изнутри, природа ему враждебна, женщина — сл ѣпое ору- діе природы и по всему атому жизнь паша совершенно безсмыслена! Онъ привыкъ думать такъ и часто, увлекаясь говорилъ красиво, искренно; юные студентики восторженно хлопали ему, а онъ, довольный, ласково кпвалъ имъ лысой головой, умеленпо блестѣлъ его красненькій носикъ и все шло очень хорошо. Обѣды въ ресторапахъ были вредны ему, — какъ всѣ пессимисты, онъ страдалъ несвареніемъ желудка, — по этому онъ женился, двадцать девять лѣтъ обѣдалъ дома, между дѣломъ, незам ѣтно для себя, произвелъ четверыхъ
— 7— дѣтей, a послѣ этого — померъ. За гробомъ его почтительно и печально шли три до чери съ молодыми мужьями и сынъ, поэта, влюбленный во всѣхъ краспвыхъ женщпнъ міра. Студенты пѣли в ѣч - ную память — п ѣлп очень громко и весело, но — плохо; падъ могилой товарищи'профессора говорили цвѣ - тпстыя рѣчп о томъ, какъ стройпа была покойнпкова метафизика; — все было вполпѣ прилично, торжественно и даже минутами трогательно. — Вотъ и померъ старикашка! — сказалъ одинъ сту дента товарпщамъ, когда расходились съ кладбища. — Пессимиста онъ былъ, — отозвался другой. A третій спросилъ: — Ну? Развѣ? — Пессимиста и консерваторъ. — Ишь, лысый ... Ая и не замѣтилъ. . . Четвертый студента былъ человѣкъ бѣдный, онъ оза боченно освѣдомнлся: — Позовута насъ на поминки? Да, ихъ позвали. Такъ какъ покойный профессоръ написалъ при жизпи хорошія книги, въ которыхъ горячо и красиво доказывалъ безцѣльность жизни — книги покупались хорошо и читали ихъ съ удовольствіемъ — в ѣдь что ни говорите, a человѣкъ любить краспвое. Семья была хорошо обезпечена — и пессимизмъ мо - жетъ обезпечнть! — поминки были устроены богатые, бѣд - ный студента на рѣдкость хорошо покушалъ и, когда шелъ домой, то думалъ, добродушно улыбаясь: — Нѣта — и пессимизмъ полезен. . .
f — І— A еще былъ такой случай. Нѣкто, считая себя поэтомъ, писалъ стихи, но — по чему-то все плохіе и это очень сердило его. Вотъ однажды идетъ онъ по улицѣ п видитъ: валяется на дорогѣ кнутъ — извозчпкъ нотерялъ. Осѣнило поэта вдохновеніе и тотчасъ-же въ умѣ его сложился образъ: Какъ черный бичь — въ пыли дорожной Лежнтъ — раздавленъ — трупъ змѣи . Надъ нпмъ — рой мухъ гудитъ тревожно Вокругъ — жуки и муравьи. Бѣл ѣютъ тонкихъ реберъ звѣнья Сквозь прорванную чешую . . . Змѣя! Ты мпѣ напоминаешь Любовь издохшую мою . . . Вдругъ кнутъ сталъ на конецъ кнутовища и говорить, качаясь: — Ну, зачѣмъ врешь? Женатый человѣкъ, грамоту знаешь, а — врешь! Вѣдь не издыхала твоя любовь, жену ты и любишь, и боишься ея •.. Поэтъ разсердился. I— Это не твое дѣло!.. — И стихи скверные... — A тебѣ и такихъ не выдумать... Только свистѣть можешь, да и то не самъ.
— А, все таки, зачѣмъ врешь? Вѣдь не издыхала лю бовь то? — Мало-ли чего не было, а нужно, чтобъ было... — Ой, побьетъ тебя жена! Отнеси-ка ты меня къ ней... — Еакъ-же дожидайся ! ІІу, Богъ съ тобой! — сказалъ кпѵтъ, свиваясь што- лоромъ. легъ на дорогѣ н задумался о людяхъ, а поэтъ яошелъ въ трактнръ, спросилъ бутылку пнва и тоже стал? размышлять, но — о себѣ . — Хотя кнутъ и дрянь, но стихи опять плоховаты, это вѣрно! Странное дѣло! Одинъ ппшетъ всегда плохіе стихи, а другому, иной разъ, удаются хорошіе >— до чего все неправильно въ зтомъ мірѣ! Дурацкій міръ! Такъ онъ сидѣлъ. пилъ и все болѣе углубляясь въ нознаваніе міра, прншелъ. наконецъ, къ твердому рѣшеніто надо говорить правду: совершенно никуда не годит* этотъ міръ и человѣку въ немъ просто обидно жить даже! Часа черезъ полтора думалъ онъ въ этомъ направленіи, а потомъ сочинилъ: Пестрый бичь нашихъ страстныхъ желаній Гоните насъ въ кольца Смерти-Змѣи, Мы плутаемъ въ глубокомъ тумапѣ . Ахъ — убьемте желанья своп! Они въ даль насъ обманно манятъ Мы влачимся сквозь тернъ обпдъ По пути — сердце скорби намъ ранятъ А въ копцѣ его — каждый ѵбптъ... И прочее въ ѳтомъ духѣ — двадцать восемь строкъ. Вотъ ото ловко! — восклпкнулъ поэтъ п поше •ь домой очень довольный собою. Дома онъ прочиталъ стпхи жепѣ — ей тоже понрави лось.
— 10— — Только сказала она, — первое четверостишіе какъ будто не того ... •— Сожрутъ! Пушкпнъ началъ тоже не того . . . За то — размѣръ каковъ? Панихида! Потомъ онъ сталъ играть fco свопмъ сынишкой: поса- дпвъ его па колѣно и подкидывая, пѣлъ теноркомъ: Скокъ-поскокъ На чужой мостокъ! Эхъ буду я богатъ — Я свой намощу, Никого не пущу! Очень весело провели вечеръ, а ѵтромъ поэтъ снесъ стихи редактору и редакторъ сказалъ глубокомысленно — они всѣ глубокомысленны, редактора, оттого-то журналы и скучны. — Гмъ? — сказалъ редакторъ, трогая себя за носъ.— Это, знаете не плохо, а, главное, — очень въ тонъ настро- енію времени, очень! М-да, вотъ, вы, пожалуй, и нашли себя. Ну-сь, продолжайте въ томъ же духѣ • . . Шестнадцать копѣекъ строка... четыре, сорокъ восемь ... Поздрав ляю! Потомъ стихи были напечатаны и поэтъ почувствовалъ себя пмянпнникомъ, а жена усердно цѣловала его, томно говоря: — Ммой поэтъ, о-о ... Чѵдеспо провелп время! А одпнъ юноша — очень хорошій юноша, мучительно искавшій смысла жизни, — прочпталъ эти стихи и за- стрѣлился . Онъ, видпте-ли, былъ увѣренъ, что авторъ стиховъ, преж де чѣмъ отвергнуть жизнь, искалъ смысла въ ней такъ-же долго и мучительно, какъ искалъ самъ онъ, юноша, и
— ll- онъ не зналъ, что эти мрачныя мысли продаются по шест надцати копѣекъ строка. Серьезпый былъ. Да не помыслитъ читатель, что я хочу сказать, будто- бы порою даже кнутъ можетъ быть употрвбленъ съ пользою для людей. III. Жилъ былъ честолюбивый писатель. Когда его ругали (■— ему казалось, что его ругаютъ чрезмѣрно и несправедливо, а когда его хвалили — онъ думалъ, что его хвалятъ мало и неумно, и такъ, въ посто- янныхъ неудовольствіяхъ онъ дожилъ до той поры, когда ему было умирать. Легъ писатель въ постель и сталь ругаться. — Ну, вотъ — не угодно-ли? Два романа не напи саны . . . да и вообще матеріала еще лѣтъ на десять. тІортъ-бы побралъ этотъ законъ природы и всѣ прочія глу пости вмѣст ѣ съ нп м ъ і... Экая глупость! Хорошіе романы могли быть... И придумали-же эдакую идіотскую все общую повинность. Какъ будто нельзя иначе! И вѣдь всегда не во время приходить ото — повѣсть не кончена. . . Онъ — сердится, a болѣзни сверлятъ ему кости и пашептываютъ въ уши: — Ты — трепеталъ, ага? Зачѣмъ трепеталъ? Ты но чей не спалъ, ага? Зачѣмъ не спалъ? Ты съ горя пиль, ага? А съ радости — тоже? Онъ морщился, морщился, наконецъ, видитъ — д ѣ -
— 12— лать нечего! Махнулъ рукой на всѣ свои романы и — номеръ. Очень ненріяг э было, •— номеръ. Хорошо. Обмыли его, одѣли ириличненько, гладко при чесали. положили на столъ: вытянулся онъ, какъ сол- датъ — пятки вм ѣст ѣ, носки врозь, — носъ опустилъ, ле- жптъ смирно, ничего не чувствуетъ, только удивляется: — Какъ странно — совс ѣмъ ничего не чувствую! Это первый разъ въ жизни. Жена плачетъ. Ладно, теперь іютъ плачешь, а бывало чутъ что — на ст ѣну лѣзла . Сы нишка плачетъ. Навѣрное бездѣ .іьнпкомъ будетъ. — дѣти писателей всегда бездѣльники, сколько ихъ не видалъ... Тоже, должно быть, какой нибудь законъ природы. Сколько ихъ, законовъ этихъ! И вотъ — понесли его на кладбище, но вдругь онъ чувствуетъ: народу за гробомъ мало идетъ. — Нѣтъ, ужъ это дудки! — сказалъ онъ самъ себѣ. — Хоть я писатель и маленькій, а литературу надобно ува жать! Выглянулъ ивъ гроба — д ѣйствительно : провожаютъ его — считая родныхъ — девять человѣкъ, въ томъ числѣ двое нищихъ п фопарщпкъ, съ лѣстиицей на плечѣ. Ну, тутъ онъ совсѣмъ вознегодовалъ: — Экія свиньи! И до того воодушевился обидой, что немедленно вос- кресъ, незамѣтно выскочилъ изъ гроба, человѣкъ онъ былъ небольшой, — забѣжалъ въ парикмахерскую, сбрилъ усы и бороду, взялъ у парикмахера черненькій пиджачекъ, съ заплатой подъ мышкой, свой костюмъ ему оставилъ, сдѣлалъ себѣ почтительно огорченное лицо и сталъ еовсѣмъ какъ живой — узнать нельзя! Такъ онъ лсжалъ и думалъ, и все удивлялся своему равнодушно.— не привыкъ къ этому.
— 13— И даже, по любопытству, свойственному роду его 8а- нятій, спросилъ у парикмахера: — Не удпвляетъ васъ этотъ стоанный случай? Тотъ только усы свои снисходительно поправилъ. — Помилуйте-съ, — говорить, — мы въ ’"’оссіи жи- вемъ и вполиѣ ко всему привыкли .. . — Все таки — покойникъ и вдругъ переодѣвается. . • — Мода времени-съ! И какой вы покойникъ? Только по внѣшности, а вообще, ежели взять, — дай Вогъ всякому! Нынче живые-то куда неподвшкнѣе держаться! — А не очень я желтоватъ? Вполнѣ въ духѣ эпохи -съ какъ надо быть! Россія съ — вс ѣмъ желтенько живется. . . Извѣстпо . что парикмахеры — первые льстецы и самый любезный народъ на землѣ. Простился съ нпмъ и побѣжалъ догонять гробъ, двп- жимый жнвымъ желапіемъ выразить въ послѣдній разъ свое уваженіе къ литературѣ; догналъ — стало провожатыхъ деся теро, увеличился писателю почетъ. Встрѣчный народъ удив ляется : — Глядите-ка, какъ ппсателя хоронятъ. ай-яйі A понпмающіе люди, проходя по свопмъ дѣламъ, не безъ гордости думаютъ: — Замѣтно, что значеніе литературы все глубже по- ппмается страною! Идетъ писатель за своимъ гробомъ, будто поклонникъ литературы и другъ умертаго, бесѣдуетъ съ фонарщикомъ. Знавали покойника? — Какъ-же! Кое чѣмъ попользовался отъ него . — Пріятно слышать ! — Да. Наше дѣло — дешевое, воробьиное дѣло, гдѣ упало, тамъ и клюй! — Кто какъ надо понять? '
— 14— — Просто? — Ну, да. Конечно, ежели сыохрѣть съ точекъ зрѣнія, то — грѣхъ, однако — безъ жульничества никакъ не проживешь. — Гмъ. Вы рѣрены? — Обязаельно такъ! Фонарь — какъ разъ супротивъ его окна, а онъ каждую ночь до разсвѣта спживалъ, ну, я фонаря и не зажпгалъ, потому свѣту изъ его окна вполнѣ достаточно — стало быть, одна лампа — чистый доходъ мнѣ! Полезный былъ человѣкъ! Такъ, мирно бесѣдуя то съ тѣмъ, то съ другимъ, до- шелъ писатель до кладбища, а тамъ пришлось ему рѣчь говорить о себѣ, потому что у всѣхъ провожатыхъ въ тотъ день зубы болѣли — вѣдь дѣло было въ Россіи, а тамъ у каждаго всегда что нибудь ноетъ да болитъ. Недурную рѣчь сказалъ, въ одной газетѣ его похвали ли даже- «Кто-то отъ публики, напоминавшій намъ по внѣшнему облику человѣка. сцены, произнесъ надъ могилой теплую и трогательную рѣчь. Хотя въ ней онъ, на нашъ взглядъ, несомнѣнно переоцѣниль п преувеличилъ болѣе, чѣмъ скром ный заслуги покойника, писателя старой школы, не упот- реблявшаго усилій отдѣлаться отъ ея вс ѣмъ надоѣвшихъ иедостатковъ — наивнаго дидактизма и пресловутой «граж данственности», тѣмъ не мен ѣе, рѣчь была сказана съ чув- ствомъ несомнѣнной любви къ слову». А когда все — честь честью — кончилось, писатель легъ въ домовину и подумалъ, вполнѣ удовлетворенный: — Ну, вотъ и готово, и очепь все хорошо вышло, достойно, какъ и слѣдуетъ! Тугъ опъ совсѣмъ умеръ. Вотъ какъ надо уважать свое дѣло. хотя-бы это была литература! — Понимайте просто, господинъ.
— 15— IV А то жилъ былъ одинъ баринъ, прожилъ онъ слишкомъ полживни и вдругъ почувствовалъ, что чего-то ему не хва- таетъ — очень встревожился. Щупаетъ себя — будто все цѣло и на м ѣст ѣ, а животъ даже въ излигакѣ, посмотрптъ въ зеркало — носъ, глаза, упш и все прочее, что полагается имѣть серьезному человѣ - ку, — есть, пересчитаетъ пальцы на рукахъ — десять, на ногахъ — тоже десять, а, все таки, чего-то н ѣтъі >— Что за оказія? Спрашиваетъ супругу: — А какъ ты думаешь, Митродора, у меня все въ по ряди? Она увѣренно говорить: — ВсеІ — A мнѣ, иногда, кажется . . . Какъ женщина религіозная, она совѣтуетъ: — Если кажется — прочитай мысленно „Да воскрес- нетъ Богъ п расточатся врази его“ . . . Друзей исподволь пытаетъ о томъ-же, друзья отвѣчаютъ иечленораздѣльно, а смотрятъ— подозрительно, какъ-бы пред полагая в нем пѣчто вполн ѣ достойное строгаго осужденія. - Что такое? — думаетъ баринъ въ уныніи. Сталъ вспоминать прошлое — і какъ будто все въ по- рядкѣ: п соціалистомъ былъ, и молодежь возмущалъ, а потомъ ото всего отрекся и давно уже собственные посѣвы своими-же ногами усердно топчетъ. Вообще — жилъ какъ всѣ, сообразно настроенію времени и внутеніямъ его.
— 16— - Думалъ-думалъ и вдругъ — нашелъ: — Господи! Да у меня-же національнаго лица нѣгь! Бросился къ зеркалу — д ѣйствительно, лицо неясное, вродѣ сл ѣпо и безъ запятыхъ напечатанной странцы пере вода съ иностраннаго языка, причемъ переводчикъ былъ без- заботенъ п малограмотенъ, такъ что совсѣмъ нельзя попять о чемъ говорить эта страница: не то требуетъ душу свободѣ народа въ даръ принести, не то утверждаетъ необходимость полнаго нризнанія государственности. — Гм, какая, однако, путаница,! — подумалъ баринъ и тотчасъ-же рѣшилъ: — Н ѣтъ, съ такимъ лицомъ не удобно жить... Начал ежедневно дорогими мылами умываться — не помогаетъ: кожа блестптъ, а неясность остается. Языкомъ стать облизывать лицо — языкъ у него былъ длинный и привѣшенъ ловко, журналистикой баринъ занимался — и языкъ не приносилъ ему пользы. Примѣнилъ японскій массажъ — шишки выскочили, какъ послѣ доброй драки, а определенности выражеиія — н ѣтъ! Мучился-мучился, все безъ успѣха, только вѣсу полтора фунта потерялъ. И вдругъ на счастье свое узнаетъ онъ, что приставь его участка фонъ-Юденфрессеръ весьма заме чательно отличается пониманіемъ націоналыіыхъ задачъ — пошелъ къ нему и говорить: Такъ и такъ, Ваше Благородіе, не поможете-.!п въ за- трудненіи? Приставу, конечно, лестно, что вотъ — образованный человѣкъ, недавно еще въ нелегальностяхъ подозрѣвался, а нынѣ — довѣрчиво совѣтуется какъ лицо перемѣнить . Хо- хочетъ приставь и, въ радости великой, крнчитъ: — Да ничего-же н ѣтъ проще, милѣйшій вы мой! Брил- ліаятъ вы мой американскій, да потритесь вы объ инородца, оно сразу-же и выявится, истинное-то ваше лицо. . . /
— 17— Тутъ и баринъ обрадовался — гора съ плечъ— лояльно хихикаетъ и самъ на себя удивляется: — А я-то не догадался, а? — Пустяки всего дѣла! Разстались закадычными друзьями, сейчасъ-же баринъ гіобѣжалъ на улицу, всталъ за уголъ и ждетъ, а какъ только увидалъ мимо идущаго еврея, паскочилъ на него и давай внушать: ' — Ежели ты, — говорить, — еврей, то долженъ быть русскимъ, а ежели не хочешь, то . . . А еврей, какъ извѣстно изъ вс ѣхъ анекдотовъ, нація иервозная и пугливая, этотъ-же былъ притомъ характера капризнаго и терпѣть не могъ погромовъ — развернулся онъ, да и ударь барина по лѣвой щекѣ, а самъ отправился къ своему семейству. Стоить баринъ. прислонять къ стѣнк ѣ, потираетъ щеку и думаетъ: — Однако, выявлеиіе національнаго лица сопряжено съ ощущеніями не вполнѣ сладостными! Но — пусть! Пекра- совъ и плохой поэтъ, все-же онъ вѣрпо сказалъ: «Даромъ ничто не дается, — судба Жертвъ пскупнтельныхъ просить . . .» Вдругъ идетъ кавказецъ, человѣкъ — какъ это доказано всѣми анекдотами— некультурный п пылкій, идетъ и оретъ: — «Мицхалес саклэс мпнгрулэ-э ...» Баринъ — на него: — Нѣтъ, — говорить, — позвольте! Ежели вы грузинъ, то вы, — т ѣмъ самымъ — русскій и должны любить не саклю мигрельца, но то, что вамъ прикажутъ, а кутузку — даже безъ пршсазанія . . . Оставнль грузинъ барина въ горизонтальиомъ положеніи и пошелъ пить кахетинское, а баринъ лежитъ и соображаете: Од-днако-же? Тамъ еще татары, армяне, башкиры, кир- і
— 18— гизы, мордва, литовцы — Господи, сколько. И это — не всѣ ... Да потомъ еще свои, славяне... А тутъ, какъ разъ, идетъ украпнецъ п, конечно, поетъ крамольно: — «Добре було нашимъ батькамъ На Вкраини жити . . .» — Нѣтъ! — сказалъ баринъ, поднимаясь на ноги, — вы ужъ будьте любезны отнынѣ употреблять еры, ибо не употребляя оныхъ, вы нарушаете цѣльность Имперіи . . . Долго онъ ему говорилъ разное, а тотъ все слушалъ ибо— какъ неопроверлсимо доказывается всѣми сборниками мало- россійскихъ анекдотовъ — украинцы народъ медлительный и любятъ дѣло дѣлать не торопясь, а баринъ былъ человѣкъ весьма прилипчивый . . . . . . Подняли барина сердобольные люди, спрашиваютъ: — Гдѣ лгпвете? — Въ Великой Россіи . . . Ну, они его, конечно, въ участокъ повезли. Везутъ, а онъ, ощупывая лицо, не безъ гордости, хотя и съ болью чувствуетъ, что оно значительно ушприлось и думаетъ: — Кажется, пріобрѣлъ ... Представили его фонъ Юденфрессеру, а тотъ, будучи ко своимъ гуманенъ, послалъ за полицейскимъ врачемъ и, когда пришелъ врачъ, стали они изумленно шептаться между со бою, да все фыркаютъ, несоотвѣтственно событію. — Первый случай за всю практику, — тепчетъ врачъ. Незнаюкакъипонять... — Что-бъ это значило? — думаетъ баринъ, и спросилъ: — Ну, какъ? — Старое — все стерлось, — отв ѣтнлъ фопъ Юдев- фрессеръ. — А вообще лицо — изм ѣнилось?
— 19— — Несомнѣнно, только, знаете . . . Докторъ-же утѣшительно говорить: — Теперь у васъ, милостивый государь, такое лицо, что хоть брюки на него надѣть . .. Такимъ оно и осталось на всю жизнь. Морали тутъ нѣтъ . * Т. А другой баринъ оправдывалъ себя исторіей— какъ только захочется ему соврать что нибудь, онъ сейчасъ под ходящему человѣку и приказываетъ: — Егорка, ступай, надергай фактовъ въ псторіи, въ до казательство того, чтоона не повторяется и наоборотъ. . . Егорка, — ловкій, живо надергаетъ, баринъ украсится фактами, сообразно требованіямъ обстоятельствъ, п доказы- ваетъ все, что ему надобно, и неуязвимъ. А былъ онъ, между прочимъ, крамолышкъ — одно вре мя всѣ находили, что нужно быть крамольниками и другъ другу смѣло указывали: — Вотъ у англичанъ — Хабеасъ Корпусъ, а у насъ— циркуляры! Очень остроумно издѣвались надъ этими различіемъ между націями. Укажѵтъ и, освободясь отъ гражданской скорби, сядутъ, бывало, винтить до третьихъ пѣтуховъ, а когда оные возгла- сятъ прпходъ утра — баринъ командуетъ: — Егорка, дерни что нибудь худоподъемное и отвѣча - ющее моменту!
1 Егорка встапетъ въ позѵ и, перстъ поднявъ, многозна чительно напомнить: — На святой Руси пѣтухи поютъ — Скоро будетъ день на Святой Руси!.. — Вѣрно! — говорятъ господа/— - О бязательно, — дол- женъбытьдень... И пойдутъ отдохнуть. Хорошо. Но только вдругъ народъ началъ безпокойпо волноваться, замѣтилъ это барпнъ, спрашпваетъ: — Егорка — почему народъ трепещетъ? А тотъ, съ удовольствіемъ, доносить: — Народъ хочетъ жить по человѣческн . . . Тутъ барпнъ возгордился: — Ага? Это кто ему внушилъ? Это я внушилъ! Пять- десятъ лѣтъ я и предки мои внушали, что пора намъ жить по человѣческп, ага? И началъ увлекаться, то и дѣло гоняетъ Егорку: — Надергай фактовъ изъ исторіи аграранаго движенія въЕвропѣ ... изъ Евангелія текстовъ, насчетъ равенства,.. изъ исторіи культуры, о происхожденіи собственности — живо! Егорка— радъ! Такъ и мечется, даже въ мылѣ весь, всѣ книжки раздергалъ, одни переплеты остались, ворохами бари ну разныя возбудительныя доказательства тащить, а баринъ его похваливаетъ — Старайся! При конституции я тебя въ редактора большой либеральной газеты посажу! И, окончательно осмѣл ѣвъ, лично внушаетъ самымъ разумнымъ мужикамъ: ' — Еще, — говорить, — братья Гракхи въ Римѣ, а потомъ аъ Англіи, въ Германіп, во Франціп и все »то исторически необходимо! Егорка — факты! И тотчасъ на фактахъ -докажете, что всякій народъ —20—
— 21— обязанъ желать свободы, хотя-бы начальство и не желало оной. Мужики, конечно, рады — кричать: — Покорнѣйше благодаримъ! Все пошло очень хорошо, дружно, въ любви христиан ской и взаимномъ довѣріи, только — вдругъ мужикп спра- шиваютъ : — Когда уйдете? — Куда, — А долой? — А долой? — Откуда? — Съ земли... И смѣются — • вотъ чудакъ! Все понимаетъ, а самое простое пересталъ понимать. Они — см ѣются, а барпнъ — сердится... — Позвольте, — говорить, — куда-же я уйду, ежели земля — моя? А мужики ему не вѣрятъ: — Какъ — твоя, ежели ты самъ-же говорилъ, что Гос подня, и что еще до Іисуса Христа нѣкоторые справедливы знали это? Не нонпмаетъ онъ ихъ, а они — его и снова баринъ Егорку за бока: — Егорка, ступай, надергай изо всѣхъ псторій... А '['отъ ему довольно независимо отвѣчаетъ: — Всѣ исторіи раздерганы на доказательства против- паго... — Врешь, крамолыткъ! Однако — в ѣрно: бросился онъ въ библіотеку, смот- рптъ — отъ книжекъ одни керешки, да пустые переплеты остались; даже вспотѣлъ онъ отъ неожиданности этой и огор ченно воззвалъ ко предкамъ своимъ:
— 22— — И кто васъ надоумилъ создать исторію столь одно сторонне! Вотъ и наработалн... эхма! Какая это исторія, къ чорту? А мужики свое тянутъ: — Такъ, — говорятъ, — прекрасно ты намъ доказалъ, что уходи скорѣй, а то прогонимъ... Егорка-же окончательно мужикамЪ передался, носъ въ сторону воротитъ и даже при встрѣч ѣ съ барпномъ фыр кать началъ: — Хабеасъ корпусъ, туда-же! Лпб-бералъ, туда же... Совсѣмъ плохо стало . Мужики начали пѣсни п ѣть и, на радостяхъ, стогъ барпнова сѣна по свонмъ дворамъ развезли. И вдругъ — вспомнплъ баринъ, что у него еще есть кое что въ запасѣ: сидѣла на антресоляхъ прабабушка, ожи дая неминуемой смерти, п была она до того стара, что всѣ человѣческія слова забыла — только одно помнить: — Не давать... Съ іпестьдесятъ перваго года ппчего кромѣ не могла сказать. Бросился онъ къ ней, въ болыномъ волненіи чувствъ, припалъ родственно къ погамъ ея и взываетъ: — Мать матерей, ты — живая исторія.. . А она, копечно, бормочетъ: — Не давать... — Но — какъ -же? — Не давать... — А они меня — на потокъ и разграбленіе? — Не давать... — А дать-лн силу нежеланію моему извѣстить губер натора? — Не давать... Внялъ онъ голосу исторіи живой и послалъ отъ лица
— 23— прабабушки трогательную депешу, а самъ вышелъ къ му- жикамъ и оповѣщаетъ: — Испугали вы старушку и послала она за солдатами — успокойтесь, ничего не будетъ, я солдатъ до васъ не допущу! Ну, прискакали грозные воины на лошадяхъ, дѣло зим нее, лошади дорогой запотѣли, а тутъ дрожать инеемъ по крылись, — стало барину лошадей жалко и помѣстилъ онъ ихъ у себя въ усадьбѣ, помѣстилъ п говорить мужикамъ: — Сѣнцо, которое вы у меня не совсѣмъ иравильпо увезли, — возвратите-ка лошадкамъ этимъ, вѣдь скотина — она ни въ чемъ не виновата, вѣрно? Войско было голодное, поѣло вс ѣхъ п ѣтуховъ въ дерев- нѣ и стало вокругъ барина тихо. Егорка, конечно, опять на баринову сторону перекинуся и по прежнему баринъ его употребляетъ для исторіи: купилъ новый экземпляръ и ве- лѣлъ вымарать всѣ факты, которые способны соблазнить на либерализму a тѣ, которые нельзя вымарать, приказалъ наполнить иовымъ смысломъ. Егоркѣ — что? Онъ ко всему способенъ, онъ даже для благонадежности норнографіей началъ заниматься, а, все таки, осталось у него въ душѣ св ѣтлое пятно и, харая ис- торію за страхъ, — за сов ѣсть онъ сожалительныя стиширы пишетъ и печатаетъ ихъ подъ псевдонимомъ: П. Б ., что значить „побѣжденпый борецъ“ . О, вѣстникъ утра, красный пѣтелъ! Почто умолкъ твой гордый кличь? Смѣнплъ тебя — какъ я зам ѣтилъ — Угрюмый сычъ. Не хочетъ будущаго баринъ И снова въ прошломъ всѣ мы днесь... А ты, о, пѣтелъ былъ зажаренъ И съѣденъ весь...
— 24— Когда насъ снова къ жизни взманитъ? И кто намъ будетъ утро пѣть? Ахь, если пѣтуховъ не станетъ — Проснимъ, мы вѣдь! А мужики, конечно, успокоились, живутъ смирно и отъ нечего дѣлать похабныя частушки сочипяютъ: Эхъ, мать честна! Вотъ придетъ весна, — Малость мы поохаемъ Да съ голоду подохнемъ! Русскій народъ — веселый народъ... VI. Въ нѣкоторомъ царствѣ, въ нѣкоторомъ государствѣ жи ли были евреи —; обыкновенные евреи для погромовъ, для оклеветанія и прочпхъ государственныхъ надобностей. Порядокъ былъ такой: какъ только коренпое населеніе станетъ обнаруживать недовольство бытіемъ своимъ — изъ наблюдательныхъ за порядковъ пуиктовъ, со стороны пхъ благородій раздаетъ чарующій надеждами зовъ: — Народъ, приблизься къ сѣдалищу власти! Народъ привлечется, а они его совращать: — Отчего волненіе? — Ваши благородія — жевать нечего! — А зубы есть еще? — Маленько есть. . . — Вотъ видите — всегда вы ухитряетесь что нибудь да скрыть отъ руки начальства! И ежели ихъ благородія находили, что волненіе усми- римо посредствомъ окопчательнаго выбитія зубовъ, то не медля прибѣгали къ этому средству, если-же видѣли, что это
— 25— не можетъ создать гармоніи отношеній, то обольстительно добивались толку: — Чего-жъ вы хотите? — Землицы-бы. . . Нѣкоторые, въ свпрѣпости своего непониманія интере- совъ государства, шли дальше и клянчили: . — !Леформовъ-бы какихъ нибудь, чтобы, значить, зубья ребры и внутренности наши считать вродѣ какъбы нашей собственностью и зря не трогать! Тутъ ихъ благородія и начинали усовѣщевать. — Эхъ, братцы! Къ чему эти мечты? „Не о хлѣб ѣ единомъ“ сказано.и еще сказано — „за битаго двухъ не- битыхъ даютъ“ ! — А они согласны? — Кто? — Небитые-то? — Господи! Конечно! Къ намъ въ третьемъ году, послѣ Успенья, англичане просились просились — вотъ какъ! Сошлите — просятъ весь нашъ народъ въ Сибирь, а насъ па его мѣсто посадите, мы, говорятъ, вамъ и податя акку ратно платить будемъ, и водку станемъ пить но двѣнадцать ведерь въ годъ на брата, и вообще... Н ѣтъ, говоримъ, за- чѣмъ -же? У насъ свой народъ хорошъ, смирный, послушный, мы и съ нпмъ обойдемся... Вотъ что, ребята, вамъ-бы луч ше, чѣмъ волноваться зря, пойти-бы, да жидовъ потрепать, а? Къ ему они? Коренное населеніе подумаетъ, подумаетъ — видитъ нельзя ждать никакого толка, кромѣ иредначертаннаго на- чальствомъ, и рѣшается — Ну, инъ, айдати, ребя, благословясь. .. Розворотятъ домовъ нолсотни, перебыотъ нѣсколько ев - рейскаго народу и, уставъ на трудахъ, успокоятся въ жела- ніяхъ, а иорядокъ — торжествуете!..
— 26— Кромѣ ихъ благородій, кореннаго населенія и евреевъ, для отвода волненій о угашенія страстей, существовали въ ономъ государствѣ добрые люди, п иослѣ каждаго погрома, собравшись всѣмъ свопмъ числомъ — шестнадцать человѣкъ — заявляли міру письменный протестъ: „Хотя евреи суть тоже русскіе подданные, но мы убѣж - дены, что совершенно истреблять ихъ не слѣдуетъ и симъ — со всѣхъ точекъ зрѣнія — выражаемъ наше порпцаніе неумѣренному уничтоженію жпвыхъ людей. Гуманистовъ. Ѳ п т о ѣдовъ. Ивановъ Кѵсайгубинъ. Торопыгивъ. Крикунов- скій. Осппъ Троеуховъ. Грохало. Фигофобовъ. Кприллъ Мефо- діевъ. Словотековъ. Капитолина Колымская. Поднолковникъ въ отставкѣ Непейпиво. ІІр. нов. Ыарымъ. Хлопотунскій. Прптулпхипъ. Гриша Будущевъ, семи лѣтъ, мальчикъ“ . И такъ послѣ каждаго погрома, съ той лишь разницей, что Грпшпнъ возрастъ измѣннлся, да за Нарыма — по слу чаю неожиданнаго выѣзда его въ одноименный городъ — Колымская подписывалась. Иногда на эти протесты отзывалась нровипція: „Сочувствую и присоединяюсь“ телеграфировали изъ Дремова Раздергаевъ, Заторканный изъ Мямлпна тоже при соединялся, а изъ Окурова — „Самогрызовъ и др.“, иричемъ для всѣхъ было ясно, что „др“ — онъ выдумалъ для пущей ѵ грожаемости, ибо въ Окуровѣ никакихъ никакихъ „др“ не было. Евреи, читая протесты, еще пуще плачутъ и вотъ однаж ды, одинъ изъ нпхъ, — челов ѣкъ очень хитрый — иредпо- ложилъ: — Вы зпаете что? Нѣтъ? Ну, такъ давайте передъ будущимъ погромомъ и спрячемъ всю бумагу, и всѣ перья, и всѣ чернила и посмотримъ — что онп будутъ дѣлать тогда эти шестнадцать и съ Гришемъ? Народъ дружный — сказано -сдѣланохкупилп всю бу
- 27- магу, всѣ перья и спрятали, а чернила — въ Черное море вылили и — сидятъ, дожидаются. Ну, долго ждать не пришлось: разрѣшепіе получено, по- громъ произведенъ, лежать евреи въ болницахъ, а гуманисты бѣгаютъ по Петербургу, пщутъ бумаги, перьевъ — н ѣтъ бу маги, нѣтъ перьевъ, нпгдѣ, кромѣ какъ въ канцеляріяхъ ихъ благородій, а оттуда — не даютъ! — Ишь вы! — говорятъ. — Знаемъ мы для какихъ цѣлей вамъ это надобно! Нѣтъ, вы обойдетесь безъ этого! Хлопотунскій умоляетъ: — Да — какъ-же? — Ну, ужъ, — говорятъ, — достаточно мы васъ про- тестамъ обучали, сами догадайтесь... Гриша, — ему уже сорокъ три года минуло, — плачетъ. — Хосю плотестовать! А— неначемъ! Фигофобовъ мрачно догадался: — На заборѣ -бы, что-ли? А въ Ритерѣ и заборовъ нѣтъ, однѣ р ѣшеткн. Однако, иобѣжали на окраину, куда-то за бойни, наш ли старенькій заборчпкъ, и, только-что Гуманистовъ первую букву мѣломъ вывелъ, вдругъ — яко -бы съ небесъ спустя«. — подходить городовой п сталь увѣщевать: — Это что-же будетъ? За этакое надписаніе мальчи- шекъ пугаютъ, а вы солидные, будто, господа — ай-ай-ай. Конечно, онъ ихъ не понялъ, думая, что они — литера торы изъ тѣхъ, которые подъ 1001-ю статью пишутъ, а онп сконфузились и разошлись — въ прямомъ смыслѣ — по домамъ. Такъ одинъ погромъ и остался не опротестованъ, а гу манисты — безъ удовольствія. Справедливо говорятъ люди, понимающіе пспхологію расъ, — хитрый народъ евреи!
— 28— VII. Вотъ тоже — жили -были два жулика, одшъ черненькій, а другой рыжій, но оба безталанные: у бѣдныхъ воровать стыдились, богатые были для нихъ недосягаемы и жили они кое-какъ, заботясь, главное, о томъ, чтобы въ тюрьму, на казенные хлѣба попасть. И дожили эти лодыри до трудныхъ дней: нріѣхалъ въ городъ новый губернаторъ фонъ-деръ-Пестъ, осмотрѣлся и приказалъ: ,,Отъ сего числа всѣ жители русской вѣры, безъ разли- чія пола, возраста и рода занятій, должны не рассуждая служить отечеству“ . Товарищи черненькаго съ рыжимъ помялись, повздыхали и всѣ разошлись: кто— -въ сыщики, кто въ патріоты, а кото рые половчѣе и туда, и сюда, и остались рыжій съ чернень- кпмъ въ полномъ одиночествѣ, во всеобщемъ подозрѣніи. Пожили съ педѣлю посл ѣ реформы, подвело имъ животы, не стерпѣлъ дальше рыжій п говорить товарищу: — Ванька, давай и мы отечеству служить? Сконфузился черненькій, опустплъ глаза и говорить: — Стыдно. .. — Мало-ли что! Мпогіе сытпѣй насъ жили, однако — пошли-же на это! — Имъ, все равпо, въ арестантскія роты срокъ нод- ходилъ... — Брось! Ты гляди: нынче даже литераторы учатъ „жизни какъ хошь, все равно — помрешь“ . . . Спорили, спорили, такъ и не сошлись.
— 29— — Нѣтъ, — говорить черненысій — ты — валяй, а , я лучше жуликомъ останусь... И пошелъ по своимъ дѣламъ: калачъ съ лотка стянетъ п не успѣетъ съ ѣсть, какъ его схватятъ, изобыотъ и — къ мпровомѵ, а тотъ честнымъ порядкомъ оиредѣлитъ его на казенную ппщу. Посидитъ черненькій мѣсяда два, попра вится желудкомъ, выйдетъ на волю — къ рыжему въ гости идетъ. — Ну, какъ? — Служу. — Чего дѣлаешь? — Ребепковъ истребляю. Будучи въ политпкѣ нев ѣждой, черненькій удивляется: — Почто? — Для уснокоенія. Приказано всѣмъ — „будьте спо койны“, — объясняете рыжій, а въ глазахъ у него уныніе. Качпетъ черненькій головой и — опять къ своему дѣлу, а его опять въ острогъ на прокормленіе. И просто, и со- вѣсть чиста . Выпустите — онъ опять къ товарищу — любили они другъ друга, — Потребляешь? — Да. вѣдь какъ-же.... — Не жаль? — Ужъ я выбираю которые ііозолотутнѣе . . . — А подъ рядъ — не можешь? Молчите рыжій, только вздыхаете тяжко и — линяете, желтымъ становится. — Какъ-же ты? — Да такъ все ... Наловятъ ихъ гдѣ нибудь, приведутъ ко мнѣ il велятъ правды отъ нихъ добиваться, добиться-же ничего нельзя, потому что они номнраюте... Не умѣю я, видно...
\ — 30— — Скажи ты мнѣ — для чего это дѣлается?'— опра шиваете черненькій. — Интересы государства требуютъ, — говорите ры- жій, а у самого голосъ дрожите и слезы на глазахъ. Задумался черненькій — очень жалко ему товарища — какую-бы для него дѣятельность независимую открыть? И вдругъ — вспыхнулъ! — Слушай — денете наворовалъ? — Да вѣдь какъ-же ? Привычка... — Нп, такъ вотъ что — издавай газету! — Зачѣмъ? — Объявленія о резиновыхъ издѣліяхъ печатать бу дешь... Это рыжему понравилось, усмыльнулся. — Чтобы не было ребенковъ? — А конечно! Чего ихъ на мученія рожать? • — Это вѣрно! Только — газета зач ѣмъ? — Для прикрытія торговли, чудакъ! — Ботрудники, пожалуй, не согласятся? Черненькій даже свистнулъ. — Вона! Нынѣ сотрудники сами себя живьемъ въ пре- міи предлагайте подписчпцамъ.. На томъ и рѣшпли: сталъ рыжій газету издавать, „при участіи лучшихъ литературныхъ силъ“ , открылъ при конторѣ постоянную выставку парижскпхъ издѣлій, а надъ помѣще- ніемъ редакціп, ради соблюденія приличій, учредилъ домъ свиданій для высокопоставленныхъ лнцъ. Дѣла пошли хорошо, живете рыжій, толстѣете, началь ство имъ довольно и на визптныхъ карточкахъ у него напе чатано : „Вдоль Поперекъ Ивсяко“
— 31— „Редакторъ - издатель газеты „Туда-сюда“, дирек- торъ-учредитель „Сладкаго отдыха администраторовъ, утомленныхъ преслѣдованіемъ законности“ . Тутъ-же тор говля презервативами оптомъ н въ розницу". Выйдетъ черненькій изъ острога, зайдетъ къ товарищу чайку попить, a рыжій его — шампанскимъ угощаетъ и хва лится: — Я, брать, теперь даже умываться сталъ не иначе, какъ шампанскимъ, ей Богу! И зажмуривъ глаза отъ восторга, умильно говорить: — Хорошо ты меня надоумилъ! Вотъ это — служба оте честву! Всѣ довольны! A черненькій тоже радъ: — Ну, вотъ и живи! Отечество у насъ не взыскательно. Растрогается рыжій — приглашаете товарища: — Вань, айда ко мнѣ въ репортеры! Смѣется черненькій : — Нѣтъ, братокъ, я, должно быта, кончерваторъ, ужъ я останусь жуликомъ, по старинному... Морали тѵтъ н ѣтъ никакой. Ни зерна.
— 32— YIII. Однажды начальство, утомясь въ борьбѣ съ инакомысля щими и желая, наконсцъ, опочить на лаврахъ, приказало наистрожайше: „Снмъ предписывается привести въ наличность всѣхъ ипакомыслящнхъ безъ стѣсненія извлекая оныхъ изъ под- всяческпхъ прикрытій, а по обнаружепіи, искорепппть до тла различными подходящими для того мѣрами“ . Исполненіе сего приказа было возложено на вольнопа- емнаго истребителя живыхъ существъ обоего пола и всѣхъ возрастовъ Ороптія Стревенко, бывшаго капитана службы Его Высочества короля фуэгійцевъ и властелина Огпепной Земли, для чего и было ассигновано Оронтію шестнадцать тысячъ рублей. Не потому Оронтій къ сему дѣлу прнзванъ былъ, чтобы своихъ дошлыхъ не нашлось, а потому, что былъ онъ не естественно страховиденъ, отличался волосатостью, позво лявшей ему ходить голымъ во всѣхъ климатахъ, а зубовъ имѣлъ по два ряда — шестьдесятъ четыре штуки полностью, чѣмъ и заслужилъ особенное довѣріе начальства. Но, несмотря на всѣ эти качества, и онъ задумался жестоко : — Какъ ихъ обнаружишь? Они — молчатъ! А, дѣйствительно, житель въ этомъ городѣ былъ муш трованный — вс ѣ другъ друга боялись, счптая провокато рами, п совершенно ничего не утверждали, даже съ мамень ками разговаривали въ условной формѣ и па чужомъ языкѣ: N’est-ce pas?
— 33— — Maman, пора-бы обѣдать, n’est-ce pas? — Maman, a. не сходить-ли намъ сегодня въ кинема- тографъ, n ’est-ce pas? Однако, подумавъ достаточно, нашелъ таки Стервенко способъ вскрытія тайныхъ номысловъ: вымылъ волосы пе- рекистыо водорода, въ нужныхъ мѣстахъ побрился и сталъ блондиномъ унылаго вида, а потомъ надѣлъ костюмъ печаль - наго двѣта и — не узнать его! Выйдетъ вечеромъ на улицу и раздумчиво ходить, а завидя, что житель, послушный голосу природы, крадется куда-то, — нападетъ на него съ лѣваго бока и вызывающе шепчетъ — Товарищъ, неужели вы довольны этимъ существова- ніемъ? Сначала житель замедляетъ шаги, какъ-бы что-то вспо миная, но чуть выдали покажется будочникъ — т ѵтъ житель сразу и обнаружить себя — Городовой, дерржи его... Стервенко тигромъ прыгалъ черезъ заборъ и сидя въ крапивѣ, размышлялъ: — Эдакъ ихъ не возьмешь, закономѣрпо дѣйствуютъ, черти ! A тѣмъ временемъ — ассигновка таетъ. Переодѣлся повесел ѣе и началъ уловлять инымъ прі- емомъ: подойдетъ къ жителю смѣло и спрашиваетъ: — Господинъ, желаете въ провокаторы поступпть? А житель хладнокровно освѣдомляется: — Сколько жалованья? Дрѵгіе-же в ѣжливо отклоияютъ: — Благодарю васъ, я уже ангажированъ! — Н-да, — думаетъ Оронтій, — поди-ка, поймай его! Между тѣмъ, ассигновка какъ-то сама собою умаляется. Заглянулъ было въ „Общество всесторонней утилизаціи
— 34— выѣденныхъ яицъ“, но оказалось, что оное состоитъ подъ высокимъ давленіемъ трехъ енисконовъ и жандармскаго ге нерала, a засѣдаетъ однажды въ годъ, но за то каждый разъ по особому разрѣшенію изъ Петербурга. Скучаетъ Ороптій и отъ этого ассигновка какъ будто скоротечной чахоткой заболѣла . Тутъ онъ разсердился. — Ладно-же! И началъ дѣйствовать прямо: подѳйдетъ къ жителю и безъ предисловій спрашиваетъ его: — Существованіемъ доволенъ? — Вполнѣ! — Ну, а начальство недовольно! Пожалуйте... А кто скажетъ — не доволенъ, того, разумѣется — ! — Взять! — Позвольте... — Чего-съ? — Да я недоволенъ тѣмъ, что оно не достаточно твердо. — Да-съ? Взз... Такимъ способомъ набралъ онъ втеченіе трехъ недѣль десять тысячъ разныхъ сѵществъ и сначала посажалъ ихъ куда можно, а потомъ сталь развѣшивать, но для экономіи, за средства самихъ-же обывателей. И все пошло очень хорошо. Только однажды главное начальство поѣхало на охоту за зайцами, a выѣхавъ изъ города, видптъ — на поляхъ чрезвычайное оживленіе п кар тина мирной дѣятельпости гражданъ — другъ друга обкла- дываютъ доказательствами внповпости, вѣшаютъ, закапыва- ютъ, а Стервенко ходить промежду ними съ жезломъ въ ру- кахъ и поощряетъ — Тор-ропись! Ты, брюнетъ, веселѣе! Эй, почтенный, вы чего остолбнѣли? Петля готова — ну и полѣзайте, не чего задерживать другихъ! Мадьчпкъ, эй, мальчикъ, зачѣмъ
— 35— прежде папаши лѣзешь? Господа, не торопитесь, всѣ успѣ - ете. . . Годы терпѣли, ожидая успокоепія, нѣ сколько минуть потерпѣть можно! Мужикъ, куда?.. Невѣжа ... Смотритъ начальство, сидя на хребтѣ ретнваго коня, п думаетъ: — Однако, много онъ ихъ набралъ, молодчика! То-то въ городѣ вс ѣ окна наглухо забиты... II вдругъ видитъ — собственная его тетушка виситъ, не касаясь ногами тверди земной — очень удйвился. — Кто распорядился? Стервенко тѵтъ какъ тутъ. — Я, Вашество! Тутъ пачальппкъ сказалъ: — Ну, брать, кажется, ты — дуракъ, и едва-ли не зря казенныя суммы тратишь! А представь-ка мнѣ отчетъ. Представплъ Стервенко отчетъ, а тамъ сказано: „Во исполненіе предписанія объ искоренепіп инакомы- слящпхъ, много таковыхъ обоего пола обнаружено и посаже но 10,107. Изъ ппхъ: положено ..................................................... 729 об. п. повѣшепо................................. 541 неоправимоиспорчено ............................... 937 не д о ж и л и.................................................... 317 сами с е б я ................................................... 63„„ Итого искоренено ........................................... 1876 „ „ Насумму ................................................................ 16.884 р.. считая по семи цѣлковыхъ за штуку со всѣмъ. А перерасходовано ............................................... 884 р. Въ ужасъ пришло начальство, трясется и бормочетъ: — Пере-расхо-одъ? Ахъ, ты, фуэгіецъ! Да вся твоя Огненная Земля съ королемъ и съ тобою вмѣст ѣ 800 рублей не стоить! Ты подумай — в ѣдь если ты такими кусками во
— 36— ровать будешь то я— особа въ десятеро тебя высшая— какъ же тогда? Да вѣдь при такихъ аппетитахъ Россіи-то на три года не хватить, а между тѣмъ, не одинъ ты жить хочешь — можешь ты понять? И притомъ-же 380 человѣкъ лпш - нихъ приписано, вѣдь тѣ, которые „не дожили“, и тѣ, что „сами себя“ — это -же явно лишпіе! А ты, грабитель, и за нихъ считаешь?.. — Вашество! — оправдывается Оронтій, — такъ в ѣдь это я-же ихъ до отвращенія къ жизни довелъ. И за это по семи цѣлковыхъ? Да еще, вѣроятно, ни къ ему не причастныхъ сколько подложено! Всѣхъ жителей въ городѣ двѣнадцать тысячъ было — н ѣтъ, голубчкъ, я тебя подъ судъ отдамъ! Дѣйствотелъно, назначили строжайшее разслѣдованіе дѣйствій фуэгійца и обнаружилось, что повинепъ онъ въ ра- стратѣ 916 казенныхъ рублей. Судили Оронтія справедливымъ судомъ, приговорили его на три мѣсяца въ тюрьму, испротили карьеру и — пропалъ фуэгіецъ на три мѣсяца! Не легкое это дѣло — начальству угодить...
— 37— IX. Одинъ добродушный человѣкъ думалъ-дуыалъ — что дѣ - лать? И рѣшилъ: — Не стану сопротивляться злу насиліемъ, одолѣю его терпѣніемъ! Человѣкъ онъ былъ не безъ характера, — р ѣшплъ, си- дитъ и терпптъ. А соглядатаи Игемоновы узнавъ объ втомъ, тотчасъ до- ложили: „Среди жителей, подлежапщхъ усмотрѣнію, нѣкоторый вдругъ началъ вести себя неподвижно и безсловесно, явно намѣреваясь ввести начальство въ заблужденіе, будто его совѣыъ н ѣтъ“ . • Освирѣп ѣлъ Игемонъ. — Какъ Кого — н ѣтъ? Начальства нѣтъ? Предста вить! А когда представили — повел ѣлъ: — Обыскать! Обыскали, лишили цѣнностей, какъ то: взяли часы и кольцо обручальное, червонпаго золота, пломбы изъ зу- бовъ выковыряли — золотая были; подтяжки новенькія сня ли, пуговицы отпороли H докладываютъ: — Готово, Игемонъ! — Ну, что — ничего? — Ничего, а что было лшпняго — отобрано! — А въ головѣ? — И въ головѣ, будто ничего. — Допустите!
— 38— Вошелъ житель къ Игемону и уже по тому, какъ онъ штаны поддерживалъ, — узрѣлъ и понялъ Игемонъ его пол ную готовность ко всѣмъ случайностямъ жизин, но желая произвести сокрушающее душу внечатлѣніе, всетаки, взре- вѣлъ гроано: — Ага, житель, явился?! А житель кротко сознается: — Весь пршиелъ. — Ты что-же это, а? — Я, Игемоне, ничего! Просто — р ѣшплъ я побѣж - дать терпѣніемъ... Ощетинился Игемонъ, рычитъ: — Опять? Опять побѣждать? — Дая— зло! — Молчать! — Да я не васъ подразумеваю... Игемонъ не вѣритъ: — Не меня? А кого? — Себя. Удивился Игемонъ. — Стой! Въ чемъ зло? — Въ сопротивленіп оному. — Врешь? — Ей Богу... Игемона далее потъ прошибъ. — Что съ нимъ? — думаетъ онъ, глядя на жителя, а иѳдумавъ, енрашиваетъ : — Чего-жъ ты хочешь? — Ничего не хочу. — Такъ таки — ничего? — Ничего! Разрѣшите мн ѣ поучать народъ терпѣнію личнымъ моимъ примѣромъ. Опять задумался Игемонъ. кусая усы. Имѣлъ онъ ду
— 39— шу мечтательную, любилъ въ банѣ париться, причемъ сла дострастно гоготалъ, былъ вообще склоненъ къ постоянному пснытанію радостей жизни, единственно-же чего терпѣть не могъ, — такъ это сопротивленія и строптивости, противъ коихъ дѣйствовать умягчающими средлсгвами, превращая въ кашу и хрящи, и кости строптивцевъ. Но въ свободные отъ пспытанія радости и умягченія жителей часы, — весьма любплъ мечтать о мирѣ всего міра и о спасеніи душъ на- шихъ. Смотритъ онъ на жителя и — недоумѣваетъ . — Давно-ли еще? И — вотъ! Потомъ, придя въ мягкія чувства, спросилъ вздох- нувъ: — Какъ-же это случилось съ тобой, а? И отвѣтилъ житель: — Эволюція... — Н-да, братъ, вотъ она жизнь наша! То то, то — дру гое... Во всемъ педородъ. Качаемся — качаемся, а на ка кой бокъ лечь — не знаемъ. . . не можемъ выбрать, да-а . . . И еще вздохнулъ Игемонъ: все таки, человѣкъ и оте чество жалѣлъ, кормился отъ него. Обуреваютъ Игемона разныя опасныя мысли: — Пріятно видѣть жителя мягкимъ и укрощеннмыъ — такъ ! Но, однако, если всѣ престанутъ сопротивляться — не повело-бы сіе къ сокращенно суточиыхъ и прогонныхъ? А также и наградныя могутъ пострадать.. . Да нѣтъ, не мо- жетъ быть, чтобы онъ совсѣмъ пзсякъ — притворяется, шельма! Надобно его испытать. Какъ употреблю? Въ про вокаторы? Выраженіе лица распущенное, никакой маской ото безлпчіе не скрыть, да и краснорѣчіе у пего, видимо, тусклое. Въ палачи? Слабоспленъ... Наконецъ, придумалъ и — говорить услужающимъ:
— 40— — Опредѣлите сего блаженнаго въ третью пожарную часть конюшни чистить! Опредѣлили . Чпстптъ безтрепетно житель конюшни, а Игемонъ смотритъ, умиляется трудотерпѣнію его и ростетъ въ немъ довѣріе къ жителю. — Кабы всѣ эдакъ-то? По маломъ времени испытанія, возвелъ его до себя и далъ переписать собственноручно имъ фальшиво состав ленный отчетъ о приходо-расходѣ разныхъ суммъ — ііерг- писалъ житель и — молчитъ. Окончательно умилился Игемонъ, даже до слезъ. — Нѣтъ, это существо полезное, хотя и грамотное!.. Зоветъ жителя предъ лицо свое и говорить: — Вѣрю! Щ и и проповѣдуй истину твою, но, однако, гляди въ оба! Пошелъ житель по базарамъ, по ярмаркамъ, по боль- шимъ городамъ, по маленькимъ, и вездѣ возглашаетъ . — Вы чего дѣлаете? Видятъ люди — личность располагающая къ довѣрію и кротости необыкновенной, сознаются предъ нимъ кто въ чемъ виповатъ и даже завѣтныя мечты отрываютъ: одпнъ какъ-бы украсть безнаказанно, другой — какъ -бы надуть, третьему просто какъ-бы оклеветать кого нибудь, a всѣ вмѣст ѣ — какъ люди исконно русскіе — желаютъ укло ниться отъ всѣхъ повинностей предъ жизнью и обязанности забыть. — Онъ имъ и говорить: — А вы — бросьте все! Потому сказано: „всякое су- ществованіе есть страданіе, но въ страданіе оно обраща ется благодаря желаніямъ, слѣдовательпо, чтобы уничтожить страданіе — надо уничтожить желанія“ . Вотъ! Перестанемте желать и все само собою уничтожится — ей Богу! Люди, конечно, рады: и правильно, и просто. Сейчасъ
— 41— aie гдѣ кто стоядъ, тамъ и легъ. Свободно стало,— тихо . . . Долго-ли коротко-ли, но только замѣчаетъ Игемонъ, что ужъ очень смиренно вокругъ и какъ будто жутко даже, но — храбрится. — Притворились, шельмы! Одни насѣкомые, продолжая исполнять свои прпродныя обязанности, неестественно размножаются, становясь все бо- лѣе дерзкими въ поступкахъ свопхъ. — Однако — какая безглагольность! — думаетъ Иге монъ, ежась и почесываясь всюду. Зоветъ услужающаго кавалера изъ жителей. — Ну-ка, освободи меня отъ лишнихъ... А тотъ ему: — Не могу. — Что-о? — Никакъ не могу, потому хотя они и безпокоятъ, но — живыя, а... — А вотъ я тебя сейчасъ покойникомъ сдѣлаю . — Воля ваша. И такъ — во всемъ . Всѣ единодушно говорятъ — воля ваша, а какъ опъ прикажетъ исполнить его волю — скука начинается смертельная. Дворецъ Игемона разваливается, крысы его заполнили, ѣдятъ дѣла и отравляясь, издыхаютъ. Самъ Игемонъ все глубже погружается въ недѣланіе, ле- жптъ на диванѣ и мечтаетъ о прошломъ — хорошо тогда жилось! Жители разнообразно сопротивлялись циркулярамъ, нѣкоторыхъ надо было смертію казнить, отсюда — поминки съ блинами, съ хорошимъ угощеніемъ! То тамъ житель пы тается что нибудь сдѣлать, надобно ѣхать и запрещать дѣй - ствіе, отсюда — нрогонныя! Доложишь куда слѣдуетъ, что „во ввѣренномъ мнѣ пространствѣ вс ѣ жители искоренены4- — отсюда наградныя и свѣжихъ жителей пришлютъ! Мечтаетъ Игемонъ о прошломъ, a сосѣди, Игемопы дру- , РОССИЙСКАЯ • ГО С УДАРСТВЕННАЯ БИБЛИОТЕКА
— 42— гихъ племенъ, живутъ себѣ какъ жили иа своихъ основахъ, жители у нихъ сопротивляются другъ другу кто чѣмъ мо жете и гдѣ надо, шумъ у ипхъ, безтолочь, движеиіе всякое, а — ничего, и полезно имъ, и вообще — интересно. И вдругъ догадался Игемонъ: . — Батюшки! A вѣдь подкузьмилъ меня житель-то! Вскочилъ, побѣжалъ по своей странѣ, толкаетъ всѣхъ, треплетъ, приказываетъ. — Встань, проснись, подымись! Хоть-бы что! Онъ ихъ за шиворотъ, а шпворотъ сгнилъ и не держитъ. — Черти! — крпчптъ Игемонъ въ полномъ безпокойствѣ . — Что вы? Поглядите на сосѣда-то!.. Даже вонъ Китай... Молчать жители, прильнувъ къ землѣ. — Господи! — затосковалъ Игемонъ. — Что дѣлать? И пошелъ на обмажь: наклонится къ жителю, да въ ухо ему и шепчетъ: — Эй, гражданинъ! Отечество въ опасности, ей Богу, вотъ те крестъ — въ серьезнѣйшей опасности! Вставай — надобно сопротивляться... Слыхать, что будетъ разрѣшена всякая самодеятельность... гражданинъ? А гражданинъ, истлѣвая, бормочетъ: — От-течество мое въ Богѣ . . . Другіе-же просто молчать, какъ обпзкенные покойники. — Фаталисты окаянные! — крпчитъ Игемонъ въ от- чаяніи. — Подымайся! Разрешено всякое сопротпвленіе... Одинъ какой-то бывшій весельчакъ и мордобоецъ при поднялся нѣсколько, поглядѣлъ и говорить: — А чему сопротивляться? Вовсе и пѣтъ ничего ... — Да насѣкомые-же... — Мы къ нимъ привыкли! Окончательно исказился разумъ Игемоновъ, всталъ онъ въ пупѣ своей земли и оретъ источнымъ голосомъ
— 43— — Все разрѣшаю, батюшки! Спасайся! Дѣлай! Все разрѣшаю!.. ѣ ш ь другъ друга! Тишина и покой отрадный. Впдитъ Игемонъ — кончено дѣло! Зарыдалъ, облился горючими слезами, волосья на себѣ рветъ, взываетъ: — Жители! Милые! Что-же теперь — самому мнѣ что-ли революцію-то дѣлать? Опомнитесь, вѣдь исторически • необходимо, паціонально пеизбѣжно ... Вѣдь не могу-же я самъ, одипъ революцію дѣлать, у мепя даже и полпдіп для этого нѣту, насѣкомые всю сожрали... А опи только глазами хлопаютъ и — хоть на колъ ихъ сажай — не никнуть. Такъ всѣ молча и примерли, a отчаявшійся Игемонъ — послѣ вс ѣхъ . Изъ чего слѣдуетъ, что даже и въ терпѣніп должна быть соблюдаема умѣренность.. . X. Наконедъ мудрѣйшій изъ жителей задумался надо всѣмъ этимъ: Что такое? Куда ни глянь — кругомъ шестнад цать! И, солидпо подумавъ, рѣшили: — Все это оттого, что пѣтъ у насъ личности. Необ ходимо намъ создать центральный мыслящій органъ, со вершенно свободный отъ всякихъ зависимостей и вполнѣ способный возвыситься надо всѣмъ и встать впереди всего — вотъ какъ, папримѣръ козелъ въ стадѣ бараповъ... Нѣкто возразилъ: — Братцы, а не довольно-ли уже перетернѣли мы отъ цеятральныхъ личностей?
— 44— Не понравилось. — Это, кажется, нѣчто отъ политики п даже съ граж данской скорбью? Нѣкто все тянетъ: — Да вѣдь какъ-же безъ политики, ежели она всюду пронпкаетъ? Я, конечно, имѣю въ виду, что въ тюрьмахъ — тѣсно, въ каторгѣ — повернуться негдѣ и что необходимо расширеніе правъ ... Но ему строго замѣтили: — Это, сударь мой, идеологія и пора бросить!... Необходимъ же новый человѣкъ п болѣе ничего . . . И вслѣдъ за симъ принялись создавать человѣка, но пріемамъ, указаннымъ въ свято-отческихъ предапіяхъ: плю- ютъ на землю и размѣшиваютъ, сразу по уши въ грязи перепачкались, но результаты — жпденькіе. Въ судо- рожномъ усердіи своемъ всѣ цвѣты рѣдкіе на землѣ при топтали и злаки полезные также изничтожили — ста раются, потѣютъ, напрягаются — ничего не выходитъ, кро- мѣ буесловія и взаимныхъ обвпненій въ неспособности къ творчеству. Даже стихіи изъ терпѣнія вывели усердіемъ зной опаляетъ размокшую землю, ибо лыотъ лпвни п вся атмосфера насытилась тяжкими запахами — дышать не возможно. Однако-же время отъ времени этотъ кавардакъ со стихіями какъ-бы разъясняется и — се выходитъ на свѣтъ Божій новая личность! Возникаете всеобщее ликованіе, но — увы, кратковре менное оно и быстро разрѣшается въ тягостное недоумѣ - ніе. Ибо — ежели на лужицкой землѣ произроететъ новая личность, то немедля-же становится тертымъ купцомъ и, вхо дя въ жизнь, начинаете распродавать отечество иноземцамъ по кускамъ, отъ сорока пяти копѣекъ цѣною, вплоть до
— 45— страстнаго желанія продать цѣлую область, купно съ живымъ инвентаремъ н со всѣми мыслящими органами. На купеческоѣ земл ѣ зам ѣсятъ новаго челов ѣка — онъ плп дегенератомъ родится, пли въ бюрократы попасть хо теть на дворянскпхъ угодьяхъ — какъ и прежде всегда было — произрастаютъ существа съ намѣреніями поглотить всѣ доходы государства, а на земляхъ мѣщанъ и разныхъ мелкихъ владѣльцевъ ростутъ буйиымъ чертополохомъ раз ныхъ формъ провокаторы, нигилисты, пассивисты и тому подобное. , — Но — все это мы уже имѣемъ въ колпчеств ѣ весьма достаточном!,! — сознались другъ другу мудрые жители и серьезно задумались: — Допущена нами какая-то ошибка въ техникѣ твор чества, но — какая? Сидятъ, размышляютъ. а грязища кругомъ такъ п хле- щen . волною морского, о, Господи. Пререкаются: — Вы, Сельредей Лавровпчъ, слишкомъ обильно и все сторонне плюетесь... — А ѵвасъ, Корнишонъ Лѵкичъ, мужества на это не хватаетъ... А новорожденные нигилисты, притворяясь Васьками Бу слаевыми — ко всему относятся презрительпо о орѵтъ: — Эй, вы, овощи! Соображай какъ лучше, а мы вамъ... поможемъ наплевать на все... И плюютъ, и плюготъ. . . Скучища всеобщая, взанмоозлобленіе п грязь. На, ту пору проходилъ мимо, отлынивая отъ урокевъ, Митя Коротышкпнъ, по прозванію Стальной Коготь, ученикъ второго класса Мямлинской гимназіи и знаменитый коллек- ціонеръ иноетраиныхъ марокъ, идетъ онъ и видигь: си-
— 46— цятъ люди въ лужѣ, поплевываготъ въ оную и о чемъ-то глу боко мыслятъ. — Взрослые, а пачкольи! — подулалъ Митя съ дер зостью, свойственной малымъ годамъ. Разсмотрѣлъ н ѣтъ -ли среди нихъ чего нпбудъ педаго- гическаго п не замѣтивъ онаго, освѣдомился: — Вы зачѣмъ, дяденьки, въ лужу залѣзли? Одипъ изъ жителей обидѣвшись вступилъ въ спорь: — Гдѣ тутъ лужа? Это просто подобіе хаоса довремен- иаго! — А чего вы дѣлаете? — Новаго человѣка хотпмъ создать! Надоѣли такіе, какъ ты вотъ... Заинтересовался Митя. — А по чьему подобно? Гелла двѣнаддатая вбгкь яцмфшып 12 — То есть — какъ? Мы желаемъ безподобяаго... проходи. Будучи ребенкомъ еще не посвященнымъ въ тайны при роды, Митя конечпо, обрадовался случаю присутствовать при такомъ важномъ дѣл ѣ и простодушно совѣтуетъ: — Сдѣлайте о трехъ ногахъ! — Это къ чему-же? — Онъ смѣіпно бѣгать будетъ... — Поди прочь, мальчикъ! — А то — съ крыльями? Вотъ ловко-бы! Одѣлайте съ крыльями, ей Богу! И пусть-бы онъ учителей похищалъ, какъ кондоръ въ „Дѣтяхъ капитана Гранта“ — тамъ, по- ложимъ, кондоръ не учителя утащилъ, а лучше-бы учителя... — Малчикъ! Ты говоришь вздоръ и весьма даже вред ный! Вспомпи молитву до и послѣ учепія... Но Митя былъ мальчикъ фантастическій и все болѣе увлекался: I
— 47— — Идетъ учитель въ гимназію, а онъ-бы его — хонъ! сзади за воротникъ, и понесъ-бы по воздуху куда нибудь —- это все равно ужъ! — учитель только ножками болтаетъ, а книжки такъ и сыплются, и чтобы ихъ не найти никогда... — Малчикъ! Ступай уважать старшихъ! — А онъ крпчитъ женѣ сверху: прощай, возношусь въ небеса, яко Илія и Енохъ, а она стоить среди улицы на колѣняхъ и поетъ: воспитательчикъ мой, педагогчикъ!.. Они на него разсердились. — Пшелъ! Болтать пустяковину и безъ тебя есть кому, a тебѣ еще рано! И прогнали, А онъ, отбѣжавъ н ѣсколько, остановился, подумалъ п спрашпваетъ: — Вы — взаправду? — Конечно-же .. . — А не выходитъ? Вздохнули они угрюмо и говорятъ: — Нѣтъ. Отстань... Тогда Митя отогаелъ отъ нхъ подальше, ноказалъ имъ языкъ и дразнится: — А я знаю почему, а я знаю почему! Они — за нимъ, онъ — отъ пихъ, но, привыкшіе къ перебѣжкамъ изъ лагеря въ лагерь, догнали они его и давай трепать. — Ахъ ты ... старшихъ дразнит?.. Митя — плачетъ, умоляетъ: * — Дяденьки... я вамъ суданскую марку... у меня дубликата... перочинный ножикъ подарю... А они его директоромъ пугаютъ. — Дяденьки! Я, ей Богу, никогда больше не буду драз ниться! И, право-же, я догадался отчего не создается но вый человѣкъ. . . — Говори! I
— Отпустите маленько! Отпустили, но держать за обѣ руки, онь-же имъ гово рить : — Дяденьки ! Земля — не та! Не годится земля, чест ное слово, сколько вы ни плюйте, ничего не выйдетъ!.. Вѣдь когда Богъ сотворилъ Адама по образу п подобію сво- емѵ — земля-то ничья была, а теперь вся — чья нибудь, ï --*, отчего и человѣкъ всегда чей нибудь... и дѣло вовсе не въ плевкахъ... Это ихъ такъ ошеломило, что они и руки опустили, а Митя — драла да отбѣжавъ отъ нихъ . риставилъ кулакъ ко рту и кричитъ: — Краснокожіе команчи! Ир-рокезы! А онп снова единодушпо уеѣлпсь въ лѵлсу и мудрѣй - шій изъ нихъ сказалъ: — Коллеги, продолжаемъ наши занятія! Забудемъ объ этомъ мальчишкѣ, ибо, песомпѣнно, что онъ переодѣтый со ціалистъ.. . Эхъ Митя, милый! 2002134525