ГОСУДАРСТВЕННОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
ИС ТУРГЕНЕВ

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

В ДВЕНАДЦАТИ ТОМАХ
ИСТУРГЕНЕВ

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ТОМ ШЕС ТОЙ

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

1854 —1860 годов
Подготовка текста и примечания
л. в. КРЕСТОВОЙ
ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ
1854—1860 годов

ЗАТИШЬЕ

I

В довольно большой, недавно выбеленной комнате
господского флигеля, в деревне Сасове, — го уезда,
Т... губернии, сидел за старым покоробленным столи-
шком, на деревянном узком стуле молодой человек
.в пальто и рассматривал счеты. Две стеариновые
свечки, в дорожных серебряных шандалах, горели пе-
ред ним; в одном углу на лавке стоял открытый по^
гребец, в другом —слуга устанавливал железную кро-
вать. За низкой перегородкой ворчал и шипел
-самовар; собака ворочалась на только что принесен-
ном сене. В дверях стоял мужик в новом армяке, под-
поясанный красным кушаком, с большой бородой и
умным лицом, по всем признакам староста; он вни-
мательно глядел на сидевшего молодого человека.
У одной стеньи стояло очень ветхое крошечное фор-
тепьяно, возле столь же древнего комода с дырами
вместо замков; между окнами виднелось темное зер-
кальце; на перегородке висел старый, почти весь облу-
пившийся портрет напудренной женщины-, в роброне и
с черной ленточкой на тонкой шее. Судя по заметной
•кривизне потолка и покатости щелистого пола, флиге-
лек, в который мы ввели читателя, существовал дав-
ным-давно; в нем никто постоянно не жил, он служил
для господского приезда. Молодой человек, сидевший
за столом, был именно владелец деревни Сасовой. Он
только накануне прибыл из главного своего имения,
отстоящего верст за сто оттуда, и на другой же день
собирался уехать, окончивши осмотр хозяйства, выслу-
шавши требования крестьян и поверив все бумаги.

— Ну, однако, довольно, — промолвил он, припод-
няв голову, — устал. Ты теперь можешь идти, — при-
бавил он, обращаясь к старосте, — а завтра приходи
пораньше, да с утра повести мужиков, чтобы на
сходку явились, слышишь?

— Слушаю.

— Да земскому вели мне ведомость за последний
месяц представить. Однако ты хорошо сделал, — про-
должал барин, оглянувшись, — что стены выбелил.
Все как будто чище.

Староста молча тоже оглянул стены.

— Ну, теперь ступай.

Староста поклонился и вышел.

Барин потянулся.

— Эй! — крикнул он. — Дайте мне чаю... Пора
спать.

Слуга отправился за перегородку и скоро вернулся
с стаканом чаю, связкой городских котелок и сливоч-
ником на железном подносе. Барин принялся пить
чай, но не успел он отхлебнуть двух глотков, как в со-
седней комнате послышался стук вошедших людей и
чей-то пискливый голос спросил:

— Владимир Сергеич Астахов дома? Можно их
видеть?

Владимир Сергеич (так именно звали молодого че-
ловека в пальто) с недоумением посмотрел на своего
человека и торопливым шепотом проговорил:

— Поди узнай, кто это?

Человек вышел и прихлопнул за собой плохо за-
творявшуюся дверь.

— Доложи Владимиру Сергеичу, — раздался тот
же пискливый голос, — что сосед их Ипатов желает
их видеть, буде не обеспокоит; да со мной еще при-
ехал другой сосед, Бодряков, Иван Ильич, тоже же-
лают почтение свое засвидетельствовать.
Невольное движение досады вырвалось у Влади-
мира Сергеича. Однако, когда слуга его вошел в ком-
нату, он сказал ему:

— Проси.

И он встал в ожидании гостей.

Дверь отворилась, и появились гости. Один из них,
плотный седой старичок, с круглой головкой и свет-
лыми глазками, шел впереди; другой, высокий, худо-
щавый мужчина, лет тридцати пяти, с длинным смуг-
лым лицом и беспорядочными волосами, выступал,
переваливаясь, сзади. На старичке был опрятный се-
рый сюртук с большими перламутровыми пуговицами;
розовый галстучек, до половины скрытый отложным
воротничком белой рубашки, свободно обхватывал его
шею; на ногах у него красовались штиблеты, приятно
пестрели клетки его шотландских панталон, и вообще
он весь производил впечатление приятное. Его това-
рищ, напротив, возбуждал в зрителе чувство менее
выгодное: на нем был черный старый фрак, застегну-
тый наглухо; штаны его, из толстого зимнего трико,
подходили под цвет его фрака; ни около шеи, ни у ки-
стей рук не виднелось белья. Старичок первый при-
близился к Владимиру Сергеичу и, любезно покло-
нившись, заговорил тем *же тоненьким голоском:

— Честь имею рекомендоваться — ближайший
ваш сосед и даже родственник, Ипатов, Михайло Ни-
колаич. Давно желал иметь удовольствие с вами по-
знакомиться. Надеюсь, что не обеспокоил.

Владимир Сергеич отвечал, что он очень рад и сам
желал... и что беспокойства никакого нет и не угодно
ли сесть... чаю выкушать.

— А этот дворянин, — продолжал старичок, выслу-
шав с приветной улыбкой недомолвленные речи Вла-
димира Сергеича и протянув руку в направлении гос-
подина во фраке, — тоже ваш сосед... и мой хороший
знакомый, Бодряков, Иван Ильич, сильно желал
с вами познакомиться.

Господин во фраке, по лицу которого никто бы не
предположил, чтобы он чего-нибудь мог сильно поже-
лать в своей жизни — до того рассеянно и в то же вре-
мя сонливо было выражение этого лица, — господин
во фраке поклонился неловко и вяло. Владимир Сер-
геич поклонился ему в ответ и вторично попросил
гостей присесть.

Гости сели.

— Очень рад, — начал старичок, приятно расста-
вив руки, между тем как его товарищ принялся,
слегка раскрыв рот, оглядывать потолок, — очень рад,
что имею, наконец, честь видеть вас лично. Хотя вы
постоянным жительством вашим и обретаетесь в до-
вольно отдаленнохм от здешних мест уезде, однако мы
считаем вас тоже своим, коренным, так сказать, вла-
дельцем.

— Мне это очень лестно, — возразил Владимир
Сергеич.

— Лестно ли, нет ли, а оно так. Вы, Владимир
Сергеич, извините, мы здесь, в — ом уезде, народ пря-
мой, по простоте живем: говорим, что думаем, без оби-
няков. У нас даже, скажу вам, на именины друг к
другу ездят не иначе, как в сюртуках. Право! Так уж
у нас заведено. В соседних уездах нас за это сюртуч-
никами называют и даже упрекают якобы в дурном
тоне, но мы на это и внимания не обращаем! Поми-
луйте, в деревне жить — да еще чиниться?

— Конечно, что может быть лучше... в деревне...
этой натуральности в обращении, — заметил Влади-
мир Сергеич.

— А между тем, — возразил старичок, — и у нас
в уезде живут люди, можно сказать, умнейшие, евро-
пейски образованные люди, хоть и фраков не носят.
Вот хоть бы, например, историк наш, Евсюков, Степан
Степаныч: он российской историей с самых древней-
ших времен занимается и в Петербурге известен-, уче-
нейший человек! В городе нашем старинное шведское
ядро, знаете... там оно среди площади поставлено...
ведь это он его открыл. Как же! Центелер, Антон Кар-
лыч... тот естественную историю изучил: впрочем, го-
ворят, эта наука всем немцам далась. Когда у нас,
лет десять тому назад, забежавшую гиену убили, так
ведь это Антон Карлыч открыл, что она действительно
была гиена, по причине особенного устройства ее
хвоста. Вот еще Кабурдин есть у нас помещик: тот
больше легкие статейки пишет; очень бойкое у него
перо, в Галатее есть его статейки. Бодряков... не Иван
Ильич, нет, Иван Ильич этим неглижирует, а другой
Бодряков, Сергей... как бишь его по батюшке-то, Иван
Ильич... как бишь?

— Сергеич, — подхватил Иван Ильич.

— Да, Сергей Сергеич, — тот стихами занимается.
Ну, конечно, не Пушкин, а иногда так отбреет, что
хоть бы в столице. Вы его эпиграмму на Агея Фомича
знаете?

— На какого Агея Фомича?

— Ах, извините; я все забываю, что вы все-таки
не здешний житель. На нашего исправника. Очень
смешная вышла эпиграмма. Иван Ильич, ты, кажется,
ее помнишь?

— Агей Фомич, — равнодушно заговорил Бодря-
ков, —

... недаром славно

Дворянским выбором почтен...

— Надо вам сказать, — перебил Ипатов, — что его
выбрали почти что одними белыми шарами, ибо чело-
век он наидсстойнейший.

— Агей Фомич, — повторил Бодряков, —

... недаром славно

Дворянским выбором почтен:
Он пьет и кушает исправно...
Так как же не исправник он?

ч Старичок засмеялся.

— Хе-хе-хе! а ведь педурнр? С тех пор, поверите
ли вы, всякий из нас скажет, например, Агею Фомичу:
здравствуйте — и уж непременно прибавит: «Так как
же не исправник он?» И Агей Фомич, вы думаете,
сердится? Нисколько. Нет — у нас этого и в заведе-
нии нет. Вот спросите хоть Ивана Ильича.

Иван Ильич только глазами повел.

— Сердиться за шутку, как это можно! Вот хоть
бы Иван Ильич, его у нас прозывают Складная Душа,
потому что он весьма скоро на все соглашается.
Что ж? разве Иван Ильич за это обижается? Никогда!
Иван Ильич посмотрел, медленно мигая, сперва на
старичка, потом на Владимира Сергеича.

Название «Складная Душа», действительно, очень
шло к Ивану Ильичу. В нем и следа не было того, что
называется волей или характером. Всякий, кто только
хотел, мог увести его с собой куда угодно; стоило
только сказать ему: Иван Ильич, поедемте,—он брал
шапку и ехал; а подвернись тут другой и скажи ему:
Иван Ильич, останьтесь, — он клал шапку и оста-
вался. Нрава он был миролюбивого и тихого, весь
свой век прожил холостяком, в карты не играл, но
любил сидеть возле играющих и глядеть им по оче-
реди в лица. Без общества он жить не мог и уедине-
ния не переносил; он тогда впадал в уныние; впрочем,
это с ним случалось очень редко. За ним водилась
еще одна особенность: встав рано поутру с постели,
он вполголоса напевал старинный романс:

В деревне некогда барон
Жил с деревенской простотою...

Вследствие этой особенности Ивана Ильича его
прозывали также щуром; известно, что щур в клетке
поет только раз в течение дня, рано поутру. Таков
был Иван Ильич Бодряков.

Разговор между Ипатовым и Владимиром Сергеи-
чем продолжался довольно долго, но уже не в преж-
нем, так сказать, умозрительном направлении. Стари-
чок расспрашивал Владимира Сергеича об его имении,
о состоянии его лесных и других дач, об усовершен-
ствованиях, которые он уже ввел или только намере-
вался ввести в своем хозяйстве; сообщил ему не-
сколько своих собственных наблюдений, посоветовал,
между прочим, для истребления луговых кочек обсы-
пать их кругам овсом, что будто бы побуждает свиней
срывать их своими носами, и т. п. Наконец, однако,
заметив, что у Владимира Сергеича слипались глаза
и в самых словах проявлялась некоторая медлитель-
ность и бессвязность, старичок встал и, любезно по-
клонившись, объявил, что он не намерен более стес-
пять своим присутствием, но что надеется иметь
удовольствие видеть у себя дорогого гостя не позже
завтрашнего дня к обеду.

— Ав мою деревню, — прибавил он, — не говорю
уже малое дитя, первая встречная, смею сказать, ку-
рица или баба вам дорогу укажет, стоит только спро-
сить Ипатовку. Лошади сами добегут.

Владимир Сергеич отвечал с небольшой, впрочем
свойственной ему запинкой, что постарается... что если
ничего не воспрепятствует...

— Нет уж мы вас будем ждать наверное, — пере-
бил его ласково старичок, крепко пожал ему руку и
проворно вышел, воскликнув у двери в полуоборот, —
без церемонии!

Складная Душа Бодряков поклонился молча и
исчез вслед за своим товарищем, предварительно
споткнувшись на пороге.

Проводив нежданных гостей, Владимир Сергеич
тотчас разделся, лег в постель и заснул.

Владимир Сергеич Астахов принадлежал к числу
людей, которые, осторожно попытавши свои силы на
двух, трех различных поприщах, сами говорят о себе,
что решились, наконец, взглянуть на жизнь с практи-
ческой точки зрения и посвящают досуг умножению
своих доходов. Он был не глуп, довольно скуп и очень
рассудителен, любил чтение, общество, музыку, но все
в меру... и держал себя очень прилично. Ему было
всего двадцать семь лет. Подобные ему молодых лю-
дей развелось в последнее время много. Он был сред-
него роста, хорошо сложен, черты лица имел приятные,
но мелкие: выражение их почти никогда не меня-
лось, глаза его глядели всегда одним и тем же су-
хим и светлым взором; лишь изредка смягчался он
легким оттенком не то грусти, не то скуки; учтивая
улыбка почти не покидала его губ-. Волосы у него
были прекрасные, белокурые, шелковистые и в длин-
ных завитках. За Владимиром Сергеичем считалось
около шестисот душ хорошего имения, и он думал
о браке, браке по наклонности, но в то же время
выгодном. Особенно хотелось ему сыскать жену со
связями. Он находил, что у него недостаточно было
связей. Словом, он заслуживал вошедшее недавно в
моду название джентльмена.

Вставши на другое утро, по обыкновению очень
рано, джентльмен наш занялся делами, и, должно
отдать ему справедливость, занялся ими довольно
дельно, что не всегда можно сказать про молодых
практических людей у нас на Руси. Он терпеливо вы-
слушал сбивчивые просьбы и жалобы мужиков, удо-
влетворил их насколько мог, разобрал возникшие
споры и несогласия между родными, одних усовестил,
на других прикрикнул, проверил отчет земского, вы-
вел на свежую воду две-три плутни старосты, сло-
вом — распорядился так, что и сам остался собою до^
волен и крестьяне, возвращаясь со сходки ко дворам,
отзывались о нем хорошо. Несмотря на слово, данное
накануне Ипатову, Владимир Сергеич решился было
обедать дома и даже заказал своему походному по-
вару любимый рисовый суп с потрохами, но вдруг,
быть может вследствие чувства довольства, наполнив-
шего его душу с утра, остановился подреди комнаты,
ударил себя рукою по лбу и не без некоторой удали
громко воскликнул: «А поеду-ка я к этому старому
краснобаю!» Сказано — сделано; чрез полчаса он уже
сидел в своем новеньком тарантасе, запряженном чет-
вернею добрых крестьянских лошадей, и ехал в Ипа-
товку, до которой считалось не более двенадцати верст
отличной дороги.

п

Усадьба Михаила Николаевича Ипатова состояла из
двух отдельных господских домиков, построенных друг
против друга по обеим сторонам огромного проточ-
ного пруда. Длинная плотина, обсаженная серебри-
стыми тополями, замыкала этот пруд; почти в уровень
с ней виднелась красная крыша небольшой мельницы-
колотовки. Построенные одинаково, выкрашенные од-
ной лиловой краской, домики, казалось, переглядыва-
лись через широкую водную гладь блестящими
стеклами своих маленьких чистьих окон. Посредине
каждого из домиков выдавалась круглая терраса и
возвышался острый фронтон, подпертый четырьмя
тесно поставленными белыми колоннами. Вокруг всего
пруда шел старинный сад: липы тянулись по нем
аллеями, стояли сплошными купами; заматерелые
сосны с бледножелтыми стволами, темные дубы, вели-
колепные ясени высоко поднимали там и сям свои
одинокие верхушки; густая зелень разросшихся сире-
ней и акаций подступала вплоть до самых боков обоих
домиков, оставляя открытыми одни их передние сто-
роны, от которых бежали вниз по скатам извилистые,
убитые кирпичом дорожки. Пестрые утки, белые и се-
рые гуси плавали отдельными станицами по светлой
воде пруда: он никогда не зацветал благодаря обиль-
ным ключам, бившим в его «голове» со дна крутого
и каменистого оврага. Местоположение усадьбы было
хорошо: приветливо, уединенно и красиво.

В одном из двух маленьких домиков жил сам Ми-
хаил Николаич; в другом жила его мать, дряхлая
старуха лет семидесяти. Взъехавши на плотину, Вла-
димир Сергеич не знал, к какому дому направиться.
Он оглянулся — дворовый мальчик удил рыбу, стоя
босиком на полусгнившей коряге. Владимир Сергеич
окликнул его.

— Да вам к кому, к старой барыне аль к бар-
чуку?— возразил мальчик, не сводя глаз с поплавка.

— К какой барыне?—ответил Владимир Сер-
геич. — Як Михайлу Николаичу.

— А! к барчуку? Ну так ступайте направо.

И мальчик. дернул удочкой и вытащил из непо-
движной воды небольшого серебристого карася. Вла-
димир Сергеич отправился направо.

Михаил Николаич играл в шашки со Складной Ду-
шою, когда ему доложили о приезде Владимира Сер-
геича. Он очень обрадовался, вскочил с кресел, выбе-
жал в переднюю и в передней трижды с ним облобы-
зался.

— Вы меня застаете с моим неизменным. прияте-
лем, Владимир Сергеич, — заговорил словоохотливый
старичок, — с Иваном Ильичом, который, скажу мимо-
ходом, совершенно очарован вашей обходительно-
стью. (Иван Ильич молча глянул в угол.) Он был
так добр, остался со' мной в шашки играть, а мои все
пошли в сад гулять, но я сейчас за ними пошлю...

— Да зачем же беспокоить... — начал было Вла-
димир Сергеич.

— Какое беспокойство, помилосердуйте. Эй,
Ванька, сбегай за барышнями скорей... скажи, гость,
мол, пожаловал. А каково вам здешняя местность
нравится, ведь недурна, не правда ли? Кабурдин стихи
на нее сочинил. «Ипатовка, приют любезный», так на-
чинается, — дальше тоже хорошо, только не все помню.
Сад велик, вот беда, не по средствам. А эти два дома,
столь между собой схожие, как вы изволили, может
быть, заметить, были построены двумя братьями, от-
цом моим Николаем и дядей Сергеем; они же и сад
развели, друзья были примерные... Дамон и... вот
тебе на! забыл, как другого звали...

— Пифион, — заметил Иван Ильич.

— Полно, так ли? Ну все равно. (Дома старик го-
ворил гораздо развязнее, чем в гостях.) Вам, Вла-
димир Сергеич, вероятно, небезызвестно, что я вдовец,
лишился жены; старшие детки в казенных заведениях,
а со мной только две меньшеньких, да свояченица
живет, женина сестра, вот вы ее сейчас увидите. Да
что ж это я вас ниче^м не потчую. Иван Ильич, рас-
порядись, братец, насчет закуски... какую вы водку
предпочитать изволите?

— Я до обеда ничего не пыо.

— Помилуйте, как это можно! А впрочем, как вам
будет угодно. Гостю воля, гостю честь. Ведь здесь
у нас по простоте. Здесь у нас, осмелюсь так выра-
зиться, не то чтобы захолустье, а затишье, право, за-
тишье, уединенный уголок — вот что! Но что же вы нс
сядете?

Владимир Сергеич сел, не выпуская из рук шляпы.

— Позвольте вас облегчить, — проговорил Ипатов
и, деликатно отняв у него шляпу, отнес ее в угол, по-
том возвратился, с ласковой улыбкой посмотрел гостю
в глаза и, не зная, что бы такое сказать ему прият-
ное, спросил его самым радушным образом, любит ли
он играть в шашки?
— Я плохо играю во все игры, — ответил Влади-
мир Сергеич.

— И это с вашей стороны прекрасно, — возразил
Ипатов, — но шашки это не игра, а скорее забава,
препровождение праздного времени; не так ли, Иван
Ильич?

Иван Ильич взглянул на Ипатова равнодушным
взглядом, словно думая про себя: «А черт их знает —
игра ли она или забава», но погодя немного он про-
молвил:

— Да; шашки — ничего.

— Вот, говорят, шахматы другое дело, — продол-
жал Ипатов, — говорят, это игра претрудная. Но по-
моему... а, да вот и мои идут! — перебил он сам себя,
взглянув в полурастворенную стеклянную дверь, выхо-
дившую в сад.

Владимир Сергеич встал, обернулся и увидал
сперва двух девочек лет около десяти, в розовых сит-
цевых платьицах и больших шляпах, проворно взбе-
гавших по ступеням террасы; вскоре за ними появи-
лась девушка лет двадцати, высокого роста, полная и
стройная, в темном платье. Все они вошли в комнату,
девочки чинно присели перед гостем.

— Вот-с, рекомендую, — проговорил хозяин, — мои
дочки-с. Эту вот Катей зовут-с, а эту Настей, а эта
вот моя свояченица, Марья Павловна, о которой я уже
имел удовольствие вам говорить. Прошу любить да
жаловать.

Владимир Сергеич поклонился Марье Павловне;
она ответила ему едва заметным наклонением головы.

Марья Павловна держала в руке большой раскры-
тый нож; ее густые русые волосы слегка растрепались,
небольшой зеленый листок запутался в них, коса вы-
билась из-под гребня, смуглое лицо зарумянилось, и
красные губы раскрылись; платье казалось измятым.
Она дышала быстро; глаза ее блестели; видно было,
что она работала в саду. Она тотчас же вышла из
комнаты, девочки побежали за ней.

— Туалет-с немножко в порядок привести, — заме-
тил старик, обращаясь к Владимиру Сергеичу, — без
этого нельзя-с.
Владимир Сергеич осклабился ему в ответ и слегка
задумался. Марья Павловна его поразила. Давно не
видывал он такой прямо русской, степной красоты.
Она скоро вернулась, села на диван и осталась непо-
движной. Волосы свои она убрала, но платья не пере-
менила, не надела даже манжеток. Черты ее лица
выражали не то чтобы гордость, а суровость, почти
грубость; лоб е'е был широк и низок, нос короток и
прям; ленивая и медленная усмешка изредка кривила
ее губы; презрительно хмурились ее прямые брови.
Она почти постоянно держала свои большие темные
глаза опущенными. «Я знаю, — казалось, говорило ее
неприветное молодое лицо, — я знаю, что вы все на
меня смотрите, ну смотрите, надоели!» Когда же она
поднимала свои глаза, в них было что-то дикое, кра-
сивое и тупое, напоминавшее взор лани. Сложена она
была великолепно. Классический поэт сравнил бы ее
с Церерой или Юноной.

— Что вы делали в саду? — спросил ее Ипатов,
желавший вовлечь ее в разговор.

— Сухие сучья резали и копали 'гряды, — отве-
чала она голосом несколько низким, но приятным и
звучным.

— И что ж, вы устали?

— Дети устали; я нет.

— Я знаю, — возразил с улыбкой старик, — ты у
меня настоящая Бобелина! А у бабушки были?

— Были; она почивает.

— Вы любите цветы? — спросил ее Владимир Сер-
геич.

— Люблю.

— Отчего ты шляпы не надеваешь, когда выхо-
дишь? — заметил ей Ипатов, — посмотри, как ты рас-
краснелась и загорела.

Она молча провела рукой по лицу. Руки у ней
были невелики, но немного широки и довольно
красны. Она не носила перчаток.

— И садоводство вы любите? — опять спросил ее
Владимир Сергеич.

- Да.
Владимир Сергеич принялся рассказывать, какой у
него в соседстве, прекрасный сад у богатого поме-
щика Н*.

— Главный садовник, немец, одного жалованья по-
лучает две тысячи рублей серебром, — сказал он
между прочим.

— А как зовут этого садовника? — спросил вдруг
Иван Ильич.

— Не помню, кажется Мейер или Миллер. А вам
на что?

— Так-с, — ответил Иван Ильич. — Фамилию
узнать.

Владимир Сергеич продолжал свой рассказ. Де-
вочки, дочери Михайла Николаича, вошли, тихонько
сели и тихонько стали слушать...

Слуга показался в дверях и доложил, что Егор Ка-
питоныч приехал.

— А! проси, проси! — воскликнул Ипатов.

Вошел старичок низенький и толстенький, из по-
роды людей, называемых коротышками или каранда-
шами, с пухлым и в то же время сморщенным личи-
ком вроде печеного яблока. На нем была серая вен-
герка с черными шнурками и стоячим воротником; его
широкие плисовые шаровары, кофейного цвета, окан-
чивались далеко выше щиколок.

— Здравствуйте, почтеннейший Егор Капито-
ныч, — воскликнул Ипатов, идя ему навстречу, — дав-
ненько мы с вами не видались.

— Да что, — возразил Егор Капитоныч картавым
и плаксивым голосом, раскланявшись предварительно
со всеми присутствовавшими, — ведь вьи знаете, Ми-
хаил Николаич, свободный ли я человек?

— А чем же вы не свободный человек, Егор Капи-
тоныч?

— Да как же, Михаил Николаич, семейство, дела...
А тут еще Матрена Марковна.

И он махнул рукой.

— А что ж Матрена Марковна?

И Ипатов слегка подмигнул Владимиру Сергеичу,
как бы желая заранее возбудить его внимание.
— Да известно, — возразил Егор Капитоныч, са-
дясь, — все мною недовольна, будто вы не знаете?
Что я ни скажу, все не так, не деликатно, не при-
лично. А почему не прилично, господь бог знает. И ба-
рышни, дочери мои то есть, туда же, с матери пример
берут. Я не говорю, Матрена Марковна прекрасней-
шая женщина, да уж очень строга насчет манер.

— Да чем же ваши манеры дурньп, Егор Капито-
ныч, помилуйте?

— Я и сам то же думаю, да, видно, ей угодить
мудрено. Вчера, например, говорю я за столом: Мат-
рена Марковна (и Егор Капитоныч придал голосу
своему самое вкрадчивое выражение), Матрена Мар-
ковна, говорю я, что это, как Алдошка лошадей не
бережет, ездить не умеет, говорю; вороного-то же-
ребца совсем закачало. И-их, Матрена Марковна как
вспыхнет, как примется стыдить меня: выражаться ты,
дескать, прилично не умеешь в дамском обществе; ба-
рышни тотчас из-за стола повскакали, а на другой
день Бирюлевским барышням, жениным племянницам,
уже все известно. А чем я дурно выразился? посудите
сами. И что бы я ни сказал, иногда неосторожно,
точно, — с кем этого не бывает, особенно дома, — Би-
рюлевским барышням на другой день уже все из-
вестно. Просто не знаешь, как быть. Иногда сижу я
этак, думаю с своей манерой, — я, вы, может, знаете,
дышу тяжело, — Матрена Марковна опять меня сты-
дить примется: не сопи, говорит, кто нынче сопит! Что
ты бранишься, говорю я, Матрена Марковна, помилуй,
надо соболезновать, а тьи бранишься. Уж я теперь
дома больше не думаю. Сижу и на низ все так гляжу.
Ей-богу. А то еще на днях, спать мы ложились: Мат-
рена Марковна, говорю я, что ты это, матушка, своего
казачка как избаловала, ведь он, говорю, поросенок
этакой, хоть бы в воскресенье лицо-то вымыл. Что ж?
ведь, кажется, далеко, нежно сказал, а и тут не потра-
фил, опять начала меня Матрена Марковна стыдить:
не умеешь, говорит, в дамском обществе держать себя,
а на другой день Бирюлевским барышням все из-
вестно. Где уж тут о выездах думать, Михаил Нико-
лаич?
— Это для меня удивительно, что вы говорить из-
волите, — возразил Ипатов, — я этого не ожидал от
Матрены Марковны; кажется, она...

— Прекраснейшая женщина, — подхватил Егор
Капитоныч, — примерная, можно сказать, супруга и
мать, насчет манер только строга. Говорит, во всем ну-
жен ансамбль, и будто у меня его нет. Я по-француз-
ски, вы знаете, не говорю, так только понимаю. Но
какой же ансамбль, которого у меня нет!

Ипатов, который сам не больно был силен во фран-
цузском языке, только плечами пожал.

— А что ваши детки, сыновья то есть? — спросил
он Егора Капитоныча немного погодя.

Егор Капитоныч посмотрел на него сбоку.

— Что сыновья, ничего. Я ими доволен. Барышни,
те от рук отбились, а сыновьями я доволен. Леля слу-
жит хорошо, начальство его одобряет; Леля у меня
ловкий ребенок. Ну Михец — тот не так: филантроп
какой-то вышел.

— Отчего филантроп?

— Господь его знает, ни с кем не говорит, ди-
чится. Матрена Марковна его больше конфузит. Что,
говорит, с отца пример берешь-то? Ты его уважай, а
в манерах подражай матери. Выровняется, пойдет
и он.

Владимир Сергеич попросил Ипатова познакомить
его с Егором Капитонычем. Между ними завязался
разговор, Марья Павловна не принимала в нем уча-
стия; к ней подсел Иван Ильич, да и тот сказал ей
всего слова два; девочки подошли к нему и начали
что-то шепотом рассказывать... Вошла ключница, ху-
дая старуха, повязанная темным платком, и объявила,
что обед готов. Все отправились в столовую.

Обед продолжался довольно долго. Ипатов хоро-
шего держал повара, и вина он выписывал недурные,
хотя не из Москвы, а из губернского города. Ипатов
жил, как гбворится, в свое удовольствие. Душ за ним
числилось не более трехсот, но он никому не был дол-
жен и именье привел в порядок. За столом разгова-
ривал больше сам хозяин; Егор Капитоныч ему вто-
рил, но в то же время не забывал себя: кушал и пил
на славу. Марья Павловна все молчала, лишь изредка
отвечая полуулыбками на торопливые речи двух дево-
чек, сидевших по обоим ее бокам; они, невидимому,
очень ее любили; Владимир Сергеич пытался не-
сколько раз заговорить с нею, однако без особенного
успеха. Складная Душа Бодряков даже ел лениво и
вяло. После обеда все пошли на террасу пить кофе.
Погода была прекрасная; из сада несло сладким за-
пахом лип, стоявших тогда в полном цвету; летний
воздух, слегка охлажденный густою тенью деревьев и
влажностью близкого прудя, дышал какой-то ласко-
вой теплотой. Вдруг из-за тополей плотины примчался
конский топот, и спустя мгновенье показалась всад-
ница в длинной амазонке и круглой серой шляпе, на
гнедой лошади; она ехала галопом, казачок скакал
сзади ее на небольшом белом клеппере.

— А! — воскликнул Ипатов, — Надежда Але-
ксеевна едет — вот приятный сюрприз.

— Одна?—спросила Марья Павловна, стоявшая
до того, мгновенья неподвижно у дверей.

— Одна... видно, Петра Алексеича что-нибудь за-
держало.

Марья Павловна глянула исподлобья, краска раз-
лилась по ее лицу, она отворотилась.

Между тем всадница въехала через калитку в сад,
подскакала к террасе и легко спрыгнула на землю, не
дождавшись ни своего казачка, ни Ипатова, который
направился было к ней навстречу. Проворно подобрав
подол своей амазонки, вбежала она по ступеням п,
вскочив на террасу, весело воскликнула:

— Вот и я!

— Милости просим! — промолвил Ипатов. — Вот
неожиданно-то, вот мило. Позвольте поцеловать вашу
ручку...

— Извольте, — возразила гостья, — только ста-
щите перчатку сами. Я не могу. — И, протянув ему
руку, кивнула головой Марье Павловне. — Маша, во-
образи, брат не будет сегодня, — сказала она с ма-
леньким вздохом.

— Я и так вижу, что его нет, — вполголоса отве-
чала Марья Павловна.
— Он велел тебе сказать, что занят. Ты не сер-
дись. Здравствуйте, Егор Капитоныч; здравствуйте,
Иван Ильич. Здравствуйте, дети... Вася, — прибавила
гостья, обратившись к своему казачку, — вели хоро-
шенько проводить Красавчика, слышишь. Маша, дай
мне, пожалуйста, булавку, шлейф приколоть... Михаил
Николаич, подите-ка сюда.

Ипатов подошел к ней поближе.

— Кто это новое лицо? — спросила она его до-
вольно громко.

— Это сосед, Астахов, Владимир Сергеевич,
знаете, чье Сасово. Хотите, я вас с ним познакомлю?

— Хорошо... после. Ах, какая прекрасная пого-
да, — продолжала она. — Егор Капитоныч, скажите,
Матрена Марковна неужели даже в такую погоду
ворчит?

— Матрена Марковна не ворчит ни в какую по-
году, сударыня, а она только строга насчет манер...

— А что делают Бирюлевские барышни? Не
правда ли, на другой день уже все им известно...

И она засмеялась звонким и серебристым смехом.

— Вы все изволите смеяться, — возразил Егор Ка-
питоныч. — Впрочем, когда же и смеяться, как не
в ваши года.

— Егор Капитоныч, милый, не сердитесь! Ах, я
устала, позвольте сесть...

Надежда Алексеевна опустилась в кресла и шалов-
ливо надвинула шляпу на самые глаза.

Ипатов подвел к ней Владимира Сергеича.

— Позвольте, Надежда Алексеевна, представить
вам соседа вашего, господина Астахова, о котором вы,
вероятно, много слышали.

Владимир Сергеич поклонился, а Надежда Але-
ксеевна посмотрела на него из-под околышка своей
круглой шляпы.

— Надежда Алексеевна Веретьева, наша сосед-
ка, — продолжал Ипатов, обращаясь к Владимиру
Сергеичу. — Живет здесь с братцем своим, Петром
Алексеичем, отставным гвардии поручиком. Большая
приятельница моей свояченице • и вообще к нашему
дому благоволит.
. — Целый формулярный список, — промолвила с
усмешкой Надежда Алексеевна, попрежнему погляды-
вая на Владимира Сергеича из-под шляпы.

А Владимир Сергеич между тем думал про себя:
«Да ведь и эта прехорошенькая». И точно, Надежда
Алексеевна была очень милая девица. Тоненькая и
стройная, она казалась гораздо моложе, чем. была на
самом деле. Ей уже минул двадцать седьмой год.
Лицо она имела круглое, головку небольшую, пуши-
стые белокурые волосы, острый, почти нахально вздер-
нутый носик и веселые, несколько лукавые глазки.
Насмешливость так и светилась в них, так и зажига-
лась в них искрами. Чертьп лица ее, чрезвычайно
оживленные и подвижные, принимали иногда выраже-
ние почти забавное; в них проглядывал юмор. Из-
редка, большей частью внезапно, тень раздумья набе-
гала на ее лицо — тогда оно становилось кротким и
добродушным, но долго предаваться раздумью она не
могла. Она легко схватывала смешные стороны людей
и порядочно рисовала карикатуры. С самого рожде-
ния ее все баловали, и это тотчас можно было заме-
тить: люди, избалованные в детстве, сохраняют осо-
бый отпечаток до конца жизни. Брат ее любил, хотя
уверял, что она жалится не как пчела, а как оса, по-
тому что пчела ужалит, да и умрет, а осе ужалить
ничего не значит. Это сравнение ее сердило.

— Вы надолго сюда приехали? — спросила она
Владимира Сергеича, опустив глаза и вертя в руках
хлыстик.

— Нет, я располагаю завтра же выехать отсюда.

— Куда?

— Домой.

— Домой? Зачем? смею спросить.

— Как зачем? Помилуйте, дома у меня дела есть,
не терпящие отлагательства.

Надежда Алексеевна посмотрела на него.

— Разве вы такой... аккуратный человек?

— Я стараюсь быть аккуратным человеком, — воз-
разил Владимир Сергеич. — В наше положительное
время всякий порядочный человек должен быть поло-
жительным и аккуратным.
— Это совершенно справедливо, — заметил Ипа-
тб'в. — Не правда ли, Иван Ильич?

Иван Ильич только глянул на Ипатова, а Егор Ка-
питоныч промолвил:

— Да, это так.

— Жаль, — сказала Надежда Алексеевна, — а у
нас именно недостает jeune premier \ Вы ведь умеете
играть комедии?

— Я никогда не испытывал сил своих на этом
поприще.

— Я уверена, что вы хорошо бы сыграли. У вас
осанка такая... важная, это для нынешних jeune pre-
mier необходимо. Мы с братом собираемся завести
здесь театр. Впрочем, мы не одни комедии будем
играть, мы всё будем играть — драмы, балеты и даже
трагедии. Чем Маша не Клеопатра или не Федра?
Посмотрите-ка на нее.

Владимир Сергеич обернулся... Прислонившись го-
ловою к двери и скрестив руки, Марья Павловна за-
думчиво глядела вдаль... В это мгновенье ее стройные
черты действительно напоминали облики древних
изваяний. Последних слов Надежды Алексеевны она
не расслышала; но, заметив, что взгляды всех вне-
запно на нее устремились, она тотчас догадалась,
в чем было дело, покраснела и хотела уйти в гости-
ную... Надежда Алексеевна проворно схватила ее за
руку и, с кокетливой ласковостью котенка, притянула
к себе и поцеловала эту почти мужскую руку. Марья
Павловна вспыхнула еще ярче.

— Ты все шалишь, Надя, — промолвила она.

— Разве я неправду про тебя сказала? Я готова
сослаться на всех... Ну полно, полно, не буду. А я
опять-таки скажу, — продолжала Надежда Але-
ксеевна, обратившись к Владимиру Сергеичу, — жаль,
что вы едете. Правда, есть у нас один jeune premier,
сам навязывается, да уж очень плох.

— Кто такой? позвольте узнать.

— Бодряков, поэт. Где ж поэту быть jeune pre-
mier? Во-первых, он так одевается, что ужас, во-вторых,

1 Актера на роли первого любовника (франц.).
эпиграммы он пишет, а перед всякой женщиной, даже
предо мной, представьте, робеет. Пришепетывает,
одна рука у него всегда выше головы и уж не знаю
что. Скажите, пожалуйста, мосьё Астахов, все ли
поэты таковы?

Владимир Сергеич слегка выпрямился.

— Я ни одного из них не знал лично, да и, при-
знаться, не искал никогда их знакомства.

— Да, ведь вы положительный человек. Придется
взять Бодрякова, нечего делать. Другие jeune premier
еще хуже. Этот по крайней мере роль наизусть вы-
учит. Маша у нас, кроме трагических ролей, будет
исполнять должность примадонны... Вы, мосьё Аста-
хов, не слыхали, как она поет?

— Нет, — возразил, осклабясь, Владимир Сер-
геич, — я и не знал...

— Что с тобою сегодня, Надя? — заговорила с не-
довольным видом Марья Павловна.

Надежда Алексеевна вскочила.

— Ради бога, Маша, спой нам что-нибудь, пожа-
луйста... пожалуйста... Я от тебя не отстану, пока ты
не споешь нам что-нибудь, Маша, душка. Я бы сама
спела, чтобы занять гостя, да ведь ты знаешь, какой
у меня нехороший голос. Зато, посмотри, как я славно
буду тебе аккомпанировать.

Марья Павловна помолчала.

— От тебя не отделаешься, — сказала она, нако-
нец. — Ты, как избалованное дитя, привыкла испол-
нять все свои прихоти. Изволь, я буду петь.

— Браво, браво, — воскликнула Надежда Але-
ксеевна и захлопала в ладоши. — Господа, пойдемте
в гостиную. А что касается до прихотей, — прибавила
она смеясь, — это тебе припомнится. Можно ли при
незнакомых людях выставлять мои слабости? Егор
Капитоныч, Матрена Марковна так вас стыдит при
чужих?

— Матрена Марковна, — пробормотал Егор Ка-
питоныч, — очень почтенная дама; только насчет ма-
нер...

— Ну пойдемте, пойдемте, — перебила его На-
дежда Алексеевна и вошла в гостиную.
Все отправились вслед за ней. Она сбросила с себя
шляпу и села за фортепьяно. Марья Павловна стала
возле стены, довольно далеко от Надежды Але-
ксеевны.

— Маша, — проговорила она, подумав немного, —
спой нам «Хлопец сее жито».

Марья Павловна запела. Голос у ней был чист и
силен, и пела она хорошо — просто и без вычур. Все
слушали ее с большим вниманием, а Владимир Сер-
геич не мог скрыть свое изумленье. Когда Марья Пав-
ловна кончила, он подошел к ней и начал ее уверять,
что он никак не ожидал...

— Погодите, то ли еще будет! — перебила его На-
дежда Алексеевна.—Маша, потешу я твою хохлац-
кую душу, спой нам теперь «Гомин-гомин по дуб-
рови...»

— Разве вы малоросска? — спросил ее Владимир
Сергеич.

— Я родом из Малороссии, — отвечала она и при-
нялась петь «Гомин-гомин...»

Сначала она выговаривала слова равнодушно, но
заунывно-страстный, родной напев расшевелил поне-
многу ее самоё, щеки ее покраснели, взор заблистал,
голос зазвучал горячо. Она кончила.

— Боже мой! как ты это хорошо спела, — прого-
ворила Надежда Алексеевна, склонясь над клавиша-
ми. — Как жаль, что брата здесь не было!

Марья Павловна тотчас опустила глаза и усмехну-
лась своей обычной, горькой усмешкой.

— А надо бы еще что-нибудь, — заметил Ипатов.

— Да, если б вы были так добры, — прибавил
Владимир Сергеич.

— Извините меня, я больше петь сегодня не
буду, — промолвила Марья Павловна и вышла вон из
комнаты.

Надежда Алексеевна посмотрела ей вслед, сперва
задумалась, потом улыбнулась, принялась наигрывать
одним пальцем «Хлопец сее жито», потом вдруг за-
играла блестящую польку и, не кончив ее, взяла гром-
кий аккорд, захлопнула крышку фортепьян и встала.
— Жаль, что не с кем потанцевать, — восклик-
нула она, — вот бы кстати!

Владимир Сергеич подошел к ней.

— Какой чудесный голос у Марьи Павловны, —
заметил он, — и с каким она чувством поет!

— А вы любите музыку?

— Да... очень.

— Такой ученый человек и любите музыку!

— Да почему же вы думаете, что я ученый?

— Ах, да; извините, я все забываю, вы положи-
тельный человек. Куда же это ушла Маша? Постойте,
я схожу за ней.

И Надежда Алексеевна выпорхнула вон из гос-
тиной.

— Вертушка, как изволите видеть, — промолвил
Ипатов, подходя к Владимиру Сергеичу, — но сердце
добрейшее. И какое воспитание получила, вы не мо-
жете представить! На всех языках объясняется. Ну,
люди они с состоянием, оно понятно.

— Да, — рассеянно произнес Владимир Сергеич, —
очень любезная девица. Но, позвольте спросить, су-
пруга ваша тоже родом была из Малороссии?

— Точно так-с. Покойница жена моя была мало-
россиянка, так же, как и сестра ее, Марья Павловна.
Жена моя, сказать по правде, даже выговор не со-
всем имела чистый;, хотя она российским языком вла-
дела в совершенстве, однако все-таки не совсем пра-
вильно изъяснялась; знаете там и за ы, да ха, да же;
ну Марья Павловна, та еще в. малых летах из родины
выехала. А ведь малороссиянская кровь все видна, не
правда ли?

— Удивительно поет Марья Павловна, — заметил
Владимир Сергеич.

— Действительно, недурно. А впрочем, что же это
нам чаю не несут? И куда это барышни ушли? Пора
чай пить.

Барышни возвратились нескоро. Между тем при-
несли самовар, накрыли стол для чаю. Ипатов послал
за ними. Они пришли обе вместе. Марья Павловна
села за стол разливать чай, а Надежда Алексеевна
подошла к двери террасы и стала глядеть в сад. После
светлого летнего дня наступил ясный и тихий вечер:
заря пылала; до половины облитый ее багрянцем, ши-
рокий пруд стоял неподвижным зеркалом, величаво
отражая в серебристой мгле своего глубокого лона и
всю воздушную бездну неба, и опрокинутые, как бы
почерневшие деревья, и дом. Все замолкло кругом.
Шума уже не было нигде.

— Посмотрите, как хорошо, — сказала Надежда
Алексеевна подошедшему к ней Владимиру Сергеи-
чу, — вон там, внизу, в пруде звезда зажглась подле
огонька в доме; он красный, она золотая. А вот и ба-
бушка едет, — прибавила она громко.

Из-за куста сирени показалась небольшая коля-
сочка. Два человека везли ее. В ней сидела старуха,
вся закутанная, вся сгорбленная, с головой, склонен-
ной на самую грудь. Бахрома ее белого чепца почти
совсем закрывала ее иссохшее и съеженное личико.
Колясочка остановилась перед террасой. Ипатов вы-
шел ив гостиной, за ним выбежали его дочки. Они,
как мышата, в течение всего вечера то и дело шны-
ряли из комнаты в комнату.

— Доброго вечера желаю вам, матушка, — сказал
Ипатов, подходя к старухе и возвысив голос. — Как
вы себя чувствуете?

— Приехала посмотреть на вас, — глухо и с уси-
лием проговорила старушка. — Вишь, какой славный
вечер. День-то я спала, а теперь ноги заломили. Ох,
мне эти ноги! Не служат, а болят.

— Позвольте, матушка, представить вам нашего
соседа, господина Астахова, Владимира Сергеича.

— Очень рада, — возразила старуха, окинув его
своими большими и черными, но уже потускневшими
глазами. — Прошу полюбить моего сынка. Человек он
хороший; воспитание я ему дала какое могла; из-
вестно, дело женское. Малодушие в нем еще есть, да,
бог даст, поостепенится, а пора бы; пора мне сдать
ему дела. Это вы, Надя, — прибавила старуха, взгля-
нув на Надежду Алексеевну.

— Я, бабушка.

— А Маша чай разливает?	%

— Да, бабушка, разливает чай.
— А кто еще там?

— Иван Ильич да Егор Капитоныч.

— Матрены Марковны муж?

— Он, бабушка.

Старуха пожевала губами.

— Ну, хорошо. Да что, Миша, я никак старосты
не добьюсь; вели ему прийти ко мне завтра пораньше,
у меня с ним дела будет много. Без меня у вас, я
вижу, все не так идет. Ну довольно, устала я, везите
меня, вы... Прощайте, батюшка, имени и отчества не
помню, — прибавила она, обратившись к Владимиру
Сергеичу, — извините старуху. А вы, внучки, не про-
вожайте меня. Не надо. Вам бы только все бегать.
Сидите, сидите да уроки твердите, слышите. Маша
вас балует. Ну, ступайте.

С трудом приподнятая голова старушки опять
упала к ней на грудь...

Колясочка тронулась и тихо укатилась.

— Сколько лет вашей матушке? — спросил Влади-
мир Сергеич.

— Всего семьдесят третий год пошел; да вот уж
двадцать шесть лет, как ноги у ней отнялись; это с ней
случилось скоро после кончины покойного батюшки.
А была красавицей.

Все помолчали.

Вдруг Надежда Алексеевна вздрогнула.

— Что это, летучая, кажется, мышь пролетела?
Ай, какой ужас!

И она поспешно вернулась в гостиную.

— Пора* мне домой ехать. Михаил Николаич, ве-
лите оседлать мою лошадь.

— И мне пора, — заметил Владимир Сергеич.

— Куда же вы? — промолвил Ипатов. — Перено-
чуйте здесь. Надежде Алексеевне всего две версты
ехать, а вам целых двенадцать. Да и вы, Надежда
Алексеевна, куда спешите? Подождите месяца, он те-
перь скоро взойдет. Еще светлее будет ехать.

— Пожалуй, — сказала Надежда Алексеевна, — я
давно не ездила при луне.

— А вы ночуете? — спросил Ипатов Владимира
Сергеича.
— Я, право, не знаю... Впрочем, если я не стесню...

— Нисколько, помилуйте, я сейчас велю вам ком-
нату приготовить.

— А ведь хорошо ехать верхом при луне, — заго-
ворила Надежда Алексеевна, как только подали свечи,
принесли чай и Ипатов с Егором Капитонычем засели
играть в преферанс вдвоем, а Складная Душа без-
молвно уселся возле них, — особенно по лесу, между
кустами орешника. И жутко, и приятно, и какая стран-
ная игра света и тени — все кажется, как будто кто-то
крадется за вами или впереди...

Владимир Сергеич снисходительно осклабился.

— А то вот еще, — продолжала она, — случалось
ли вам сидеть в теплую, темную, тихую ночь возле
леса; мне всегда кажется тогда, что сзади, близко,
над самым ухом, как будто двое горячо спорят чуть
слышны*м шепотом.

— Это кровь стучит, — проговорил Ипатов.

— Вы очень поэтически описываете, — заметил
Владимир Сергеич.

Надежда Алексеевна посмотрела на- него.

— Вы думаете?.. В таком случае Маше мои опи-
сания не понравились бы.

— Почему? разве Марья Павловна не любит поэ-
зии?

— Нет; она находит, что все это сочинено, все не-
правда; этого-то она и не любит.

— Странный упрек! — воскликнул Владимир Сер-
геич. — Сочинено! да как же иначе? на что же после
этого сочинители?

— Ну вот, подите; впрочем, ведь и вы не должны
любить поэзии.

— Напротив, я люблю хорошие стихи, когда они
действительно хороши и благозвучны и, как бы это
сказать, представляют идеи, мысли...

Марья Павловна встала.

Надежда Алексеевна быстро обернулась к ней.

— Куда ты, Маша?

— Детей уложить. Девять часов скоро.

— Да разве без тебя они не лягут?
Но Марья Павловна взяла детей за руки и ушла
с ними.

— Она сегодня не в духе, — заметила Надежда
Алексеевна, — и я знаю отчего, — прибавила она впол-
голоса. — Но это пройдет.

— Позвольте спросить, — начал Владимир Сер-
геич, — вы зиму где намерены провести?

— Может быть, здесь, может быть — в Петер-
бурге. Мне кажется, я в Петербурге соскучусь.

— В Петербурге-то, помилуйте! Как это воз-
можно!

И Владимир Сергеич пустился описывать все удоб-
ства, все выгоды и прелести столичной жизни. На-
дежда Алексеевна слушала его со вниманием, не сводя
с него глаз. Она словно изучала его черты и изредка
посмеивалась про себя.

— Я вижу, вы очень красноречивы,—сказала она,
наконец, — придется прожить зиму в Петербурге.

— Вы не будете раскаиваться, — заметил Влади-
мир Сергеич.

— Я никогда ни в чем не раскаиваюсь, не стоит
труда. Сделал глупость, старайся поскорей забыть
ее — вот и все.

— Позвольте спросить, — заговорил после неболь-
шого молчания Владимир Сергеич на французскОхМ
языке, — вы давно знакомы с Марьей Павловной?

— Позвольте спросить, — возразила с быстрой ус-
мешкой Надежда Алексеевна, — почему вы именно
этот вопрос мне по-французски сделали?

— Так... без всякой особенной причины...

Надежда Алексеевна опять усмехнулась.

— Нет, я не очень давно ее знаю. А не правда ли,
она замечательная девушка?

— Она очень оригинальна, — промолвил Владимир
Сергеич сквозь зубы.

— А что — это в ваших устах, в устах положитель-
ных людей, похвала? не думаю. Может быть, и я вам
кажусь оригинальной? Однако, — прибавила она, под-
нимаясь с места и взглянув в раскрытое окно, — луна,
должно быть, взошла, это ее отблеск над тополями.
Пора ехать... Пойду прикажу оседлать Красавчика.
— Уж он оседлан-с, — проговорил казачок На-
дежды Алексеевны, выступая из тени сада в полосу
света, падавшую на террасу.

— А! ну прекрасно! Маша, где же ты? приди про-
ститься со мною.

Марья Павловна появилась из соседней комнаты.
Мужчины встали из-за карточного стола.

— Так вы уж и едете?—спросил Ипатов.

— Еду, пора.

Она приблизилась к двери сада.

— Какая ночь! — воскликнула она, — подойдите,
подставьте ей лицо; чувствуете вы, она как будто ды-
шит? и какой запах! все цветы теперь проснулись. Они
проснулись — а мы спать собираемся... Да, кстати,
Маша, — прибавила она, — я ведь сказала Владимиру
Сергеичу, что ты не любишь поэзии. А теперь про-
щайте... вот и лошадь мою ведут... '

И она проворно сбежала по ступеням террасы,
легко взобралась на седло, сказала «до завтра» и,
ударив лошадь хлыстиком по шее, поскакала к пло-
тине... казачок пустился рысью за ней.

Все посмотрели ей вслед...

— До завтра! — раздался еще раз ее голос из-за
тополей.

Стук копыт долго слышался в тишине летней ночи.
Наконец, Ипатов предложил вернуться в дом.

— Оно точно, хорошо на воздухе, — сказал он, —
а надо же партию нашу доиграть.

Все послушались его. Владимир Сергеич начал
расспрашивать Марью Павловну, почему она поэзии
не любит.

— /Мне стихи не нравятся, — возразила она как бы
нехотя.

— Да вы, может быть, мало стихов читали.

— Я сама их не читала, а мне читали.

— И неужели ни одни вам не понравились?

— Ни одни.

— Даже Пушкина стихи?

— Даже Пушкина.

— Отчего?
Марья Павловна не отвечала, а Ипатов, оборотясь
через спинку стула, заметил с добродушным смехом,
что она не только стихов, но и сахару не любит и
вообще ничего сладкого терпеть не может.

— Да ведь есть стихи не сладкие, — возразил Вла-
димир Сергеич.

— Например? — спросила его Марья Павловна.

Владимир Сергеич почесал у себя за ухом... Он сам
не много стихов знал на память, особенно не сладких.

— Да вот, — воскликнул он, наконец, — знаете вы
«Анчар» Пушкина? Нет? Уж это стихотворение никак
не может назваться сладким.

— Прочтите, — проговорила Марья Павловна и по-
тупилась.

Владимир Сергеич сперва посмотрел в потолок, на-
хмурился, помычал немного про себя и, наконец, про-
чел «Анчар».

После первых четырех стихов Марья Павловна
медленно подняла глаза, а когда Владимир Сергеич
кончил, так же медленно сказала:

— Пожалуйста, прочтите опять.

— Стало быть, эти стихи вам понравились? —
спросил Владимир Сергеич.

— Прочтите еще.

Владимир Сергеич повторил «Анчар». Марья Пав-
ловна встала, вышла в другую комнату и вернулась
с листом бумаги, чернильницей и пером.

— Пожалуйста, напишите это для меня, —сказала
она Владимиру Сергеичу.

— Извольте, с удовольствием, — возразил он, при-
нимаясь писать, — но, признаюсь, я удивляюсь, отчего
эти стихи могли вам так понравиться. Я их прочел
собственно для того, чтобы показать вам, что не все
стихи бывают сладкие.

— Признаюсь! — воскликнул Ипатов. — Что ты ду-
маешь об этих стихах, Иван Ильич?

Иван Ильич, по своему обыкновению, только взгля-
нул на Ипатова, но не вымолвил ни слова.

— Вот-с — готово, — произнес Владимир Сергеич,
поставив восклицательный знак в конце последнего
стиха.
Марья Павловна поблагодарила его и унесла
исписанный листок к себе.

Через полчаса подали ужин, а через час все гости
разошлись по своим комнатам. Владимир Сергеич не-
однократно обращался к Марье Павловне, но вести
разговор с ней было трудно, и рассказы его, казалось,
не слишком ее занимали. Ложась спать, он много ду-
мал о ней и о Надежде Алексеевне. Впрочем, он бы,
вероятно, скоро заснул, если б не помешал ему сосед,
Егор Капитоныч. Муж Матрены Марковны, уже со-
вершенно раздевшись и лежа в постели, очень долго
разговаривал с своим слугою, всё наставления ему чи-
тал. Каждое слово его явственно доходило до слуха
Владимира Сергеича: одна тонкая перегородка их раз-
деляла.

— Держи свечку перед своею грудью, — говорил
Егор Капитоныч жалобным голосом, — держи так,
чтобы я лицо твое -мог видеть. Состарил ты меня, со-
старил, бессовестный ты человек, состарил совер-
шенно.

— Да чем, помилуйте, состарил я вас, Егор Капи-
тоныч? — послышался глухой и заспанный голос
слуги.

— Чем? я скажу чем. Сколько раз я тебе говорил:
Митька, говорил я тебе, когда ты со мной куда в гости
поедешь, всегда забирай по две штуки каждого
платья, особенно... держи свечку перед грудью... осо-
бенно. нижнего. А сегодня что ты со мной сделал?

— Что-с?

— Что-с? завтрашний день что я надену?

— Да то же, что и сегодня-с.

— Состарил ты меня, злодей, состарил. Я уж и се-
годня не знал, куда от жары деться. Держи свечку пе-
ред грудью, говорят тебе, да не спи, когда барии
с тобой беседует.

— Да и Матрена Марковна сказала-с, что до-
вольно, мол, на что такую пропасть всегда с собой за-
бираете. Только трется даром.

— Матрена Марковна... Разве это женское дело,
в это входить? Состарили вы меня. Ох, состарили!

— Да и Яхим тоже говорил-с.
— Как ты сказал?

— Я говорю, Яхим тоже говорил-с.

— Яхим! Яхим! — повторил с укоризной Егор Ка-
питоныч, — эх, состарили вы меня, окаянные, говорить
по-русски не умеют путем. Яхим! что за Яхим? Ефим,
ну это куда еще ни шло, сказать можно; для того, что
настоящее, греческое имя есть Евфимий, понимаешь
ты меня?., держи свечку перед грудью... так для ско-
рости, пожалуй, можно сказать Ефим, но уж никак не
Яхим. Яхим! — прибавил Егор Капитоныч, напирая
на букву я. — Состарили меня, злодеи. Держи свечку
перед грудью!

И долго еще продолжал Егор Капитоныч настав-
лять слугу своего уму-разуму, несмотря на вздохи,
покашливанья и другие знаки нетерпения Владимира
Сергеича...

Наконец, он отпустил своего Митьку и заснул, но
и от этого Владимиру Сергеичу не стало легче: Егор
Капитоныч так сильно и густо храпел, с такими игри-
выми переходами от высоких тонов к самым низким,
с такими присвистываниями и даже прищелкива-
ниями, что, казалось, сама перегородка вздрагивала
ему в ответ; бедный Владимир Сергеич чуть не пла-
кал. В отведенной ему комнате было очень душно, ?i
перина, на которой он лежал, охватывала все его тело
каким-то ползучим жаром.

В отчаянье Владимир Сергеич, наконец, встал, рас-
крыл окно и с жадностью стал вдыхать благовонную
ночную свежесть. Окно выходило в сад; на небе было
светло, круглый лик полной луны то отражался ясно
в пруде, то вытягивался в длинный золотой сноп мед-
ленно переливавшихся блесток. На одной из дорожек
сада Владимир Сергеич увидал какую-то фигуру
в женском платье, он пригляделся: это была Марья
Павловна; в лучах луны лицо ее казалось бледным.
Она стояла неподвижно и вдруг заговорила... Влади-
мир Сергеич вытянул осторожно голову...

Но человека человек

Послал к анчару властным взглядом...—

дошло до его слуха...
«Каково, — подумал он, — стало быть, подейство-
вали стишки...»

И он с удвоенным вниманием стал вслушиваться...
Но Марья Павловна скоро умолкла и поворотила
лицо свое еще прямее к нему; он мог различить ее
темные большие глаза, ее строгие брови и губы...

Вдруг она вздрогнула, обернулась, вошла в тень,
падавшую от сплошной стены высоких акаций, и
исчезла. Владимир Сергеич постоял довольно долго у
окна, потом, однакож, лег, но заснул не скоро.

«Странное существо, — думал он, переворачиваясь
с боку на бок, — а говорят, в провинции нет ничего
особенного... Как бы не так! Странное существо!
Спрошу ее завтра, что она делала в саду».

А Егор Капитоныч все храпел попрежнему.

ш

На другое утро Владимир Сергеич проснулся до-
вольно поздно и тотчас после общего чая и завтрака
в столовой поехал к себе домой оканчивать свои хо-
зяйственные распоряжения, как ни удерживал его
старик Ипатов. Марья Павловна также присутство-
вала за чаем; однако Владимир Сергеич не счел за
нужное расспрашивать ее об ее вчерашней поздней
прогулке; он принадлежал к числу людей, которым
тяжело предаваться два дня сряду каким бы то
ни было необычным мыслям и предположениям. При-
шлось бы толковать о стихах, а так называемое «по-
этическое» настроение весьма скоро его утомляло.
Целый день до обеда он провел в поле, покушал
с большим аппетитом, соснул и, проснувшись, взялся
было за счеты земского; но, не окончивши первой
страницы, велел заложить тарантас и отправился в
Ипатовку. Видно, и положительные люди носят
в груди не каменное сердце, и скучать не любят они
так же, как и остальные, простые смертные.

Въезжая на плотину, услыхал он голоса и звуки
музыки. У Ипатовых в доме хором пели русские песни.
Ок застал все общество, оставленное им поутру, на
террасе; все, и Надежда Алексеевна между прочими,
сидели в кружке около мужчины лет тридцати двух,
смуглого, черноволосого и черноглазого, в бархатной
куртке, с небрежно повязанным красным платком на
шее и гитарою в руках. Это был Петр Алексеевич Ве-
ретьев, брат Надежды Алексеевны. Увидавши Влади-
мира Сергеича, старик Ипатов с радостным воскли-
цанием пошел ему навстречу, подвел его к Веретьеву
и представил их друг другу. Обменявшись с новым
знакомым обычными приветствиями), Астахов почти-
тельно поклонился его сестре.

— А мы, Владимир Сергеич, по-деревенски, песни
поем, — начал Ипатов и, указывая на Веретьева, при-
бавил: — Петр Алексеич у нас запевала — и какой! вы
извольте послушать.

— Это очень приятно, — возразил Владимир Сер-
геич.

— Не угодно ли присоединиться к хору? — спро-
сила его Надежда Алексеевна.

— Душевно бьи рад, да голосу нету.

— Это не беда! Посмотрите, и Егор Капитоныч
поет, и я пою. Тут только нужно подтягивать. Сади-
тесь-ка; а ты, брат, начинай.

— Какую бы теперь нам песню спеть? — прогово-
рил Веретьев, перебирая струны гитары и, остановив-
шись вдруг, глянул на Марью Павловну, сидевшую
возле него. — Теперь, кажется, очередь за вами,—
сказал он ей.

— Нет, пойте вы, — возразила Марья Павловна.

— Вот есть песня «Вниз по матушке по Вол-
ге», — промолвил с важностью Владимир Сергеич.

— Нет, это мы к концу приберегаем, — отвечал
Веретьев и, ударив по струнам, протяжно затянул:
«Солнце на закате».

Он пел славно, бойко и весело. Его мужественное
лицо, и без того выразительное, еще более оживля-
лось, когда он пел; изредка подергивал он плечами,
внезапно прижимал струны ладонью, поднимал руку,
встряхивал кудрями и соколом взглядывал кругом. Он
в Москве не раз видал знаменитого Илью и подражал
ему. Хор дружно ему подтягивал. Звучной струей от-
делился голос Марьи Павловны от всех других голо-
сов; он словно вел их за собою; но одна она петь не
хотела, запевалой до конца остался Веретьев.

Много других еще пели песен...

Между тем вместе с вечером надвигалась гроза.
Уже с полудня парило и в отдалении все погрохаты-
вало; но вот широкая туча, давно лежавшая свинцо-
вой пеленой на самой черте небосклона, стала расти
и показываться из-за вершин деревьев, явственнее на-
чал вздрагивать душный воздух, все сильнее и сильнее
потрясаемый приближавшимся громом; ветер поднялся,
прошумел порывисто в листьях, замолк, опять зашумел
продолжительно, загудел; угрюмый сумрак побежал
над землею, быстро сгоняя последний отблеск зари;
сплошные облака, как бы сорвавшись, поплыли вдруг,
понеслись по небу; дождик закапал, молния вспых-
нула красным огнем, и гром грянул тяжко и сердито.

— Уйдемте, — промолвил старик Ипатов.—А то
промочит, пожалуй.

Все встали.

— Сейчас, — воскликнул Веретьев, — еще послед-
нюю песню. Слушайте.

Ах вы, сени, мои сени,
Сени новые мои... —

запел он громким голосом, проворно забив всей рукой
по струнам гитары. «Сени новые, кленовые», — под-
хватил хор, как бы невольно увлеченный. Дождик
почти в то же мгновенье хлынул ручьями; но Веретьев
допел «Мои сени» до конца. Изредка заглушаемая
ударами грома, удалая песенка казалась еще удалее
под шумную дробь и журчанье дождя. Наконец, раз-
дался последний взрыв хора — и все общество с хохо-
том вбежало в гостиную. Особенно громко смеялись
девочки, дочери Ипатова, стряхивая с своих платьев
дождевые брызги. Ипатов, однакоже, для предосто-
рожности, закрыл окно и запер дверь, и Егор Капито-
ныч его похвалил, заметив, что Матрена Марковна
также всегда, во время грозы, все приказывает запе-
реть для того, что электричество способнее действует
в пустом промежутке. Бодряков посмотрел ему в лицо,
посторонился и уронил стул. Подобные маленькие не-
счастья случались с ним беспрестанно.

Гроза прошла очень скоро. Двери и окна снова
раскрылись, и комнаты наполнились влажным благо-
вонием. Принесли чай. После чаю старички уселись
опять за карты. Иван Ильич к ним, по обыкновению,
присоединился. Владимир Сергеич подошел было к
Марье Павловне, сидевшей под окном с Веретьевым;
но Надежда Алексеевна подозвала его к себе и тот-
час вступила с ним в жаркий разговор о Петербурге
и петербургской жизни. Она нападала на нее; Влади-
мир Сергеич начал защищать ее. Надежда Алексе-
евна, казалось, старалась удержать его близ себя.

— О чем вьи это спорите? — спросил Веретьев,
вставая и приближаясь к ним.

Он лениво переваливался на ходу: во всех его
движениях замечалась не то небрежность, не то уста-
лость.

— Все о Петербурге, — ответила Надежда Алек-
сеевна. — Владимир Сергеич не нахвалится им.

— Город хороший, — заметил Веретьев, — а по-
моему, везде хорошо. Ей-богу. Были бы две-три жен-
щины да, извините за откровенность, вино, и человеку,
право, ничего не остается желать.

— Это меня удивляет, — возразил Владимир Сер-
геич, — неужели же вы действительно того мнения,
что для образованного человека не существует...

— Может быть., точно.... я с вами согласен, — пе-
ребил его Веретьев, за которым, при всей вежливости,
водилась привычка не дослушивать возражения, — но
это не по моей части, д не философ.

— Да и я не философ, — ответил Владимир Сер-
геич,— и нисколько не желаю быть им; но тут речь
идет совсем о другом.

Веретьев рассеянно глянул на свою сестру, а она,
слегка усмехнувшись, нагнулась к нему и вполголоса
прошептала:

— Петруша, душка, представь нам Егора Капито-
ныча, сделай одолженье.

Лицо Веретьева мгновенно изменилось и, бог ве-
дает, каким чудом, стало необыкновенно похоже на
лицо Егора Капитоныча, хотя между чертами того и
другого решительно не было ничего, общего, и сам
Веретьев едва только сморщил нос и опустил углы
губ.

— Конечно, — начал он шептать голосом, совер-
шенно напоминавшим голос Егора Капитоныча, — Ма-
трена Марковна дама строгая насчет манер; но су-
пруга зато примерная. Правда, что бы я ни сказал...

— Бирюлевским барышням все известно, — под-
хватила Надежда Алексеевна, едва удерживая хохот.

— Все на другой же день известно, — ответил Ве-
ретьев с такой уморительной ужимкой, с таким сму-
щенным, косвенным взглядом, что даже Владимир
Сергеич рассмеялся.

— У- вас, я вижу, большой талант к подража-
нию, — заметил он.

Веретьев провел рукой по лицу, черты его приняли
обычное выражение, а Надежда Алексеевна восклик-
нула:

— О, да! он всех умеет передразнить, кого только
захочет... Он на это мастер.

— И меня бы, например, сумели представить? —
спросил Владимир Сергеич.

— Еще бы! — возразила Надежда Алексеевна, —
разумеется.

— Ах, сделайте одолжение, представьте меня, —
промолвил Астахов, обращаясь к Веретьеву. —
Я прошу вас, без церемоний.

— А вы ей и поверили?— ответил Веретьев, чуть-
чуть прищурив один глаз и придав своему голосу звук
астаховского голоса, но так осторожно и легко, что
одна Надежда Алексеевна это заметила и прикусила
губы, — вы, пожалуйста, ей не верьте, она вам еще не
то наскажет про меня.

— И какой он актер, если б вы знали, — продол-
жала Надежда Алексеевна, — всевозможные роли
играет. Так чудесно! Он наш режиссер, и суфлер, и
все, что хотите. Жаль, что вы скоро едете.

— Сестра, твое пристрастие тебя ослепляет,—
произнес важным голосом, но все с тем же оттенком,
Веретьев. — Что подумает о тебе господин Астахов?
Он сочтет тебя за провинциалку.

— Помилуйте... — начал было Владимир Сергеич.

— Петруша, знаешь что, — подхватила Надежда
Алексеевна, — представь, пожалуйста, как пьяный че-
ловек никак не может достать платок из кармана, или
нет, лучше представь, как мальчик муху' на окне ло-
вит и она у него жужжит под пальцами.

— Ты совершенное дитя, — отвечал Веретьев.

Однако он встал и, подойдя к окну, возле которого
сидела Марья Павловна, начал водить рукой по
стеклу и представлять, как мальчик ловит муху. Вер-
ность, с которой он подражал ее жалобному писку,
была точно изумительна. Казалось, действительная,
живая муха билась у него под пальцами. Надежда
Алексеевна засмеялась, и понемногу все засмеялись в
комнате. У одной лишь Марьи Павловны! лицо не из-
менилось, губы даже не дрогнули. Она сидела с опу-
щенными глазами, наконец подняла их и, серьезно
взглянув на Веретьева, промолвила сквозь зубы»:

— Вот охота делать из себя шута.

Веретьев тоФчас отвернулся от окна и, постояв не-
много посреди комнаты, вышел на террасу, а оттуда
в сад, уже совершенно потемневший.

— Забавник этот Петр Алексеич! — воскликнул
Егор Капитоныч, ударив с размаху козырной семер-
кой по чужому тузу. — Право, забавник!

Надежда Алексеевна встала и, торопливо подойдя
к Марье Павловне, спросила ее вполголоса:

— Что ты сказала брату?

— Ничего,—ответила та.

— Как ничего, не может быть.

И погодя немного Надежда Алексеевна промол-
вила: «Пойдем!» — взяла Марью Павловну за руку
и принудила ее встать и отправиться вместе с нею
в сад.

Владимир Сергеич поглядел обеим девицам вслед
не без недоумения. Впрочем, отсутствие их продолжа-
лось недолго; через четверть часа они возвратились,
и Петр Алексеич вошел вместе с ними.
— Какая прекрасная ночь! — воскликнула, входя,
Надежда Алексеевна. — Как хорошо в саду!

— Ах, да, кстати, — промолвил Владимир Серге-
ич, — позвольте узнать, Марья Павловна, вас ли это
я видел вчера в саду ночью?

Марья Павловна быстро взглянула ему в глаза.

— Еще вы, сколько я мог расслышать, декламиро-
вали «Анчар» Пушкина.

Веретьев слегка нахмурился и также принялся
смотреть на Астахова.

— Это точно была я, — сказала Марья Павлов-
на, — но только я ничего не декламировала: я никогда
не декламирую.

— Может быть, мне показалось, — начал Влади-
мир Сергеич, — однако...

— Вам показалось, — холодно промолвила Марья
Павловна.

— Что это за «Анчар»?—спросила Надежда Але-
ксеевна.

— А вы не знаете? — возразил Астахов, — Пуш-
кина стихи «На почве чахлой и скупой», будто вы не
помните?

— Не помню что-то... Этот анчар — ядовитое де-
рево?

- Да.

— Как датуры... Помнишь, Маша, как хороши
были датуры у нас на балконе, при луне, с своими
длинными белыми цветами. Помнишь, какой из них
лился запах, сладкий, вкрадчивый и коварный.

— Коварный запах! — воскликнул Владимир Сер-
геич.

— Да, коварный. Чему вы удивляетесь? Он, гово-
рят, опасен, а привлекает. Отчего злое может привле-
кать? Злое не должно быть красивым!

— Ого! какие умозрения! — заметил Петр Алексе-
ич, — куда мы удалились от стихов!

— Я эти стихи прочел вчера Марье Павловне, —
подхватил Владимир Сергеич, — и они ей чрезвычайно
понравились.

— Ах, прочтите их, пожалуйста, — сказала На-
дежда Алексеевна.
— Извольте-с.

И Астахов прочел «Анчар»,

— Слишком напыщенно, — произнес как бы нехотя
Веретьев, как только Владимир Сергеич кончил.

— Стихотворение слишком напыщенно?

— Нет, не стихотворение... Извините меня, мне ка-
жется, вьи не довольно просто читаете. Дело говорит
само за себя; впрочем, я могу ошибаться.

— Нет, ты не ошибаешься,—сказала Надежда
Алексеевна с расстановкой.

— О, да ведь это известно! я в твоих глазах ге-
ний, даровитейший человек, который все знает, все
бы мог сделать, да только лень, к несчастью, его одо-
левает: не правда ли?

Надежда Алексеевна только головой качнула.

— Яс вами не спорю, вы это лучше должны
знать, — заметил Владимир Сергеич и немного на-
дулся. — Это не по моей части.

— Я ошибся, извините, — поспешно произнес Ве-
ретьев.

Между тем игра кончилась.

— Ах, кстати, — заговорил Ипатов, вставая, —
Владимир Сергеич, мне поручил один здешний поме-
щик, сосед, прекраснейший и почтеннейший человек,
Акилин, Гаврила Степаныч, просить вас, не сделаете
ли вы ему честь, не пожалуете ли к нему на бал, то
есть я это так, для красоты слога, говорю: бал, а про-
сто на вечеринку с танцами, без церемоний? Он бы
сам к вам непременно явился, да побоялся обеспо-
коить.

— Я очень благодарен господину помещику, —
возразил Владимир Сергеич, — но мне непременно
нужно ехать домой...

— Да ведь что вы думаете, когда бал-то? Ведь
завтра бал. Гаврила Степаныч завтра именинник.
Один день куда ни шел, а уж как вы его обрадуете!
И всего отсюда десять верст. Если позволите, мы же
вас и довезем.

— Я, право, не знаю, — начал Владимир Серге-
ич. — А вы едете?
— Всем семейством! И Надежда Алексеевна, и
Петр Алексеич, все едут!

— Вы можете, если хотите, теперь же меня пригла-
сить на пятую кадриль, — заметила Надежда Алексе-
евна. — Первые четыре уже разобраны.

— Вы очень любезны, а на мазурку вы уже при-
глашены?

— Я? Дайте вспомнить... нет, кажется, не пригла-
шена.

— В таком случае, если вы будете так добры, я
бы желал иметь честь...

— Стало быть, вы едете? Прекрасно. Извольте.

— Браво! — воскликнул Ипатов. — Ну, Владимир
Сергеич, одолжили. Гаврила Степаныч просто в вос-
торг придет. Не правда ли, Иваи Ильич?

Иван Ильич хотел было, по неизменной привычке
своей, промолчать, однако почел за лучшее произнести
одобрительный звук.

— Что тебе была за охота, — говорил час спустя
Петр Алексеич своей сестре, сидя с ней в легонькой
таратайке, которой правил сам, — что тебе была за
охота навязаться этому кисляю на мазурку?

— У меня на то свои планы, — возразила Надежда
Алексеевна.

— Какие, — позволь узнать?

— Это моя тайна.

— Ого!

И он слегка ударил бичом лошадь, которая начала
было прясть ушами, фыркать и упираться. Ее пугала
' тень от большого ракитового куста, падавшая на до-
рогу, тускло озаренную месяцем.

— А ты танцуешь с Машей? — спросила Надежда
Алексеевна в свою очередь брата.

— Да,—сказал он равнодушно.

— Да! да! — повторила Надежда Алексеевна с
укоризной. — Вы, мужчины, — прибавила она помол-
чав, — решительно не стоите того, чтобы вас любили
порядочные женщины.
— Ты думаешь? Ну, а этот петербургский кисляй,
этот стоит?

— Скорее, чем ты.

— Вот как!

И Петр Алексеич проговорил со вздохом:

Что за комиссия, создатель,
Быть... братом выросшей сестры!

Надежда Алексеевна засмеялась.

— Много я тебе хлопот доставляю, нечего сказать.
Мне так вот комиссия с тобою.

— Неужели? — я этого никак не подозревал.

— Я не насчет Маши говорю.

— На какой же счет?

Лицо Надежды Алексеевны слегка опечалилось.

— Ты сам знаешь, — проговорила она тихо.

— А, понимаю! Что делать-с, Надежда Алексеевна,
люблю-с выпить с добрым приятелем, грешный чело-
век, люблю-с.

— Полно, брат, пожалуйста, не говори так... Этим
не шутят.

— Трам-трам-там-пум, — забормотад Петр Але-
ксеич сквозь зубы.

— Это твоя погибель, а ты шутишь...

— «Хлопец сее жито, жинка каже мак», — громко
запел -Петр Алексеич, ударил вожжами лошадь, и
она помчалась шибкой рысью.

IV

Приехавши домой, Веретьев не раздевался, и часа
два спустя, заря только что начинала заниматься в
небе, его уже не было в доме.

На полдороге между его имением и Ипатовкой, над
самой кручью широкого оврага, находился небольшой
березовый «заказ». Молодые деревья росли очень
тесно; ничей топор еще не коснулся до их стройных
стволов; негустая, но почти сплошная тень ложилась
от мелких листьев на мягкую и тонкую траву, всю
испещренную золотыми головками куриной слепоты,
белыми точками лесных колокольчиков и малиновыми
крестиками гвоздики. Недавно вставшее солнце затоп-
ляло всю рощу сильным, хотя и не ярким светом;
везде блестели росинки, кой-где внезапно загорались и
рдели крупные капли; все дышало свежестью, жизнью
и той невинной торжественностью первых мгновений
утра, когда все уже так светло и так еще безмолвно.
Только и слышались, что рассыпчатые голоса жаво-
ронков над отдаленными полями, да в самой роще
две-три птички, не торопясь, выводили свои коротень-
кие коленца и словно прислушивались потом, как это
у них вышло. От мокрой земли пахло здоровым, креп-
ким запахом, чистый, легкий воздух переливался про-
хладными струями. Утром, славным летним утром ве-
яло от всего, все глядело и улыбалось утром, точно
румяное, только что вымытое личико проснувшегося
ребенка.

Невдалеке от оврага, посреди лужайки сидел на
раскинутом плаще Веретьев'. Марья Павловна стояла
подле него, прислонясь к березе и заложив назад
руки.

Они оба молчали. Марья Павловна неподвижно
глядела вдаль; белый шарф скатился с ее головы на
плечи, набегавший ветер шевелил и приподнимал
концы ее наскоро причесанных волос. Веретьев сидел
наклонившись и похлопывал веткой по траве.

' — Что ж, — начал он, наконец, — вы на меня сер-
дитесь?

Марья Павловна не отвечала.

Веретьев взглянул на нее.

— Маша, вы сердитесь? — повторил он.

Марья Павловна окинула его быстрым взором,
слегка отвернулась и промолвила:

- Да. ‘

— За что?—спросил Веретьев и отбросил. ветку.
Марья Павловна опять не отвечала.

— Впрочем, вы точно имеете право сердиться на
меня, — начал Веретьев после небольшого молчанья.—
Вы должны считать меня за человека не только легко-
мысленного, но даже...
— Вы меня не понимаете, — перебила Марья Пав-
ловна. — Я совсем не за себя сержусь на вас.

— За кого же?

— За вас самих.

Веретьев поднял голову и усмехнулся,

— А! понимаю! — заговорил он. — Опять! опять
вас начинает тревожить мысль: отчего я ничего из себя
не сделаю? Знаете что, Маша, вы удивительное суще-
ство, ей-богу. Вы так много заботитесь о других и так
мало о себе самой. В вас эгоизма совсем, нет, право.
Другой такой девушки, как вы, на свете нет. Одно
горе: я решительно не стою вашей привязанности; это
я говорю не шутя.

— Тем хуже для вас. Чувствуете и ничего не де-
лаете.

Веретьев опять усмехнулся.

— Маша, выньте из-за спины, дайте мне вашу ру-
ку, — проговорил он с ласковой вкрадчивостью в го-
лосе.

Марья Павловна только плечом пожала.

— Дайте мне вашу красивую, честную руку, мне
хочется облобызать ее почтительно и нежно. Так ве-
треный ученик лобызает руку своего снисходительного
наставника.

И Веретьев потянулся к Марье Павловне.

— Полноте! — промолвила она. — Вы все смеетесь
да шутите, и прошутите так всю вашу жизнь.

— Гм! прошутить жизнь! Новое выражение! Ведь
вы, Марья Павловна, я надеюсь, употребили глагол
шутить — в смысле действительном?

Марья Павловна нахмурила брови.

— Полноте, Веретьев, — повторила она.

— Прошутить жизнь, — продолжал Веретьев и
приподнялся, — а вы хуже моего распорядитесь, вы
просурьезничаете всю вашу жизнь. Знаете, Маша, вы
мне напоминаете одну сцену из пушкинского Дон
Жуана. Вы не читали пушкинского Дон Жуана?

— Нет.

— Да, я ведь и забыл, вы стихов не читаете. Там
к одной Лауре приходят гости, она их всех прогоняет
и остается с одним, Карлосом. Они оба вььходят на
балкон, ночь удивительная. Лаура любуется, а Карлос
вдруг начинает ей доказывать, что она со временем
состарится. «Что ж, отвечает Лаура, теперь, может
быть, в Париже холод и дождь, а здесь у нас: «ночь
лимоном и лавром пахнет». Что загадывать о буду-
щем? Оглянитесь, Маша, разве и здесь не прекрасно?
Посмотрите, как все радуется жизни, как все молодо.
И мы сами разве- не молоды?

Веретьев приблизился к Марье Павловне, она не
отодвинулась от него, но не повернула к нему головы.

— Улыбнитесь, Маша, — продолжал он, — только
доброй вашей улыбкой, а не вашей обыкновенной ус-
мешкой. Я люблю вашу добрую улыбку. Поднимите
ваши гордые, строгие глаза. Что же вы? Вы отвора-
чиваетесь? Протяните мне хоть руку.

— Ах, Веретьев, — начала Маша, — вы знаете, я
не умею говорить. Вы мне рассказали об этой Лауре.
Но ведь она женщина... Женщине простительно не ду-
мать о будущем.

— Когда вы говорите, Маша, — возразил Вереть-
ев, — вы беспрестанно краснеете от самолюбия и
стыдливости, кровь так и приливает алым потоком
в ваши щеки, я ужасно это люблю в вас.

• Марья Павловна взглянула прямо в глаза Ве-
ретьеву.

— Прощайте, — промолвила она и накинула шарф
себе на голову.

Веретьев удержал ее.

— Полноте, полноте, подождите! — воскликнул
он. — Ну, что вы хотите? Приказывайте! Хотите вы,
чтобы я поступил на службу, сделался агрономом? Хо-
тите, чтобы я издал романсы с аккомпанементом гита-
ры, напечатал бы собрание стихотворений, рисунков, за-
нялся бы живописью, ваяньем, плясаньем на канате?
Все, все я сделаю, все, что прикажете, лишь бы вы были
мною довольны! Ну, право же, Маша, поверьте мне.

Марья Павловна опять взглянула на него.

, . — Все это вы только на словах, не на деле. Вы
уверяете, что слушаетесь меня.

— Конечно, слушаюсь.

— Слушаетесь, а вот я сколько раз вас просила...
— О чем?

Марья Павловна запнулась’.

— Не пить вина,—промолвила она, наконец.
Веретьев засмеялся.

— Эх, Маша, Маша! И вы туда же! Сестра моя
тоже об этом убивается. Да, во-первых, я вовсе не
пьяница; а во-вторых, знаете ли вы, для чего я пью?
Посмотрите-ка вон на эту ласточку... Видите, как она
смело распоряжается своим маленьким телом, куда
хочет, туда его и бросит! Вон взвилась, вон ударилась
книзу, даже взвизгнула от радости, слышите? Так вот
я для чего пью, Маша, чтобы испытать те самые ощу-
щения, которые испытывает эта ласточка... Швыряй
себя, куда хочешь, несись, куда вздумается...

— Да к чему же это? — пер'ебила Маша.

— Как к чему? — из чего же тогда жить?

— А разве без вина этого нельзя?

•— Нельзя, все мы попорчены, измяты. Вот
страсть... та такое же производит действие. Оттого-то
я вас люблю.

— Как вино... покорно благодарю.

— Нет, Маша; я вас люблю не как вино. Постойте,
я вам это докажу когда-нибудь, вот когда мы же-
нимся и поедем с вами за границу. Знаете ли, я уже
заранее думаю, как я приведу вас перед Милосскую
Венеру. Вот кстати будет сказать:

Стоит ли с важностью очей
Перед Милосскою Кипридой —
Их две, и мрамор перед ней
Страдает, кажется, обидой...

Что это я сегодня все говорю стихами? Это утро, дол-
жно быть, на меня действует. Что за воздух! точно
вино пьешь.

— Опять вино, — заметила Марья Павловна.

— Что ж такое! Этакое утро да вы со мной, и не
чувствовать себя опьяненным! «С важностью очей...»;
Да, — продолжал Веретьев, глядя пристально на
Марью Павловну, — это так... А ведь я помню, я ви-
дал, редко, но видал эти темные великолепные глаза,
я видал их нежными! И как они прекрасны тогда! Ну,
не отворачивайтесь, Маша, ну по крайней мере засмей-
тесь... покажите мне глаза ваши хотя веселыми, если
уже они не хотят удостоить меня нежным взглядом.

— Перестаньте, Веретьев, — проговорила Марья
Павловна. — Пустите меня, мне пора домой.

— А ведь я вас рассмешу, — подхватил Вереть-
ев,— ей-богу, рассмешу. Э, кстати, посмотрите, вон
заяц бежит...

— Где?—спросила Марья Павловна.

— Вон за оврагом, по овсяному полю. Его, должно
быть, кто-нибудь вспугнул; они по утрам не бегают.
Хотите, я его остановлю сейчас?

И Веретьев громко свистнул. Заяц тотчас присел,
повел ушами, поджал передние лапки, выпрямился,
пожевал, пожевал, понюхал воздух и опять пожевал.
Веретьев проворно сел на корточки, наподобие зайца,
и стал водить носом, нюхать и жевать, как он. Заяц
провел раза два лапками по мордочке, встряхнулся —
они, должно быть, были мокры от росы, — уставил
уши и покатил дальше. Веретьев потер себя руками
по щекам и также встряхнулся... Марья Павловна не
выдержала и засмеялась.

— Браво! — воскликнул Веретьев и вскочил, —
браво! Вот то-то и есть, вы не кокетка. Знаете ли, что
если бы у какой-нибудь светской барышни были такие
зубы, как у вас, она бы вечно смеялась! Но за то я и
люблю вас, Маша, что вы не светская барышня, не
смеетесь без нужды, не носите перчаток на ваших ру-
ках, которые и целовать оттого так весело, что они
загорели и силу в них чувствуешь... Я люблю вас за
то, что вы не умничаете, что вы горды, молчаливы,,
книг не читаете, стихов не любите...

— А хотите, я вам прочту стихи? — перебила его
Марья Павловна, с каким-то особенным выражением
в лице.

— Стихи? — спросил с изумлением Веретьев.

— Да, стихи, те самые, которые вчера читал этот
петербургский господин.

— Опять «Анчар»?.. Так вы точно его декламиро-
вали в саду ночью? Он к вам идет... Но разве он так
вам понравился?
— Да, понравился.

— Прочтите.

Марья Павловна застыдилась...

— Читайте, читайте, — повторил Веретьев.

Марья Павловна начала читать. Веретьев стал
перед ней, окрестил руки на груди и принялся слу-
шать. При первом стихе Марья Павловна медленно
подняла глаза к небу, ей не хотелось встречаться взо-
рами с Веретьевым. Она читала своим ровным, мяг-
ким голосом, напоминавшим звуки виолончели; но
когда она дошла до стихов:

И умер бедный раб у ног

Непобедимого владыки... —

ее голос задрожал, недвижные, надменные брови при-
поднялись наивно, как у девочки, и глаза с невольной
преданностью остановились на Веретьеве...

Он вдруг бросился к ее ногам и обнял ее колени.

— Я твой раб, — воскликнул он, — я у ног твоих,
tbii мой владыка, моя богиня, моя волоокая Гера, моя
Медея...

Марья Павловна хотела • оттолкнуть его; но руки
ее замерли на густых его кудрях, и она, с улыбкой
замешательства, уронила голову на грудь...

v

Гаврила Степаныч Акилин, у которого назначен
был бал, принадлежал к числу помещиков, возбу-
ждающих удивление соседей искусствОхМ жить хорошо
и открыто при незначительных средствах. Имея не
более четырехсот душ крестьян, он принимал всю гу-
бернию в огромных, им самим воздвигнутых каменных
палатах с колоннами, башней и флагом на башне.
Имение это досталось ему от отца и никогда не отли-
чалось благоустройством; Гаврила Степаныч долго на-
ходился в отсутствии, служил в Петербурге; наконец,
лет пятнадцать тому назад, вернулся он на родину
в чине коллежского асессора, с женою и тремя до-
черьми, в одно и то же время принялся за преобразо-
вания и за постройки, немедленно завел оркестр и на-
чал давать обеды. Сначала все пророчили ему скорое
и неминуемое разорение; не раз носились слухи о про-
даже имения Гаврилы Степаныча с молотка; но годы
шли, обеды, балы, пирушки, концерты следовали друг
за другом обычной чередой, новые строения, как
грибы, вырастали из земли, а имение Гаврилы Сте-
паныча с молотка все-таки не продавалось, и сам он
поживал попрежнему, даже потолстел в последнее
время. Тогда толки соседей приняли другое направле-
ние; стали намекать на какие-то важные, будто бы
утаенные суммы, заговорили о кладе... «И хотя бы хо-
зяин он был хороший, — так рассуждали дворяне ме-
жду собою, — а то ведь нет! нисколько! Вот ведь что
удивления достойно и непонятно». Как бы то ни было,
но к Гавриле Степанычу все ездили очень охотно: он
принимал гостей радушно и в карты играл по какой
угодно цене. Это был маленький, седенький человечек
с вострой головкой, желтым лицом и желтыми гла-
зами, всегда тщательно выбритый и надушенный оде-
колоном; он и в будни и в праздники носил простор-
ный синий фрак, застегнутый доверху, большой гал-
стук, в который имел привычку прятать подбородок, и
щеголял бельем; он жмурил глаза и вытягивал губы,
когда нюхал табак, и говорил весьма приветливо и
мягко, с беспрестанными слово-ериками. С виду Гав-
рила Степаныч не отличался бойкостью и вообще на-
ружностью не брал и не глядел умницей, хотя по вре-
менахМ в его глазах светилось лукавство. Старших
двух дочерей он выгодно пристроил, младшая остава-
лась еще в доме невестой. Была у Гаврилы Степа-
ныча и жена, существо незначительное и бессловесное.

Владимир Сергеич в семь часов вечера явился к
Ипатовым во фраке и белых перчатках. Он застал
уже всех совершенно одетыми; девочки чинно сидели,
боясь измять свои беленькие накрахмаленные плать-
ица; старик Ипатов, увидя Владимира Сергеича во
фраке, ласково попенял ему и указал на свой сюртук;
на Марье Павловне было темнорозовое кисейное
платье, которое очень шло к ней. Владимир Сергеич
сказал ей несколько любезностей. Красота Марьи
Павловны его привлекала, хотя она видимо его дичи-
лась; Надежда Алексеевна ему тоже нравилась, но
непринужденность ее обращения его несколько сму-
щала. Притом в ее речах, взглядах, самых улыбках ча-
сто высказывалась насмешливость, и это беспокоило
его столичную и благовоспитанную душу. Он бы не
прочь был подтрунить с нею над другими, но ему не-
приятно было думать, что она в состоянии, пожалуй,
посмеяться над ним. самим.

Бал уже начался; гостей собралось довольно много,
и доморощенный оркестр трещал, гудел и взвизгивал
на хорах, когда семейство Ипатовых вместе с Влади-
миром Сергеичем вступило в залу акилинского дома.
Хозяин встретил их у самых дверей, поблагодарил Вла-
димира Сергеича за чувствительное доставление при-
ятного сюрприза — так он выразился — и, взяв Ипа-
това под руку, повел его в гостиную, к карточным
столам. Гаврила Степаныч воспитание получил пло-
хое, и все у него в доме, и музыка, и мебель, и ку-
шанья, и вина, не только не могло назваться первосте-
пенным, но даже и во вторую степень не годилось.
Зато всего было вволю, и сам он не ломался, не ки-
чился... дворяне больше ничего от него и не требовали
и оставались совершенно довольны его угощением.
За ужином, например, подавали икру, нарезанную в
кусочки и сильно посоленную; но никто не мешал
брать ее пальцами и запить ее было чем, правда, де-
шевеньким, но все же виноградным вином, а не дру-
гим каким-либо напитком. Пружины в мебели Гав-
рилы Степаныча были действительно несколько бес-
покойны по причине их неподатливости и тугости; но,
не говоря уже о том, что во многих диванах и креслах
пружин не было вовсе, всяк мог подложить под себя
гарусную подушку, а подобных подушек, вышитых соб-
ственными руками супруги Гаврилы Степаныча, ле-
жало везде многое множество — и тогда уже ничего
не оставалось желать.

Словом, дом Гаврилы Степаныча пришелся как
нельзя более под лад общежительному и бесцеремон-
ному образу мыслей обитателей — го уезда, и един-
ственно скромность г. Акилина была причиною тому,
что на дворянских съездах в предводители избирался
не он,' а отставной майор Подпекин, человек тоже
весьма почтенный и достойный, хотя он и зачесывал
себе волосы на правый висок из-за левого уха, красил
усы в лиловую краску и, страдая одышкой, в после-
обеденное время впадал в меланхолию.

Итак, бал уже начался. Танцевали кадриль в де-
сять пар. Кавалерами были офицеры близстоявшего
полка, юные, а иные и не совсем юные помещики,
два-три чиновника из города. Все было как следует,
все шло своим порядком. Предводитель играл в карты
с отставньш действительным статским, советником и
богатым барином, владельцем трех тысяч душ. Дей-
ствительный статский советник носил на указательном
пальце перстень с алмазом, говорил очень тихо, не
раздвигал соединенных каблуков ног своих, постав-
ленных в положение, употребляемое танцорами преж-
них времен, и не поворачивал головы, до половины
закрытой отличнейшим бархатным воротником; бога-
тый барин, напротив, все чему-то смеялся, поднимал
брови и сверкал белками глаз. Поэт Бодряков, чело^'.
век вида неуклюжего и дикого, разговаривал в. углу
с ученым историком Евсюковым: они оба держали
друг друга за пуговицы. Возле них один дворянин,
с необыкновенно длинной талией, излагал какие-то
смелые мнения перед другим дворянином, с робостью
смотревшим ему в лоб. Вдоль стен сидели маменьки
в пестрых чепцах, у дверей жались господа простого
покроя, молодые с смущенными, пожилые с смирными
лицами; но всего не опишешь. Повторяем: все было
как следует.

Надежда Алексеевна приехала еще раньше Ипато-
вых: Владимир Сергеич увидал ее танцующею с моло-
дым человеком' красивой наружности, в щегольском
фраке, с выразительными глазами, тонкими черными
усиками и блестящими зубами; золотая цепочка ви-
села полукругом у него на желудке. На Надежде
Алексеевне было голубое платье с белыми цветами;
небольшой венок из тех же цветов обвивал ее кудря-
вую головку; она улыбалась, играла веером, весело
посматривала кругом; она чувствовала себя царицей
бала. Владимир Сергеич подошел к ней, поклонился
и, любезно заглянув ей в лицо, спросил ее, помнит ли
она вчерашнее обещание?

— Какое обещание?

— Ведь вы со мною танцуете мазурку?

— Да, конечно, с вами.

Молодой человек, стоявший рядом с Надеждой
Алексеевной, внезапно покраснел.

— Вы, mademoiselle, вероятно, забыли, — начал
он, — что вы уже прежде дали мне слово на сегодняш-
нюю мазурку.

Надежда Алексеевна смешалась.

— Ах, боже мой, как же быть? — заговорила
она, — извините меня, пожалуйста, мосьё Стельчин-
ский, я такая рассеянная: мне, право, так совестно...

Мосьё Стельчинский ничего не отвечал и только
глаза опустил; Владимир Сергеич слегка приосанился.

— Будьте так добры, мосьё Стельчинский, — про-
должала Надежда Алексеевна, — мы ведь с вами ста-
ринные знакомые, а мосьё Астахов у нас чужой: не
ставьте меня в затруднительное положение, позвольте
мне танцевать с ним.

— Как вам угодно, — возразил молодой чело-
век. — Однако вам начинать.

— Благодарствуйте, — промолвила Надежда Але-
ксеевна и порхнула навстречу своего визави.

Стельчинский глянул ей вслед, потом посмотрел на
Владимира Сергеича. Владимир Сергеич в свою оче-
редь посмотрел на него и отошел в сторону.

Кадриль скоро кончилась. Владимир Сергеич по-
ходил немного по зале, потом направился в гостиную
и остановился у одного из карточных столов. Вдруг
он почувствовал, что кто-то сзади прикоснулся к его
руке; он обернулся — перед ним стоял Стельчинский.

— Мне нужно с вами в соседнюю комнату на пару
слов, если вы позволите, — промолвил он по-фран-
цузски очень вежливо и с нерусским выговором.

Владимир Сергеич последовал за ним.

Стельчинский остановился у окна.

— В присутствии дамы, — начал он на том же
языке, — я не мог сказать ничего другого, как то, что
я сказал; но вы, я надеюсь, не думаете, что я действи-
тельно намерен уступить вам мое право на мазурку
с mademoiselle Veretieff.

Владимир Сергеич изумился.

— Как так? — спросил он.

— Да так же-с, — спокойно отвечал Стельчинский,
положил руку за пазуху и раздул ноздри. — Не наме-
рен, да и только.

Владимир Сергеич тоже положил руку за пазуху,
но ноздрей не раздул.

— Позвольте вам заметить, милостивый госу-
дарь, — начал он, — вы чрез это можете вовлечь ma-
demoiselle Veretieff в неприятность, и я полагаю...

— Мне самому это было бы крайне неприятно, но
никто не мешает вам отказаться, объявить себя боль-
ным или уехать...

— Я этого не сделаю. За кого вы меня прини-
маете?

— В таком случае я вынужден буду требовать от
вас удовлетворения.

— То есть в каком это смысле... удовлетворения?

— Известно, в каком смысле.

— Вы меня вызовете на дуэль?

— Точно так-с, если вы не откажетесь от мазурки.

Стельчинский постарался выговорить эти слова как
можно равнодушнее. У Владимира Сергеича сердце
екнуло. Он- посмотрел своему недуманному-негадан-
ному противнику в лицо. «Фу ты, господи, какая глу-
пость!» — подумал он.

— Вы не шутите? — произнес он громко.

— Я вообще не имею привычки шутить, — ответил
с важностью Стельчинский, — и в особенности
с людьми, мне незнакомыми. Вы не отказываетесь от
мазурки? — прибавил он, помолчав немного.

— Не отказываюсь, — возразил Владимир Сер-
геич, как бы размышляя.

— Прекрасно! Мы завтра деремся.

— Очень хорошо.

— Завтра поутру мой секундант будет у вас.

И, учтиво поклонившись, Стельчинский удалился,
видимо довольный собою.
Владимир Сергеич остался еще несколько мгнове-
ний у окна.

«Вот тебе на! —думал он, — вот тебе и новые зна-
комства! Нужно было приезжать! Хорошо! Славно!»

Однако он, наконец, оправился и вышел в залу.

В зале уже танцевали польку. Перед глазами Вла-
димира Сергеича промелькнула Марья Павловна с
Петром Алексеичем, которого он до того мгновения не
заметил; она казалась бледной и даже печальной; по-
том пронеслась Надежда Алексеевна, вся светлая и
радостная, с каким-то маленьким, кривоногим, но пла-
менным артиллеристом; на второй тур она пошла со
Стельчинским. Стельчинский, танцуя,, сильно встряхи-
вал волосами.

— Что, батюшка, — раздался вдруг за спиной Вла-
димира Сергеича голос Ипатова, — только глядите, а
сами не танцуете? А признайтесь-ка, даром что у нас,
так сказать, затишье, ведь недурно и у нас, ась?

«Хорошо, к черту, затишье», — подумал Владимир
Сергеич и, пробормотав что-то в ответ Ипатову, ото-
шел в другой угол залы.

«Надо будет секунданта сыскать, — продолжал он
свои размышления, — а где его, к черту, найти? Ве-
ретьева нельзя, других я никого не знаю; черт знает,
что за нелепость такая!»

Владимир Сергеич, когда сердился, любил поми-
нать черта.

В это мгновение глаза Владимира Сергеича упали
на Складную Душу, Ивана Ильича, стоявшего в без-
действии у окна.

«Уж не его ли?—подумал он и, пожав плечами,
прибавил почти вслух: — Придется его».

Владимир Сергеич подошел к нему.

— Со мной очень странное происшествие сейчас
случилось, — начал наш герой с натянутой улыбкой, —
вообразите, меня какой-то незнакомый молодой чело-
век на дуэль вызвал, отказаться нет никакой возмож-
ности, мне необходимо нужен секундант, не хотите
ли вы?

Хотя Иван Ильич отличался, как известно, невоз-
мутимым равнодушием, но такое необыкновенное
предложение поразило и его. Полный недоумения
уставился он на Владимира Сергеича.

— Да, — повторил Владимир Сергеич, — я бы
очень вам был обязан, я здесь ни с кем не знаком. Вы
одни...

— Не могу, — промолвил Иван Ильич, словно про-
сыпаясь, — совершенно не могу.

— Отчего же? Вы боитесь неприятностей, но, я на-
деюсь, все это останется в тайне...

Говоря эти слова, Владимир Сергеич чувствовал
сам, что краснел и смущался.

«Как глупо! как все это ужасно глупо!» — мыслен-
но твердил он в то же время.

— Извините меня, никак не могу, — повторил
Иван Ильич, замотал головой и попятился, причем
опять повалил стул.

В первый раз в жизни ему приходилось отвечать на
просьбу отказом, да ведь и просьба же была какова!

— По крайней мере, — продолжал встревоженным
голосом Владимир Сергеич, поймав его за руку, — вы
уж сделайте одолжение, никому не говорите о том, что
я вам сказал, я вас покорнейше прошу об этом.

— Это я могу, это я могу, — поспешно возразил
Иван Ильич, — а то не могу, воля ваша, решительно
не в состоянии.

— Ну хорошо, хорошо, — промолвил Владимир
Сергеич, — но не забудьте, я надеюсь на вашу скром-
ность... Я объявлю завтра этому господину, — пробор-
мотал он про себя с досадой, — что я не мог найти
секунданта, пусть он сам распорядится, как знает, я
здесь человек чужой. И черт меня дернул обратиться
к этому господину! Да что же было делать?

Владимиру Сергеичу было очень и очень не по
себе.

Между тем бал продолжался. Владимир Сергеич
весьма бы желал уехать тотчас, но до конца мазурки
нечего было думать об отъезде. Как дать восторже-
ствовать противнику? К несчастью Владимира Сер-
геича, танцами распоряжался один молодой развяз-
ный господин, с длинными волосами и впалой грудью,
по которой, в виде маленького водопада, извивался
черный атласный галстук, проколотый, огромной золо-
той булавкой. Молодой этот господин слыл по всей
губернии за человека, до тонкости изучившего все
обычаи и уставы высшего света, хотя он в Петербурге
прожил всего шесть месяцев и выше домов коллеж-
ского советника Сандараки и зятя его статского совет-
ника Костандараки проникнуть не успел. На всех (за-
лах танцами распоряжался он, подавал музыкантам
знак хлопаньем в ладоши, посреди воя труб и визга
скрипок кричал: «Еп avant deux!» \ или: «Grande
chaine!» 1 2, или: «А vous, mademoiselle!»3, и то и дело
летал, стремительно скользя и шаркая, по зале, весь
бледный и в поту. Мазурку он никогда раньше полу-
ночи не начинал. «И это милость, — говорил он, — я
бы вас в Петербурге до двух часов проморил». Дли-
нен показался этот бал Владимиру Сергеичу. Он бро-
дил, как тень, ив залы в гостиную, изредка обмени-
ваясь холодными взглядами с своим соперником, не
пропускавшим ни одного танца, попросил было Марью
Павловну на кадриль, но она уже была приглаше-
на, — и раза два перекинулся словами с заботливым
хозяином, которого, казалось, беспокоила скука, напи-
санная на лице нового гостя. Наконец, загремела же-
ланная мазурка. Владимир Сергеич отыскал свою
даму, принес два стула и сел с ней в последних парах,
почти напротив Стельчинского.

В-первую пару сел, как оно и следовало ожидать,
молодой человек, распорядитель. С каким лицом он
начал мазурку, как поволок за собой свою даму, как
ударял притом ножкой в пол и вздергивал головой —
описать все это едва ли не выше пера человеческого.

— А вы, мосьё Астахов, мне кажется, скучаете? —
начала Надежда Алексеевна, внезапно обратясь к
Владимиру Сергеичу.

— Я? Нисколько. Почему вам это кажется?

— Да так, по выражению вашего лица... Вы, с тех
пор как приехали, ни разу не усмехнулись. Я этого от

1 Двое вперед! (франц.)

2 Большая цепь! (франц.)

3 Ваша очередь, сударыня! (франц.)
вас не ожидала. Вам, господам положительным лю-
дям, нейдет дичиться и хмуриться a la Byron L Пре-
доставьте это сочинителям.

— Я замечаю, Надежда Алексеевна, что вы часто
называете меня положительным человеком, как бы в
насмешку. Вы, должно быть, считаете меня холодней-
шим и благоразумнейшим существом, не способным ни
на что такое... А знаете ли, что я вам доложу: поло-
жительному человеку часто бывает очень нелегко на
сердце, но он не считает нужным выказывать перед
другими, что у него там, внутри, происходит; он пред-
почитает молчать.

— Что вы хотите сказать этим? — спросила На-
дежда Алексеевна, окинув его взором.

.— Ничего-с, — возразил с притворным равноду-
шием. Владимир Сергеич и принял таинственный вид.

• — Однако?

— Право, ничего... Когда-нибудь узнаете, после.

Надежда Алексеевна хотела было продолжать
свои расспросы, но в это мгновенье девица, хозяйская
дочь, подвела к ней Стельчинского и другого кавалера
в синих очках.

— Жизнь или смерть?—спросила она её по-фран-
цузски.

— Жизнь! — воскликнула Надежда Алексеевна, —
я не хочу еще смерти.

Стельчинский наклонился; она пошла с ним.

Кавалер в синих очках, назвавшийся смертью, по-
шел с хозяйской дочерью. Оба имени были придуманы
Стельчинским.

— Скажите, пожалуйста, кто этот господин Стель-
чинский? — спросил Владимир Сергеич Надежду Але-
ксеевну, как только та возвратилась на свое место.

— Он у губернатора служит, очень любезный мо-
лодой человек. Он не здешний. Немножко фат, но это
у них всех в крови. Я надеюсь, вы никаких с ним не
имели объяснений по поводу мазурки?

— Никаких, помилуйте, — возразил с маленькой
запинкой Владимир Сергеич.

1 По-байроновски (франц.).
— Я такая забывчивая! Вы» не можете себе пред-
ставить!

— Я должен радоваться вашей забывчивости: она
доставила мне удовольствие танцевать сегодня с вами.

Надежда Алексеевна посмотрела на него, слегка
прищурясь.

— В самом деле? Вам приятно танцевать со мною?

Владимир Сергеич отвечал ей комплиментом. По-
немногу он разговорился. Надежда Алексеевна была
очень мила всегда и особенно в тот вечер; Владимиру
Сергеичу она показалась прелестной. Мысль о зав-
трашнем поединке, раздражая его нервы, придавала
блеск и оживление его речам; под влиянием ее он по-
зволил себе небольшие преувеличения в выражении
чувств своих... «Куда ни шло!» — думал он. Во всех
словах его, в подавленных вздохах, в омрачавшихся
внезапно взорах проступало что-то таинственное, не-
вольно грустное, что-то изящно-безнадежное. Он, на-
конец, доболтался до того, что уже начал рассуждать
о любви, о женщинах, о своем будущем, о том, как он
понимает счастье и чего требует от судьбы... Он изъ-
яснялся иносказательно, намеками. Накануне возмож-
ной смерти Владимир Сергеич кокетничал с Надеждой
Алексеевной.

Она слушала его внимательно, посмеивалась, ка-
чала головой, то спорила с ним, то притворялась недо-
верчивой... Разговор, часто прерываемый подходив-
шими кавалерами и дамами, принял под конец на-
правление несколько странное... Владимир Сергеич
стал уже расспрашивать Надежду Алексеевну о ней
самой, об ее характере, об ее симпатиях... Она сперва
отшучивалась, потом вдруг, совершенно неожиданно
для Владимира Сергеича, спросила его, когда он едет.

— Куда? — проговорил он с изумлением.

— К себе домой.

— В Сасово?

— Нет, домой, в вашу деревню, за сто верст от-
сюда.

Владимир Сергеич опустил глаза.

— Хотелось бы поскорей, — промолвил он с оза-
боченным лицом. — Думаю завтра... если только жив
буду. Ведь у меня дела! Но почему вам вдруг взду-
малось спросить меня об этом?

— Так! — возразила Надежда Алексеевна.

— Однако какая причина?

— Так! — повторила она. — Меня удивляет любо-
пытство человека, который едет завтра, а сегодня же-
лает узнать мой характер...

— Но позвольте... — начал было Владимир Сер-
геич...

— Ах, вот кстати... прочтите, — со смехом пере-
била его Надежда Алексеевна, протягивая ему билет
с конфетки, которую она только что взяла с соседнего
столика, а сама поднялась навстречу Марье Павловне,
остановившейся перед ней вместе с другой дамой.

Марья Павловна танцевала с Петром Алексеичем.
Лицо ее покрылось румянцем, разгорелось, но не по-
веселело.

Владимир Сергеич взглянул на билет — на нем
плохими французскими буквами было напечатано:

Qui me neglige, me perd J.

Он поднял глаза и встретил взор Стельчинскогб,
устремленный прямо на него. Владимир Сергеич
усмехнулся принужденно, облокотился на спинку стула
и положил ногу на ногу. «Вот, мол, тебе!»

Пламенный артиллерист примчал Надежду Але-
ксеевну к ее стулу, лихо повертелся с ней пред ним,
поклонился, звякнул шпорами и ушел. Она села.

— Позвольте узнать, — начал с расстановкой Вла-
димир Сергеич, — как мне понять этот билет...

— А что бишь на нем стояло, — проговорила На-
дежда Алексеевна. — Ах, да! Qui me neglige, me perd.
Что ж! это прекрасное житейское правило, которое на
каждом шагу может пригодиться. Для того, чтоб
успеть в чем бы то ни было, не нужно ничем прене-
брегать... Должно добиваться всего: может быть, хоть
что-нибудь достанется. Но мне смешно, я... я вам, прак-
тическому человеку, толкую о житейских правилах..»

1 Кто мной пренебрегает, меня теряет (франц.)>
Надежда Алексеевна засмеялась, и уже напрасно,
до самого конца мазурки, старался Владимир Сергеич
возобновить прежний разговор. Надежда Алексеевна
уклонялась от него с своенравием прихотливого ре-
бенка. Владимир Сергеич толковал ей о своих чув-
ствах, а она либо не отвечала ему вовсе, либо обра-
щала его внимание на платья дам, на смешные лица
иных мужчин, на ловкость, с которой танцевал ее
брат, на красоту Марьи Павловны, заговаривала о му-
зыке, о вчерашнем дне, о Егоре Капитоныче и супруге
его Матрене Марковне... и только при самом конце
мазурки, когда Владимир Сергеич начал с ней раскла-
ниваться, с иронической улыбкой на губах и во взоре
проговорила:

— Итак, вы решительно завтра едете?

— Да; и, может быть, очень далеко, — значительно
промолвил Владимир Сергеич.

— Желаю вам счастливого пути.

И Надежда Алексеевна быстро приблизилась. к
своему брату, весело шепнула ему что-то на ухо, по-
том спросила громко:

— Благодарен мне? Да? не правда ли? а то бы он
ее пригласил на мазурку.

Он пожал, плечами и промолвил:

— Все-таки ничегд из этого не выйдет...

Она увела его в гостиную.

«Кокетка!» — подумал Владимир Сергеич и, взяв
шляпу в руку, выскользнул незаметно из залы, сыскал
своего лакея, которому он заранее приказал быть на-
готове, и уже надевал пальто, как вдруг, к крайнему
его изумлению, лакей доложил ему, что ехать нельзя,
что кучер неизвестно каким образом напился пьян и
что разбудить его нет никакой возможности. Выбранив
кучера необыкновенно кратко, но чрезвычайно сильно
(дело происходило в передней, посторонние свидетели
присутствовали) и объявив лакею, что если завтра
чуть свет кучер не будет в исправности, то никто в
мире не в состоянии себе представить, что Из этого
может выйти, Владимир Сергеич вернулся в залу и
попросил дворецкого отвести ему комнатку, не до-
жидаясь ужина, уже приготовляемого в гостиной. Хо-
зяин дама вдруг словно вырос из-под полу возле са-
мого локтя Владимира Сергеича (Гаврила Степаныч
носил сапоги без каблуков, и потому двигался безо
всякого шума) и начал его удерживать, уверяя, что
за ужином будет икра первый сорт; но Владимир Сер-
геич отговорился головною болью. Полчаса спустя он
уже лежал на небольшой кроватке, под коротким оде-
ялом, и силился заснуть.

Но ему не спалось. Как ни ворочался он с боку
на бок, как ни старался он думать о чем-нибудь дру-
гом, фигура Стельчинского неотвязно торчала . пред
ним... Вот он целится... вот он выстрелил... «Убит Аста-
хов», — говорит кто-то. Владимир Сергеич не мог на-
зваться храбрецом, да и трусом он не был; но даже
мысль о поединке с кем бы то ни было никогда ему
в голову не приходила... Драться! с его благоразу-
мием, мирными наклонностями, уважением приличий,
мечтами о будущем благосостоянии и о выгодной пар-
тии! Если бы дело шло не о собственной особе, он бьи
расхохотался, до того нелепа и смешна казалась ему
вся эта история. Драться! с кем и за что?!

— Тьфу ты, черт! что за вздор! — восклицал он
невольно вслух. — Ну, а если он точно убьет меня, —
продолжал он свои размышления, — надо, однако,
принять свои меры, распорядиться... Кто-то пожалеет
обо мне?

И он с досадой закрывал свои широко раскрытые
глаза, натягивал одеяло на шею.', но все-таки заснуть
не мог...

Заря уже брезжила на небе, и, утомленный лихо-
радкой бессонницы, Владимир Сергеич начинал впа-
дать в дремоту, как вдруг почувствовал какую-то тя-
жесть на ногах. Он открыл глаза... На его постели
сидел Веретьев.

Владимир Сергеич изумился чрезвычайно, осо-
бенно когда заметил, что на Веретьеве не было сюр-
тука, что у него из-под расстегнутой рубашки выка-
зывалась обнаженная грудь, волосы падали на лоб и
само лицо казалось измененным. Владимир Сергеич
приподнялся в постели...
*— Позвольте спросить... — начал он, расставив
руки.

— Як вам пришел, — заговорил Веретьев сиплым
голосом, — извините меня, в таком виде... Мы там не-
много выпили... Я желал вас успокоить. Я сказал
себе: там лежит джентльмен, которому вероятно не
спится. Поможем ему. Внемлите: вы не деретесь зав-
тра и можете спать... *

Владимир Сергеич изумился еще более.

— Что вы такое сказали? — пробормотал он.

— Да; все это улажено, — продолжал Веретьев, —
этот господин с берегов Вислы... Стельчинский... изви-
няется перед вами... завтра вы получите письмо... По-
вторяю вам: все кончено... Храпите!

И, сказавши эти слова, Веретьев встал и напра-
вился неверными шагами к двери.

— Но позвольте, позвольте,—начал Владимир
Сергеич. — Как вы могли узнать и почему я могу по-
верить...

Веретьев посмотрел на него.

— Ах! вы думаете, что я... того... (и он слегка кач-
нулся вперед)... Говорят вам... он к вам завтра письмо
пришлет... Вы не возбуждаете во мне особенной сим-
патии, но великодушие моя слабая* сторона. Да и что
тут толковать... Ведь это все такие пустяки... А при-
знайтесь, — прибавил он, подмигнув глазом, — вы-таки
струхнули, а?

Владимир Сергеич рассердился.

— Позвольте, наконец, милостивый государь... —
промолвил он.

— Ну хорошо, хорошо, — перебил его Веретьев
с добродушной улыбкой. — Не горячитесь. Ведь вы не
знаете, у нас без этого ни одного бала не бывает...-
Это уж так заведено. Последствий это никогда ника-
ких не имеет. Кому охота подставлять свой лоб? Ну,
а почему же не покуражиться, а? над приезжим, на-
пример? In vino veritas \ А впрочем, ни вы, ни я, мы
не знаем, по-латыни. Однако я вижу по вашей фигуре,
что вы хотите спать. Спокойной ночи желаю вам, гос-

1 Истина в вине (лат.).
подин положительный человек, благонамеренный
смертный. Примите это пожелание от другого смерт-
ного, который сам гроша медного не стоит. Addio, mio
саго!

И Веретьев вышел вон.

— Это черт знает что такое! — воскликнул немного
погодя Владимир Сергеич и ударил кулаком в по-
душку,— это просто ни на что не похоже!.? Это надо
будет объяснить! Я этого не потерплю!

Со всем тем пять минут спустя он уже спал крот-
ким и крепким сном. Ему на сердце стало легче... Ми-
нувшая опасность наполняет сладостью и смягчает
дух человека.

Вот что происходило перед неожиданным ночным
свиданием Веретьева и Владимира Сергеича.

У Гаврилы Степаныча жил в доме троюродный
его племянник и занимал в нижнем этаже дома холо-
стую квартиру. Когда случались балы, молодые люди,
в промежутках танцев, забегали к нему покурить на-
скоро Жукова, а после ужина собирались у него же
для дружеской попойки. В ту ночь к нему нашло до-
вольно много гостей. Стельчинский и Веретьев были
в числе их; Иван Ильич Складная Душа тоже при-
плелся туда вслед за другими. Сделали жженку. Хотя
Иван Ильич обещал Астахову не говорить никому о
.предстоявшем поединке, однако, когда Веретьев слу-
чайно спросил его, о чем он рассуждал с этим, кис-
ляем (Веретьев иначе не называл Астахова), Склад-
ная Душа не вытерпел и повторил весь свой разговор
с Владимиром Сергеичем от слова до слова.

Веретьев засмеялся, потом задумался.

— Да с кем он дерется? — спросил он.

— А этого я сказать не могу, — возразил Иван
Ильич.-

— По крайней мере с кем он разговаривал?

— С разными лицами... С Егором, Капитонычем.
Уж не с ним ли он дерется?

Веретьев отошел от Ивана Ильича.

1 Прощай, мой дорогой! (итал.)
Итак, сделали жженку, начали пить. Веретьев си-
дел на самом видном месте; веселый и разгульный,
он первенствовал в собраньях молодежи. Он сбросил
сюртук и галстук. Его попросили петь, он взял гитару
и спел несколько песен. Головы понемногу разгоря-
чились; молодежь принялась провозглашать тосты.
Стельчинский вскочил вдруг, весь красный, на стол и,
высоко подняв над головою стакан, воскликнул
громко:

— За здоровье... уж я знаю кого, — подхватил он
торопливо, выпил вино, разбил стакан о пол и приба-
вил:— Пускай же завтра точно так же разлетится
вдребезги мой враг!

Веретьев, который уже давно наблюдал за ним,
быстро поднял голову...

„ —, Стельчинский, — промолвил он, — во-первых,
сойди со стола: это неприлично, да у тебя же и сапоги
прескверные, а во-вторых, поди-ка сюда, я тебе что-то
сообщу.

Он отвел его в сторону.

— Послушай, брат, ты, я знаю, дерешься завтра
с этим джентльменом из Петербурга.

Стельчинский дрогнул.

— Как... кто тебе сказал?

— Я тебе говорю. И мне также известно, за кого
ты дерешься.

— А именно? Это любопытно знать.

— Ах ты, Талейран этакой! Да, разумеется, за мою
сестру. Ну, ну, не притворяйся удивленным. Это при-
дает тебе гусиное выражение. Не могу представить,
как это у вас там вышло, но только это верно. Полно,
брат, — продолжал Веретьев, — к чему тут прикиды-
ваться? Ведь я знаю, ты за ней давно ухаживаешь.

 — Да все-таки это не доказывает...

— Перестань, пожалуйста. Но послушай-ка, что
я теперь тебе скажу. Я этого поединка ни под каким
видом не допущу. Понимаешь? Вся эта глупость обру-
шится на сестру. Извини: пока я жив... этому не бы-
вать. Мы с тобой пропадем — туда и дорога, а ей еще
долго надо жить, и жить счастливо. Да, клянусь, —
прибавил он с внезапным жаром, — всех других вы-
дам, даже тех, которые были бы готовы всем пожерт-
вовать для меня, а у ней волоска никому тронуть не
позволю.

Стельчинский принужденно захохотал.

— Ты пьян, любезный, и бредишь... вот и все.

— А ты небось нет? Но пьян ли я, нет ли, это со-
вершенно все равно. А говорю я дело. Не будешь ты<
драться с этим барином, за это я ручаюсь. И охота
была тебе с ним связываться! Приревновал, что ли?
Вот правду говорят, что влюбленные люди глупы! Да
она и танцевала-то с ним для того только, чтоб он не
вздумал пригласить... Ну, да не об этом дело. А дуэли
этой не бывать.

— Гм! желал бы я посмотреть, как ты мне поме-
шаешь?

— А так же вот, что если ты сейчас не дашь мне
слова отказаться от этой дуэли, я сам с тобой драться
буду.

— Будто?

— Милый мой, не сомневайся в этом. Оскорблю
тебя, дружище, сейчас же, при всех, самым фантасти-
ческим образом, и потом хоть через платок. А я ду-
маю, это тебе будет неприятно по многим причинам,
ась?

Стельчинский вспыхнул, начал говорить, что это
интимидация \ что он никому не позволит вмеши-
ваться в его дела, что он не' посмотрит ни на что...
и кончил тем, что покорился и отказался от всяких
покушений на жизнь Владимира Сергеича. Веретьев
его обнял, и не прошло еще полчаса, как уж оба они
в десятый раз пили Bruderschaft, то есть пили, запу-
стив рука за руку... Юноша-распорядитель также вы-
пил Briiderschaft с ними и сперва не отставал от них,
но заснул, наконец, самым невинным образом и долго
лежал на спине в состоянии совершенного бесчувствия...
Выражение его маленького побледневшего личика
было и забавно и жалко... Боже! что сказали бы свет-
ские дамы, его знакомые, если б увидели его в таком

1 От франц, intimidation — запугивание, застращивание. ‘
уничижении! Но, к его счастью, он не знал ни одной
светской дамы.

Иван Ильич также отличился в ту ночь. Сперва он
удивил гостей, внезапно затянув: «В деревне некогда
барон».

— Щур! щур запел! — закричали все, — когда это
бывает, чтобы щур пел по ночам!

— Да будто я одну только песню знаю, — возра-
зил разгоряченный вином Иван Ильич, — я умею и
другие.

— Ну, ну, ну, покажи нам свое искусство.

Иван Ильич помолчал и вдруг начал басом:
«Крамбамбули, отцов наследье», но так нескладно и
странно, что общий взрыв хохота тотчас заглушил его
голос, и он умолк.

Когда все разошлись, Веретьев отправился к Вла-
димиру Сергеичу, и между ними произошел непро-
должительный, уже упомянутый разговор.

На другой день Владимир Сергеич уехал очень
рано к себе в Сасово. Целое утро провел он в волне-
нии, чуть было не принял приезжего купца за секун-
данта и отдохнул только тогда, когда лакей принес
ему письмо от Стельчинского. Владимир Сергеич не-
сколько раз прочел это письмо — оно очень было
ловко написано... Стельчинский начинал со слов: 1а
nuit porte conseil, monsieur, — ни в чем не извинялся,
потому что, по его мнению, он своего противника ни-
чем не оскорбил: впрочем, сознавался, что накануне
излишне погорячился, и кончил объявлением, что со-
стоит в полном распоряжении господина Астахова (de
m-r Astakhof), но сам уже удовлетворения более не
желает. Сочинив и отправив ответ, исполненный
в одно и то же время вежливости, доходившей до
игривости, и чувства достоинства, в котором, однако,
не замечалось ничего хвастливого, Владимир Сергеич
сел за обед, потирая руки, с великим удовольствием
покушал и тотчас же после стола отправился во-
свояси, не выслав даже подставы вперед. Дорога, по
которой он ехал, проходила верстах в четырех от

1 Утро вечера мудренее, господин (франц.).
усадьбы Ипатова... Владимир Сергеич посмотрел на
нее...

— Прощай, затишье! — молвил он с усмешкой.

Образы Надежды Алексеевны и Марьи Павловны
предстали на мгновение его воображенью; ок махнул
рукой, отворотился и задремал.

VI

Прошло три месяца с лишком. Осень уже давно
наступила; пожелтевшие леса обнажались, синицы
прилетели, и, верный признак близости зимы, ветер
начинал завывать и ныть. Но дождей больших еще не
бывало, и грязь на дорогах не успела раствориться.
Пользуясь этим обстоятельством, Владимир Сергеич
отправился для окончания некоторых дел в губерн-
ский город. Утро он провел в разъездах, а вечером
поехал в клуб. В огромной мрачной зале клуба встре-
тил он несколько знакомых и между прочими старого
отставного ротмистра Флича, всем известного дельца,
остряка, картежника и сплетника. Владимир Сергеич
вступил с ним. в разговор.

— Ах, кстати, — воскликнул вдруг отставной рот-
мистр, — на днях здесь проезжала одна ваша знако-
мая, кланяться вам велела.

— Какая это знакомая?

— Стельчинская.

— Я ни с одной Стельчинской не знаком.

— Вы ее в девушках знавали... Она урожденная
Веретьева... Надежда Алексеевна. Муж ее у нашего
губернатора служил. Вы его тоже, должно быть, ви-
дали... Живчик такой, с усиками... Славную штучку
подцепил, и с состояньем.

— Вот как,—проговорил Владимир Сергеич.—Так
она за него вышла... Гм! А куда ж это они уехали?

— В Петербург. Она еще вам напомнить велела
про какой-то билетик с конфетки... Что это был за би-
летик, позвольте полюбопытствовать?

И старый сплетник так и выставил вперед свой
острый нос.
— Не помню, право, шутка какая-нибудь, — воз-
разил Владимир Сергеич. — А позвольте узнать, где
теперь ее брат?

— Петр? Ну, тому плохо.

Господин Флич возвел кверху свои маленькие,
лисьи глазки и вздохнул.

— А что?—спросил Владимир Сергеич.

— Загулял! Пропал человек.

— А где он теперь?

— Совершенно неизвестно, где. Уехал куда-нибудь
за цыганками, это вернее всего. В губернии его нет,
за это я ручаюсь.

— А Ипатов-старик, все там же живет?

— Михаил Николаич? Чудачок-то? Все там же.

— И все у него в доме... попрежнему?

— Как же, как же. Вот что бы вам жениться на
его свояченице? Ведь это не женщина, это просто мо-
нумент, право. Хе, хе. У нас уж и поговаривали... что,
мол, дескать...

— Вот как-с, — промолвил, прищурив глаза, Вла-
димир Сергеич.

В это мгновенье Фличу предложили партию, и
разговор прекратился.

Владимир Сергеич располагал возвратиться домой
скоро, но вдруг получил с нарочным донесение от
старосты, что в Сасове сгорело шесть дворов, и ре-
шился сам туда съездить. От губернского города до
Сасова считалось верст шестьдесят. Владимир Сергеич
прибыл в знакомый уже читателю флигелек к вечеру,
тотчас же велел призвать старосту и земского, побра-
нил их как следует, осмотрел утром место пожара,
принял надлежащие меры и после обеда, поколебав-
шись немного, отправился в гости к Ипатову. Влади-
мир Сергеич остался бы дома, если б не услыхал от
Флича об отъезде Надежды Алексеевны; ему не хоте-
лось с ней встречаться, но он был. не прочь взглянуть
еще раз на Марью Павловну.

Владимир Сергеич застал, как и в первое свое
посещение, Ипатова за шашками с Складною Душою.
Старик ему обрадовался; Владимиру Сергеичу пока?
залось, однако, лицо его озабоченным, и речь его не
лилась свободно и охотно, как прежде.

С Иваном Ильичом Владимир Сергеич перегля-
нулся молча.. Обоих их немножко покоробило; впро-
чем, они скоро успокоились.

— Все ваши здоровы? — спросил Владимир Сер-
геич, усаживаясь.

— Все, слава богу, покорнейше благодарю, — от-
ветил Ипатов. — Одна Марья Павловна не совсем...
того, все больше в своей комнате находится.

— Простудилась?

— Нет... так. К чаю явится.

— А Егор Капитоныч? что он поделывает?

— Ах! Егор Капитоныч убитый человек. У него
жена умерла.

— Не может быть!

— В сутки умерла, от холеры. Вы бы не узнали
его теперь, просто на себя не похож стал. «Без Ма-
трены Марковны, говорит, жизнь мне в тягость. Умру,
говорит, и слава богу, говорит; не желаю, говорит,
жить». Да, пропал бедняк.

— Ах, боже мой, как это неприятно! — воскликнул
Владимир Сергеич. — Бедный Егор Капитоныч!

Все помолчали.

— Ваша соседка, я слышал, замуж вышла, — заго-
ворил Владимир Сергеич, слегка покраснев.

— Надежда Алексеевна? Да, вышла.

Ипато'з косвенно посмотрел на Владимира Сер-
геича.

— Как же... как же, вышла и уж уехала.

— В Петербург?

— В Санкт-Петербург.

— Марья Павловна, я думаю, скучает по ней? Ка-
жется, она очень с ней была дружна.

— Конечно, скучает. Без этого нельзя. А впрочем,
что до дружества касается, скажу вам, девичья
дружба еще хуже мужской. Пока на глазах, хорошо,
а то и поминай как звали.

— Вы думаете?

— Да, ей-богу так. Вот хоть бы Надежда Але-
ксеевна. Как уехала, ни одного письма к нам не
написала, а ведь как обещалась, божилась даже.
Правда, ей теперь не до того.

— А давно она уехала?

— Да, уж недель шесть будет. На другой же день
после свадьбы ускакала, по-иностранному.

— Говорят, и брата ее тоже здесь нет? — прогово-
рил Владимир Сергеич немного погодя.

— Да, тоже. Ведь они люди столичные, станут они
долго в деревне жить!

— И неизвестно, куда он уехал?

— Неизвестно.

— Пощебелил, да и за щеку, — заметил Иван
Ильич.

— Пощебелил, да и за щеку, — повторил Ипа-
тов. — Ну, а вы, Владимир Сергеич, что поделывали
хорошенького? — прибавил он, оборотись на стуле.

Владимир Сергеич начал рассказывать о себе. Ипа-
тов его слушал, слушал и воскликнул, наконец:

— Да что ж это Маша нейдет? Иван Ильич, ты бы
сходил за ней.

Иван Ильич отправился вон из комнаты и, вернув-
шись, объявил, что Марья Павловна сейчас придет.

— Что, у ней голова болит? — спросил Ипатов
вполголоса.

— Болит, — ответил Иван Ильич.

Дверь раскрылась, и вошла Марья Павловна. Вла-
димир Сергеич встал, поклонился и от изумления не
мог произнесть слова: так изменилась Марья Пав-
ловна с тех пор, как он ее видел в последний раз! Ру-
мянец исчез с ее похудевших щек; широкая черная
кайма окружила ее глаза; горько сжались губы, все
лицо ее, неподвижное и темное, казалось окаменелым.

Она подняла глаза, и в них не было блеску.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил ее Ипатов.

— Я здорова, — отвечала она и села к столу, на
котором уже кипел самовар.

Владимир Сергеич порядком-таки поскучал в тот
вечер. Да и все были не в духе. Разговор принимал
все такой невеселый оборот.

— Ведь вишь,—сказал, между прочим, Ипатов,
прислушиваясь к завываньям ветра, — какие ноты вы-
водит! Лето-то уж давно прошло; вот и осень прохо-
дит, вот и зима на носу. Опять завалит кругом сугро-
бами. Хоть бы поскорее снег выпал. А то в сад вый-
дешь, тоска нападет... Словно развалина какая-то. Де-
ревья ветками стучат... Да, прошли красные дни!

— Прошли, — повторил Иван Ильич.

Марья Павловна молча посмотрела в окно.

— Бог даст, вернутся, — заметил Ипатов.

Никто не отозвался ему.

— А помните, как здесь тогда хорошо песни
пели?—сказал Владимир Сергеич.

— Мало ли чего! — вздохнув, ответил старик.

— Но вы бы могли, — продолжал Владимир Сер-
геич, обращаясь к Марье Павловне, — у вас такой пре-
красный голос.

Она не ответила ему.

— А что ваша матушка? — спросил Владимир
Сергеич Ипатова, не зная уже, о чем вести разговор.

— Слава богу, перебивается помаленьку при своих
недугах. Еще сегодня в колясочке каталась. Она, до-
ложу вам, как надломленное дерево, скрип да скрип,
и глядишь, иное молодое, крепкое повалится, а оно
все стоит да стоит. Эх, хе, хе!

Марья Павловна уронила руки на колени и на-
клонила голову.	*>

— А все же плохое ее житье, — заговорил опять
Ипатов, — справедливо сказано: «Старость не ра-
дость».

— А молодость не в радость, — промолвила Марья
Павловна словно про себя.

Владимир Сергеич хотел было вернуться на ночь’
домой, но такая сделалась на дворе темнота, что он
не решился ехать. Ему отвели ту же комнату наверху,
в которой он три месяца тому назад провел беспо-
койную ночь по милости Егора Капитоныча...

«Храпит ли он теперь?» — подумал Владимир Сер-
геич и вспомнил его наставления слуге, вспомнил вне-
запное появленье Марьи Павловны в саду...

Владимир Сергеич подошел к окну и приложился
лбом к холодному стеклу. Его собственное лицо
тускло глянуло на него с надворья, словно в черную
завесу уперлись его глаза, и только спустя немного
времени мог он различить на беззвездном небе ветки
деревьев, порывисто крутившиеся среди мрака. Их
тормошил неугомонный ветер.

Вдруг Владимиру Сергеичу показалось, будто
что-то белое промелькнуло по земле... Он всмотрелся,
усмехнулся, пожал плечами и, воскликнув вполголоса:
«Что значит воображенье!», лег в постель.

Он заснул очень скоро, но и в этот раз не было
ему суждено провести спокойную ночь. Его разбудила
беготня, поднявшаяся в доме... Он отделил от подушки
голову... Слышались смятенные голоса, восклицания,
торопливые шаги, двери хлопали, вот раздался жен-
ский плач, крики поднялись в саду, другие крики ото-
звались дальше... Тревога в доме росла, становилась
шумнее с каждым мгновением... «Пожар!» — мельк-
нуло в уме Владимира Сергеича. Он трухнул, вско-
чил с кровати и бросился к окну; но зарева не было,
только в саду проворно двигались по дорожкам, мимо
деревьев, красные огненные точки — то бегали люди
с фонарями. Владимир Сергеич подошел быстро
к двери, отворил ее и наткнулся прямо на Ивана
Ильича. Бледный, растрепанный, полураздетый, он
мчался, сам не зная куда.

— Что такое? что случилось? — спросил с вол-
нением Владимир Сергеич, сильно схватив его за
Руку.

— Пропала, утопла, в воду бросилась, — ответил
Иван Ильич задыхавшимся голосом.

— Кто в воду бросился, кто пропал?

— Марья Павловна! Кому же, как не Марье Пав-
ловне! Погубил он ее, сердешную! Помогите! Ба-
тюшки, побежимте скорее! Голубчики, скорее!

И Иван Ильич ринулся вниз по лестнице.

Владимир Сергеич кое-как надел сапоги,. накинул
шинель на плечи и пустился вслед за ним.

В доме он уже никого не встретил, все выскочили
в сад; одни только девочки, дочери Ипатова, попались
ему в коридоре, возле передней; помертвев от испуга,
стояли они в своих белых юбочках, с сжатыми руками
и голыми ножками, возле ночника, поставленного на
полу. Через гостиную, мимо опрокинутого стола, выбе-
жал Владимир Сергеич на террасу. Сквозь чащу, по
направлению к плотине, мелькали огни, тени...

— За баграми! скорее за баграми! — слышался
голос Ипатова.

— Невод, невод, лодку! — кричали другие голоса.

Владимир Сергеич побежал на крик. Он нашел
Ипатова на берегу пруда; фонарь, повешенный на
суку, ярко освещал седую голову старика. Он ломал
руки и шатался как пьяный; возле него женщина,
лёжа на траве, билась и рыдала; кругом, суетились
люди. Иван Ильич уже вошел по колени в воду и щу-
пал' дно шестом; кучер раздевался, дрожа всем те-
лом; два человека тащили вдоль берега лодку; слы-
шался резкий топот копыт по улице деревни... Ветер
нёсся с визгом, как бы силясь задуть фонарй, а пруд
плескал и шумел, чернея грозно.

— Что я слышал, — воскликнул Владимир Сер-
геич, подбегая к Ипатову, — возможно ли?

— Багры, давайте багры! — простонал старик ему
в ответ...

— Да вы, может быть, ошибаетесь, помилуйте^
Михаил Николаич.

— Нет! какое ошибается! — заговорила слезливым
голосом женщина, лежавшая на траве, горничная
Марьи Павловны, — сама я, окаянная, слышала, как
она, голубушка моя, в воду бросилась, как билась
в воде, как закричала: спасите, а там еще разочек:
спасите!

— Как же ты не помешала ей, помилуй!

— Да как, батюшка, сударик мой, помешать?
Ведь я когда ее хватилась, то уж ее в комнате не
было, а мое сердечко, знать, чуяло, последние-то де-
нечки она все так тосковала и не говорила ничего; да
уж я знала, я прямо так в сад и побежала, словно на;
доумил меня кто, слышу, вдруг бултых что-то в воду:
спасите, слышу, кричит... спасите... Ох, голубчики мои!
Ох, светики мои!

— Да тебе, может быть, так почудилось?

— Какое почудилось! Да и где она? куда дева-
лась?
«Так вот что мне показалось белое в темноте», —
подумал Владимир Сергеич...

Между тем прибежали люди с баграми, притащили
невод, стали расстилать его по траве, народу набра-
лось пропасть, суета поднялась, толкотня... кучер схва-
тил багор, староста другой, оба вскочили в лодку, от-
чалили и принялись искать баграми в воде; с берега
светили им. Странны и страшны казались движения их
и их теней во мгле над взволнованным прудом, при
неверном и смутном блеске фонарей.

— Во... вот зацепил, — закричал вдруг кучер.

Все так и замерли на месте.

Кучер потянул к себе багор, нагнулся... Что-то ро-
гатое, черное медленно всплыло...

— Коряга, — проговорил кучер и отдернул багор.

— Да вернись, вернись, — закричали с берега, —
баграми ничего не сделаешь, надо неводом.

— Да, да, неводом, — подхватили другие.

— Стойте, —промолвил староста, — и я зацепил...
что-то, кажись, мягкое, — прибавил он погодя немного.

Белое пятно показалось возле лодки...

— Барышня! — вдруг крикнул староста. — Она!

Он не ошибся... Багор зацепил Марью Павловну
за рукав ее платья. Кучер ее тотчас подхватил, выта-
щил из воды... в два сильных толчка лодка очутилась
у берега... Ипатов, Иван Ильич, Владимир Сергеич —
все бросились к Марье Павловне, подняли ее, понесли
на руках домой, тотчас раздели ее, начали ее откачи-
вать, согревать... Но все их усилия, их старания оста-
лись тщетными... Марья Павловна не пришла в себя...’
Жизнь уже ее покинула.

Владимир Сергеич, на другой день рано, оставил
Ипатовку; перед отъездом он пошел проститься с по-
койницей. Она лежала на столе в гостиной, в белом
платье... Густые ее волосы еще не совсем высохли, ка-
кое-то скорбное недоумение выражалось на ее блед-
ном лице, не успевшем исказиться; раскрытые губы,
казалось, силились заговорить и спросить что-то... стис-
нутые крест-накрест руки как бы с тоской прижима-
лись к груди... Но с какой бы горестною мыслью ни
погибла бедная утопленница, смерть наложила на нее
печать своего вечного безмолвия и смирения... и кто
поймет, что выражает мертвое лицо в те немногие
мгновения, когда оно в последний раз встречает
взгляд живых перед тем, чтобы навсегда исчезнуть и
разрушиться в могиле?

Владимир Сергеич постоял с приличной задумчи-
востью перед телом Марьи Павловны, перекрестился
три раза и вышел, не заметив Ивана Ильича, тихо пла-
кавшего в уголке... И не один он плакал в тот день,
вся прислуга в доме плакала горько: Марья Павловна
оставила по себе добрую память.

Через неделю вот что писал старик Ипатов в ответ
на пришедшее, наконец, письмо от Надежды Алексе-
евны:

«За неделю перед сим, милостивая государыня На-
дежда Алексеевна, несчастная свояченица моя, ваша
знакомая, Марья Павловна, самовольно кончила
жизнь свою, бросившись ночью в пруд, и мы уже пре-
дали земле ее тело. Она решилась на сей горестный
и ужасный поступок, не простившись со мною, не оста-
вив даже письма или хотя бы записочки для изъявле-
ния своей последней воли... Но вам лучше всех из-
вестно, Надежда Алексеевна, на чью душу должен
пасть этот великий и смертный грех! Суди господь бог
вашего братца, а моя свояченица не могла ни разлю-
бить, ни пережить разлуку...»

Надежда Алексеевна получила это письмо уже в
Италии, куда она уехала с своим мужем, графом де
Стельчинским, как его величали во всех гостиницах.
Впрочем, он посещал не одни гостиницы; его часто ви-
дали в игорных домах, в курзалах на водах... Он
сперва проигрывал много денег, потом перестал про-
игрывать, и лицо его приняло особое выражение, не то
подозрительное, не то дерзкое, какое бывает у чело-
века, с которым совершенно неожиданным образом
случаются истории... С женой он видался редко. Впро-
чем, Надежда Алексеевна не скучала в его отсутствие.
В ней проявилась страсть к искусствам и художествам.
Она все больше зналась с артистами и любила рас-
суждать о прекрасном с молодыми людьми. Письмо
Ипатова огорчило ее чрезвычайно, но не помешало ей
в тот же день поехать в «Собачью пещеру» посмо-
треть, как задыхаются бедные животные, погруженные
в серные пары.

Она поехала не одна. Ее сопровождали разные
кавалеры. В числе их самььм любезным считался некто
г. Попелен, неудавшийся живописец из французов, с
бородкой и в клетчатой куртке. Он пел жиденьким те-
нором новейшие романсы, острил весьма развязно, и
хотя сложенья был худощавого, однако кушал весьма
много.

VII

Был солнечный, морозный январский день: на Нев-
ском гуляло множество народа. Часы на башне Думы
показывали три часа. По широким плитам, усеянным
желтым песочком, шел между прочими старинный наш
знакомый, Владимир Сергеич Астахов. Он очень воз-
мужал с тех пор, как мы расстались с ним, обложился
бакенбардами и пополнел во всем, корпусе, но не по-
старел. Он подвигался за толпой, не торопясь и из-
редка посматривая кругом: он ожидал жену свою;
она вместе с своею матерью хотела подъехать в ка-
рете. Владимир Сергеич уже лет пять как женился,
именно так, как всегда желал: жена его была богата
и с самыми лучшими связями. Приветливо приподни-
мая превосходно вычищенную шляпу при встрече
с многочисленными знакомыми, Владимир Сергеич
продолжал выступать свободною поступью довольного
судьбою человека, как вдруг, около самого Пассажа,
на него чуть не наткнулся какой-то господин, в испан-
ском плаще и фуражке, с лицом, уже порядком изно-
шенным, крашеными усами и большими, слегка за-
плывшими глазами. Владимир Сергеич с достоин-:
ством посторонился, но господин в фуражке посмотрел,
на него и вдруг воскликнул:

— А! господин Астахов, здравствуйте!

Владимир Сергеич ничего не отвечал и остановился
в изумлении. Он не мог понять, каким образом госпо-
дин, решившийся идти по Невскому в фуражке, знал
его- фамилию.
— Вы меня не узнаёте? — продолжал господин в
фуражке. — Я видел вас лет восемь тому назад, в де-
ревне, в Т-ской губернии, у Ипатовых. Меня зовут Ве-
ретьевым.

— Ах! боже мой! извините меня! — воскликнул
Владимир Сергеич, — но как вы изменились с тех
пор...

— Да, я постарел, — возразил Петр Алексеич и
провел по лицу рукою, на которой не было перчат-
ки, — а вот вы не изменились.

Веретьев не столько постарел, сколько осунулся и
опустился. Мелкие, тонкие морщины покрыли его
лицо, и когда он говорил, его губы и щеки слегка по-
дергивало. По всему заметно было, что сильно пожил
человек.

— Где вы все это время пропадали, что вас не
было видно? — спросил его Владимир Сергеич.

— Скитался кой-где. А вы все в Петербурге нахо-
дились?

— Большей частью в Петербурге.

— Женаты?

— Женат.

И Владимир Сергеич принял несколько строгий
вид, как бы желая сказать Веретьеву: «Ты, братец, не
вздумай просить меня, чтобы я представил тебя моей
жене».

Веретьев, казалось, понял его. Равнодушная
усмешка чуть тронула его губы.

— А что ваша сестрица? — спросил Владимир Сер-
геич. — Где она?

— Не могу вам сказать наверное. Должно быть,
в Москве. Я давно от нее писем не получал.

— Супруг ее жив?

— Жив.

— А сам господин Ипатов?

— Не знаю; вероятно, тоже жив, а может, и
умер.

— А тот господин, как бишь его, Бодряков, что ли?

— Тот-то, кого вы в секунданты себе просили, по-
мните, когда вы так струсили? А черт его знает!

Владимир Сергеич помолчал с важностью на лице.

4 И. С. Тургенев, т. 6

81
— Я всегда с удовольствием вспоминал те вече-
ра, — продолжал он, — когда я имел случай (он чуть
было не сказал: честь) познакомиться с вашей се-
стрицей и с вами. Она очень любезная особа. Что, вы
все так же приятно поете?

— Нет, голос пропал... Да, хорошее. тогда было
время!

— Я еще раз посетил потом Ипатовку, — прибавил
Владимир Сергеич, приподняв печально брови, — ведь
так, кажется, звали ту деревню, — в самый день од-
ного страшного события...

— Да, да, это ужасно, это ужасно, —торопливо пе-
ребил его Веретьев. — Да, да. А помните, как вы чуть
было не подрались с моим теперешним зятем?

— Гм! помню! — возразил с расстановкой Влади-
мир Сергеич. — Впрочем, я должен вам признаться,
столько времени с тех пор прошло, мне иногда все это
представляется как сон какой-то...

— Как сон, — повторил Веретьев, и его бледные
щеки покраснели, — как сон... нет, это не был сон, по
крайней мере для меня. Это было время молодости,
веселости и счастья, время бесконечных надежд и сил
неодолимых, и если это был сон, так сон прекрасный.
А вот что мы теперь с вами постарели, поглупели, да
усы красим, да шляемся по Невскому, да ни на что
не стали годны, как разбитые клячи, повыдохлись, по-
вытерлись, не то важничаем и ломаемся, не то бьем
баклуши, да, чего доброго, горе вином запиваем, — вот
это скорее сон, и сон самый безобразный. Жизнь про-
жита, и даром, нелепо, пошло прожита — вот что
горько! Вот это бы стряхнуть как сон, вот от этого бы
очнуться... И потом везде, всюду одно ужасное воспо-
минание, один призрак... А впрочем, прощайте.

Веретьев быстро удалился, но, поровнявшись с
дверьми одной из главных кондитерских Невского
проспекта, остановился, вошел в нее и, выпив у бу-
фета рюмку померанцевой водки, отправился через
биллиардную, всю туманную и тусклую от табачного
дыма, в заднюю комнату. Там он нашел несколько
знакомых, прежних товарищей: Петю Лазурина,
Костю Ковровского, князя Сердюкова и еще двух гос-
под, которых звали просто Васюком и Филатом. Все
они были люди уже не молодые, хотя и холостые; у
иных волосы повылезли, а у других седина пробилась,
лица их покрылись морщинами, подбородки сдвоились,
словом — господа эти все уже давно, как говорится,
перешли период растения. Все они, однако, продол-
жали считать Веретьева человеком необыкновенным,
предназначенным удивить вселенную, и он только по-
тому и был умнее их, что сам очень хорошо сознавал
свою совершенную и коренную бесполезность. И вне
его кружка находились люди, которые думали о нем,
что, не погуби он себя, из него черт знает что бы вы-
шло... Эти люди ошибались: из Веретьевых никогда
ничего не выходит.

Приятели Петра Алексеича встретили его с обыч-
ными приветствиями. Он сначала озадачил их своим
мрачным видом и желчными речами, но вскоре успо-
коился, развеселился, и дело пошло своим обычным
порядком.

А Владимир Сергеич, как только ушел от него Ве-
ретъев, нахмурился и выпрямил стан. Неожиданная
выходка Петра Алексеича чрезвычайно озадачила,
даже оскорбила его.

«Поглупели, вино пьем, усы красим... parlez pour
vous, mon cher» 1,—сказал он, наконец, почти вслух
и, фыркнув раза два от прилива невольного негодова-
ния, собрался, было продолжать свою прогулку.

— Кто это с вами говорил? — раздался громкий
и самоуверенный голос за его спиною.

Владимир Сергеич обернулся и увидел одного из
своих хороших знакомых, некоего г. Помпонского.
Этот г. Помпонский, человек высокого роста и тол-
стый, занимал довольно важное место и ни разу с са-
мой ранней юности не усомнился в себе.

— Так, чудак какой-то, — проговорил Владимир
Сергеич, взявши г. Помпонского под руку.

— Помилуйте, Владимир Сергеич, разве позволи-
тельно порядочному человеку разговаривать на улице

1 Отнесите это на свой счет, мой дорогой (франц.).
с индивидуем, у которого на голове фуражка? Это не-
прилично! Я удивляюсь! Где вы могли познакомиться
с таким субъектом?

— В деревне.

— В деревне... С деревенскими соседями в городе
не кланяются... се n’est pas comme il faut L Джентль-
мен должен всегда держать себя джентльменом, если
хочет, чтобы...

— Вот моя жена, — поспешил перебить его Вла-
димир Сергеич. — Пойдемте к ней.

И оба джентльмена направились к низенькой ще-
гольской каретке, из окна которой выглядывало блед-
ное, усталое и раздражительно-надменное личико жен-
щины еще молодой, но уже отцветшей.

Из-за нее виднелась другая дама, тоже словно рас-
серженная, ее мать. Владимир Сергеич отворил дверцы
каре™, предложил жене руку. Помпонский пошел с
его тещей, и обе четы отправились по Невскому в со-
провождении невысокого черноволосого лакея в горо-
ховых штиблетах и с большой кокардой на шляпе.

1 Это неприлично (франц.).
ПЕРЕПИСКА

Несколько лет тому назад был я в Дрездене.

Я остановился в гостинице. С раннего утра до позд-
него вечера скитаясь по городу, я не почел за нужное
познакомиться с моими соседями; наконец, случай-
ным образом, дошло до моего сведения, что в доме
находится русский—больной. Я отправился к нему и
нашел человека в жесточайшей чахотке. Дрезден на-
чинал мне надоедать; я поселился у моего нового зна-
комца. С больным сидеть скучно, но даже скука
иногда приятна; притом мой больной не унывал и
разговаривал охотно. Мы всячески старались убивать
время: играли вдвоем в дурачки, трунили над докто-
ром. Мой земляк рассказывал этому весьма лысому
немцу разные небылицы на свой счет, которые доктор
всегда «давно предугадывал»; передразнивал его,
когда он удивлялся какому-нибудь необыкновенному,
небывалому припадку, кидал его лекарства за окно
и т. д. Я, впрочем, неоднократно замечал моему прия-
телю^ что не худо бы послать за хорошим врачом,
пока время не ушло, что с его болезнью шутить
нельзя, и т. д. Но Алексей (моего знакомого звали
Алексеем Петровичем С...) всякий раз отделывался
остротами насчет всех докторов вообще и своего в осо-
бенности и, наконец, в один ненастный осенний вечер,
на мои неотступные просьбы отвечал таким унылым
взглядом, так печально покачал головой и так странно
улыбнулся, что я почувствовал некоторое недоуменье.
В ту же ночь Алексею сделалось хуже, и на другой
день он скончался. Перед самой смертью обычная ве^-
селость ему изменила: он с беспокойством заметался
на постели, вздыхал, тоскливо озирался... схватил меня
за руку, с усилием прошептал: «А ведь тяжело уми-
рать...», уронил голову на подушку и залился слезами.
Я не знал, что сказать ему, и молча сидел перед его
постелью. Алексей, однакож, скоро восторжествовал
над этим последним, поздним сожаленьем... «Послу-
шайте, — сказал он мне, — наш доктор сегодня придет
и найдет меня мертвым... Воображаю себе его рожу...»
И умирающий постарался его передразнить... Он по-
просил меня отослать все его вещи в Россию, к род-
ственникам, исключая небольшой связки, которую он
подарил мне на память.

В этой связке находились письма — письма одной
девушки к Алексею и копии с его писем к ней. Всех
их было пятнадцать. Алексей Петрович С... знал
Марью Александровну Б... давно, кажется, с детства.
У Алексея Петровича был двоюродный брат, у Марьи
Александровны! была сестра. В прежние годы они все
жили вместе, потом разъехались и долго не видались;
потом случайно съехались все опять в деревне летом
и влюбились — брат Алексея в Марью Александровну,
сам Алексей в сестру ее. Лето прошло, наступила
осень; они разъехались. Алексей, как человек рассу-
дительный, скоро убедился в том, что он вовсе не влю-
блен, — и расстался с своей красавицей весьма благо-
получно; брат его еще годика два переписывался с Ма-
рьей Александровной... но и он догадался, наконец,
что бессовестным образом, обманывает и ее и себя, и
тоже умолк.

Я бы мог вам рассказать кое-что о Марье Але-
ксандровне, любезный читатель, но вы ее узнаете сами
из ее писем. Алексей написал свое первое письмо к ней
вскоре после ее окончательной размолвки с его бра-
том, Он находился тогда в Петербурге, внезапно уехал
за границу, занемог и в Дрездене умер. Я решился на-
печатать его переписку с Марьей Александровной и
надеюсь на некоторое снисхождение со стороны чита-
телей уже потому, что эти письма не любовные — со-
храни бог! Любовные письма читаются обыкновенно
только двумя особами (зато тысячу раз сряду), но уж
третьей особе они несносны, если не смешны.

I

От Алексея Петровича к Марье Александровне

Санктпетербург, 1840 г. марта 7-го.

Любезная Марья Александровна!

Кажется, я еще ни разу не писал к вам, и вот
пишу теперь... Не правда ли, странное я выбрал
время? Вот что меня к этому побудило. Mon cousin
Theodore1 сегодня был у меня и, как бы это ска-
зать... и сообщил мне под величайшей тайной (он
иначе ничего не сообщает), что он влюблен в дочь ка-
кого-то здешнего барина и на этот раз непременно на-
мерен жениться, и что уж он сделал первый шаг —
объяснился! Я, разумеется, поспешил поздравить его
с таким приятным для него событием; он давно ну-
ждался в объяснении... но внутренно, признаюсь; я не-
сколько изумился. Хотя я знал, что между вами все
было кончено, однако мне казалось... Словом, я изу-
мился. Я собирался было выехать сегодня в гости, но
остался дома и намерен поболтать немного с вами.
Если вам неугодно меня слушать, бросьте письмо тот-
час же в огонь. Объявляю вам, что я хочу быть откро-
венным, хотя и чувствую, что вы имеете полное право
принять меня за довольно навязчивого человека. За-
метьте, однако, что я бы не взял пера в руки, если б
не знал, что вашей сестрицы нет с вами: она, как мне
сказал Theodore, будет все лето гостить у вашей тетки,
г-жи Б... Дай ей бог всего хорошего!

Итак, вот чем все разыгралось... Но я не стану
предлагать вам мою дружбу и т. д.; я вообще чу*

1 Мой двоюродный брат Федор (франц.).
ждаюсь торжественных речей и «задушевных» излия-
ний. Начав писать это письмо, я просто следовал ка-
кому-то мгновенному влечению; если во мне таится
другое чувство, пусть оно и останется пока под спу-
дом.

Вас я также утешать не стану. Утешая других,
люди большею частью желают поскорей отделаться от
неприятного чувства невольного, себялюбивого сожа-
ленья... Я понимаю искреннее, теплое участие... но по-
добное участие не от всякого принимаешь... Пожалуй-
ста, рассердитесь на меня... Рассердившись, вы, ве-
роятно, прочтете мое послание до конца.

Но какое право имею я писать к вам, говорить о
моей дружбе, о моих чувствах, об утешении? — ника-
кого, решительно никакого, я в этом должен сознаться,
и надеюсь только на вашу доброту.

Знаете ли вы, на что похоже вступление моего
письма? Вот на что: какой-нибудь господин N. N. во-
шел в гостиную дамы, которая его совсем не ожидала,
которая, может быть, ожидала другого... Он догады-
вается, что пришел не во-время, но делать нечего...
Садится, начинает говорить... бог знает о чем: о поэ-
зии, о красотах природы, о выгодах хорошего воспи-
тания... словом, несет ужаснейшую дичь... Но между
тем первые пять минут прошли, он уселся; дама поко-
рилась судьбе, и вот г. N. N. оправляется, отдыхает и
начинает разговаривать — как умеет.

Однако, несмотря на все эти разглагольствования,
мне все-таки не совсем ловко. Я так и вижу перед со-
бою ваше недоумевающее, несколько даже гневное
лицо: я чувствую, что вам почти невозможно не пред-
положить во мне каких-нибудь скрытных намерений, и
потому я, как римлянин, сделавший глупость, величе-
ственно закутываюсь в свою тогу и безмолвно ожидаю
вашего окончательно приговора...

А именно: позволите ли вы мне продолжать писать
к вам?

Остаюсь искренно и душевно преданный вам

Алексей С...
II

От Марьи Александровны к Алексею Петровичу

Село ...но, марта 22-го 1840.

Милостивый государь

Алексей Петрович!

Я получила ваше письмо и, право, не знаю, что
вам сказать. Я бы даже вовсе не отвечала вам, если б
мне не показалось, что под вашими шутками дей-
ствительно скрывается чувство довольно дружелюбное.
Ваше письмо произвело на меня впечатление неприят-
ное. В ответ на ваши «разглагольствования», как вы
говорите, позвольте мне тоже предложить вам один
вопрос: к чему? Что вам до меня, что мне до вас?
Я не предполагаю в вас никаких дурных намерений...
напротив, я благодарна вам за ваше участие... но мы
друг другу чужды, и я, теперь по крайней мере, не
чувствую ни малейшего желания сблизиться с кем бы
то ни было.

С истинным уважением остаюсь и т. д.

Марья Б...

Ш

От Алексея Петровича к Марье Александровне

Санктпетербург, марта 30.

Благодарю вас, Марья Александровна, благодарю
вас за вашу записку, как она ни суха. Все это время
я находился в большом волнении; я двадцать раз на
день думал о вас и о моем письме. Вы не можете себе
представить, как язвительно я насмехался над самим
собою; но теперь я в отличном расположении духа и
глажу себя по головке. Марья Александровна, я всту-
паю в переписку с вами! Признайтесь, Bbi этого никак
не могли ожидать после вашего ответа; я сам удив-
ляюсь моей смелости... была не была! Но успокой-
тесь: я хочу говорить с вами не о вас, а о себе. Вот
видите ли: мне непременно нужно, говоря старинным
слогом, высказаться перед кем-нибудь. Я не имею ни-
какого права избрать вас в свои поверенные — согла-
сен; но послушайте: я не требую от вас ответа на мои
послания; я даже не хочу знать, станете ли вы читать
мои «разглагольствования», но не возвращайте мне
моих писем, ради всего святого!

Послушайте, я совершенно одинок на земле. В мо-
лодости я вел жизнь уединенную, хотя, помнится, ни-
когда не прикидывался Байроном; но, во-первых, об-
стоятельства, во-вторых, способность фантазировать
и любовь к фантазии, довольно холодная кровь, гор-
дость, лень —словом, множество разных причин отда-
лило меня от общества людей. Переход от жизни меч-
тательной к действительной совершился во мне
поздно... может быть, слишком поздно, может быть,
до сих пор не вполне. Пока меня тешили собственные
мои мысли и чувства, пока я был способен преда-
ваться беспричинным, молчаливым восторгам и т. д.,
я не жаловался на свое одиночество. У меня не было
товарищей — были так называемые друзья. Иногда я
нуждался в их присутствии, как электрическая машина
нуждается в разряднике — и только. Любовь... об этом
предмете мы пока помолчим. Но теперь, признаюсь,
теперь одиночество тяготит меня, а между тем я не
вижу никакого выхода из моего положения. Я не виню
судьбы; я один виноват, и поделом наказан. В моло-
дости меня занимало одно: мое милое я; я принимал
свое добродушное самолюбие за стыдливость; я чу-
ждался общества — и вот теперь я сам себе надоел
страшно. Куда деться? Я никого не люблю; все мои
сближения с другими людьми как-то натянуты и
ложны; да и воспоминаний у меня нет, потому что во
всей моей прошедшей жизни я ничего не нахожу,
кроме собственной моей особы. Спасите меня: вам я
не клялся восторженно в любви; вас я не оглушал по-
током болтливых речей; я довольно холодно прошел
мимо вас, и оттого именно решаюсь теперь прибег-
нуть к вам. (Я и прежде об этом подумывал, да вы
тогда не были свободны...) Среди всех моих самодель-
ных ощущений, радостей и страданий, единственно
истинным чувством было то небольшое, но невольное
влечение к вам,.которое завяло тогда, как одинокий
колос среди негодных трав... Дайте мне хоть раз по-
смотреть в лицо другое, в другую душу — мое соб-
ственное лицо мне опротивело; я похож на человека,
который был бы осужден весь свой век жить в ком-
нате с зеркальными стенами... Я не требую от вас ни-
каких признаний — о, боже, нет! Подарите меня без-
молвным участием сестры или хоть простым любопыт-
ством читателя — я вас займу, право займу.

А впрочем, честь имею пребыть вашим искренним
другом.

А, С.

IV

От Алексея Петровича к Марье Александровне

Петербург, 7-го апреля.

Пишу опять к вам, хотя и предвижу, что без ва-
шего одобрения скоро замолчу. Я должен сознаться,
что вы не можете не чувствовать некоторой недовер-
чивости ко мне. Что ж? вы, может быть, и правы.
Прежде я торжественно объявил бы вам (и сам, по-
жалуй, себе бы на слово поверил), что, со времени
нашей разлуки, я «развился», ушел вперед; с снисхо-
дительным, почти ласковым презрением отозвался бы
я о своем прошедшем, с трогательной хвастливостью
посвятил бы вас в тайны своей настоящей, действи-
тельной жизни... но теперь, уверяю вас, Марья Але-
ксандровна, мне даже совестно и гадко вспоминать о
том, как некогда разыгрывалось и тешилось мое дрян-
ное самолюбие. Не бойтесь: я не стану вам навязы-
вать никаких великих истин, никаких глубоких взгля-
дов; у меня нет их — этих истин и взглядов. Я стал
добрым малым — право. Мне скучно, Марья Алексан-
дровна, мне просто мочи нет как скучно. Вот отчего я
к вам пишу... Мне, право, кажется, что мы можем
сойтись...

Однако я решительно не в состоянии говорить с
вами, пока вы мне не протянете вашей руки, пока я
не получу от вас записки с одним словом «да». —
Марья Александровна, хотите ли вы меня выслу-
шать? — вот в чем вопрос.

Преданный вам А. С.

V

От Марьи Александровны к Алексею Петровичу

Село ...но, 14 апреля.

Какой вы странный человек! Ну — да.

Марья Б.

VI

От Алексея Петровича к Марье Александровне

Петербург, 2 мая 1840.

Ура! Спасибо, Марья Александровна, спасибо! Вы
очень доброе и снисходительное создание.

Начинаю, по обещанию, говорить о самом себе и
буду говорить с удовольствием, доходящим до аппе-
тита... Именно так. Обо всем на свете можно говорить
с жаром, с восторгом, с увлечением, но с аппетитом
говоришь только о самом себе.

Послушайте, со мной на днях случилось престран-
ное происшествие: я в первый раз оглянулся на свое
прошедшее. Вы поймите меня: каждый из нас часто
вспоминает о бывалом — с сожалением или с досадой,
или просто так, от нечего делать; но бросить холод-
ный, ясный взгляд на всю свою прошедшую жизнь —
вот как прохожий, оборачиваясь, глядит с высокой
горы на пройденное им поле — можно только в извест-
ные лета... и тайный холод охватит сердце человека,
когда это с ним случается в первый раз. По крайней
мере у меня оно болезненно сжалось. Пока мы мо-
лоды — такого рода оглядки невозможны. Но моло-
дость моя миновала — и, как тому прохожему на горе,
мне все ясно стало видно...
- Да, прошла моя молодость, прошла невозвратно!..
Вот она лежит передо мной, вся, как на ладони...

Невеселее зрелище! Признаюсь вам, Марья Але-
ксандровна, мне очень жаль самого себя. Боже мой!
Боже мой! Возможно ли, чтоб я сам до такой степени
испортил собственную жизнь, так безжалостно путал
и мучил себя... Теперь я образумился, но уж поздно.
Случалось ли вам спасти муху от паука? Случалось?
Помните, вы посадили ее на солнце; крылья, ножки у
ней слеплены, склеены... Как она неловко движется,
как неловко старается обчиститься!.. После долгих
усилий она кое-как оправляется, ползет, пытается рас-
править крылья... но не гулять уж ей попрежнему,
не жужжать беззаботно на солнце, то влетая через
раскрытое окно в прохладную комнату, то опять сво-
бодно выносясь на горячий воздух... Она по крайней
мере не по своей воле попала в грозные сети... а я!

Я был собственным своим пауком!

И между тем я не могу слишком винить себя. Да
и кто, скажите на милость, кто бывает когда-нибудь
в чем-нибудь виноват — один? Или, лучше сказать,
все мьи виноваты, да винить-то нас все-таки нельзя.
Обстоятельства нас определяют; они наталкивают нас
на ту или другую дорогу, и потом они же нас казнят.
У каждого человека есть своя судьба... Постойте, по-
стойте! Мне на этот счет приходит в голову хитро
сплетенное, но справедливое сравнение. Как облака
сперва слагаются из паров земли, восстают из недр
се, потом отделяются, отчуждаются от нее и несут ей,
наконец, благодать или гибель: так около каждого из
нас и из нас же -самих образуется... -как бы это ска-
зать? образуется род стихии, которая потом разруши-
тельно или спасительно действует на нас же. Эту-то
стихию я называю судьбой... Другими словами и го-
воря просто: каждый делает свою судьбу, и каждого
она делает...

Каждый делает свою судьбу — да!., но наш брат
слишком много ее делает — вот в чем наша беда!
Слишком рано пробуждается в нас сознательность;
слишком рано начинаем мы наблюдать за самими со-
бою... У нас, русских, нет другой жизненной задачи,
как опять-таки разработка нашей личности, и вот мы,
едва возмужалые дети, уже принимаемся разрабаты-
вать ее, эту нашу несчастную личность! Не получив
извне никакого определенного направления, ничего
действительно не уважая, ничему крепко не веря, мы
вольны делать из себя, что хотим... нельзя же требо-
вать от каждого, чтоб он тотчас понял бесплодность
ума, «кипящего в действии пустом»... и вот опять на
свете одним уродом больше, больше одним из тех ни-
чтожных существ, в которых привычки себялюбия
искажают самое стремление к истине, смешное про-
стодушие живет рядом с жалким лукавством... одним
из тех существ, обессиленной, беспокойной мысли ко-
торых незнакомо вовек ни удовлетворение естествен-
ной деятельности, ни искреннее страдание, ни искрен-
нее торжество убеждения... Совмещая в себе недо-
статки всех возрастов, мы лишаем каждый недостаток
его хорошей, выкупающей стороны... Мы глупы, как
дети, но мы не искренни, как они; мы холодны, как
старики, но старческого благоразумия нет в нас... Зато
•мы психологи. О да, мы большие психологи! Но наша
психология сбивается на патологию; наша психоло-
гия — это хитростное изучение законов больного со-
стояния и больного развития, до которых здоровым
людям ..нет никакого дела... А главное, мы не молоды,
в самой молодости не молоды!

И между тем — зачем клеветать на себя? Будто
уж и мы никогда не были молоды, будто в нас ни-
когда не играли, не кипели, не дрожали силы жизни?
И мы бывали в Аркадии, и мы скитались по светлым
ее полям!.. Случалось ли вам, гуляя по кустарнику,
натыкаться на тех темных кузнечиков, которые, прыг-
нув из-под самых ног, с треском, раскрывают вдруг
яркокрасные крылья, перелетят несколько шагов и
тут же падают опять в траву? Точно так .же и наша
темная молодость иногда распускала на несколько
мгновений и не на долгий полет свои пестрые кры-
лышки... Помните ли вы наши безмолвные вечерние
прогулки вчетвером вдоль ограды вашего сада, после
какого-нибудь долгого, теплого, живого разговора?
Помните ли вы те благодатные мгновения? Природа
ласково и величаво принимала нас в свое лоно. Мы
входили, замирая, в какие-то блаженные волны. Кру-
гом вечерняя заря разгоралась внезапным и нежным
багрянцем; от заалевшегося неба, от просветленной
земли, отовсюду, казалось, веяло огнистым и свежим
дыханьем молодости, радостным торжеством какого-то
бессмертного счастья; заря пылала; подобно ей, тихо
и страстно пылали восторженные наши сердца,'И мел-
кие листья молодых деревьев чутко и смутно дрожали
над нами, как будто отвечая внутреннему трепету не-
ясных чувств и ожиданий в нас. Помните вы эту чи-
стоту, эту доброту и доверчивость помыслов, это уми-
ление благородных надежд, это молчание полноты?
Неужели мы и тогда не стоили чего-нибудь лучшего,
чем то, к чему нас довела жизнь? Отчего нам было
суждено только изредка завидеть желанный берег и
никогда не стать на него твердой ногою, не коснуться
его —

Не плакать сладостно, как первый иудей
На рубеже страны обетованной?

Эти два стиха Фета напомнили мне другие, его же...
Помните, как мы однажды*, стоя на дороге, увидели в
дали облачко розовой пыли, поднятой легким ветром
против заходящего солнца? «Облаком волнистым», на-
чали вы, и мы все тотчас притихли и стали слушать:

Облаком волнистым
Пыль встает в дали...
Конный или пеший —
Не видать в пыли.
Вижу, кто-то скачет '
На лихом коне...

Друг мой, друг далекий —
Вспомни обо мне!

Вы замолкли... Мы так и вздрогнули все, как будто
дуновение любви промчалось по нашим сердцам, и ка-
ждого из нас — я в том уверен — неотразимо потя-
нуло в даль, в ту неизвестную даль, где призрак бла-
женства встает и манит среди тумана. И между тем
заметьте странность: зачем, казалось, нам было стре-
миться в даль? Разве мы не были влюблены друг
в друга? Разве счастие не было «так близко, так воз-
можно»? А я еще сейчас вас спрашивал: отчего мы не
коснулись желанного берега? Оттого, что ложь ходила
рука об руку с нами; оттого, что она отравляла луч-
шие наши чувства; оттого, что все в нас было искус-
ственно и натянуто, что мы вовсе не любили друг
друга, а только силились любить, воображали, что
любим...

Но полно, полно! К чему растравлять свои раны?
Притом же все это прошло невозвратно. Что было хо-
рошего в нашем прошедшем — меня растрогало, и на
этом хорошем я пока прощаюсь с вами. Пора же и
кончить это длинное письмо. Пойду подышать здеш-
ним майским, воздухом, в котором сквозь зимнюю су-
хую крепость весна пробивается какой-то влажной и
острой теплотой. Прощайте.

Ваш А. С.

vn

От Марьи Александровны к Алексею Петровичу

Село ...но, 20-го мая 1840.

Я получила ваше письмо, Алексей Петрович, и
знаете ли, какое чувство оно во мне возбудило? — не-
годование... да, негодование... и я вам сейчас объясню,
почему именно это чувство оно во мне возбудило.
Одна беда: я не владею пером, редко писала, не умею
точно и в немногих словах выражать свои мысли; но
вы, я надеюсь, придете мне на помощь. Вы сами по-
стараетесь понять меня, хотя бы для того, чтоб узнать,
почему я на вас негодую.

Скажите мне — вы умный человек, — спросили ли
вы себя когда-нибудь, что такое русская женщина?
какая ее судьба, ее положение в свете — словом, что
такое ее жизнь? Я не знаю, имели ли вы время задать
себе этот вопрос, не могу себе представить, как бы вы
на него ответили... Я, может быть, в разговоре была
бьи в состоянии сообщить вам мои мысли на этот счет,
но на бумаге едва ли сумею. Впрочем, все равно. Вот
в чем дело: вы со мной наверно согласитесь, что мы,
женщины, по крайней мере те из нас, которые не удо-
влетворяются обыкновенными заботами домашней
жизни, получаем свое окончательное образование все-
таки от вас—мужчин: вы на нас имеете сильное и
большое влияние. Теперь посмотрите, что вы делаете
с нами. Станем говорить о молодых девушках, осо-
бенно о тех, которые, как я, живут в глуши, а таких
очень много в России. Притом же я других не знаю
и не могу судить о них. Представьте себе такую де-
вушку. Вот ее воспитание кончено; она начинает
жить, веселиться; но одного веселья ей мало. Она мно-
гого требует от жизни, она читает, мечтает... о любви.
Все об одной любви! скажете вы... Положим: ио для
нее это слово много значит. Я опять-таки скажу, что
говорю не о такой девушке, которой тягостно й скуч-
но мыслить... Она оглядывается, ждет, когда же при-
дет тот, о ком ее душа тоскует... Наконец, он является:
она увлечена; она в руках его, как мягкий воск.
Все — и счастье, и любовь, и мысль — все вместе с
ним нахлынуло разом; все ее тревоги успокоены, все
сомнения разрешены им; устами его, кажется, гово-
рит сама истина; она благоговеет перед ним, стыдится
своего счастья, учится, любит. Велика его власть в это
время над нею!.. Если б он был героем, он бы воспла-
менил ее, он бы научил ее жертвовать собою, и легки
были бы ей все жертвы! Но героев в наше время нет...
Все же он направляет ее, куда ему угодно; она пре-
дается тому, что его занимает, каждое слово его запа-
дает ей в душу: она еще не знает тогда, как ничтожно,
и пусто, и ложно может быть слово, как мало стоит
оно тому, кто его произносит, и как мало заслу-
живает веры! За этими первыми мгновениями блажен-
ства и надежд обыкновенно следует — по обстоятель-
ствам (обстоятельства всегда виновны) —следует раз-
лука. Говорят, бывали примеры, что две родные души,
узнав друг друга, тотчас соединялись неразрывно;
слышала я также, что от этого им не всегда станови-
лось легко... Но чего я не видала сама, о том не го-
ворю — а что расчет самый мелкий, осторожность са-
мая жалкая могут жить в молодом сердце рядом с
самой страстной восторженностью — это я, к сожале-
нию, испытала на опыте. Итак, наступает разлука...
Счастлива та девушка, которая узнает тотчас, что всему
конец, которая не тешит себя ожиданием! Но вы,
храбрые, справедливые мужчины, большею частью не
имеете ни духа, ни даже желания сказать нам истину...
вам спокойнее обмануть нас... Впрочем, я готова ве-'
рить, что вы сами себя обманываете вместе с нами...
Разлука! Разлуку переносить и трудно и легко. Была
бы цела и неприкосновенна вера в того, кого лю-
бишь— тоску разлуки победит душа... Скажу более:
только тогда, оставшись одною, узнает она сладость
уединения, не бесплодного, но исполненного воспоми-
наний и дум; только тогда она себя узнает, придет
в себя, окрепнет... в письмах далекого друга найдет
она себе опору; в своих она, может быть, в первый раз
выскажется вполне... Но как два человека, отправив-
шиеся от источника реки по разным ее берегам,
сперва могут подать друг другу руку, потом только со-
общаются голосом, наконец уже теряют друг друга
из виду: так и два существа разъединяются, наконец,
разлукой. Так что ж! скажете вы: видно, им не было
суждено идти вместе... Но тут-то и является различие
между мужчиной и женщиной. Мужчине ничего не
значит начать новую жизнь, стряхнуть с себя долой
все прошедшее: женщина этого не может. Нет, не мо-
жет она сбросить свое прошедшее, не может ото-
рваться от своего корня — нет, тысячу раз нет! И вот
наступает жалкое и смешное зрелище... Постепенно
теряя надежду и веру в себя — а как это тяжело, вы
и представить не можете! — она гаснет и вянет одна,
упорно придерживаясь своих воспоминаний и отвора-
чиваясь от всего, что окружающая жизнь ей представ-
ляет... А он?.. Ищите его! где он! И стоит ли ему
останавливаться? когда ему оглядываться? Ведь это,
все для него дело прошлое. А то вот еще что бывает:
бывает, что он вдруг пожелает встретиться с прежним
своим предметом, даже нарочно съездит к нему... Но,
боже мой! из какого мелкого тщеславия он это де-
лает! В его учтивом сострадании,, в его будто друже-
ских советах, в его снисходительном объяснении про-
шедшего 'слышится такое сознание своего превосход-
ства! Так ему приятно и весело давать самому себе
чувствовать каждую минуту — какой он умница и как
он добр! И как мало понимает он, что он сделал! Как
он умеет даже не догадываться о том, что происходит
в сердце женщины, и как он обидно сожалеет о ней,
если и догадывается!..

Скажите, пожалуйста, откуда взять ей силу пере-
носить все это? Вспомните еще вот что: большей
частью девушка, у которой, на ее беду, мысль заше-
велилась в голове, эта девушка, начав любить, подпав
под влияние мужчины, Невольно отделяется от своей
семьи, от знакомых. Она и прежде не удовлетворялась
их жизнью, однако шла рядом с ними, сохраняя в
душе все свои заветные тайны... Но разрыв скоро де-
лается видимым... Они перестают ее понимать, готовы
заподозрить каждое ее движение... Сперва ей до этого
дела нет, но потом, потом... когда она остается одна,
когда то, к чему она стремилась и для чего она по-
жертвовала всем, когда ей небо не далось, а все близ-
кое, все возможное удалилось — что ее поддержит?
Насмешки, намеки, пошлое торжество грубого здра-
вого рассудка она еще как-нибудь перенесет... но что
ей делать, к чему прибегнуть, когда внутренний голос
начнет шептать ей самой, что те все были правы, а
она ошибалась; что жизнь, какая бы она ни была,
лучше мечтаний, как здоровье лучше болезни... когда
любимые занятия, любимые книги ей опротивят, книги,
из которых не вычитаешь себе счастья — что, скажите,
что ее поддержит? Как не изнемочь в такой борьбе?
как жить и продолжать жить в такой пустыне? Созна-
вать себя побежденной и нищенски протягивать руку
к людям равнодушным: не подарят ли хоть они тем
участием, без которого гордое сердце когда-то во-
ображало, что может обойтись — это все еще ничего!
но чувствовать себя смешною в то самое мгновение,
когда проливаешь горькие, горькие слезы... ах! не дай
бог испытать это...

Руки мои дрожат, и я вся в лихорадке... Лицо го-
рит. Пора перестать... Поскорей отправлю это письмо,
пока мне не стало стыдно своей слабости. Но ради
бога, в вашем ответе ни слова — слышите, ни слова
сожаленья, а то я никогда к вам писать не буду. Пой-
мите меня: я бы не хотела, чтоб вы приняли это
письмо за излияние непонятой души, которая жа-
луется... Ах! мне все равно! Прощайте.

М.

VIII

От Алексея Петровича к Марье Александровне

Санктпетербург, 28-го мая 1840.

Марья Александровна, вы прекрасное существо...
вы... ваше письмо открыло мне, наконец, истину! Го-
споди боже мой! что за мучение! Человек то и дело
думает, что вот теперь-то уж он добился простоты, не
рисуется более, не ломается, не лжет... а как всмо-
тришься в него пристальнее—чуть ли не хуже он
прежнего стал. И вот что еще должно заметить: чело-
век сам, один то есть, никогда не дойдет до этого со-
знанья, как он ни хлопочи; глаз его не видит соб-
ственных недостатков, как притупевший глаз набор-
щика не видит опечаток: тут нужен другой, свежий
глаз. Спасибо вам, Марья Александровна... Вы видите,
я говорю вам о себе; о вас я говорить не смею... Ах,
как смешно мне кажется теперь мое последнее письмо,
столь красноречивое и чувствительное! Продолжайте,
прошу вас убедительно, вашу исповедь; мне сдается,
что и вам от этого будет легче, и мне оно принесет
пользу. Пословица недаром гласит: «Женский ум
лучше многих дум», а женское сердце и подавно —
ей-богу! Если б женщины знали, насколько они доб-
рее, великодушнее и умнее мужчин — именно умнее —
они бы возгордились и испортились бы; но они, к
счастью, этого не знают, не знают потому, что их
мысль не привыкла беспрестанно возвращаться к са-
мой себе, как у нашего брата. Они о себе мало ду-
мают— это и слабость их и сила; в этом заключается
вся тайна — не скажу нашего превосходства, а нашего
могущества. Они расточают свою душу, как щедрый
наследник отцовское золото, а мы с каждого вздора
берем проценты... Где ж им тягаться с нами?.. Это все
не комплименты, а простая, опытом доказанная
истина. Вторично прошу вас, Марья Александровна,
продолжать писать ко мне... Если б вы знали все, что
мне приходит в голову!.. Но мне теперь не хочется
говорить, мне хочется вас слушать... Моя речь будет
впереди. Пишите, пишите.

Преданный вам А. С.

IX

От Марьи Александровны к Алексею Петровичу

Село ...но, 12-го июня 1840.

Я не успела отправить к вам мое последнее письмо,
Алексей Петрович, как уже раскаялась; но делать
было нечего. Одно меня несколько успокоивает: я уве-
рена, что вы поняли, под влиянием каких давно подав-
ленных чувств оно было написано, и извинили меня.
Я даже не перечла тогда, что я вам такое написала;
помню, сердце мое стучало так сильно, что перо дро-
жало в руке. Впрочем, хотя я, вероятно, иначе бы вы-
разилась, если б дала себе время подумать, я все-таки
не намерена отказаться ни от слов своих, ни от
чувств, которые передала вам, как умела. Сегодня я
гораздо хладнокровнее и гораздо более владею со-
бою...

Помнится, я в конце письма говорила о тяжелом
положении девушки, которая сознает себя одинокою
даже между своими... Я не стану больше распро-
страняться об этом, а лучше сообщу вам кой-ка-
кие подробности: мне кажется, этак я вам меньше
надоем.

Во-первых, знайте, что меня во всем околотке
иначе не называют как философкой; особенно дамы
меня величают этим именем. Иные утверждают, что я
сплю с латинской книгой в руках и в очках; другие —
что я умею извлекать какие-то кубические корни; ни
одна из них не сомневается в том, что я исподтишка
ношу мужскую одежду и вместо «здравствуйте», отры-
висто говорю: «Жорж Занд!» — и негодование на фи-
лософку возрастает. У нас есть сосед, человек лет
сорока пяти, большой остряк... по крайней мере он слы-
вет большим остряком... для него моя бедная особа —
неистощимый предмет насмешек. Он рассказывал обо
мне, что как только луна взойдет на небо, так уж я
и не могу глаз от нее отвести, и сам представляет,
как я гляжу; что я даже кофе пыо не со сливками,
а с луной, то есть подставляю чашку под ее лучи. Он
божится, что я употребляю фразы вроде следующей:
«Это легко, потому что трудно, хотя, с другой стороны,
оно трудно, потому что легко...» Он уверяет, что я все
ищу какого-то слова, все стремлюсь «туда», и с коми-
ческою яростью спрашивает: «Куда — туда? куда?» Он
также распространил обо мне слух, будто я по ночам
езжу верхом взад и вперед по реке вброд и пою при
этом серенаду Шуберта или просто стонаю: «Бетховен,
Бетховен!» Такая она, дескать, пылкая старушка!
и т. д. и т. д. Разумеется, все это тотчас до меня до-
ходит. Вас это, может быть, удивляет; но не забудьте,
что со времени вашего пребывания в здешних краях
прошло четыре года. Помните, как все тогда на нас
косились... Теперь пришла их очередь. И это еще все
ничего. Мне приходится слышать слова, гораздо боль-
нее проникающие в сердце. Не говорю уже о*том, что
моя бедная, добрая матушка никак не может мне про-
стить равнодушие вашего брата; но вся жизнь моя
по огню бежит, как выражается моя няня. «Конеч-
но, — слышу я то и дело, — куда нам за тобой! мы
люди простые, руководствуемся одним здравым смыс-
лом; а впрочем, как подумаешь, все эти умствования,
да книги, да знакомства с учеными, к чему тебя при-
вели?» Вы, может быть, помните мою сестру — не ту,
к которой вы некогда были неравнодушны, а дру-
гую — старшую, которая замужем. Муж ее, вы пом-
ните, такой простой, довольно смешной человек; вы
над ним тогда часто подтрунивали. А ведь она сча-
стлива: мать семейства, любит мужа, муж в ней души
не чает... «Я как все, — говорит она мне иногда, — а
ты?» И она права: я ей завидую...

А между тем, я чувствую, все-таки я бы не желала
поменяться с нею. Пусть зовут меня философкой, чу-
дачкой, чем угодно — я останусь до конца верна...
чему? идеалу, что ли?-Да, идеалу. Да, я останусь до
конца верна тому, от чего в первый раз забилось мое
сердце — тому, что я признала и признаю правдою,
добром... Лишь бы силы мне не изменили, лишь
бы кумир мой не оказался бездушным и немым
идолом...

Если вы точно чувствуете ко мне дружбу, если вы
точно меня не забыли, вы должны помочь мне, вы
должны рассеять мои сомненья, подкрепить мои веро-
вания...	‘

А впрочем, какую помощь можете вы подать мне?
«Все это пустяки, турусьи на колесах, — говорил мне
вчера мой дядя — вы его, кажется, не знаете — отстав-
ной моряк, очень неглупый человек, — муж, дети, гор-
шок щей; за мужем и детьми ухаживать, а за горш-
ком наблюдать — вот что нужно женщине...» Скажите,
ведь он прав?

Если он точно прав, я еще могу исправить прошед-
шее, я еще могу попасть в общую колею. Чего мне
еще ждать? на что надеяться? В одном вашем письме
вы говорили о крыльях молодости. Как часто, как
долго они бывают связаны! А потом приходит время,
когда они отпадают, и подняться над землею, полететь
к небу уже нельзя. Пишите мне

Ваша М.

х

От Алексея Петровича к Марье Александровне

Санктпетербург, 16-го июня 1840 года.

Спешу отвечать на ваше письмо, милая Марья
Александровна. Признаюсь вам, что если б... не скажу
дела — их у меня нет — если б не глупая привычка
к здешнему месту, я бы уехал опять к вам и наго-
ворился бы досыта, а на бумаге все это выходит хо-
лодно и мертво...

Марья Александровна, повторяю вам: женщины
лучше мужчин, и вы должны доказать это на деле.
Пускай наш брат либо бросает свои убеждения, как
износившуюся одежду, либо Меняет их из-за куска
хлеба, либо, наконец, дает им заснуть беспробудным
сном, и ставит над ними, как над мертвецом, некогда
милым, надгробный камень, к которому лишь изредка
ходит молиться — пускай наш брат все это делает; но
вы, женщины, не изменяйте себе, не изменяйте своему
идеалу... Это слово стало смешно... Смешного боять-
ся — правды не любить. Случается точно, что нелепый
хохот глупца заставляет даже хороших людей отка-
заться от многого... хоть бы, например, от защиты от-
сутствующего друга... сам я в этом грешен. Но, повто-
ряю, вы, женщины, лучше нас... В мелочах вы скорее
нас сдадитесь; но черту в глаза посмотреть вы умеете
лучше нас. Не совет и не помощь я вам хочу подать —
где мне! да вам и не того нужно; но я вам протягиваю
руку, я говорю вам: терпите, боритесь до конца и
знайте, что, как чувство, сознанье честно выдержан-
ной борьбьи едва ли не выше торжества победы... По-
беда зависит не от нас.

Конечно, ваш дядя с известной точки зрения прав:
семейная жизнь — все для женщины, для нее другой
жизни нет.

Но что ж это доказывает? Одни иезуиты утвер-
ждают, что всякое средство хорошо, лишь бы достиг-
нуть цели. Неправда! неправда! С ногами, осквернен-
ными грязью дороги, недостойно войти в чистый храм.
В конце вашего письма есть фраза, которая мне не
нравится: вы хотите попасть в общую колею: смотрите,
не оступитесь! Притом не забудьте: прошедшего из-
гладить нельзя; и как ни старайтесь, как ни прину-
ждайте себя, сестрою вашей вы не сделаетесь. Вы
стали выше ее; но душа ваша надломлена, ее — цела.
Ниспуститься до нее, нагнуться к ней вы можете, но
природа прав своих не уступит, и надломленное место
не зарастет...
Вы боитесь — будемте говорить без обиняков —
вы боитесь остаться старой девушкой. Вам, я знаю,
уж двадцать шесть лет. Действительно, положение
старые девушек незавидно: все так охотно смеются
над ними; все с такой невеликодушной радостью под-
мечают их странности и слабости; но если поглядеть
попристальнее на любого уж стареющего холостяка —
и на него стоит уставиться пальцем: найдется и в нем
над чем нахохотаться вдоволь. Что делать? С бою
счастья не возьмешь. Но не должно забывать, что не
счастье, а достоинство человеческое—главная цель
в жизни.

Вы описываете ваше положение с большим юмо-
ром. Я хорошо понимаю всю горечь его; ваше поло-
жение можно, пожалуй, назвать трагическим. Но
знайте, не вы одни в нем находитесь: почти нет со-
временного человека, который бы не находился в нем.
Вы скажете, что от этого вам не легче; а я так думаю,
что страдать вместе с тысячами совсем другое дело,
чем страдать одному. Тут не в эгоизме дело, а в чув-
стве общей необходимости.

Все это прекрасно, положим, скажете вы... но в
действительности неприменимо. Почему же неприме-
нимо? Я до сих пор думаю и, надеюсь, никогда не пе-
рестану думать, что в божьем мире все честное, доб-
рое, истинное применимо и рано или поздно испол-
нится, и не только исполнится, но уж теперь испол-
няется; держись только каждый крепко на своем
месте, не теряй терпения, не желай невозможного, но
делай, насколько хватает сил. Впрочем, я, кажется,
уж слишком вдался в отвлеченности. Отложу продол-
жение моих рассуждений до другого письма; но не
хочу положить пера, не пожав вам крепко, крепко
руки и не пожелав вам от души всего хорошего на
земле.

Ваш А. С.

Р. S. Кстати! вы говорите, что вам нечего ждать,
не на что надеяться: почему вы это знаете, позвольте
спросить?
XI

От Марьи Александровны к Алексею Петровичу

Село ...но, 30-го июня 1840 года.

Как я благодарна вам за ваше письмо, Алексей
Петрович! Как много пользы оно принесло мне!
Я вижу, вы точно добрый и надежный человек, и по-
тому не буду скрытничать перед вами. Я вам верю.
Я знаю, вы не употребите во зло моей откровенности
и подадите мне дружеский совет. Вот в чем дело.

Вы заметили в конце моего письма фразу, которая
вам не совсем понравилась. Вот к чему она относи-
лась. Здесь есть сосед... при вас он тут не был, и вы
его не видали. Он... Я бы могла выйти за него замуж,
если б захотела; он человек еще молодой, образован-
ный, с состоянием. Препятствий со стороны моих род-
ных нет; напротив, они—я это наверное знаю — же-
лают этого брака; он человек4 хороший и, кажется,
меня любит... но он так вял и мелок, все желания его
так ограничены, что я не могу не сознавать моего пре-
восходства над ним; он это чувствует и как будто
радуется этому, а именно это-то и отталкивает меня
от него; я его уважать rfe могу, хотя и сердце у него
прекрасное. Что мне делать, скажите? Подумайте за
меня и напишите мне искренно ваше мнение.

Но как я вам благодарна за ваше письмо!.. Знаете
ли, меня иногда посещали такие горькие мысли...
Знаете ли, я доходила до того, что почти стыдилась
всякого — не скажу уж восторженного, — всякого до-
верчивого чувства, с досадой закрывала книгу, когда
в ней говорилось о надежде и счастии, отворачивалась
от безоблачного неба, от свежей зелени деревьев, от
всего, что улыбалось и радовалось. Какое это было
тяжелое состояние! Я говорю: было... как будто оно
прошло!

Не знаю, прошло ли оно: знаю, что если оно не
возвратится, я вам этим буду обязана. Видите ли,
Алексей Петрович, как много вы наделали добра, мо-
жет быть сами того не подозревая! Кстати, знаете ли,
что мне очень вас жаль? Теперь самый разгар лета,
дни стоят чудные, небо синее, яркое... В Италии оно не
может быть прекрасней, а вы сидите в душном и
пыльно!М городе, ходите по жгучей мостовой. Что вам
за охота? Хотя бы на дачу вы куда-нибудь пересели-
лись. Говорят, за Петергофом, на берегу моря, есть
прелестные места.

Хотела бы еще писать к вам, но невозможно: из
сада повеяло таким сладким запахом, что нельзя оста-
ваться в комнате. Надеваю шляпу и иду гулять... До
другого раза, добрый Алексей Петрович.

Преданная вам 7W. 5.

Р. S. Я забыла вам сказать... вообразите вы себе,
тот остряк, о котором я вам писала на днях — пред-
ставьте, объяснился мне в любви, и в самых пламен-
ных выражениях. Я сперва думала, что он смеется
надо мной, но он кончил формальным предложе-
нием — каков после всех его клевет? Но он реши-
тельно слишком стар. Вчера ночью я, ему в пику, села
за фортепьяно перед раскрытым окном при свете луны
и играла Бетховена. Мне было так весело чувствовать
ее холодный свет на моем лице, так отрадно оглашать
душистый ночной воздух благородными звуками му-
зыки, сквозь которые по временам слышалось пение
соловья! Я давно не была так счастлива. А вы, однако,
напишите мне о чем я вас просила в начале письма:
это очень важно.

ХИ

От Алексея Петровича к Марье Александровне

Санктпетербург, 8-го июля 1840 года.

Милая Марья Александровна, вот мое мнение в
двух словах: и старого холостяка и молодого вздыха-
теля — обоих за борт! Об этом и рассуждать нечего.
Ни тот, ни другой вас не стоят — это ясно, как дважды
два — четыре. Молодой сосед, может быть, и добрый
человек, да бог с ним! Я уверен, что между ним и вами
нет ничего общего, и можете себе вы представить,
как вам весело будет жить вдвоем! Да и к чему спе-
шить? Сбыточное ли дело, чтоб женщина, подоб-
ная вам, — я не хочу говорить комплиментов, и по-
тому не распространяюсь более, — чтоб такая жен-
щина не встретила никого, кто сумел бы оценить ее?
Нет, Марья Александровна, послушайтесь меня, коли
вы точно думаете, что я ваш друг и мои советы по-
лезны. А сознайтесь, приятно вам было увидеть у ног
своих старого клеветника?.. Я, на вашем месте, заста-
вил бы его целую ночь напролет петь Аделаиду Бетхо-
вена, глядя на луну.

Впрочем, бог с ними, с вашими обожателями! Не
о них мне хочется говорить сегодня с вами. Я нахожусь
сегодня в каком-то странном, полураздраженном, полу-
взволнованном расположении вследствие письма, полу-
ченного мною вчера. Посылаю вам с него копию.
Письмо это написано одним моим давнишним прияте-
лем и сослуживцем, добрым, но довольно ограничен-
ным человеком. Он года два тому назад уехал за гра-
ницу и до сих пор мне ни разу не написал. Вот его
письмо. N3. Он очень недурен собой.

«Cher Alexis

Я в Неаполе, сижу в своей комнате, на Chiaja1 2,
перед окном. Погода удивительная. Я сперва долго
глядел на море, потом меня взяло нетерпенье, и вдруг
мне пришла в голову блестящая мысль написать к
тебе письмо. Я, дружище, всегда чувствовал к тебе
влечение — ей-богу. Вот и захотелось теперь излиться
в твое лоно... так редь это, кажется, говорится
на вашем возвышенном языке. А нетерпение меня
взяло вот отчего. Я жду одну женщину; мы вместе с
нею едем в Баию есть устрицы и апельсины, смотреть,
как темнобурые пастухи, в красных колпаках, пляшут
тарантеллу, жариться на солнце не хуже ящериц —
словом, наслаждаться жизнью вполне. Милый друг
мой, я так счастлив, что сказать невозможно. Если б я

1 Дорогой Алексей (франц.).

2 Приморская улица (итал.).
владел твоим пером—о! какую картину я нарисовал
бы перед твоими глазами! Но, к сожалению, ты зна-
ешь, я человек безграмотный. Эта женщина, которую
я жду и которая заставляет меня вот уже более часа
постоянно вздрагивать и оглядываться на дверь, меня
любит, а уж как я ее люблю — этого, мне кажется,
даже и ты своим красноречивым пером, описать бы не
мог.

Надобно тебе сказать, что я уж три месяца как
с ней познакомился, и с самого первого дня нашего
знакомства моя любовь идет все crescendo *, в виде
хроматической гаммы, все выше и выше, и в настоя-
щую минуту зашла уж за седьмое небо. Я шучу,
но в самом деле моя привязанность к этой женщи-
не — это что-то необыкновенное, сверхъестественное.
Представь себе, я ведь почти не говорю с ней, все так
гляжу на нее и смеюсь, как дурак. Сяду к ее ногам,
чувствую, что глуп ужасно, и счастлив, просто непо-
зволительно счастлив. Иногда случается, что она мне
руку на голову положит... Ну тут, я тебе скажу... Да,
впрочем, ты этого понять не можешь, ты ведь фило-
соф и весь свой век был философом. Зовут ее Ниной,
Нинеттой — как хочешь; она дочь одного здешнего бо-
гатого купца. Хороша, что твои все Рафаэли; жива,
как порох, весела, умна так, что- даже удивительно,
как она меня, дурака, полюбила; поет как птичка, а
глаза —

Извини, пожалуйста, это невольное тире... Мне по-
казалось, что дверь скрипнула... Нет, не идет еще, зло-
дейка! Ты меня спросишь, чем же все это кончится и
что я намерен с собою делать, и долго ли я здесь
останусь? Я этого ничего, брат, не знаю, да и знать не
хочу. Будет, что будет... Ведь если этак беспрестанно
останавливаться да рассуждать...

Она!.. Бежит по лестнице и поет... Пришла. Ну,
брат, прощай... Не до тебя. Извини — это она все
письмо забрызгала: ударила мокрым, букетом по бу-
маге. Сперва она думала, что я писал к женщине, а
как узнала, что к другу — велела тебе кланяться и

1 Нарастая (итал.).
спросить, есть ли у вас цветы и пахнут ли? Ну, про-
щай... Ес’ли б ты слышал, как она смеется... Серебро
так не звенит; и что за доброта в каждом звуке — так
и хочется ножки у ней расцеловать. Едем, едем. Не
сердись на безалаберное маранье и позавидуй тво-
ему —

М...»

Письмо действительно было все забрызгано и
пахло померанцевым цветом... два белые лепестка при-
липли к бумаге. Это письмо меня взволновало...
Я вспомнил свое пребывание в Неаполе... Погода и
тогда стояла великолепная, май только что начинался;
мне недавно минуло двадцать два года; но я не знал
никакой Нинетты. Я скитался один, сгорая жаждой
блаженства, и томительной, и сладостной, до того -сла-
достной, что она сама как будто походила на блажен-
ство... Что значит молодость!.. Помню, раз я ночью по-
ехал кататься по заливу. Нас было двое: лодочник и
я... а вьв что думали? Что это была за ночь и что за
небо, что за звезды, как они дрожали и дробились на
волнах! каким жидким пламенем переливалась и
вспыхивала вода под веслами, каким благовонием
веяло по всему морю — не мне это описать, как ни
«красноречиво» мое перо. На рейде стоял французский
линейный корабль. Он весь смутно рдел огнями; длин-
ные полосы красного цвета, отраженье озаренных
окон, тянулись по темному морю. Капитан корабля
давал бал. Веселая музыка долетала до меня редкими
приливами; особенно помню я трель маленькой
флейты среди глухих возгласов труб; она, казалось,
порхала, как бабочка, вокруг моей лодки. Я велел
грести к кораблю; два раза объехал его кругом. Жен-
ские очертания мелькали в окнах, резво проносимые
вихрем вальса... Я велел лодочнику пуститься прочь,
вдаль, прямо в темноту... Помню, звуки долго и неот-
вязно гнались за мною... Наконец, они замерли.
Я встал в лодке и с немою тоской желанья простер
мои объятия над морем... О! как сердце мое ныло
тогда!.. Как тяжело мне было мое одиночество! С ка-
кою радостью отдался бы я весь тогда, весь... весь,
если б было кому отдаться! С каким горьким чувством
на душе я бросился ниц на дно лодки и, как Репети-
лов, попросил, чтобы везли меня куда-нибудь!

А вот мой друг ничего подобного не испытал. Да.
и с какой стати? Он гораздо умнее меня распорядился.
Он живет... а я... Недаром он меня назвал филосо-
фом... Странно! вас также зовут философкой... Отчего
бы это над нами такая беда стряслась?..

Я не живу... Да кто же в этом виноват? зачем я
сижу здесь, в Петербурге? что я здесь делаю? к чему
убиваю день за днем? отчего мне не поехать в де-
ревню? Чем нехороши наши степи? или в них дышать
не привольно? или тесно в них? Охота гоняться за
мечтами, когда, быть может, счастье под рукой! Ре-
шено! я еду, еду завтра же, если можно; еду к себе
домой, то есть к вам — это все равно: мы ведь в два-
дцати верстах друг от друга. Что в самом деле здесь
киснуть! И как эта мысль раньше ко мне не пришла!
Милая Марья Александровна, мы скоро увидимся.
Это, однако, необыкновенно, что мне эта мысль до сих
пор в голову не приходила! Давным-давно следовало
бы уехать. До свиданья, Марья Александровна.

9-го июля.

Я .нарочно дал себе двадцать четыре часа на раз-
мышление и теперь убедился окончательно,. что мне
здесь оставаться незачем. Пыль на улицах такая ед-
кая, что глазам больно. Сегодня же начинаю укла-
дываться, послезавтра, вероятно, отсюда выеду, и дней
через десять буду иметь удовольствие вас видеть. На-
деюсь, вы меня примете попрежнему. Кстати, сестра
ваша все еще у тетушки гостит — не правда ли?

Марья Александровна, позвольте вам крепко по-
жать руку и от души сказать: до скорого свиданья.
Я уж и так собирался ехать, но письмо это ускорило
мое намерение. Положим, это письмо ничего не дока-
зывает, положим даже, Нинетта другому, мне напри-
мер, не понравилась бы, а все-таки я еду; уж это не-
сомненно. До свиданья.

Ваш А. С.
хш

От Марьи Александровны к Алексею Петровичу

Село ...но, 16-го июля 1840.

Вы едете сюда, Алексей Петрович, вы*скоро у нас
будете — точно ли? Не скрою вам, что это известие
меня и радует и волнует... Как мы увидимся? Поддер-
жится ли та духовная связь, которая, сколько мне ка-
жется, уж начиналась между нами? Не перервется ли
она при свидании? Не знаю, «мне отчего-то жутко. Не
отвечаю вам на ваше последнее письмо, хотя сказать
могла бы многое; отлагаю все это до нашего сви-
данья. Матушка очень радуется вашему приезду... Она
знала, что мы переписываемся с вами. Погода пре-
лестная; мы много будем гулять, я покажу вам новые,
открытые мною мёста... особенно хороша одна узкая,
длинная долина; она лежит между холмами, покры-
тыми лесом... Она как будто прячется в их изгибах.
Небольшой ручеек течет по ней и едва может про-
браться сквозь густые травы и цветы... Вы увидите.
Приезжайте: может быть, вам не будет скучно.

М. Б.

Р. S. Сестры моей вы, я думаю, не увидите: она
продолжает гостить у тетки. Кажется (но это между на-
ми), она выходит замуж за очень любезного молодого
человека — за офицера. Зачем вы мне прислали это
письмо из Неаполя? Здешняя жизнь поневоле пока-
жется тусклой и бедной против той роскоши и того
блеска. Но mademoiselle Ninette не права: цветы рас-
тут и пахнут — и у нас.

XIV

От Марьи Александровны к Алексею Петровичу

Село ...но, январь, 1841.

Я вам писала несколько раз, Алексей Петрович...
Вы мне не отвечали. Живы ли вы? Или, может быть,
вам уж наскучила наша переписка; может быть, вы
нашли себе развлечение более приятное, чем то, кото-
рое могут доставить вам письма уездной барышни?
Вы, видно, и вспомнили-то обо мне от нечего делать.
Если так, желаю вам счастья. Если вы мне не отве-
тите и теперь, я не буду больше вас беспокоить; мне
останется только сожалеть о моей неосторожности, о
том, что я напрасно позволила расшевелить себя, про-
тянула другому руку и вышла, хотя на минуту, из мо-
его уединенного уголка. Я должна в нем остаться
навсегда, запереться на ключ — это мой удел, удел
всех старых девушек. Я должна привыкнуть к этой
мысли. Незачем выходить на свет божий, нечего же-
лать свежего воздуха, когда грудь не выносит его.
Кстати ж, мы теперь занесены кругом мертвыми су-
гробами снега. Вперед буду умней... От скуки не уми-
рают, а с тоски, пожалуй, пропасть можно. Если я
ошибаюсь — докажите это мне. Но мне кажется, я
не ошибаюсь. Во всяком случае, прощайте, желаю вам
счастья.

М. Б.

XV

От Алексея Петровича к Марье Александровне

Дрезден. Сентябрь, 1842.

Пишу к вам, любезная Марья Александровна, и
пишу только потому, что мне не хочется умереть, не
простившись с вами, не напомнив вам о себе. Я осу-
жден докторами... да я и сам чувствую, что жизнь моя
на исходе. На столе моем стоит розан; он не успеет
отцвести, как уж меня не станет. Впрочем, это сравне-
ние не совсем удачно. Розан гораздо интереснее меня.

Я, как видите, за границей. Вот уж месяцев шесть,
как я в Дрездене. Я получил ваши последние пись-
ма— совестно признаться: более года тому назад, не-
которые из них затерял и не отвечал вам... Сейчас
скажу — почему. Но, видно, вы мне всегда были до-
роги: мне, кроме вас, ни с кем не хочется проститься,
а может быть, мне и не с кем прощаться.

Скоро после моего последнего письма к вам (я со-
всем собрался было ехать в ваши края и уж заранее

5 И. С. Тургенев, т. 6	ИЗ
строил различные планы), со мной случилось проис-
шествие, имевшее, уж точно можно сказать, сильное
влияние на мою судьбу, до того сильное, что я вот
умираю по милости этого происшествия. А именно: я
отправился в театр смотреть балет. Я балетов никогда
не любил и ко всем возможным актрисам, певицам,
танцоркам чувствовал всегда тайное отвращение... Но
видно, ни судьбы своей переменить нельзя, ни самого
себя никто не знает, да и будущее тоже предвидеть
невозможно. По-настоящему, в жизни случается одно
только неожиданное, и мы целый век только и делаем,
что приноравливаемся к событиям... Но я, кажется,
опять пустился в философию. Старая привычка! Сло-
вом, я влюбился в одну танцовщицу.

Это было тем более странно, что и красавицей ее
нельзя было назвать. Правда, у ней были удивительные,
золотисто-пепельные волосы и большие светлые глаза,
с задумчивым и в то же время дерзким взором... Мне
ли не знать выражения этого взора? Я целый год за-
мирал и гас в его лучах! Сложена она была пре-
красно, и когда она плясала свой народный танец, зри-
тели, бывало, топали и кричали от восторга... Но, ка-
жется, кроме меня, никто в нее не влюблялся — по
крайней мере никто так не влюбился, как я. С той са-
мой минуты, как я увидел ее в первый раз (поверите
ли, мне даже и теперь стоит только закрыть глаза, и
тотчас передо мною театр, почти пустая сцена, изо-
бражающая внутренность леса, и она выбегает из-за
кулис направо, с виноградным венком на голове и
тигровой кожей по плечам) —с той роковой минуты
я принадлежал ей весь, вот как собака принадлежит
своему хозяину; и если я и теперь, умирая, не при-
надлежу ей, так это только потому, что она меня бро-
сила.

Говоря правду, она никогда особенно и не заботи-
лась обо мне. Она едва замечала меня, хотя весьма
добродушно пользовалась моими деньгами. Я был для
нее, как она выражалась на своем ломаном француз-
ском наречии, «oun Rousso, boun enfan» 1 — и больше

1 Русский простак (франц.).
ничего. Но я... я уже не мог жить нигде, где она не
жила; я оторвался разом от всего мне дорогого, от
самой родины, и пустился вслед за этой женщиной.

Вы, может быть, думаете, что она была умна? —
нисколько! Стоило взглянуть на ее низкий лоб, стоило
хоть раз подметить ее ленивую и беспечную усмешку,
чтобы тотчас убедиться в скудости ее умственных
способностей. И я никогда не воображал ее необыкно-
венной женщиной. Я вообще ни одного мгновенья не
ошибался на ее счет; но это ничему не помогало.
Что б я ни думал о ней в ее отсутствие — при ней
я ощущал одно подобострастное обожание... В немец-
ких сказках рыцари впадают часто в подобное оцепе-
нение. Я не мог отвести взора от черт ее лица, не мог
наслушаться ее речей, налюбоваться каждым ее дви-
женьем; я, право, и дышал-то вслед за ней. Впрочем,
она была добра, непринужденна, даже слишком не-
принужденна, не ломалась, как большею частью ло-
маются артисты. В ней было много жизни, то есть
много крови, той южной, славной крови, в которую
тамошнее солнце, должно быть, заронило часть своих
лучей. Она спала девять часов в сутки, любила поку-
шать, никогда не читала ни одной печатной строчки,
кроме разве журнальных статей, где о ней говорили, и
едва ли не единственным нежным чувством в ее
жизни была привязанность ее к il signore Carlino *,
маленькому и жадненькому итальянцу, служившему
у ней секретарем, за которого она потом и вышла за-
муж. И в такую женщину я, в столь различных ум-
ственных ухищрениях искусившийся, уж устаревший
человек, мог влюбиться!.. Кто б это мог ожидать?
Я по крайней мере никак не ожидал этого. Я не ожи-
дал, какую роль мне придется разыгрывать. Я не ожи-
дал, что буду таскаться по репетициям, мерзнуть п
скучать за кулисами, дышать копотью театральной,
знакомиться с разными, совершенно неблаговидными
личностями... что я говорю, знакомиться — кланяться
им; я не ожидал, что буду носить шаль танцовщицы,
покупать ей новые перчатки, чистить белым хлебОхМ

1 Синьор Карлино (итал.).
старые (я и это делал, ей-ей!), отвозить домой ее бу-
кеты, бегать по передним журналистов и директоров,
тратиться, давать серенады, простужаться, занемо:
гать... Я не ожидал, что получу, наконец, в одном, не-
мецком городишке затейливое прозванье: der Kunst-
Barbar... 1 И все это даром, в самом полном смысле
слова — даром! Вот то-то и есть... Помните, как мы
с вами словесно и письменно рассуждали о любви,
в какие тонкости вдавались; а на поверку выходит, что
настоящая любовь — чувство, вовсе не похожее на то,
как мы ее себе представляли. Любовь даже вовсе не
чувство; она — болезнь, известное состояние души и
тела; она не развивается постепенно; в ней нельзя со-
мневаться, с ней нельзя хитрить, хотя она и проявляется
не всегда одинаково; обыкновенно она овладевает чело-
веком без спроса, внезапно, против его воли — ни дать
ни взять холера или лихорадка... Подцепит его, голуб-
чика, как коршун цыпленка, и понесет его куда
угодно, как он там ни бейся и ни упирайся... В любви
нет равенства, нет так называемого свободного соеди-
нения душ и прочих идеальностей, придуманных на до-
суге немецкими профессорами... Нет, в любви одно
лицо — раб, а другое — властелин, и недаром толкуют
поэты о цепях, налагаемых любовью. Да, любовь —
цепь, и самая тяжелая. По крайней мере я дошел до
этого убеждения, и дошел до него путем опыта, купил
это убеждение ценою жизни, потому что умираю ра-
бом.

Экая, как подумаешь, моя судьба-то! В первой
молодости я непременно хотел завоевать себе небо...
потом я пустился мечтать о благе всего человечества,
о благе родины; потом и это прошло: я думал только,
. как бьГ устроить себе домашнюю, семейную жизнь...
да споткнулся о муравейник — и бух оземь, да в мо-
гилу... Уж какие мы, русские, мастера кончать таким
манером!

А впрочем, пора отвернуться от всего этого, давно
пора! Пусть эта ноша вместе с жизнью свалится
с моей души! Хочу в последний раз, хотя на мгновенье,

1 Варвар от искусства (нем.).
насладиться тем добрым, кротким чувством, которое
разливается во мне тихим светом, как только вспомню
о вас. Ваш образ теперь вдвойне для меня дорог...
Вместе с ним возникает передо мною образ моей ро-
дины, и я шлю и ей и вам прощальный привет. Жи-
вите, живите долго и счастливо, и помните одно: оста-
нетесь ли вы в той степной глуши, где вам иногда так
тяжело бывает, но где бы мне так хотелось провести'
мой последний день, — вступите ли вы на другое по-
прище — помните: жизнь только того не обманет, кто
не размышляет о ней и, ничего от нее не требуя, при-
нимает спокойно ее немногие дары и спокойно поль-
зуется ими. Идите вперед, пока можете, а подкосятся
ноги, сядьте близ дороги да глядите на прохожих без
досады и зависти: ведь и они недалеко уйдут! Я пре-
жде вам не то говорил, да смерть хоть кого научит.
А впрочем, кто скажет, что такое жизнь, что такое
истина? Вспомните, кто не дал на этот вопрос ответа...
Прощайте, Марья Александровна, прощайте в послед-
ний раз, и не поминайте лихом бедного —

Алексея,
ЯКОВ ПАСЫНКОВ

I

Дело было в Петербурге, зимой, в первый день
масленицы. Меня пригласил к себе обедать один мой
пансионский товарищ, слывший в молодости за крас-
ную девицу и оказавшийся впоследствии человеком
вовсе не застенчивым. Он уже теперь умер, как боль-
шая часть моих товарищей. Кроме меня, обещали
прийти к обеду некто Константин Александрович Аса-
нов да еще одна тогдашняя литературная знамени-
тость. Литературная знаменитость заставила себя по-
дождать и прислала, наконец, записку, что не будет,
а на место ее явился маленький белокурый господин,
один из тех вечных незваных гостей, которыми Пе-
тербург изобилует.

Обед продолжался долго; хозяин не жалел вин, и
наши головы понемногу разгорячились. Все, что ка-
ждый из нас таил у себя на душе — а кто не таит чего-
нибудь на душе? — выступило наружу. Лицо хозяина
внезапно потеряло свое стыдливое и сдержанное вы-
ражение; глаза его нагло заблистали, и пошлая
усмешка скривила его губы; белокурый господин сме-
ялся как-то дрянно, с глупым визгом; но Асанов
больше всех удивил меня. Этот человек всегда отли-
чался чувством приличия, а тут начал вдруг проводить
рукою по лбу, ломаться, хвастаться своими связями,
беспрестанно упоминать о каком-то дядюшке своем,
очень важном человеке... Я решительно не узнавал
его; он явно подтрунивал над нами... он чуть не брез-
гал нашим обществом. Нахальство Асанова меня рас-
сердило.

— Послушайте,— сказал я ему, — если мы так
ничтожны в ваших глазах, ступайте к вашему знат-
ному дядюшке. Но, может быть, он вас не пускает
к себе?

Асанов ничего мне не ответил и продолжал прово-
дить рукою по лбу.

— И что это за люди! — говорил он опять. — Ведь
ни в одном порядочном обществе не бывают, ни с од-
ной порядочной женщиной не знакомы, а у меня тут
(воскликнул он, проворно вытащив из бокового кар-
мана бумажник и стуча по нем рукой) — целый пук
писем от такой девушки, какой в целом мире не най-
дешь подобной!

Хозяин и белокурый господин не обратили внима-
ния на последние слова Асанова; они оба держали
друг друга за пуговицу, и оба что-то рассказывали, но
я навострил уши.

— Вот вы и схвастнули, господин племянник знат-
ного лица!—сказал я, придвинувшись к Асанову,—
писем у вас никаких нет.

— Вы думаете? — возразил он, свысока поглядев
на меня, — а это что! — Он раскрыл бумажник и по-
казал мне около десяти писем, адресованных на его
имя... «Знакомый почерк!..» — подумал я.

Я чувствую, что румянец стыда выступает на мои
щеки... мое самолюбие страдает сильно... Кому охота
сознаться в неблагородном поступке?.. Но делать не-
чего: начав свой рассказ, я знал наперед, что мне при-
дется покраснеть до ушей. Итак, скрепя сердце я дол-
жен сознаться, что...

Вот в чем дело: я воспользовался нетрезвостью
Асанова, небрежно кинувшего письма на залитую
шампанским скатерть (у меня у самого в голове по-
рядком шумело), и быстро пробежал одно из этих
писем...
Сердце во мне сжалось... Увы! я сам был влюблен
в девушку, которая писала к Асанову, и теперь уж я
не мог сомневаться в том, что она его любит. Все
письмо, написанное по-французски, дышало неж-
ностью и преданностью...

«Mon cher ami Constantin!»1—так начиналось
оно... а кончалось словами: «будьте осторожны попреж-
нему, а я буду ничья или ваша».

Оглушенный, как громом, я несколько мгновений
просидел неподвижно, однако, наконец, опомнился,
вскочил и бросился вон из комнаты...

Через четверть часа я уже был на своей квартире.

Семейство Злотницких было одно ив первых, с ко-
торым я познакомился после переезда моего в Петер-
бург из Москвы. Оно состояло из отца, матери, двух
дочерей и сына. Отец, уже седой, но еще свежий муж-
чина, бывший военный, занимал довольно важное
место, утром находился на службе, после обеда спал,
а вечером играл в карты в клубе... Дома он бывал
редко, разговаривал мало и неохотно, посматривал
исподлобья не то угрюмо, не то равнодушно и, кроме
путешествий и географий, не читал ничего, а когда за-
немогал, раскрашивал картинки, запершись в своем
кабинете, или дразнил старого серого попугая Попку.
Жена его, больная и чахоточная женщина, с черными
впалыми глазами и острым носом, по целым дням не
сходила с дивана и все вышивала подушки по канве;
она, сколько я мог заметить, побаивалась мужа, точно
она в чем перед ним когда-то провинилась. Старшая
дочь, Варвара, полная, румяная и русая девушка, лет
восемнадцати, все сидела у окна и разглядывала про-
хожих. Сынок воспитывался в казенном заведении,
являлся домой только по воскресеньям и тоже не лю-
бил понапрасну тратить слова; даже младшая дочь,
Софья, именно та девица, в которую я влюбился, была
свойства молчаливого. В доме Злотницких постоянно
царствовала тишина; одни пронзительные крики

1 Дорогой друг Константин (франц.).
Попки прерывали ее; но гости скоро привыкали к ним
и снова ощущали на себе тяжесть и гнет этой вечной
тишины. Впрочем, гости редко заглядывали к Злот-
ницким: скучно было у них. Самая мёбель, красные
с желтоватыми разводами обои в гостиной, множество
плетеных стульев в столовой, г&русные полинялые по-
душки с изображением девиц и собак по диванам, ро-
гатые лампы и сумрачные портреты на стенах — все
внушало невольную тоску, от всего веяло чем-то хо-
лодным и кислым. Приехав в Петербург, я почел дол-
гом явиться к Злотницким: они доводились сродни
моей матушке. Я с трудом высидел час и долго не воз-
вращался; но понемногу стал ходить все чаще и чаще.
Меня привлекала Софья, которая сперва мне не по-
нравилась и в которую я, наконец, влюбился.

Это была девушка небольшого роста, стройная,
почти худая, с бледным лицом, густыми черными во-
лосами и большими карими, всегда полузакрытыми
глазами. Ее черты, строгие и резкие, особенно ее сжа-
тые губы, выражали твердость и: силу воли. В доме
знали ее за девушку с характером... «По старшей се-
стре пошла, по Катерине, — сказала однажды Злот-
ницкая, сидя со мной наедине (при муже она не смела
упомянуть об этой Катерине). — Вы ее не знаете: она
на Кавказе, замужем. Тринадцати лет, представьте,
влюбилась в своего теперешнего мужа и тогда же нам
объявила, что за другого не пойдет. Уж мы что ни де-
лали — ничего не помогло! До двадцати трех лет
ждала, отца прогневила и пошла-таки за своего идола.
Долго ли до греха и с Сонечкой! Сохрани ее господь
от такого упрямства! А боюсь я за нее: ведь ей только
шестнадцать лет минуло, а уж ее не переломишь...»

Вошел г. Злотницкий; жена его тотчас замолкла.

Собственно мне Софья полюбилась не за силу
воли — нет, но в ней, при всей ее сухости, при недо-
статке живости и воображения, была своего рода пре-
лесть, прелесть прямодушия, честной искренности и
чистоты душевной. Я столько же уважал ее, сколько
любил... Мне казалось, что и она ко мне благоволила;
разочароваться в ее привязанности, убедиться в ее
любви к другому было мне больно.
Неожиданное открытие, сделанное мною, тем более
удивило меня, что г. Асанов посещал дом Злотницких
не часто, гораздо реже меня, и никакого особого пред-
почтения Сонечке не оказывал. Это был красивый
брюнет с выразительными, хотя несколько тяжелыми
чертами лица, с блестящими глазами навыкате,
с большим белым лбом и пухлыми, красными губками
под тонкими усами. Он держал себя весьма скромно,
но строго, говорил и судил самоуверенно, молчал с до-
стоинством. Видно было, что он много о себе думал.
Асанов смеялся редко, и то сквозь зубы, и никогда не
танцевал. Сложен он был довольно мешковато. Он
когда-то служил в ...м полку и слыл за дельного офи-
цера.

«Странное дело! — размышлял я, лежа на дива-
не, — как же это я ничего не заметил?..» «Будьте
осторожны попрежнему»: эти слова Софьина письма
вдруг пришли мне на память. «А! — подумал я, — вот
что! Вишь, хитрая девчонка! А я считал ее откровен-
ной и искренной... Ну, так постойте же, я покажу вам...»

Но тут я, скольку мне помнится, заплакал горько
и до утра не мог заснуть.

На другой день, часу во втором, отправился я
к Злотницким. Старика не было дома, и жена его не
сидела на своем обычном месте: у ней, после блинов,
разболелась голова, и она пошла полежать к себе
в спальню. Варвара стояла, прислонившись плечом
к окну, и глядела на улицу; Софья ходила взад и впе-
ред по комнате, скрестив на груди руки; Попка кри-
чал.

— А! здравствуйте!—лениво проговорила Вар-
вара, как только я вошел в комнату, и тотчас приба-
вила вполголоса: —А вон мужик идет с лотком на го-
лове... (У ней была привычка произносить изредка, и
словно про себя, замечания о прохожих.)

— Здравствуйте, — ответил я, — здравствуйте, Со-
фья Николаевна. А где Татьяна Васильевна?

— Пошла отдохнуть, — возразила Софья, продол-
жая расхаживать по комнате.
— У нас блины были, — заметила Варвара, не
оборачиваясь. — Что вы не пришли... Куда этот пи-
сарь идет?

— Да некогда было. («На кра-ул!» — резко закри-
чал попугай.) Как ваш Попка сегодня кричит!

— Он всегда так кричит, — промолвила Софья.

Все мы помолчали. '

— Зашел в ворота, — проговорила Варвара и вдруг
встала на оконницу и отворила форточку.

— Что ты?—спросила Софья.

— Нищий, — ответила Варвара, нагнулась, до-
стала с окна медный пятак, на котором еще возвы-
шался серенькой кучкой пепел курительной свечки,
бросила пятак на улицу, захлопнула форточку и тя-
жело спрыгнула на пол...

— А я вчера очень приятно время провел, — начал
я, садясь в кресла, — я обедал у одного приятеля; там
был Константин Александрыч... (Я посмотрел на
Софью, у ней даже бровь не поморщилась.) И, на-
добно сознаться, — продолжал я, — мы-таки покутили:
вчетвером бутылок восемь выпили.

— Вот как! — спокойно произнесла Софья и пока-
чала головой.

— Да, — продолжал я, слегка раздраженный ее
равнодушием, — и знаете ли что, Софья Николаевна?
ведь точно, недаром гласит пословица, что истина
в вине.

— А что?

— Константин Александрыч нас рассмешил/Пред-
ставьте себе: вдруг принялся этак рукою по лбу про-
водить и приговаривать: «Какой я молодец! у меня
дядя знатный человек!..»

— Ха-ха! — раздался короткий, отрывистый смех
Варвары... «Попка! • попка! попка!» — забарабанил ей
в ответ попугай.

Софья остановилась передо мною и посмотрела
мне в лицо.

— А вы что говорили, — спросила она, — не по-
мните?

Я невольно покраснел.
— Не помню! должно быть, и я хорош был. Дей-
ствительно, — прибавил я с значительной расстанов-
кой,— пить вино опасно:-как раз проболтаешься, и
то скажешь, что бы никому не следовало знать. Бу-
дешь раскаиваться после, да уж поздно.

— А вы разве проболтались? — спросила Софья.

— Я не о себе говорю.

Софья отвернулась и снова принялась ходить по
комнате. Я глядел на нее и внутренно бесился. «Ведь
вишь, — думал я, — ребенок, дитя, а как собой вла-
деет! Каменная просто. Да вот, постой...»

— Софья Николаевна... — проговорил я громко.

Софья остановилась.

— Что вам?

— Не сыграете ли вы что-нибудь на фортепьяно?
Кстати, мне вам нужно что-то сказать, — прибавил я,
понизив голос.

Софья, ни слова не говоря, пошла в залу; я отпра-
вился вслед за ней. Она остановилась у рояля.

— Что же мне вам сыграть? — спросила она.

— Что хотите... ноктюрн Шопена.

Софья . начала ноктюрн. Она играла довольно
плохо, но с чувством. Сестра ее играла одни только
польки и вальсы, и то редко. Подойдет, бывало, своей
ленивой походкой к роялю, сядет, спустит бурнус
с плеч на локти (я не видал ее без бурнуса), заиграет
громко одну польку, не кончит, начнет другую, по-
том вдруг вздохнет, встанет и отправится опять к окну.
Странное существо была эта Варвара!

Я сел подле Софьи.

— Софья Николаевна, — начал я, пристально по-
сматривая на нее сбоку, — я должен вам сообщить
одну неприятную для меня новость.

— Новость? какую?

— А вот какую... Я до сих пор в вас ошибался,
совершенно ошибался.

— Каким это образом? — возразила она, продол-
жая играть и устремив глаза на свои пальцы.

— Я думал, что вы откровенны; я думал, что
вы не умеете хитрить, скрывать свои чувства, лука-
вить...
Софья приблизила лицо свое к нотам.

— Я вас не понимаю.

— А главное, — продолжал я, — я никак не мог
вообразить, что вы, в ваши годы, уже умеете так ма-
стерски разыгрывать роль...

Руки Софьи слегка задрожали над клавишами.

— Что вы это говорите? — проговорила она, все
не глядя на меня, — я разыгрываю роль?

— Да, вы. (Она усмехнулась... Злость меня
взяла...) Вы притворяетесь равнодушной к одному
человеку и... и пишете к нему письма, — прибавил я
шепотом.

Щеки Софьи побледнели, но она не обернулась ко
мне, доиграла ноктюрн до конца, встала и закрыла
крышку рояля.

— Куда же вы? — спросил я ее не без смуще-
ния. — Вы мне не отвечаете?

— Что мне вам отвечать? Я не знаю, о чем вы
говорите... А притворяться я не умею.

Она начала укладывать ноты...

Кровь мне бросилась в голову.

— Нет, вы знаете, о чем я говорю, — промолвил
я, также вставая, — и хотите ли, я вам сейчас напо-
мню некоторые ваши выражения в одном письме:
«будьте осторожны попрежнему...»

Софья слегка вздрогнула.

— Я этого никак от вас не ожидала, — прогово-
рила она, наконец.

— Ия никак не ожидал, — подхватил я, — что вы,
вы, Софья Николаевна, удостоили вашим вниманием
человека, который...

Софья быстро ко мне обернулась; я невольно от-
ступил от нее: глаза ее, всегда полузакрытые, расши-
рились до того, что казались огромными, и гневно
сверкали из-под бровей.

— А! коли так, — проговорила она, — знайте же,
что я люблю этого человека н что мне совершенно все
равно, какого вы мнения о нем и о моей любви к нему.
И с чего вы; взяли?.. Какое .вы имеете право это гово-
рить? А если я на что решилась...
Она умолкла и проворно вышла вон из залы.

Я остался. Мне вдруг стало так неловко и так со-
вестно, что я закрыл лицо руками. Я понял все непри-
личие, всю низость своего поведения и, задыхаясь от
'стыда и раскаяния, стоял как опозоренный. «Боже
мой!—думал я, — что я наделал!»

— Антон Никитич, — послышался голос горнич-
ной в передней, — пожалуйте скорей стакан воды для
Софьи Николаевны.

— А что? — ответил буфетчик.

— Кажись, плачут-с...

Я содрогнулся и пошел в гостиную за своей шля-
пой.

— О чем вы толковали с Сонечкой? — равнодушно
спросила меня Варвара и, помолчав немного, приба-
вила вполголоса:— Опять этот писарь идет.

Я начал раскланиваться. .

— Куда же вы? Погодите: маменька сейчас вый-
дет.

— Нет, уж мне нельзя, — проговорил я, — я уж
лучше в другой раз.

В это мгновение, к ужасу моему, именно к ужасу,
Софья твердыми шагами вошла в гостиную. Лицо ее
было бледнее обыкновенного, и веки чуть-чуть по-
краснели. На меня она и не взглянула.

— Посмотри, Соня, — промолвила Варвара, — ка-
кой-то писарь все около нашего дома ходит.

— Шпион какой-нибудь... — холодно и презри-
тельно заметила Софья.

Это уж было слишком! Я ушел и, право, не по-
мню, как дотащился домой.

Мне было очень тяжело, так тяжело и горько,
что и описать невозможно. В одни сутки два такие
жестокие удара! Я узнал, что Софья любит другого,
и навсегда лишился ее уважения. Я чувствовал себя
до того уничтоженным и пристыженным, что даже не-
годовать на себя не мог. Лежа на диване и повернув-
шись. лицом к стене, я с каким-то жгучим наслажде-
нием предавался первым порывам* отчаянной тоски,
как вдруг услыхал шаги в комнате. Я поднял голову
и увидел одного из самых коротких моих друзей —
Якова Пасынкова.

Я готов был рассердиться на каждого человека,
который вошел бы ко мне в комнату в этот день, но
на Пасынкова сердиться не мог никогда; напротив,
несмотря на пожиравшее меня горе, я внутренне обра-
довался его приходу и кивнул ему головой. Он,. по
обыкновению, прошел раза два по комнате, кряхтя и
вытягивая свои длинные члены, молча постоял передо
мною и молча сел в угол.

Я знал Пасынкова очень давно, почти с детства.
Он воспитывался в том же частном пансионе немца
Винтеркеллера, в котором и я прожил три года. Отец
Якова, бедный отставной майор, человек весьма чест-
ный, но несколько поврежденный в уме, привез его,
семилетнего мальчика, к этому немцу, заплатил за
него за год вперед, уехал из Москвы, да и пропал без
вести... Изредка ходили о нем темные, странные слухи.
Только лет через восемь узнали с достоверностью, что
он утонул в половодье, переправляясь через Иртыш.
Что его занесло в Сибирь — господь ведает. У Якова
других родных не было; мать его давным-давно
умерла. Он так и остался на руках Винтеркеллера.
Правда, была у Якова отдаленная родственница,
тетка, но до того бедная, что сначала боялась ходить
к своему племяннику, как бы не навязали его ей на
шею. Страх ее оказался напрасным: добродушный не-
мец оставил у себя Якова, позволил ему учиться
вместе с другими воспитанниками, кормил его (за сто-
лом его, однако, обносили десертом по будням) и
платье ему перешивал из поношенных камлотовых ка-
потов (большей частью табачного цвета) своей ма-
тери, престарелой, но еще очень бойкой и распоряди-
тельной лифляндки. Вследствие всех этих обстоя-
тельств и вообще вследствие подчиненного положения
Якова в пансионе товарищи обращались с ним не-
брежно, глядели на него свысока и называли его то
бабьим капотом, то племянником чепца (тетка его по-
стоянно носила весьма странный чепец с торчавшим
кверху пучком желтых лент в виде артишока), то
сыном Ермака (так как отец его утонул в Иртыше).
Но, несмотря на эти прозвища, несмотря на смешные
его платья, на его крайнюю бедность, все его очень
любили, да и невозможно было его не любить: более
доброй, благородной души, я думаю, и на свете не
было. Учился он также очень хорошо.

Когда я увидел его в первый раз, ему было лет
шестнадцать, а мне только что минул тринадцатый
год. Я был очень самолюбивый и избалованный маль-
чик, вырос в довольно богатом доме и потому, посту-
пив в пансион, поспешил сблизиться с одним князь-
ком, предметом особенных попечений Винтеркеллера,
да еще с двумя-тремя маленькими аристократами, а
со всеми другими важничал. Пасынкова я не удостоил
даже внимания. Этот длинный и неловкий малый, в
безобразной куртке и коротких панталонах, из-под ко-
торых выглядывали толстые нитяные чулки, казался
мне чем-то вроде казачка из дворовых или мещан-
ского сына. Пасынков был очень вежлив и кроток со
всеми, хотя ни в ком никогда не заискивал; если его
отталкивали — он не унижался и не дулся, а держался
в стороне, как бы сожалея и выжидая. Так он посту-
пил и со мной. Прошло около двух месяцев. Одна-
жды, в летний ясный день, проходя, после шумной
игры в лапту, со двора в сад, увидел я Пасынкова, си-
девшего на скамейке под высоким кустом сирени. Он
читал книгу. Я взглянул мимоходом на переплет и
прочитал на спинке имя Шиллера: «Schiller’s Werke» Ч
Я остановился.

— Разве вы знаете по-немецки? —спросил я Па-
сынкова...

Мне до сих пор становится совестно, когда я
вспомню, сколько пренебрежения было в самом звуке
моего голоса... Пасынков тихо поднял на меня свои
небольшие, но выразительные глаза и ответил:

— Да, знаю; а вы?

— Еще бы! — возразил я, уж обиженный, и хотел
было идти дальше, да что-то удержало меня.

1 Сочинения Шиллера (нем.).


— А что именно читаете вы из Шиллера? — спро-
сил я с прежней надменностью.

— Теперь? я читаю «Resignation»: 1 прекрасное
стихотворение. Хотите, я вам его прочту? Сядьте вот
здесь подле меня, на скамейке.

Я немного поколебался, однако сел. Пасынков на-
чал читать. По-немецки он знал гораздо лучше меня:
ему пришлось толковать мне смысл некоторых стихов;
но я уж не стыдился ни своего незнания, ни его пре-
восходства передо мною. С того дня, с самого того
чтения вдвоем в саду, в тени сирени, я всей душой по-
любил Пасынкова, сблизился с ним и подчинился ему
вполне.

Живо помню его тогдашнюю наружность. Впрочем,
он и после мало изменился. Он был высокого роста,
худ, долговяз и довольно неуклюж. Узкие плечи и впа-
лая грудь придавали ему болезненный вид, хотя он не
мог пожаловаться на свое здоровье. Его большая,
кверху закругленная голова слегка склонялась набок,
мягкие русые волосы висели жидкими косицами во-
круг тонкой шеи. Лицо его не было красиво и даже
могло показаться смешным благодаря длинному, пух-
лому и красноватому носу, как бы нависшему над
широкими И' прямыми губами; но открытый лоб его
был прекрасен, и когда он улыбался, его маленькие
серые глазки светились таким кротким и ласковым
добродушием, что при взгляде на него у всякого ста-
новилось тепло и весело на сердце. Помню я также
его голос, тихий и ровный, с какою-то особенно прият-
ной сипотой. Он говорил вообще мало и с заметным
затруднением; но когда одушевлялся, речь его лилась
свободно и — странное дело! — голос его становился
еще тише, взор его как будто уходил внутрь и пога-
сал, а все лицо слабо разгоралось. В устах его слова:
«добро», «истина», «жизнь», «наука», «любовь», как
бы восторженно они ни произносились, никогда не
звучали ложным звуком. Без напряжения, без уси-
лия вступал он в область идеала; ёго целомудренная
душа во всякое время была готова предстать перед

1 «Покорность» (нем.).
«святыню красоты»; она ждала только привета, прикос-
новения другой души... Пасынков был романтик, один
из последних романтиков, с которыми мне случалось
встретиться. Романтики теперь, как уж известно,
почти вывелись; по крайней мере между нынешними
молодыми людьми их нет. Тем хуже для нынешних
молодых людей!

Около трех лет провел я с Пасынковым, как гово-
рится, душа в душу. Я был поверенным его первой
любви. С каким благодарным вниманием и участием
выслушивал я его признанья! Предметом его .страсти
была племянница Винтеркеллера, белокурая, милень-
кая немочка, с пухленьким, почти детским личиком и
доверчиво-нежными голубыми глазками. Она была
очень добра и чувствительна, любила Маттисона,
Уланда и Шиллера и весьма приятно произносила
стихи их своим робким и звонким голосом. Любовь
Пасынкова была самая платоническая; он видел свою
возлюбленную только по воскресеньям (она приез-
жала играть в фанты с винтеркеллеровыми детьми) и
мало с ней разговаривал; зато однажды, когда она
ему сказала «mein lieber, lieber Herr Jacob!» \ он всю
ночь не мог заснуть от избытка благополучия. Ему и
в голову не пришло тогда, что она всем его товари-
щам говорила: «mein lieber». Помню я также скорбь
его и уныние, когда вдруг распространилось известие,
что фрейлейн Фридерике (так ее звали) выходит за-
муж за герра Книфтуса, владельца богатой мясной
лавки, очень красивого и даже образованного муж-
чину, и выходит не из одного повиновения родитель-
ской воле, но и по любви. Очень тяжело было тогда
Пасынкову, и особенно страдал он в день первого по-
сещения молодых. Бывшая фрейлейн, теперь уже
фрау Фридерике, представила его, опять под именем
lieber Herr Jacob, своему мужу, у которого все бле-
стело: и глаза, и завитые в кок черные волосы, и лоб,
и зубы, и пуговицы на фраке, и цепочка на жилете, и
самые сапоги на довольно, впрочем, больших, носками
врозь поставленных ногах. Пасынков пожал госпо-

1 Мой милый, милый господин Яков (нем.).
дину Книфтусу руку и пожелал ему (и искренно по-
желал — я в этом уверен) полного и продолжитель-
ного счастья. Это происходило при мне. Помню я,
с каким удивлением и сочувствием глядел я тогда на
Якова. Он казался мне героем!.. И потом какие груст-
ные происходили между нами беседьи! «Ищи утешения
в искусстве», — говорил я ему. «Да, — отвечал он
мне, — ив поэзии». — «И в дружбе», — прибавлял я.
«И в дружбе», — повторял он. О, счастливые дни!..

Горестно было мне расстаться с Пасынковым!
Перед самым моим отъездом он после долгих хлопот
и забот, после переписки, часто забавной, достал, на-
конец, свои бумаги и поступил в университет. Он про-
должал состоять на иждивении Винтеркеллера, но
вместо камлотовых курток и брюк получал уже обык-
новенную одежду, в воздаяние за уроки по разным
предметам, которые преподавал младшим воспитанни-
кам. Пасынков не переменил своего обращения со
мной до самого конца моего пребывания в пансионе,
хотя разница в годах между нами уже начинала ска-
зываться, и я, помнится, принимался ревновать его
к некоторым из его новых товарищей-студентов. Влия-
ние его на меня было самое благотворное. К сожале-
нию, оно не было продолжительно. Приведу один
только пример. В детстве я привык лгать... Перед Яко-
вом у меня язык не поворачивался на ложь. Но осо-
бенно отрадно было мне гулять с ним вдвоем или
ходить возле него взад и вперед по комнате и слу-
шать, как он, не глядя на меня, читал стихи своим ти-
хим и сосредоточенным голосом. Право, мне тогда ка-
залось, что мы с ним медленно, понемногу отделялись
от земли и неслись куда-то, в какой-то лучезарный,
таинственно-прекрасный край... Помню я одну ночь.
Мы сидели с ним под тем же кустом сирени: мы по-
любили это место. Все наши товарищи уже спали; но
мы тихонько встали, ощупью оделись впотьмах и
украдкой вышли «помечтать». На дворе было довольно
тепло, но свежий ветерок дул по временам, и застав-
лял нас еще ближе прижиматься друг к дружке. Мы
говорили, мы говорили много и с жаром, так что даже
перебивали друг друга, хотя и не спорили. На небе
сияли бесчисленные звездьи. Яков поднял глаза и,
стиснув мне руку, тихо воскликнул:

Над нами

Небо с вечными звездами...
А над звездами их творец...

Благоговейный трепет пробежал по мне; я весь похо-
лодел и припал к плечу... Сердце переполнилось...

Где те восторги? Увы! там же, где и молодость.

В Петербурге я встретил Якова лет восемь спустя.
Я только что определился на службу, и ему кто-то до-
ставил местечко в каком-то департаменте. Встреча
наша была самая радостная. Никогда мне не забыть
того мгновенья, когда я, сидя однажды у себя дома,
услыхал внезапно в передней его голос... Как я вздрог-
нул, с каким биением сердца вскочил и бросился ему
на шею, не дав ему времени снять с себя шубу и рас-
кутать шарф! Как жадно глядел я на него сквозь не-
вольные, светлые слезы умиления! Он немного поста-
рел в последние семь лет; морщины, тонкие, как след
иглы, кой-где пробороздили лоб его, щеки слегка
впали, и волосы поредели, но бороды почти не приба-
вилось, и улыбка его осталась та же; и смех его, ми-
лый, внутренний, словно задыхающийся смех, остался
тот же...

Боже мой! чего, чего мы не переговорили в тот
день... Сколько любимых стихов прочли мы друг
другу! Я начал его упрашивать переехать ко мне на
житье, но он не согласился, зато обещал заходить ко
мне ежедневно и сдержал свое обещание.

И душою Пасынков не изменился. Он предстал пе-
редо мною тем же романтиком, каким я знал его. Как
ни охватывал его жизненный холод, горький холод
опыта, — нежный цветок, рано расцветший в сердце
моего друга, уцелел во всей своей нетронутой красе.
Даже грусти, даже задумчивости не проявлялось в
нем: он попрежнему был тих, но вечно весел душою.

В Петербурге жил он как бы в пустыне, не раз-
мышляя о будущем и не знаясь почти ни с кем. Я его
свел с Злотницкими. Он к ним ходил довольно часто.
Не будучи самолюбив, он не был' застенчив; но и у
них, как и везде, говорил мало, однако полюбился
им. Тяжелый старик, муж Татьяны Васильевны, и тот
обходился с ним ласково, и обе молчаливые девушки
скоро к нему привыкли.

Бывало, он придет, принесет с собою, в заднем
кармане сюртука, какое-нибудь вновь вышедшее сочи-
нение и долго не решается читать, все вытягивает
шею набок, как птица, да высматривает: можно ли?
наконец, уместится в уголку (он вообще любил сидеть
по углам), достанет книжку и примется читать, сперва
шепотом, потом громче и громче, изредка перерывая
самого себя короткими суждениями или восклица-
ниями. Я замечал, что Варвара охотнее сестры к нему
подсаживалась и слушала его, хотя, конечно, мало
его понимала: литература не занимала ее. Сидит, бы-
вало, перед Пасынковым, опершись на руки подбород-
ком, глядит ему — не в глаза, а так, во все лицо, и
словечка не промолвит, только шумно вздохнет
вдруг. По вечерам мы играли в фанты, особенно
в воскресения и в праздники. К нам тогда присоеди-
нялись две барышни, сестры, отдаленные родствен-
ницы Злотницких, маленькие, кругленькие, хохотуньи
страшные, да несколько кадетов и юнкеров, очень
добрых и тихих (мальчиков. Пасынков всегда садился
подле Татьяны Васильевны и вместе с ней придумы-
вал, что делать тому, чей фант вынется.

Софья не любила нежностей и поцелуев, которыми
обыкновенно выкупаются фанты, а Варвара досадо-
вала, когда ей приходилось что-нибудь отыскивать или
отгадывать. Барышни знай себе хохотали — откуда у
них смех брался, — меня иногда досада разбирала,
на них глядя, а Пасынков только улыбался и головой
покачивал. Старик Злотницкий в наши игры не вме-
шивался и даже не совсем ласково посматривал на
нас из-за дверей своего кабинета. Раз только, совер-
шенно неожиданно, вышел он к нам и предложил,
чтобы та особа, чей фант вынется, провальсировала
вместе с ним; мы, разумеется, согласились. Вышел фант
Татьяны Васильевны: она вся покраснела, смешалась
и застыдилась, как пятнадцатилетняя девочка, —
но муж ее тотчас приказал Софье сесть за форте-
пьяно, подошел к жене и сделал с ней два тура, по-
старинному, в три темпа. Помню я, ка’к его желчное
и темное лицо, с неулыбавшимися глазами, то пока-
зывалось, то скрывалось, медленно оборачиваясь и не
меняя своего строгого выражения. Вальсируя, он ши-
роко шагал и подпрыгивал, а жена его быстро семе-
нила ногами и прижималась, как бы от страха, лицом
к его груди. Он довел ее до ее места, поклонился ей,
ушел к себе и заперся. Софья хотела было встать. Но
Варвара попросила ее продолжать вальс, подошла
к Пасынкову и, протянув руку, с неловкой усмешкой
сказала: хотите? Пасынков удивился, однако вско-
чил — он всегда отличался утонченной вежливо-
стью, — взял Варвару за талью, но с первого же шага
поскользнулся и, быстро отделившись от своей дамы,
покатился прямо под тумбочку, на которой стояла
клетка попугая... Клетка упала, попугай испугался
и закричал: на кра-ул! Поднялся общий хохот... Злот-
ницкий показался на пороге кабинета, поглядел су-
рово и захлопнул дверь. С тех пор стоило только
вспомнить при Варваре об этом происшествии, и она
тотчас начинала смеяться и с таким выражением по-
глядывала на Пасынкова, как будто умнее того, что
он тогда сделал, невозможно было ничего придумать.

Пасынков очень любил музыку. Он часто просил
Софью сыграть ему что-нибудь, садился в сторонке и
слушал, изредка подтягивая тонким голосом на чув-
ствительных нотках. Особенно любил он «Созвездия»
Шуберта. Он уверял, что когда при нем играли «Со-
звездия», ему всегда казалось, что вместе с звуками
какие-то голубые длинные лучи лились с вышины ему
прямо в грудь. Я еще до сих пор, при виде безоблач-
ного ночного неба с тихо шевелящимися звездами,
всегда вспоминаю мелодию Шуберта и Пасынкова...
Приходит мне еще на ум одна загородная прогулка.
Мы поехали целым обществом в двух ямских четверо-
местных каретах в Парголово. Помнится, кареты взяли
с Владимирской; они были очень стары, голубого
цвета, на круглых рессорах, с широкими козлами и
клочками сена внутри; бурые разбитые лошади везли
нас тяжелой рысью, хромая каждая на разную ногу.
Мы долго гуляли по сосновым рощам вокруг Парго-
лова, пили молоко из глиняных кувшинчиков и' ели
землянику с сахаром. Погода была чудесная. Варвара
не любила много ходить, она скоро утомлялась, но на
этот раз она от нас не отставала. Она сняла шляпу,
волосы ее развились, тяжелые черты оживились, и
щеки покраснели. Встретивши в лесу двух крестьян-
ских девушек, она вдруг села на землю, подозвала и
не приласкала, а усадила их возле себя. Софья посмо-
трела на них издали с холодной улыбкой и не подо-
шла к ним. Она гуляла с Асановым, а Злотницкий за-
метил, что Варвара — настоящая наседка. Варвара
встала и пошла прочь. В течение прогулки она не-
сколько раз подходила к Пасынкову и говорила ему:
«Яков Иваныч, я вам что-то хочу сказать», — но что
она хотела ему сказать — осталось неизвестным.

Впрочем, пора мне возвратиться к моему рассказу.

Я обрадовался приходу Пасынкова; но когда
вспомнил о том, что сделал накануне, мне стало невы1-
разимо совестно, и я поспешно отвернулся опять к
стене. Погодя немного Яков спросил меня, здоров ли я.

— Здоров, — отвечал я сквозь зубы, — только го-
лова болит.

Яков ничего не ответил и взял книгу. Прошло бо-
лее часу; я уж собирался во всем сознаться Якову...
вдруг в передней прозвенел колокольчик.

Дверь на лестницу растворилась... я прислушался...
Асанов спрашивал моего человека, дома ли я.

Пасынков встал; он не любил Асанова и, сказав
мне шепотом, что пойдет полежать на моей постели,
отправился ко мне в спальню.

Минуту спустя вошел Асанов.

По одному покрасневшему лицу его, по короткому
и сухому поклону я догадался, что он приехал ко мне
неспроста. «Что-то будет?» — подумал я.

— Милостивый государь, — начал он, быстро са-
дясь в кресло, — я явился к вам для того, чтобы вы
разрешили мне одно сомнение.
— А именно?

— А именно: я желаю знать, честный ли вы чело-,
век?

Я вспыхнул.

— Это что значит? — спросил я.

— А вот что это значит... — возразил он, словно
отчеканивая каждое слово, — вчера я вам показывал
бумажник с письмами одной особы ко мне... Сегодня
вы с упреком — заметьте, с упреком — пересказывали
этой особе несколько выражений из этих писем, не
имея на то ни малейшего права. Я желаю знать, как
вы это объясните?

— А я желаю знать, какое вы имеете право меня
расспрашивать? — ответил я, весь дрожа от бешен-
ства и внутреннего стыда. — Вольно вам было щего-
лять вашим дядюшкой, вашей перепиской; я-то тут
что? Ведь все ваши письма целы?

— Письма-то целы; но я был вчера в таком со-
стоянии, что3 вы легко могли...

— Одним словом, милостивый государь, — загово-
рил я нарочно как можно громче, — я прошу вас оста-
вить меня в покое, слышите ли? Я ничего знать не
хочу и объяснять вам ничего не стану. Ступайте к той
особе за объяснениями! (Я чувствовал, что у меня го-
лова начинала кружиться.)

Асанов устремил на меня взгляд, которому, ви-
димо, старался придать выражение насмешливой про-
ницательности, пощипал свои усики и встал не спеша.

— Я теперь знаю, что мне думать, — промолвил
он, — ваше лицо — лучшая вам улика. Но я должен
вам заметить, что благородные люди так не посту-
пают... Прочесть украдкой письмо и потом идти к бла-
городной девушке беспокоить ее...

— Убирайтесь вы к черту! — закричал я, затопав
ногами, — и присылайте мне секунданта; с вами я не
намерен разговаривать.

— Прошу не учить меня, — холодно возразил Аса-
нов, — а секунданта я и сам хотел к вам прислать.

Он ушел. Я упал на диван и закрыл лицо руками.
Кто-то тронул меня за плечо; я принял руки — передо
мной стоял Пасынков.
— Что это? правда?.. — спросил он меня, — ты
прочёл чужое письмо?

Я не имел сил ответить ему, но качнул утверди-
тельно головой.

Пасынков подошел к окну и, стоя ко мне спиною,
медленно проговорил:

— Ты прочел письмо одной девушки к Асанову.
Кто же была эта девушка?

— Софья Злотницкая, — отвечал я, как подсуди-
мый отвечает судье.

Пасынков долго не вымолвил ни слова.

— Одна страсть может до некоторой степени изви-
нить тебя, — начал он, наконец. — Разве ты влюблен
в Злотницкую?

- Да.

Пасынков опять помолчал.

— Я это думал. И тьи сегодня пошел к ней и на-
чал упрекать ее...

— Да, да, да... — проговорил я с отчаяньем. — Ты
теперь можешь меня презирать...

Пасьинков прошелся раза два по комнате.

— А она его любит ?— спросил он.

— Любит...

Пасынков потупился и долго смотрел неподвижно
на пол.

— Ну, этому надо помочь, — начал он, подняв го-
лову,—этого нельзя так оставить.

И он взялся за шляпу.

— Куда же ты?

— К Асанову.

Я вскочил с дивана.

— Да я тебе не позволю. Помилуй! как можно! что
он подумает?

Пасынков поглядел на меня.

— А по-твоему, разве лучше дать этой глупости
ход, себя погубить, девушку опозорить?

— Да что ты скажешь Асанову?

— Я постараюсь вразумить его, скажу, что ты про-
сишь у него извинения...

— Да я не хочу извиняться пред ним!

— Не хочешь? Разве ты не виноват?
Я посмотрел на Пасынкова: спокойное и строгое,
хотя грустное выражение лица его меня поразило; оно
было ново для меня. Я ничего не отвечал и сел на
диван.

Пасынков вышел.

С каким мучительным томлением ожидал я его воз-
вращения! С какой жестокой медленностью проходило
время! Наконец, он вернулся — поздно.

— Ну что? — спросил я робким голосом.

— Славг! богу! — отвечал он, — все улажено.

— Ты был у Асанова?

— Был.

— Что он? чай, ломался? — промолвил я с уси-
лием.

— Нет, не скажу. Я ожидал больше... Он... он не
такой пошлый человек, каким я почитал его.

— Ну, а кроме его, ты ни у кого не был?—спро-
сил я погодя немного.

— Я был у Злотницких.

— А!.. (Сердце у меня забилось. Я не смел взгля-
нуть Пасынкову в глаза.) Что ж она?

— Софья Николаевна — девушка благоразумная,
добрая... Да, она добрая девушка. Ей сначала было
неловко, но потом она успокоилась. Впрочем, весь наш
разговор продолжался не более пяти минут.

— И ты... ей все сказал... обо мне... все?

— Я сказал, что было нужно.

— Мне уж теперь нельзя будет больше ходить к
ним! — проговорил я уныло...

— Отчего же? Нет, изредка можно. Напротив, тьг
должен к ним непременно пойти, чтоб не подумали
чего-нибудь...

— Ах, Яков, ты меня теперь презирать будешь! —
воскликнул я, чуть сдерживая слезы.

— Я? презирать тебя?.. (Его ласковые глаза затеп-
лились любовью.) Тебя презирать... глупый человек!
Разве тебе легко было? Разве ты не страдаешь?

Он протянул мне руку, я бросился к нему на шею
и зарыдал.
Спустя несколько дней, в течение которых я мог за-
метить, что Пасынков был очень не в духе, я решился,
наконец, пойти к Злотницким. Что я чувствовал, всту-
пая к ним в гостиную, это словами передать трудно;
помню, что я едва различал лица, и голос прерывался
в груди. И Софье было не легче: она видимо прину-
ждала себя заговаривать со мною, но глаза ее так же
избегали моих, как мои — ее, и в каждом ее движе-
нии, во всем существе проглядывало принуждение,
смешанное... что таить правду? с тайным отвраще-
нием. Я постарался йак можно скорее избавить и ее
и себя от таких тягостных ощущений. Это свидание
было, к счастью, последним... перед ее браком. Вне-
запная перемена в судьбе моей увлекла меня в дру-
гой конец России, и я надолго простился с Петербур-
гом, с семейством Злотницких и, что мне было всего
больнее, с добрым Яковом Пасынковым.

П

Прошло лет семь. Не считаю нужным рассказы-
вать, что именно происходило со мной в течение всего
этого времени. Помаялся я-таки по России, заезжал
в глушь и в даль, и слава богу! Глушь и даль не так
страшны, как думают иные, и в самых потаенных
местах дремучего леса, под валежником и дромом,
растут душистые цветы. ,

Однажды весной, проезжая по делам службы че-
рез небольшой уездный городок одной из отдаленных
губерний восточной России, я сквозь тусклое стек-
лышко тарантаса увидел на площади, перед лавкой,
человека, лицо которого мне показалось чрезвычайно
знакомым. Я вгляделся в этого человека и, к немалой
своей радости, узнал в нем Елисея, слугу Пасынкова.

Я тотчас велел ямщику остановиться, выскочил из
тарантаса и подошел к Елисею.

— Здравствуй, брат! — проговорил я, с трудом
скрывая волненье, — ты здесь с своим барином?

— С барином, — возразил он медленно и вдруг
воскликнул: — Ах, батюшка, это вы? Я и не узнал вас!
— Ты здесь с Яковом Иванычем?

— С ним, батюшка, с ним... А то с кем же?

— Веди меня скорей к нему.

— Извольте, извольте! Сюда пожалуйте, сюда...
Мы здесь в трактире стоим.

И Елисей повел меня через площадь, беспрестанно
приговаривая: «Ну, как же Яков Иваныч обрадуется!»

Этот Елисей, калмык по происхождению, человек
на вид крайне безобразный и даже дикий, но добрей-
шей души и неглупый, страстно любил Пасынкова и)
служил ему лет десять.

— Как здоровье Якова Иваныча? — спросил я его.
Елисей обернул ко мне свое темножелтое личико.
— Ах, батюшка, плохо... плохо, батюшка! Вы их
не узнаете... Недолго им, кажется, остается на свете
пожить. Оттого-то мы здесь и засели, а то мы ведь
в Одессу ехали лечиться.

— Откуда же вы едете?

— Из Сибири, батюшка.

— Из Сибири?

— Точно так-с. Яков Иваныч там на службе со-
стояли-с. Там они и рану свою получили-с.

— Разве он в военную службу поступил?

— Никак нет-с. В статской служили-с.

«Что за чудеса!» — подумал я. Между тем мы по-
дошли к трактиру, и Елисей побежал вперед доложить
обо мне. В первые годы нашей разлуки мы с Пасын-
ковым переписывались довольно часто, но последнее
письмо его я получил года четыре назад и с тех пор
ничего не знал о нем.

— Пожалуйте-с, пожалуйте-с! — кричал мне Ели-
сей с лестницы. — Яков Иваныч очень желают вас ви-
деть-с.

Я поспешно вбежал по шатким ступеням, вошел
в темную, маленькую комнату — и сердце во мне пере-
вернулось... На узкой постели, под шинелью, бледный
как мертвец, лежал Пасынков, и протягивал мне обна-
женную, исхудалую руку. Я бросился к нему и судо-
рожно его обнял.

— Яша! — воскликнул я, наконец, — что с тобой?
— Ничего, — ответил он слабым голосом, — при-
хворнул немного. Тьи каким случаем сюда попал?

Я сел на стул подле постели Пасынкова и, не вы-
пуская его руки из своих рук, начал глядеть ему в
лицо. Я узнал дорогие мне черты: выражение его
глаз, его улыбка не изменились; но что с ним сделала
болезнь!

Он заметил впечатление, которое произвел на меня.

—^Я дня три не брился, — примолвил он, — ну, да
и не причесан, а то я... еще ничего.

— Скажи, пожалуйста, Яша,— начал я, — что это
мне сказал Елисей... Ты ранен?

— А! да это целая история, — возразил он. —
Я тебе после расскажу. Точно, я ранен, и вообрази,
чем? стрелой.

— Стрелой?

— Да, стрелой, только не мифологической, не стре-
лою амура, а настоящей стрелой из какого-то прегиб-
кого дерева, с искусным острием на конце... Очень не-
приятное ощущение производит такая стрела, осо-
бенно когда попадает в легкие.

— Да каким это образом? помилуй...

— А вот каким. Ты знаешь, в моей судьбе было
всегда много смешного. Помнишь мою комическую
переписку по делу вытребования бумаг? Вот я и ра-
нен смешно. И в самом деле, какой порядочный чело-
век, в наше просвещенное столетие, позволит себя ра-
нить стрелой? И не случайно — заметь, не во время
каких-нибудь игрищ, а на сражении.

— Да ты все мне не говоришь...

— А вот постой, — перебил он. — Ты знаешь, что
меня скоро после твоего отъезда из Петербурга пере-
вели в Новгород. В Новгороде я провел довольно
много времени и, признаться, скучал, хотя я и там
встретился с одним существом (он вздохнул)... Но те-
перь не до того; а года два назад вышло мне прекрас-
ное местечко, правда, далеко немножко, в Иркутской
губернии, да что за беда! Видно, нам с отцом на роду
было написано посетить Сибирь. Славный край Си-
бирь! Богатый, привольный — это тебе всякий скажет.
Очень мне там понравилось. Инородцы у меня под
началом состояли; народ смирный; да на мою беду,
вздумалось им, человекам десяти, не больше, контра-
банду провезти. Меня послали их перехватить. Пере-
хватить-то я их перехватил, да один из них, сдуру
должно быть, захотел защищаться, да и попотчевал
меня этой стрелой... Я было чуть не умер, однако
оправился. Теперь вот еду окончательно вылечиться...
Начальство, дай бог им всем здоровья, денег дало.

Пасьинков в изнеможении опустил голову на по-
душку и умолк. Слабый румянец разлился по его ще-
кам. Он закрыл глаза.

— Много говорить не могут, — проговорил вполго-
лоса Елисей, "не выходивший из'комнаты.

Наступило молчание; только и слышалось, что тя-
желое дыхание больного.

— Да вот, — продолжал он, опять открыв глаза, —
вторую неделю сижу в этом городишке... простудился,
должно быть. Меня лечит здешний уездный врач —
ты его увидишь; он, кажется, дело свое знает. Впро-
чем, я очень этому случаю рад,, а то как бы я с то-
бою встретился? (И он взял меня за руку. Его рука,
еще недавно холодная как лед, теперь пылала.) Рас-
скажи ты мне что-нибудь о себе, — заговорил он
опять, откидывая от груди шинель, — ведь мы с тобой
бог знает когда виделись.

Я поспешил исполнить желание его, лишь бы не
дать ему говорить, и принялся рассказывать. Он
сперва слушал меня с большим вниманием, потом по-
просил пить, а там опять начал закрывать глаза и ме-
таться головой по подушке. Я посоветовал ему соснуть
немного, прибавив, что не поеду дальше, пока он не
поправится, и помещусь в комнате с ним рядом.

— Здесь очень скверно... — начал было Пасынков,
но я зажал ему рот и тихо вышел.

Елисей тоже вышел вслед за мной.

— Что же это, Елисей? ведь он умирает?—спро-
сил я верного слугу.

Елисей только махнул рукой и отвернулся.

Отпустив ямщика и наскоро перебравшись в смеж-
ную комнату, я отправился посмотреть, не заснул ли
Пасынков. У двери его я столкнулся с человеком вы-
сокого роста, очень толстым и грузным. Лицо его, ря-
бое и пухлое, выражало лень — и больше ничего; кро-
хотные глазки так и слипались, и губы лоснились, как
после сна.

— Позвольте узнать, — спросил я его, — вы не док-
тор ли?

Толстый человек посмотрел на меня, усиленно при-
подняв бровями свой нависший лоб.

— Точно так-с, — промолвил он, наконец.

— Сделайте одолжение, господин доктор, не
угодно ли вам пожаловать сюда, ко мне в комнату?
Яков Иваныч, кажется, теперь спит; я его приятель и
желал бы поговорить с вами о его болезни, которая
меня очень беспокоит.

— Очень хорошо-с, — отвечал доктор с таким вы-
ражением, как будто желая сказать: «Охота тебе так
много говорить; я бы. и так пошел», — и направился
вслед за мной.

— Скажите, пожалуйста, — начал я, как только он
опустился на стул, — состояние моего приятеля
опасно? как вы находите?

— Да, — спокойно отвечал толстяк.

— И... очень оно опасно?

— Да, опасно.

— Так что он даже... умереть может?

— Может.

Признаюсь, я почти с ненавистью посмотрел на
моего собеседника.

— Так помилуйте, — начал я, — надобно прибег-
нуть к каким-нибудь мерам, консилиум созвать, что
ли’... Ведь нельзя же так... Помилуйте!

— Консилиум, можно. Отчего ж? Можно. Ивана
Ефремыча позвать...

Доктор говорил с трудом и беспрестанно вздыхал.
Желудок его заметно приподнимался, когда он гово-
рил, как бы выпирая каждое слово.

— Кто такой Иван Ефремыч?

— Городской врач.

— Не послать ли в губернский город — как вы
думаете? Там наверное есть хорошие доктора.
— Что ж? можно.

— А кто там лучшим врачом почитается?

— Лучшим? Был там Кольрабус доктор... только
его чуть ли не перевели куда-то. Впрочем, признаться,
оно и не нужно посылать-то.

— Почему же?

— Вашему приятелю и губернский доктор не по-
может.

— Разве он так плох?

— Да-таки, наткнулся.

— Чем же он собственно болен?

— Рану получил... Легкие, значит, пострадали...
ну, тут еще простудился, сделался жар... ну, и прочее.
А запасной экономии нет: без запасной экономии, вы
сами знаете, человеку невозможно.

Мы оба помолчали.

— Разве гомеопатией попробовать... — проговорил
толстяк, искоса взглянув на меня.

— Как гомеопатией? Ведь вьи аллопат?

— Так что ж, что аллопат? Вы думаете, что я го-
меопатию не знаю? Не хуже другого. Здесь у нас апте-
карь гомеопатией лечит, а он и ученой степени ника-
кой не имеет.

«Ну, — подумал я, — плохо дело!..» — Нет, госпо-
дин доктор, — промолвил я, — вы уж лучше лечите по
вашей обыкновенной методе.

— Как угодно-с.

Толстяк встал и вздохнул

— Вы идете к нему? — спросил я.

— Да, надо посмотреть.

И он вышел.

Я не пошел за ним: видеть его у постели моего
бедного больного друга было свыше сил моих. Я клик-
нул своего человека и приказал ему тотчас же ехать
в губернский город, спросить там лучшего врача и
привезти его непременно. Что-то застучало в коридоре;
я быстро отворил , дверь.

Доктор уже выходил от Пасынкова.

— Ну что ?— спросил я его шепотом.

• — Ничего, микстуру прописал.
— Я, господин доктор, решился послать в губерн-
ский город. Не сомневаюсь в вашем искусстве, но вы
знаете сами; ум хорошо, а два лучше.

— Ну что ж, это похвально! — возразил толстяк и
начал спускаться по лестнице. Я ему, видимо, надо-
едал.

Я вошел к Пасынкову.

— Видел ты здешнего эскулапа? — спросил он меня.

— Видел, — отвечал я.

— Мне что нравится в нем, — заговорил. Пасын-
ков, — это его удивительное спокойствие. Доктору сле-
дует быть флегматиком, не правда ли? Это очень обод-
рительно для больного.

Я, разумеется, не стал разуверять его.

К вечеру Пасынкову, против ожидания моего, сде-
лалось легче. Он попросил Елисея поставить самовар,
объявил мне, что будет угощать меня чаем и сам вы-
пьет чашечку, и заметно повеселел. Я, однако, все-
таки старался не давать ему разговаривать и, видя,
что он никак не хочет угомониться, спросил его, не же-
лает ли он, чтоб я ему прочел что-нибудь?

— Как у Винтеркеллера — помнишь? — ответил
он, — изволь, с удовольствием. Что ж мы будем чи-
тать? Посмотри-ка, там у меня на окне книги...

Я подошел к окну и взял первую книгу, попав-
шуюся мне под руку...

— Что это? — спросил он.

— Лермонтов.

— А! Лермонтов! Прекрасно! Пушкин выше, ко-
нечно... Помнишь: «Снова тучи надо мною собралися
в тишине...» или: «В последний раз твой образ милый
дерзаю мысленно ласкать». Ах, чудо! чудо! Но и Лер-
монтов хорош. Ну, знаешь что, брат, возьми, раскрой
наудачу и читай!

Я раскрыл книгу и смутился: мне попалось «Заве-
щание». Я хотел было перевернуть страницу, но Па-
сынков заметит мое движение и торопливо прогово-
рил: «Нет, нет, нет, читай то, что вскрылось».

Делать было нечего: я прочел «Завещание».

— Славная вещь! — проговорил Пасынков, как
только я произнес последний стих. — Славная вещь!
А странно, — прибавил он, помолчав немного,—
странно, что тебе именно «Завещание» попалось...
Странно!

Я начал читать другое стихотворение, но ^Пасынков
не слушал меня, глядел куда-то в сторону и .раза два
еще повторил: «Странно!»	.• > j

Я опустил книгу на колени.

— «Соседка есть у них одна», — прошептал он и
вдруг, обратившись ко мне, спросил: — А что, - по*
мнишь ты Софью Злотницкую?

Я покраснел.

— Как не .помнить!

— Ведь она замуж вышла?..

— За Асанова, давным-давно. Я тебе писал об
этом.

— Точно, точно, писал. Отец ее простил, наконец?

— Простил, но Асанова не принял..

— Упрямый старик! Ну, а как слышно, счастливо
они живут?

— Не знаю, право... кажется, счастливо. Они в дет
ревне живут, в ***ой губернии; я их не видал, но про-
езжал мимо.

•— И дети есть у них?

— Кажется, есть... Кстати, Пасынков? — спросил я.

Он взглянул на меня.

— Признайся, ты, помнится, тогда не хотел отве-
чать на мой вопрос: ведь ты сказал ей, что я ее лю-
бил?

— Я все ей сказал, всю правду... Я ей всегда
правду говорил. Скрытничать перед ней — это был бы
грех! ъ

Пасынков помолчал.

— Ну, а скажи мне, — начал он опять, — скоро ты
разлюбил ее или нет?

— Не скоро, но разлюбил. Что пользы вздыхать
понапрасну? >

Пасынков перевернулся ко мне лицом.

— А я, брат, — начал он, и губы его задрожали, —
не тебе чета: я до сих пор не разлюбил ее.

— Как! — воскликнул яс невыразимым изумле-
нием,— разве ты, л1^бил- ее?	• -
— Любил, медленно проговорил Пасынков- и за-
нес обе руки за голову. — Как я ее любил, это из-
вестно одному богу. Никому я не говорил об этом, ни-
кому в мире, и не хотел никому говорить... да уж так!
На свете мало, говорят, мне остается жить... Куда
ни шло!

Неожиданное признание Пасынкова до того меня
удивило, что я решительно не мог ничего сказать и
только думал: «Возможно ли? как же я этого не подо-
зревал?»

— Да, — продолжал он, как бы говоря с самим
собою, — я ее любил. Я не перестал ее любить даже
тогда, когда узнал, что сердце ее принадлежит Аса-
нову. Но тяжело мне было узнать это! Если б она
тебя Полюбила, я бьи по крайней мере за тебя порадо-
вался; но Асанов... Чем он мог ей понравиться? Его
счастье! А изменить своему чувству, разлюбить она
уж' не могла. Честная душа не меняется...

Я вспомнил посещение Асанова после рокового
обеда, вмешательство Пасынкова и невольно всплес-
нул руками.

— Ты от меня все это узнал, бедняк! — восклик-
нул я, — и ты же взялся пойти к ней тогда!

— Да, — заговорил опять Пасынков, — это объяс-
нение с ней... я его никогда не забуду. Вот когда я
узнал, вот когда я понял, что значит давно мною из-
бранное слово: Resignation. Но все же она осталась
моей постоянной мечтой, моим идеалом... А жалок
тот, кто живет без идеала!

Я глядел на Пасынкова: глаза его, словно устрем-
ленные вдаль, блестели лихорадочным блеском.

— Я любил ее, — продолжал он, — я любил ее, ее,
спокойную, честную, недоступную, неподкупную; когда
она уехала, я чуть не помешался с горя... С тех пор я
уж никого не любил...

И вдруг, отвернувшись, он прижал лицо к подушке
и тихо заплакал.

Я вскочил, нагнулся к нему и начал утешать его...

— Ничего, — промолвил он, приподняв голову и
встряхнув волосами, — это так; немножко, горько
стало, немножко жалко... себя, то есть.:. Но все это
ничего. Все стихи виноваты. Прочти-ка мне другие, по-
веселее.

Я взял Лермонтова, стал быстро переворачивать
страницы; но мне, как нарочно, всё попадались стихо-
творения, которые могли опять взволновать Пасын-
кова. Наконец, я прочел ему «Дары Терека».

— Трескотня риторическая! — проговорил мой бед-
ный друг тоном наставника, — а есть хорошие места.
Я, брат, без тебя сам попытался в поэзию пуститься
и начал одно стихотворение: «Кубок жизни» — ничего
не вышло! Наше дело, брат, сочувствовать, не тво-
рить... Однако я что-то устал; сосну-ка я маленько —
как тьв полагаешь? Экая славная вещь сон, поду-
маешь! Вся жизнь наша сон, и лучшее в ней опять-
таки сон.

— А поэзия? — спросил я.

— И поэзия сон, только райский.

Пасынков- закрыл глаза.

Я постоял немного у его постели. Не думал я, чтоб
он мог скоро уснуть, однако дыхание его становилось
ровнее и продолжительнее. Я на цыпочках вышел вон,
вернулся в свою комнату и лег на диван. Долго ду-
мал я о том, что мне сказал Пасынков, припоминал
многое, дивился, наконец заснул сам...

Кто-то толкнул меня; я очнулся: передо мной стоял
Елисей.

— Пожалуйте к барину, — сказал он.

Я тотчас встал.

— Что с ним?

— Бредит.

— Бредит? А прежде с ним этого не бывало?

— Нет, и в прошедшую ночь бредил, только сего-
дня что-то страшно1.	»

Я вошел в комнату Пасынкова. Он не лежал, а си-
дел на своей постели, наклонясь всем туловищем впе-
ред, тихо разводил руками, улыбался и говорил, все
говорил голосом беззвучным и слабым, как шелест
тростника. Глаза его блуждали. Печальный свет ноч-
ника, поставленного на полу и загороженного книгою,
лежал недвижным пятном на потолке; лицо Пасын-
кова казалось еще бледнее в полумраке.
Я подошел к нему, окликнул его — он не ото-
звался. Я стал прислушиваться к его лепету: он бре-
дил о Сибири, о ее лесах. По временам был смысл
в его бреде.

«Какие деревья! — шептал он, — до самого неба.
Сколько на них инею! Серебро... Сугробы... А вот
следы (маленькие... то зайка скакал, то бел горностай...
Нет, это отец пробежал с моими бумагами. Вон он...
Вон он! Надо идти; луна светит. Надо идти сыскать
бумаги... А! Цветок, алый цветок — там Софья... Вот
колокольчики звенят, то мороз звенит... Ах нет; это
глупые снегири по кустам прыгают, свистят... Вишь,
краснозобые! Холодно... А! вот Асанов... Ах да, ведь
он пушка — медная пушка, и лафет у него зеленый.
Вот отчего он нравится. Звезда покатилась? Нет, это
стрела летит... Ах, как скоро, и прямо мне в сердце!..
Кто это выстрелил? Ты, Сонечка?»

Он нагнул голову и начал шептать бессвязные
слова. Я взглянул на Елисея: он стоял, заложив руки
за спину, и жалостно глядел на своего господина.

— А что, брат, ты сделался практическим чело-
веком? — спросил он вдруг, устремив на меня такой
ясный, такой сознательный взгляд, что я невольно
вздрогнул и хотел было ответить, но он тотчас же
продолжал: — А я, брат, не сделался практическим
человеком, не сделался, что ты будешь делать! Мечта-
телем родился, мечтателем! Мечта, мечта... Что такое
мечта? Мужик Собакевича — вот мечта. Ох!..

Почти до самого утра бредил Пасынков; наконец,
он понемногу утих, опустился на подушку и задре-
мал. Я вернулся к себе в комнату. Измученный жесто-
кою ночью, я заснул крепко.

Елисей опять меня разбудил.

’— Ах, батюшка! — заговорил он трепетным голо-
сом. — Мне сдается, Яков Иваныч помирает...

Я побежал к Пасынкову. Он лежал неподвижно.
При свете начинавшегося дня он уж казался мертве-
цом. Он узнал меня.

— Прощай, — прошептал он. — поклонись ей, уми-
раю...
. •— Яша!—воскликнул я,.— полно! ты будешь
ЖИТЬ...	' •

'— Нет, куда!-Умираю... Вот возьми себе на па:
мять... (Он указал рукой на грудь.) Что это?—заго-
ворил он вдруг, — посмотри-ка? море...'все . золотое, и
по нем голубые острова; мраморные храмы, пальмы#
фимиам...	•

Он' умолк... потянулся...

Через полчаса его не стало. Елисей с плачем при-*
пал-к его ногам. Я закрыл ему-глаза.

На шее у него была небольшая шелковая ладонка
на черном шнурке. Я взял ее к себе.

На третий день его похоронили..; Благороднейшее
сердце скрылось навсегда в могиле! Я сам бросил
на него первую горсть земли.

III

Прошло еще полтора года. Дела заставили меня
заехать в Москву. Я поселился в одной из хороший
тамошних гостиниц. Однажды, проходя по коридору»
взглянул я на черную доску с именами проезжих и
чуть не вскрикнул от изумления: против двенадцатого
нумера стояло четко написанное мелом имя Софьи
Николаевны Асановой. В последнее время я случайно
услышал много нехорошего о ее муже; узнал, что он
пристрастился к вину, к картам, разорился и вообще
дурно ведет себя. О его жене отзывались с уваже-
нием... Не без волнения вернулся я к себе в комнату.
Давным-давно застывшая страсть как будто шевель?
нула-сь в сердце, и оно забилось. Я решился сходить
к Софье Николаевне. «Сколько времени протекло ср
дня нашей разлуки, — думал я, — она, вероятно, за-
была все, что было тогда между нами».

Я послал .к ней.. Елисея, которого после смерти Па-
сынкова взял к себе в услужение, с моей. визитной
карточкой, и. велел спросить, дома ли она и могу ли я
ее видеть. Елисей, скоро вернулся и объявил-,-, что
Софья Николаевна дома и принимает.	... -f.
Я отправился к Софье Николаевне.- Когда я вошел
к ней, она стояла посреди комнаты и прощалась с ка-
ким-то высоким и плотным господином. «Как вы хо-
тите, — говорил он густым и зычным голосом, — он не
безвредный человек, он бесполезный человек; а вся-
кий бесполезный человек в благоустроенном обществе
вреден, вреден, вреден!»

С этими словами высокий господин вышел. Софья
Николаевна обратилась ко мне.

— Как давно мы не видались! — проговорила
она. — Сядьте, прошу вас...

Мы сели, Я посмотрел на нее... Увидеть после дол-
гой разлуки черты лица, некогда дорогого, быть мо-
жет любимого, узнавать их и не узнавать, как будто
сквозь прежний, все еще не забытый облик — высту-
пил другой, хотя похожий, но чуждый; мгновенно,
почти невольно заметить следы, наложенные време-
нем, — все это довольно грустно. «И я, должно быть,
также изменился», — думает каждый про себя...

Впрочем, Софья Николаевна не очень постарела;
по когда я видел ее в последний раз — ей минул шест-
надцатый год, а с тех пор прошло девять лет. Черты
лица ее стали еще правильнее и строже; они попреж-
нему выражали искренность чувств и твердость; но
вместо прежнего спокойствия в них высказывалась ка-
кая-то затаенная боль и тревога. Глаза ее углуби-
лись и потемнели. Она стала походить на свою мать...

Софья Николаевна первая начала разговор.

— Переменились мы оба, — начала она. — Где вы
были все это время?

— Скитался кой-где, — ответил я. — А вы все в де-
ревне жили?

— Большею частью в деревне. Я и теперь здесь
только проездом.

— Что ваши родители?

— Матушка моя скончалась, а батюшка все в Пе-
тербурге; брат на службе; Варя с ними живет.

11— А ваш супруг?

— Мой муж? — заговорила она несколько тороп-
ливым голосом, — он теперь в южной России, на
ярмарках. Он, вы знаете, всегда любил лошадей и
конский завод у себя завел... так вот для этого..; он
лошадей теперь покупает.

В это мгновенье вошла в комнату деврчка лет
восьми, причесанная по-китайски, с очень острым и жи-
вым личиком, с большими темносерыми глазами. Уви-
дев меня, она тотчас отставила свою маленькую ножку,
проворно- присела и подошла к Софье Николаевне.

— Вот, рекомендую вам, моя дочка, —сказала
Софья Николаевна, тронув девочку пальцем под круг-
ленький подбородок, — никак не хотела дома остать-
ся — упросила меня взять ее с собой.

Девочка окинула меня своими быстрыми глазами)
и чуть-чуть прищурилась.

— Она у меня молодец, — продолжала Софья Ни-
колаевна, — ничего не боится. И учится хорошо; за
это я должна ее похвалить.

— Comment se nomme monsieur? 1 —спросила
вполголоса девочка, нагнувшись к матери.

Софья Николаевна назвала меня. Девочка опять
на меня взглянула.

— Вас как зовут? — спросил я ее.

— Меня зовут Лидией, — ответила девочка, смело
глядя мне в глаза.

— Вас, должно быть, балуют, — заметил я.

— Кто меня балует?

— Как кто? да, я думаю, все, начиная с ваших ро-
дителей. (Девочка молча посмотрела на свою мать.)
Я воображаю, Константин Александрыч... — продол-
жал я.

— Да, да, — подхватила Софья Николаевна, между
тем как дочка ее не спускала с нее внимательного
взора, — муж мой, конечно... он очень любит детей.

Странное выражение промелькнуло в умном личи-
ке Лидии. Ее губки слегка надулись; она потупилась.

— Скажите, — поспешно прибавила Софья Нико-
лаевна,— ведь вы здесь по делам?

— По делам... И вы также?

— И я... В отсутствие мужа, вы понимаете, поне-
воле займешься делами.

1 Как звать господина? (франц.)
— Maman! 1 — начала было Лидия.

— Quoi, mon enfant? 1 2

— Non — rien... Je te dirai apres3.

Софья Николаевна усмехнулась и пожала пле-
чом.

Мы оба помолчали, а Лидия с важностью скре-
стила руки на груди.

— Скажите, пожалуйста, — начала опять Софья
Николаевна, — помнится, у вас был приятель... как
его бишь звали? такое доброе у него было лицо... он
все стихи читал; такой восторженный...

— Не Пасынков ли?

— Да, да, Пасынков... где он теперь?

— Он умер.

— Умер? — повторила Софья Николаевна. — Как
жаль!..

— Я его видала?—спросила торопливым шепотом
девочка.

— Нет, Лидия, не видала. Как жаль! — повторила
Софья Николаевна.

— Вы жалеете о нем... — начал я, — что ж, если б
вы его знали, как я знал его?.. Но позвольте спросить,
почему вы заговорили именно о нем?

— Так, не знаю, право... (Софья Николаевна опу-
стила глаза.) Лидия, — прибавила она, — ступай, к
своей няне.

— Ты меня позовешь, когда можно будет? — спро-
сила девочка.

— Позову.

Девочка вышла. Софья Николаевна обратилась ко
мне:

— Расскажите мне, пожалуйста, все, что вы знаете
о Пасынкове.

Я начал рассказывать. Я очертил в кратких словах
всю жизнь моего друга, постарался, насколько сумел,
изобразить душу его, описал его последнюю встречу
со мною, его кончину.

1 Мама! (франц.)

2 Что, дитя мое? (франц.)

3 Ничего... Я тебе потом скажу (франц.),
— И вот какой человек, — воскликнул я, оканчи-
вая свой рассказ, — отошел от нас, незамеченный,
почти не оцененный! И это бьи еще не беда. Что зна-
чит людская оценка? Но мне больно, мне обидно то,
что такой человек, с таким любящим и преданным
сердцем, умер, не испытав ни разу блаженства взаим-
ной любви, не возбудив участия ни в одном женском
сердце, его достойном!.. Пускай наш брат не изведает
этого блаженства: он его и не стоит; но Пасынков!..
И притом разве не встречал я на своем веку тысячу
людей, которые ни в каком отношений не могли с ним
сравниться и которых любили? Неужели же должно
думать, что некоторые недостатки в человеке — само-
уверенность, например, или . легкомыслие — необхо-
димы для того, чтоб женщина к нему привязалась?
Или любовь боится совершенства, возможного на
земле совершенства, как чего-то чуждого и страшного
для нее?

Софья Николаевна выслушала меня до конца, не
спуская с меня своих строгих и проницательных глаз
и не разжимая губ; только брови ее изредка морщи-
лись.

— Почему вы полагаете, — промолвила она, по-
молчав немного, — что вашего друга ни одна женщина
не полюбила?

— Потому, что я это знаю, знаю наверное.

• Софья Николаевна хотела было что-то сказать и
остановилась. Она, казалось, боролась сама с собой.

— Вы ошибаетесь, — заговорила она, наконец, —
я, знаю женщину, которая горячо полюбила вашего
покойного друга; она любит и помнит его до сих пор...
и весть о его кончине поразит ее глубоко.

— Кто эта женщина? — позвольте узнать.

— Моя сестра, Варя.

— Варвара Николаевна! — воскликнул я с изумле-
нием.

- Да.

— Как? Варвара Николаевна? — повторил я,—
.эта...	*

' — Я договорю вашу мысль, — продолжала, Софья
Николаевна, — эта холодная, равнодушная, вялая, по-
вашему, девушка любила вашего друга: оттого она
не вышла замуж и не выадет. До нынешнего дня я
одна про это знала: Варя умерла бы скорее, чем. вы-
дать свою тайну. В нашей семье, мы умеем молчать и
терпеть.- .

Я долго и пристально посмотрел на Софью .Нико-
лаевну,' невольно размышляя о горьком значении ее
последних слов.

. — Вы меня удивили, — промолвил я, наконец.—
Но знаете ли, Софья Николаевна, если б я не боялся
.возбудить в вас неприятных воспоминаний, я тоже
в свою очередь,мог бы удивить вас...

. — Я вас не понимаю, — возразила она медленно
и с некоторым смущением.

— Вы точно меня не понимаете, — сказал я, по-
спешно вставая, — и потому позвольте мне вместо сло-
весного объяснения прислать вам одну вещь...

— Но что такое? — спросила она.

— Не беспокойтесь, Софья Николавна, речь идет
не обо мне.

Я поклонился и вернулся к себе в комнату, достал
ладонку, снятую мною с Пасынкова, и послал ее
к Софье Николаевне с следующей запиской:

«Ладонку эту покойный мой друг носил постоянно
на груди и скончался с нею. В ней находится одна
ваша записка к нему, совершенно незначительная по
содержанию; вы можете прочесть ее. Он носил ее по-
тому, что любил вас страстно, в чем он признался мне
только накануне своей смерти. Теперь, когда он умер,
почему вам не узнать, что и его сердце вам принадле-
жало?»

Елисей скоро вернулся и принес мне обратно ла-
донку.

— Что?—спросил я, — она ничего не велела ска-
зать мне?

— Ыичего-с.

Я помолчал.

— Прочла она мою записку?

— Должно быть, прочитали-с; .ихняя девушка к
ним носила.-
«Недоступная!» — подумал я, вспомнив последние
слова Пасынкова.

— Ну, ступай, — промолвил я громко.

Елисей улыбнулся как-то странно и не вышел.

— К вам-с... — начал он, — пришла одна девушка.

— Какая девушка?

Елисей помолчал.

— Вам покойный барин ничего не говорили-с?

— Нет... Что такое?

— Они, как в Новгороде были, — продолжал он,
трогая рукой притолку, — с одной, примерно сказать,
девушкой знакомство свели. Так вот эта девушка вас
видеть желают-с. Я ее намедни на улице встретил.
Я ей сказал: «Приходи; коли барин прикажет, я
пущу».

— Проси, проси ее, разумеется. Да что... .какая
она?

— Простая-с... из мещанок-с... русская.

— Покойный Яков Иваныч любил ее?

— Ничего... любили-с. Ну и она... Как узнала, что
барин скончался, оченно убивалась. Девушка ничего,
хорошая-с.

— Проси ее, проси.

Елисей вышел и тотчас же возвратился. За ним
шла девушка в ситцевом пестром платье и с темным
платком на голове, до половиньи закрывавшим ее
лицо. Увидев меня, она застыдилась и отвернулась.

— Чего ты? — сказал ей Елисей, — ступай, не
бойся.

Я подошел к ней и взял ее за руку.

— Как вас зовут? — спросил я ее.

— Машей, — отвечала она тихим голосом, украд-
кой взглянув на меня.

На вид она казалась лет двадцати двух “или два-
дцати трех; лицо имела круглое, довольно простое, но
приятное, нежные щеки, кроткие голубые глаза и ма-
ленькие, очень красивые и чистые руки. Одета ока
была опрятно.

— Вы знали Якова Иваныча? — продолжал я.

— Знавала-с, — проговорила она, подергивая кон-
чики платка, и слезы выступили на ее веки...
Я попросил ее сесть.

Она тотчас села на край стула, не чинясь и не же-
манясь. Елисей вышел.

— Вы с ним в Новгороде познакомились?

— В Новгороде-с, — отвечала она, заложив обе
руки под платок. — Я только третьего дня от Елисея
Тимофеича узнала о их кончине-с. Яков Иваныч, как
в Сибирь отъехали, писать обещались, и два раза
писали, а больше не писали-с. Я бы за ними и в Си-
бирь поехала, да они не хотели-с.

— У вас в Новгороде есть родственники?

— Есть.

— Вы с ними жили?

— Я жила с матушкой и с сестрой с замужней; а
после матушка на меня прогневалась, да и сестре
тесно стало: у них детей много; я и переехала. Я всегда
надеялась на Якова Иваныча и ничего не желала,
как только его видеть, а они со мной завсегда были
ласковы — спросите хоть Елисея Тимофеича.

Маша помолчала.

— У меня и письма их есть, — продолжала она. —
Вот посмотрите-с.

Она достала из кармана несколько писем и подала
мне.

—• Прочтите-с, — прибавила она.

Я развернул одно письмо и узнал руку Пасыи-
кова.

«Милая Маша! (писал он крупным, разборчивым
почерком) ты вчера прислонилась своей головкой
к моей голове, и когда я спросил: зачем ты это де-
лаешь? ты мне сказала: хочу послушать, о чем вы ду-
маете. Я тебе скажу, о чем я думал: я думал, как
хорошо бы выучиться Маше грамоте! Она бы вот это
письмо разобрала...»

Маша заглянула в письмо.

— Это они мне еще в Новегороде писали-с, — про-
говорила она, — когда они меня грамоте учить соби-
рались. Посмотрите другие-с. Там есть одно из Си-
бири-с. Вот то прочтите-с.
Я прочел письма. Все они* были ~ очень ласковы,
даже нежны. В одном из "них, именно в первом письме
из Сибири, Пасынков называл Машу своим лучшим
другом, обещался выслать ей деньги на поездку в Си-
бирь и кончил следующими словами: «Целую“твои хо-
рошенькие ручки; у здешних девушек таких ручек
нету; да и головы их не чета твоей, и сердца тоже...
Читай книжки, которые я тебе подарил, и помни меня,
а я тебя не забуду. Ты одна, одна меня любила: так
и я ж тебе одной принадлежать хочу...»

— Я вижу, он к вам очень был привязан, — ска-
зал я, возвращая ей письма.

— Они меня очень любили, — возразила Маша,
тщательно укладывая письма в карман, щ. слезы ти-
хонько потекли по ее щекам. — Я всегда на них на-
деялась; если б господь продлил им веку, они бы не
оставили меня. Дай бог им царство небесное!..

Она утерла глаза кончиком платка.

— Где же вы теперь живете? — спросил-я.

— Теперь я здесь, в Москве; приехала с барыней,
а теперь без места. К Яков Иванычевой тетеньке хо-
дила, да они сами очень бедны. Л^не Яков Иваныч
часто об вас говаривали-с, — прибавила она, вставая
и кланяясь, — они очень вас всегда любили и помнили.
Я вот Елисея Тимофеича третьего дня встретила'и по-
думала: не захотите ли вы помочь мне, так как я без
места теперь стала...

— С большим удовольствием, Марья... позвольте
спросить, как вас по отчеству?

— Петрова, — ответила Маша и потупилась.

— Все сделаю для вас, что могу, Марья Петров-
на, — продолжал я, — мне жаль только, что я здесь про-
ездом, мало знаю домов хороших.

Маша вздохнула.

— Мне хоть бы какое-нибудь место-с... Кроить я
не умею, а сшить, так все сошью... ну, за детьми хо-
дить тоже могу.

«Денег ей дать, — подумал я, — но как это сде-
лать?»

— Послушайте, Марья Петровна, — начал я не без
замешательства, — вы, пожалуйста, извините меня, но
вы из слов Пасынкова знаете, как я был с ним дру-
жен... Не позволите ли вы мне предложить вам... на
первый случай небольшую сумму?..

Маша взглянула на меня.

— Чего-с? — спросила она.

— Не нужно ли вам денег? — проговорил я.

Маша покраснела вся и наклонила голову.'

— На что мне деньги? — прошептала она. —
Лучше мне место достаньте-с.

— Место я вам постараюсь достать, но наверное
отвечать не могу; а вам грешно совеститься, право...
Ведь я для вас не чужой какой-нибудь... Примите это
от меня на память о нашем друге...

Я отвернулся, поспешно достал из бумажника не-
сколько ассигнаций и подал ей.

Маша стояла неподвижно, еще ниже потупив го-
лову...

— Возьмите же, — твердил я.

Она тихо возвела на меня свои глаза, посмотрела
мне в лицо печальным взором, тихо высвободила блед-
ную руку из-под платка и. протянула ее мне.

Я положил ассигнации на ее холодные пальцы.
Она молча спрятала руку опять под платок и опу-
стила глаза.

— Вы и вперед, Марья Петровна, — продолжал
я, — если вам что-нибудь будет нужно, пожалуйста,
обращайтесь прямо ко мне. Я вам доставлю мой
адрес.

— Покорно благодарствуйте-с, — проговорила она
и, помолчав немного, прибавила: — Они с вами обо
мне не говорили-с?

— Я с ним встретился накануне его смерти, Марья
Петровна. Впрочем, не помню... кажется, говорил.

Маша провела рукой по волосам, слегка подперла
щеку, подумала и, сказав: «Прощайте-с», пошла вон
из комнаты.

Я сел у стола и принялся думать горькую думу.
Эта Маша, ее сношения с Пасынковым, его письма,
скрытая любовь к нему сестры Софьи Николаевны...
«Бедняк! бедняк!». — шептал я, тяжело вздыхая.
Я врпомнид ?всю жизнь Пасынкова., его -детство,, егр
молодость, фрейлейн Фридерику... «Вот, — думали,—
много дала тебе судьба! многикм тебя порадовала!»

На другой день я опять пошел к Софье Нико-
лаевне. Меня заставили подождать в передней, и,
когда я вошел, Лидия уже сидела рядом с своею ма-
терью. Я понял, что Софья Николаевна не желала во-
зобновлять вчерашнего разговора.

Мы начали толковать — право, не помню о чем, о
городских слухах, о делах... Лидия часто ввертывала
свое словечко и лукаво на меня посматривала. За-
бавная важность проявлялась вдруг на ее подвижном
личике... Умная девочка, должно быть, догадывалась,
что мать нарочно посадила ее подле себя.

Я встал и начал прощаться. Софья Николаевна
проводила меня до двери.

— Я вам ничего не отвечала вчера,— сказала она,
остановись на пороге, — да и что было отвечать? Наша
жизнь не от нас зависит; но у нас у всех есть один
якорь, с которого, если сам не захочешь, никогда не
сорвешься: чувство долга.

Я безмолвно наклонил голову в знак согласия и
простился с молодой пуританкой.

Весь этот вечер остался я дома, но я не думал
о ней: я думал, все думал о моем милом, незабвенном
Пасынкове — об этом последнем из романтиков, и
чувства, то грустные, то нежные, проникали с сладост-
ной болью в грудь мою, звучали в струнах еще не со-
всем устаревшего сердца... Мир праху твоему, непрак-
тический человек, добродушный идеалист! и дай бог
всем практическим господам, которым ты всегда был
чужд и которые, может быть, даже посмеются теперь
над твоею тенью, дай им бог изведать хотя сотую
долю тех чистых наслаждений, которыми1, наперекор
судьбе и людям, украсилась твоя бедная и смиренная
жизнь!
ФАУСТ

Рассказ в девяти письмах

Entbehren sollst du, sollst entbehren к
«Фауст» (часть 1-ая).

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

От Павла Александровича Б... к Семену
Николаевичу В...

Сельцо М...ое, 6 июня 1850.

Четвертого дня прибыл я сюда, любезный друг, и,
по обещанию, берусь за перо и пишу к тебе. Мелкий
дождь сеет с утра: выйти невозможно; да и мне же
хочется поболтать с тобой. Вот я опять в своем ста-
ром гнезде, в котором не был — страшно вымолвить —
целых девять лет. Право, как подумаешь, я точно дру-
гой человек стал. Да и в самом деле другой: помнишь
ты в гостиной маленькое, темненькое зеркальце моей
прабабушки, с такими странными завитушками по
углам, — ты все, бывало, раздумывал о том, что оно
видело сто лет тому назад, — я, как только приехал,
подошел к нему — и невольно смутился. Я вдруг уви-

1 Отказывай себе, смиряй свои желанья (нем., перевод
А. Струговщикова, 1856 г.).
дел, как я постарел и переменился в последнее время.
Впрочем, не я один постарел. Домишко мой, уже
давно ветхий, теперь чуть держится, покривился, врос
в землю. Добрая моя Васильевна, ключница (ты ее,
наверно, не забыл: она тебя таким славным вареньем
потчевала), совсем высохла и сгорбилась; увидав
меня, она вскрикнуть не могла и не заплакала, а
только заохала и раскашлялась, села в изнеможении
на стул и замахала рукою. Старик Терентий еще бод-
рится, попрежнему держится прямо и на ходу выво-
рачивает ноги, вдетые в те же самые желтые нанко-
вые панталошки и обутые в те же самые скрипучие
козловые башмаки, с высоким подъемом, и* бантиками,
от которых ты не однажды приходил в умиление...,
по, боже мой! — как болтаются теперь эти панта-
лошки на его худеньких ногах! как волосы у него по-
белели! и лицо совсем съежилось в кулачок; а когда
он заговорил со мной, когда он начал распоряжаться
и отдавать приказания в соседней комнате, мне и
смешно и жалко его стало. Все зубы у него пропали,
и он шамкает с присвистом и шипеньем. Зато сад
удивительно похорошел: скромные кустики сирени,
акации, жимолости (помнишь, мы их с тобой са-
жали) разрослись в великолепные, сплошные кусты;
березы, клены — все это вытянулось и раскинулось;
липовые аллеи особенно хороши стали. Люблю я эти
аллеи, люблю серо-зеленый нежный цвет и тонкий за-
пах воздуха под их сводами; люблю пестреющую
сетку светлых кружков по темной земле — песку у
меня, ты знаешь, нету. Мой любимый дубок стал уже
молодым дубом. Вчера, среди дня, я более часа сидел
в его тени на скамейке. Мне очень хорошо было. Кру-
гом трава так весело цвела; на всем лежал золотой
свет, сильный и мягкий; даже в тень проникал он... а
что слышалось птиц! Ты, я надеюсь, не' забыл, что
птицы — моя страсть. Горлинки немолчно ворковали,
изредка свистала иволга, зяблик выделывал свое ми-
лое коленце, .дрозды сердились и трещали, кукушка
отзывалась вдали; вдруг, как сумасшедший, пронзи-
тельно . кричал дятел, . Я слушал, слушал весь этот
мягкий, слитный гул и пошевельнуться не хотелось*, а
нй сердце не то'лень, не то умиление. И не'один сад
вырос: мне на глаза беспрестанно попадаются плот-
ные, дюжие ребята, в которых я никак не.могу при-
знать прежних знакомых мальчишек. А твой фаворит,
Тимоша, стал теперь таким ТиМофеем, что ты себе
представить не можешь. Ты тогда боялся за его здо-
ровье и предсказывал ему чахотку; а посмотрел бы ты
теперь на его огромные, красные руки, как они торчат
из- узеньких рукавов ’нанкового сюртука, и какие у
него повсюду выпираются круглые и толстые мышцы!
Затылок как у быка, и голова вся в крутых белоку-
рых завитках — совершенный Геркулес Фарнезский!
Впрочем, лицо его изменилось меньше, чем у других,
даже не очень увеличилось в объеме, и веселая, как
ты говорил, «зевающая» улыбка осталась та же. Я его
взял к себе в камердинеры; своего петербургского я
бросил в Москве: очень уж он любил стыдить меня и:
Давать чувствовать свое превосходство в столичном
обращении. Собак моих я не нашел ни одной; все пе-
ревелись. Одна Нефка дольше всех жила — и та не
дождалась меня, как Аргос дождался Улисса; не при-
шлось ей увидеть бывшего хозяина и товарища по
охоте своими потускневшими глазами. А Шавка цела
и так же лает сипло, и одно ухо так же прорвано, и
репейники в хвосте, как быть следует. Я поселился
в бывшей твоей комнатке. Правда, солнце в нее уда-
ряет, и мух в ней много; зато меньше пахнет старым
домом, чем в остальных комнатах. Странное дело! этот
затхлый, немного кислый и вялый запах сильно дей-
ствует на мое воображение: не скажу, чтобы он был
мне неприятен, напротив; но он возбуждает во мне
грусть, а, наконец, унылость. Я, так же как и ты, очень
Люблю старые пузатые комоды с медными бляхами,
белые кресла с овальными спинками и кривыми нож-
ками, засиженные мухами стеклянные люстрьи, с боль-
шим яйцОлМ из лиловой фольги посередине, — словом,
всякую дедовскую мебель; но постоянно видеть все
это не могу: какая-то тревожная скука (именно так!)
овладеет мною. В комнате, где я поселился, мебель
самая обыкновенная, домодельщина; однако я оста-
вил в углу узкий и длинный шкаф с 'полочками; на
которых сквозь пыль едва виднеется разная староза-'
ветная дутая посуда из зеленого и синего стекла; а на
стене я приказал повесить, помнишь, тот женский
портрет, в черной раме, который ты называл портре-
том Манон Леско. Он немного потемнел в эти девять
лет; но глаза глядят так же задумчиво, лукаво и
нежно, губы так же легкомысленно и грустно смеются
и полуощи’панная роза так же тихо валится из тонких
пальцев. Очень забавляют меня шторы в моей ком-
нате. Они когда-то были зеленые, но пожелтели от
солнца: по ним черными красками написаны сцены из
д’арленкуровского «Пустынника». На одной шторе
этот пустынник, с огромнейшей бородой, глазами на-
выкате и в сандалиях, увлекает в горы какую-то рас-
трепанную барышню; на другой — происходит ожесто-
ченная драка между четырьмя витязями в беретах и
с буфами на плечах; один лежит, en raccourci \ уби-
тый — словом, все ужасы представлены, а кругом та-
кое невозмутимое спокойствие, .и от -самых штор ло-
жатся такие кроткие отблески на потолок... Какая-то
душевная тишь нашла на меня с тех пор, как я здесь
поселился; ничего не хочется делать, никого не хо-
чется видеть, мечтать не о чем, лень мыслить; но ду-
мать не лень: это две вещи разные, как ты сам хорошо
знаешь. Воспоминания детства сперва нахлынули на
меня... куда я ни шел, на что ни взглядывал, они воз-
никали отовсюду, ясные, до малейших подробностей
ясные, и как бы неподвижные в своей отчетливой
определенности... Потом эти воспоминания сменились
другими, потом... потом я тихонько отвернулся от
прошедшего, и только осталось у меня в груди какое-
то дремотное бремя. Вообрази! сидя на плотине, под
ракитой, я вдруг неожиданно заплакал и долго бы
проплакал, несмотря на свои уже преклонные лета,
если бы не устыдился проходившей бабы, которая с
любопытством посмотрела на меня, потом, не обращая
ко мне лица, прямо и низко поклонилась и прошла
мимо. Я бы очень желал остаться в таком настроении
(плакать, разумеется, я уже больше не буду) до са-

1 В ракурсе (франц.).
мого моего отъезда отсюда, то есть до сентября ме-
сяца, и очень был бы огорчен, если б кто-нибудь из
соседей вздумал посетить меня. Впрочем, опасаться
этого, кажется, нечего; у меня же и нет близких со-
седей. Ты, я уверен, поймешь меня; ты знаешь сам по
опыту, как часто бывает благотворно уединение... Оно
мне нужно теперь, после всяческих странствований.

А скучать я не буду. Я привез с собой несколько
книг, и здесь у меня библиотека порядочная. Вчера я
раскрыл все шкафы и долго рылся в заплесневших
книгах. Я нашел много любопытных, прежде мною не
замеченных вещей: «Кандида» в рукописном переводе
70-х годов; ведомости и журналы того же времени;
«Торжествующего Хамелеона» (то есть: Мирабо);
«Le Paysan perverti» 1 и т. д. Попались мне детские
книжки, и мои собственные, и моего отца, и моей
бабки, и даже, представь себе, моей прабабки: на од-
ной ветхой-ветхой французской грамматике, в пест-
ром переплете, написано крупными буквами: Се livre
appartient a m-lle Eudoxie de Lavrine1 2 и выставлен
год—1741. Я увидал книги, привезенные мною когда-
то из-за границы, между прочими гетевского «Фауста».
Тебе, может быть, неизвестно, что, было время, я знал
«Фауста» наизусть (первую часть, разумеется) от
слова до слова; я не мог начитаться им... Но другие
дни — другие сны, и в течение последних девяти лет
мне едва ли пришлось взять Гете в руки. С каким
неизъяснимым чувством увидал я маленькую, слиш-
ком мне знакомую книжку (дурного издания 1828 го-
да). Я унес ее с собою, лег на постель и начал чи-
тать. Как подействовала на меня вся великолепная
первая сцена! Появление Духа Земли, его слова, по-
мнишь: «На жизненных волнах, в вихре творения»,
возбудили во мне давно неизведанный трепет и холод
восторга. Я вспомнил все: и Берлин, и студенческое
время, и фрейлейн Клару Штих, и Зейдельманна в
роли Мефистофеля, и музыку Радзивилла, и все, и
вся... Долго не мог я заснуть: моя молодость пришла

1 Развращенного крестьянина (франц.).

2 Эта книга принадлежит девице Евдокии Лавриной (франц.).
и стала передо мною, как призрак; огнем, отравой по-
бежала она по жилам, сердце расширилось и не хо-
тело сжаться, что-то рвануло по его струнам, и заки-
пели желания..,	\

Вот каким грезам. предавался, твой почти сорока-
летний друг, сидя, одинокий, в своем одиноком,„до-
мишке! Что, если бы кто подсмотрел меня? Ну, так
что ж? Я бы нисколько не устыдился. Стыдиться —
это тоже признак молодости; а я,, знаешь ли, почему
стал замечать, что стареюсь? Вот почему. Я теперь
стараюсь преувеличивать перед самим собою свои ве-
селые ощущения и укрощать грустные, а в дни моло-
дости я поступал совершенно наоборот. Бывало, но-
сишься с своей грустью, как с кладом, и совестишься
веселого порыва...

А все-таки мне кажется, что, несмотря на весь мой
жизненный опыт, есть еще что-то такое на свете, друг
Горацио, чего я не испытал, и это «что-то» — чуть ли
не самое важное.

Эх, до чего я дописался! Прощай! До другого раза.
Что ты делаешь в Петербурге? Кстати: Савелий, мри
деревенский повар, велит тебе кланяться. Он тоже
постарел, но не слишком, потолстел и обрюзг немного.
Так же хорошо делает куриные супы с разварными лу-
ковицами, ватрушки . с узорчатой, каймой и пигус —
знаменитое степное блюдо пигус, от которого у тебп
язык побелел и стоял колом в feneHne целых суток.
Зато жареное он попрежнему засушивает так, что
хоть стучи им по тарелке — настоящий картон. Од-
нако прощай!

Твой П. Б.

ПИСЬМО ВТОРОЕ

От того же — к тому же

Сельцо М...ое, 12 июня 1850.

Имею сообщить тебе довольно важную новость,
любезный друг. Слушай! Вчера, перед обедом, захо-
телось мне погулять — только не в саду; я пошел, по
дороге в город, Идти без всякой цели быстрыми, щц-
гамй по длинной прямой дороге — очень приятно.
Точно дело делаешь, спешишь куда-то. Смотрю: едет
навстречу коляска. «Не ко мне ли?» — подумал я с
тайным страхом... Однако нет: в колжже сидит госпо-
дин с усами, мне незнакомый. Я успокоился. Но вдруг
этот госцодин, поровнявшись со мною, велит кучеру
остановить лошадей, учтиво приподнимает фуражку и
еще учтивее спрашивает меня: не я ли такой-то? — на-
зывая меня по имени. Я в свою очередь останавли-
ваюсь и с бодростью подсудимого, которого ведут
к допросу, отвечаю: «я такой-то», а сам гляжу, как
баран, на господина с усами и думаю про себя:
«А ведь я его видал где-то!»

— Вы меня не узнаёте? — произносит он, вылезая
между тем из коляски.

— Никак нет-с.

— А я так узнал вас тотчас.

Слово за слово: оказывается, что это был Приим-
ков, помнишь, бывший наш университетский товарищ.
.«Что >ке это за важная новость?—думаешь ты в это
мгновение, любезный Семен Николаич. — Приимков,
сколько мне помнится, малый был довольно пустой,
хотя не злой и не глупый». Все так, дружище, но слу-
шай продолжение разговора.

— Я, говорит, очень обрадовался, когда услыхал,
что вы приехали в свою деревню, к нам в соседство.
Впрочем, не я один обрадовался.

ч— Позвольте узнать, — спросил я, — кто же еще
был так любезен...

— Моя жена.

— Ваша жена?

— Да, моя жена: она ваша старая знакомая.

— А позвольте узнать, как зовут вашу супругу?

— Ее зовут Верой Николаевной; она Ельцова уро-
жденная...

— Вера Николаевна!—восклицаю я невольно...

Вот это-то и есть самая та важная новость, о ко-
торой я говорил тебе в начале письма.

Но? может быть, ты и в этом ничего не находишь
важного... Придется мне рассказать' тебе кое-что из
мдёй прошедшей... давно прошедшей жизни.
Когда мы вместе с тобой вышли из университета
в 183... году, мне было двадцать три года. Ты поступил
на службу; я, как тебе известно, решился отправиться
в Берлин. Но в Берлине раньше октября нечего было
делать. Мне захотелось провести лето в России, в де-
ревне, полениться хорошенько в последний раз, а там
уже приняться за работу не шутя. Насколько сбылось
это последнее предположение, об этом теперь распро-
страняться нечего... «Но где мне провести лето?» —
спрашивал я себя. В свою деревню мне ехать не хоте-
лось: отец мой недавно скончался, близких родных
у меня не было, я боялся одиночества, скуки... А по-
тому я с радостью принял предложение одного моего
родственника, двоюродного дяди, погостить у него
в имении, в Т***ой губернии. Он был человек зажиточ-
ный, добрый и простой, жил барином и палаты имел
барские. Я поселился у него. Семейство у дяди было
большое: два сына и пять дочерей. Кроме того, в доме
у него проживало пропасть народу. Гости беспрестанно
наезжали — а все-таки весело не было. Дни протекали
шумно, уединиться не было возможности. Все делалось
сообща, все старались чем-нибудь рассеяться, что-
нибудь придумать, и к концу дня все уставали
страшно. Пошлым чем-то отзывалась эта жизнь. Я уже
начинал мечтать об отъезде и ждал только, чтобы
прошли дядины именины, но в самый день этих име-
нии на бале я увидел Веру Николаевну Ельцову — и
остался.

Ей было тогда шестнадцать лет. Она жила с своею
матерью в маленьком именьице, верстах в пяти от
моего дяди. Отец ее — человек, говорят, замечатель-
ный — быстро достиг полковничьего чина и пошел бы
еще далее, но погиб в молодых летах, нечаянно застре-
ленный на охоте товарищем. Вера Николаевна оста-
лась после него ребенком. Мать ее была тоже жен-
щина необыкновенная: она говорила на нескольких
языках, много знала. Она была семью или восьмью го-
дами старше своего мужа, за которого вышла по
любви; он тайно увез ее из родительского дома. Она
едва перенесла его потерю и до самой смерти (по сло-
вам Приимкова, она умерла скоро после свадьбы до-
чери) носила одни черные платья. Я живо помню ее
лицо: выразительное, темное, с густыми, поседелыми
волосами, большими, строгими, как бы потухшими гла-
зами и прямым тонким носом. Ее отец — фамилия его
была Ладанов — лет пятнадцать прожил в Италии.
Мать Веры Николаевны родилась от простой кре-
стьянки из Альбано, которую на другой день после ее
родов убил трастеверинец, ее жених, у которого Лада-
нов ее похитил... Эта история в свое время наделал?!
много шуму. Вернувшись в Россию, Ладанов не только
из дома, из кабинета своего не выходил, занимался
химией, анатомией, кабалистикой, хотел продлить
жизнь человеческую, воображал, что можно вступать
в сношения с духами, вызывать умерших... Соседи счи-
тали его за колдуна. Он чрезвычайно любил дочь свою,
сам учил ее всему, но не простил ей ее побега с Ельцо-
вым, не пустил к себе на глаза ни ее, ни ее мужа,
предсказал им обоим жизнь печальную и умер один.
Оставшись вдовою, г-жа Ельцова посвятила весь свой
досуг на воспитание дочери и почти никого не прини-
мала. Когда я познакомился с Верой Николаевной,
она, представь себе, ни в одном городе не бывала от-
роду, даже в своем уездном.

Вера Николаевна не походила на обыкновенных
русских барышень: на ней лежал какой-то особый от-
печаток. Меня с первого раза поразило в ней удиви-
тельное спокойствие всех ее движений и речей. Она,
казалось, ни о чем не хлопотала, не тревожилась, от-
вечала просто и умно, слушала внимательно. Выраже-
ние ее лица было искреннее и правдивое, как у ре-
бенка, но несколько холодно и однообразно, хотя и не
задумчиво. Веселою она бывала редко и не так, как
другие: ясность невинной души, отраднее веселости,
светилась во всем ее существе. Она была небольшого
роста, очень хорошо сложена, немного тонка, черты
имела правильные и нежные, прекрасный ровный лоб,
золотисто-русые волосы, нос прямой, как у матери, до-
вольно полные губы; серые с чернотой глаза глядели
как-то слишком прямо из-под пушистых, кверху загну-
тых ресниц. Руки у ней были невелики, но не очень
красивы: у людей с талантами таких рук не бывает... и
действительно, за Верой Николаевной никаких особён^-
ных талантов не водилось. Голос у ней’ звенел, как
у семилетней девочки. Я на бале у дяди был представ-
лен ее матери и, несколько дней спустя, в первый раз
поехал к ним.

Г-жа Ельцова была женщина очень странная, с ха-
рактером, настойчивая и сосредоточенная. На меня она
имела влияние сильное: я и уважал ее и побаивался
ее. Все у ней делалось по системе, и дочь свою она
воспитала по системе, но не стесняла ее свободы. Дочь
любила ее и верила ей слепо. Стоило г-же Ельцовой
дать ей книжку и сказать: вот этой страницы не чи-
тай — она скорее предыдущую страницу пропустит,
а уж не заглянет в запрещенную. Но и у г-жи Ельцо-
вой были свои idees fixes \ свои коньки. Она, напри-
мер, как огня боялась всего, что может действовать
на воображенье; а потому ее дочь до семнадцатилет-
него возраста не прочла ни одной повести, ни одного
стихотворения, а в географии, истории и даже в есте-
ственной истории частенько ставила в тупик меня, кан-
дидата, и кандидата не из последних, как ты, может
быть, помнишь. Я было раз попытался потолковать
с г-жой Ельцовой об ее коньке, хотя трудно было во-
влечь ее в разговор: она очень была молчалива. Она
только головой покачала.

— Вы говорите, — сказала она, наконец, — читать
поэтические произведения и полезно и приятно... Я ду-
маю, надо заранее выбрать в жизни: или полезное, или
приятное, и так уже решиться, раз навсегда. И я
когда-то хотела соединить и то и другое... Это невоз-
можно и ведет к гибели или к пошлости.

Да, удивительное существо была эта женщина, су-
щество честное, гордое, не без фанатизма и суеверия
своего рода. «Я боюсь жизни», — сказала она мне
однажды. И точно, она ее боялась, боялась тех тайных
сил, на которых построена жизнь и которые изредка,
но внезапно пробиваются наружу. Горе тому, над кем
они разыграются! Страшно сказались эти силы Ельцо-
вой: вспомни смерть ее матери, ее мужа, ее отца... Это

1 Навязчивые идеи (франц.).
хотя бы кого запугало,.. Я не видал, чтоб она ,когда-
нибудь улыбнулась. Она как будто заперлась на замок
и ключ бросила в воду. Она, должно быть, много горя
перенесла на своем веку и никогда ни с кем, не поде-,
лилась им: все в себе затаила. Она до того приучила
себя не давать воли своим чувствам, что даже стыди-
лась выказывать страстную любовь свою к дочери; она
ни разу не поцеловала, ее при мне, никогда не назы-
вала ее уменьшительным именем, всегда: Вера. Помню
одно ее слово: я как-то сказал ей, что все мы, совре-
менные люди, надломленные... «Надламывать себя не
для чего, — промолвила она, — надо всего себя пере-
ломить или уж не трогать...»

Весьма немногие ездили к Ельцовой; но я посещал
ее часто. Я втайне сознавал, что она ко мне благово-
лила; а Вера Николаевна мне очень нравилась. Мы
с ней разговаривали, гуляли... Мать не мешала нам;
сама дочь не любила быть без матери, и я, с своей
стороны, тоже.не чувствовал потребности уединенной
беседы. У Веры Николаевны была странная привычка
думать вслух; по ночам она во сне громко и явственно
говорила о том, что ее поразило в течение дня.
Однажды, поглядев на меня внимательно и, по обык-
новению своему, тихонько подпершись рукою, она ска-
зала: «Мне сдается, что Б. хороший человек; но поло-
житься на него нельзя». Отношения между нами были
самые дружелюбные и ровные; только однажды мне
показалось, что я подметил там, где-то далеко, в .самой
глубине ее светлых глаз, что-то странное, какую-то
негу и нежность... Но, может быть, я ошибся.

Между тем время шло, и мне уже пора было соби-
раться в отъезд. Но я все медлил. Бывало, как поду-
маю, как вспомню, что скоро я не увижу этой милой
девушки, к которой я так привязался, — жутко мне
станет... Берлин начинал терять свою притягательную
силу. Я не смел самому себе сознаться в том, что во
мне происходило, да я и не понимал, что происходило
во мне, — точно туман бродил в душе. Наконец, в одно
утро мне вдруг все стало ясно. «Чего еще искать,-^
подумал я, — куда стремиться? Ведь истина все-таки
в руки не дается. Не остаться ли лучше здесь, не
жениться ли?» И, вообрази себе, эта мысль о женитьбе
нисколько не испугала меня тогда. Напротив, я обра-
довался ей. Мало того: в тот же день я объявил
о своем намерении, только не Вере Николаевне, как бы
следовало ожидать, а самой Ельцовой. Старуха по-
смотрела на меня.

— Нет, — сказала она, — мой милый, поезжайте
в Берлин, надломитесь-ка еще. Вы добры; но не такой
муж нужен для Веры.

Я потупился, покраснел и, что тебя вероятно уди-
вит еще более, тотчас же внутренно согласился с Ель-
цовой. Через неделю я уехал и с тех пор уже не видал
ни ее, ни Веры Николаевны.

Я описал тебе мои похождения вкратце, потому
что знаю, ты не любишь ничего «пространственного».
Приехав в Берлин, я. очень скоро забыл Веру Нико-
лаевну... Но, признаюсь, неожиданное известие о ней
меня взволновало. Меня поразила мысль, что она так
близко, что она моя соседка, что я ее на днях увижу.
Прошедшее, словно из земли, внезапно выросло передо
мною, так и надвинулось на меня. Приимков объявил
мне, что посетил меня именно с целью возобновить
наше старинное знакомство и что он надеется в самом
скором времени увидать меня у себя. Он мне сообщил,
что служил в кавалерии, вышел в отставку поручиком,
купил имение в восьми верстах от меня и намерен за-
ниматься хозяйством, что у него было трое детей, но
что двое умерли, осталась пятилетняя дочь.

— И жена ваша меня помнит? — спросил я.

— Да, помнит, — отвечал он с небольшой запин-
кой. — Конечно, она тогда была еще, можно сказать,
ребенок; но ее матушка вас всегда очень хвалила, а вы
знаете, как она дорожит каждым словом покойницы.

Пришли мне на память слова Ельцовой, что я не
гожусь для ее Веры... «Стало быть, ты годился», —
подумал я, сызбока посматривая на Приимкова. Он
у меня пробыл несколько часов. Он очень хороший, ми-
лый малый, так скромно говорит, так добродушно
смотрит; его нельзя не полюбить... но умственные спо-
собности его не развились с тех пор, как мы его знали.
Я непременно к нему поеду, может быть, завтра же.
Чрезвычайно любопытно мне посмотреть, что такое
вышло из Веры Николаевны?

Ты, злодей, вероятно, смеешься теперь надо мною,
сидя за своим директорским столом: а я все-таки тебе
напишу, какое впечатление она произведет на меня.
Прощай! До следующего письма.

Твой П. Б.

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

От того же к тому же

Сельцо М...е, 16-го июня 1850.

Ну, брат, был я у ней, видел ее. Прежде всего дол-
жен сообщить удивительное обстоятельство: верь мне
или не верь, как хочешь, но она почти ничего не изме-
нилась ни в лице, ни в стане. Когда она вышла мне
навстречу, я чуть не ахнул: семнадцатилетняя девочка,
да и полно! Только глаза не как у девочки; впрочем,
у ней и в молодости глаза были не детские, слишком
светлы. Но то же спокойствие, та же ясность, голос
тот же, ни одной морщинки на лбу, точно она все эти
годы пролежала где-нибудь в снегу. А ей теперь два-
дцать восемь лет, и трое детей у ней было... Непо-
нятно! Ты, пожалуйста, не думай, что я из предубе-
жденья преувеличиваю; напротив, мне эта «неизмен-
ность» в ней вовсе не понравилась.

Женщина в двадцать восемь лет, жена и мать, не
должна походить на девочку: недаром же она жила.
Она очень приветливо меня встретила; но Приимкова
мой приезд просто обрадовал: этот добряк так и смот-
рит, как бы к кому привязаться. Дом у них очень уют-
ный и чистый. Вера Николаевна и одета была девоч-
кой: вся в белом, с голубым поясом и тоненькой золо-
той цепочкой на шее. Ее дочка очень мила и на нее
нисколько не похожа: она напоминает свою бабку.
В гостиной, над диваном, висит портрет этой странной
женщины, поразительно схожий. Он мне бросился
в глаза, как только я вошел. Казалось, она строго и
внимательно смотрела на меня. Мы уселись, вспомнили
ггро старину и понемногу разговорились. Я шоневоле то
и дело взглядывал на'сумрачный портрет Ельцовой.
Вера Николаевна сидела прямо под ним: это ее люби-
мое место. Представь мое изумление: Вера Николаевна
до сих пор не прочла ни одного романа, ни одного-сти-
хотворения— словом, ни одного, как она выражается,
выдуманного сочинения! Это непостижимое равноду-
шие к возвышеннейшим удовольствиям ума меня рас-
сердило. В женщине умной и, сколько я могу судить,
тонко чувствующей, это просто непростительно.

— Что же, — спросил я, — вы положили себе за
правило никогда таких книг не читать?

— Не пришлось, — отвечала она, — некогда было.

— Некогда! Я удивляюсь! Хоть бы вы, — продол-
жал я, обратившись к Приимкову, — приохотили вашу
жену.

— Яс удовольствием... — начал было Приимков,
но Вера Николаевна его перебила.

— Не притворяйся: ты сам небольшой охотник до
стихов.

— До стихов точно, — начал он, — я не очень; но
романы, например...

— Да что же вы делаете, чем вы занимаетесь по ве-
черам? — спросид я, — в карты играете?

— Иногда играем, — отвечала она,—да мало ли
есть чем заняться? Мы тоже читаем: есть хорошие со-
чинения, кроме стихов.

— Что вы на стихи так нападаете?

— Я на них не нападаю: я с детства привыкла не
читать этих выдуманных сочинений; матушке так было
угодно, а я чем больше живу, тем больше убеждаюсь
в том, что все, что матушка ни делала, все, что она
ни говорила, была правда, святая правда.

— Ну, как вы хотите, а я с вами согласиться не
могу: я убежден, что вы напрасно лишаете себя са-
мого чистого, самого законного наслаждения. Ведь вы
не отвергаете музыки, живописи: отчего же вы отвер-
гаете поэзию?

— Я ее не отвергаю: я до сих пор с ней не’ позна-
комилась — вот и все.
— Так я возьмусь за это! Ведь ваша матушка не
на всю жизнь запретила вам знакомство с произведе-
ниями изящной словесности?

— Нет; как я'вышла замуж, матушка сняла с меня
всякое запрещение; мне самой в мысли не приходило
читать... как вы это сказали?., ну, словом, читать ро,-
маны.

Я с недоумением-слушал Веру Николаевну: я этого
не ожидал.. „

Она смотрела на меня своим спокойным взором.
Птицы так смотрят, когда не боятся.

— Я вам принесу книгу! — воскликнул я.. (У
меня в голове мелькнул недавно мной прочтенный
«Фауст».)

Вера Николаевна тихонько вздохнула.

— Это... это не будет Жорж Санд? — спросила она
не без робости.

— А! значит, вы слыхали о ней? Ну, хоть бы она,
что же за беда?.. Нет, я вам принесу другого автора.
Ведь вы по-немецки не забыли?

— Нет, не забыла.

— Опа’ говорит, как немка, — подхватил При-
имков.

— Ну и прекрасно! я вам принесу... да вот вы
увидите, какую я вам удивительную вещь принесу.

— Ну, хорошо, увижу. А теперь пойдемте в сад,
а то Наташе на месте не сидится.

Она надела круглую соломенную шляпу, детскую
шляпу, точно такую же, какую надела ее дочь, только
побольше немного, и мы отправились в сад. Я шел
с ней рядом. На свежем воздухе, в тени высоких лип
ее лицо мне показалось еще милее, особенно когда
она слегка поворачивалась и закидывала голову, чтоб
посмотреть на меня из-под края шляпки. Если бы не
шедший за.нами Приимков, если бы не прыгавшая
перед нами девочка, я бы, право, мог подумать, что
мне не тридцать пять лет, а двадцать три года; что я
только собираюсь еще в Берлин, тем более что и сад,
в котором мы находились, весьма походил на. сад
в имении Ельцовой. Я. не. удержался и передал мое
впечатление Вере Николаевне.
— Мне все говорят, что я наружно мало измени- '
лась, — отвечала она, — впрочем, я и внутренно оста-
лась та же.

Мы подошли к небольшому китайскому домику.

— Вот такого домика у нас в Осиновке не было, —
сказала она, — но вы не смотрите, что он так обва-
лился и полинял: внутри очень хорошо и прохладно.

Мы вошли в домик. Я оглянулся.

— Знаете ли что, Вера Николаевна, — промолвил
я, — велите к моему приезду принести сюда стол и
несколько стульев. Здесь в самом деле чудесно. Я вам
здесь прочту... Гетева «Фауста»... вот какую вещь я
вам прочту.

— Да, здесь мух нет, — заметила она простодуш-
но, — а когда вы приедете?

— Послезавтра.

— Хорошо, — возразила она, — прикажу.

Наташа, которая вместе с нами вошла в домик,
вдруг вскрикнула и отскочила вся бледная.

— Что такое? — спросила Вера Николаевна.

— Ах, мама, — проговорила девочка, указывая
в угол пальцем, — посмотри, какой страшный паук!..

Вера Николаевна взглянула в угол: большой пест-
рый паук тихо всползал по стене.

— Чего же тут бояться?—сказала она, — он не
кусается, посмотри.

И, прежде чем я успел остановить ее, она взяла
безобразное насекомое в руку, дала ему побегать по
ладони и выбросила его вон.

— Ну, какая же вы храбрая! —воскликнул я,.

— В чем же тут храбрость? Этот паук не из ядо-
витых.

— Видно, вы попрежнему сильны в естественной
истории; а я бы его в руки не взял.

— Его нечего бояться, — повторила Вера Нико-
лаевна.

Наташа молча посмотрела на нас обоих и усмех-
нулась.

— Как она похожа на вашу матушку! — заме-
тил я.
— Да, — возразила Вера Николаевна с улыбкой
удовольствия, — это меня очень радует. Дай бог, чтобы
она не одним лицом на нее походила!

Нас позвали обедать, и после обеда я уехал. N3.
Обед был очень хорош и вкусен — это я в скобках за-
мечаю для тебя, объедало! Завтра я к ним свезу
«Фауста». Боюсь я, как бы мы со стариком Гете не
провалились. Опишу тебе все подробно.

Ну, а теперь что ты думаешь обо всех «сих проис-
шествиях»? Небось, ...что она произвела на меня силь-
ное впечатление, что я готов влюбиться и т. д.? Пу-
стяки, брат! Пора и честь знать. Довольно подура-
чился; полно! Не в мои годы начинать жизнь сызнова.
Притом же мне и прежде не такие женщины нрави-
лись... Впрочем, какие женщины мне нравились!!

Я содрогаюсь — сердцу больно —
Мне стыдно идолов моих.

Во всяком случае, я очень рад этому соседству,
рад возможности видеться с умным, простым, светлым
существом; а что будет дальше, узнаешь в свое время.

Твой П. Б.

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

От того же к тому же

Сельцо М...ое, 20-го июня 1850 г.

Чтение произошло вчера, милый друг, и как именно,
о том следуют пункты. Прежде всего спешу сказать:
успех неожиданный... то есть «успех» — не то слово...
Ну, слушай. Я "приехал к обеду. За столом нас было
шестеро: она, Приимков, дочка, гувернантка (незна-
чительная белая фигурка), я и какой-то старый немец,
в коротеньком коричневом фраке, чистый, выбритый, по-
тертый, с самым смирным и честным лицом, с беззубой
улыбкой, с запахом цикорного кофе... все старые
немцы так пахнут. Меня с ним познакомили: это был
некто Шиммель, учитель немецкого языка у соседей
Приимкова, князей Х...х. Вера Николаевна, кажется,

7 И. С. Тургенев, г. 6

177
благоволит к нему и пригласила его присутствовать на
чтении. Мы обедали поздно и долго не выходили из-за
стола, потом гуляли. Погода была чудесная. Утром
шел дождь и ветер шумел, а к вечеру все утихло. Мы
вместе с нею вышли на открытую поляну. Прямо над
поляной легко и высоко стояло большое розовое
облако; как дым тянулись по нем серые полосы; на
самом краю его, то показываясь, то исчезая, дрожала
звездочка, а немного подалее виднелся белый серп ме-
сяца на слегка поалевшей лазури. Я указал Вере Ни-
колаевне на это облако.

— Да, — сказала она, — это прекрасно, но по-
смотрите-ка сюда.

Я оглянулся. Закрывая собою заходившее солнце,
вздымалась огромная темносиняя туча; видом своим
она представляла подобие огнедышащей горьи; ее верх
широким снопом раскидывался по небу; яркой каймой
окружал ее зловещий багрянец и в одном месте, на
самой середине, пробивал насквозь ее тяжелую гро-
маду, как бы вырываясь из раскаленного жерла...

— Быть грозе, — заметил Приимков.

Но я отдаляюсь от главного. Я в последнем письме
забыл тебе сказать, что, приехав домой от Приимко-
вых, я раскаивался, что назвал именно «Фауста»; для
первого раза Шиллер гораздо бы лучше годился, уж
коли дело пошло на немцев. Особенно пугали меня
первые сцены до знакомства с Гретхен; насчет Мефи-
стофеля я тоже не был покоен. Но я находился под
влиянием «Фауста» и ничего другого не мог бы про-
честь с охотой. Когда уже совсем стемнело, мы отпра-
вились в китайский домик; его накануне привели в по-
рядок. Прямо против двери, перед диванчиком, стоял
круглый стол, покрытый ковром; кругом расставлены
были кресла и стулья; на столе горела лампа. Я сел
на диванчик, достал книжку. Вера Николаевна поме-
стилась на креслах несколько поодаль, недалеко от
двери. За дверью, среди тьмы, выставлялась, слегка
качаясь, зеленая ветка акации, освещенная лампой;
изредка вливалась в комнату струя ночного воздуха.
Приимков сел близ меня у стола, немец возле него.
Гувернантка осталась с Наташей в доме. Я произнес
небольшую вступительную речь: упомянул о старинной
легенде доктора Фауста, о значении Мефистофеля,
о самом Гете и попросил остановить меня, если что по-
кажется непонятным. Потом я откашлянулся... Приим-
ков спросил меня, не нужно ли мне воды с сахаром и,
по всему можно было заметить, остался очень собой
доволен, что сделал мне этот вопрос. Я отказался.
Глубокое молчание воцарилось. Я начал читать, не
поднимая глаз; мне было неловко, сердце билось, и
голос дрожал. Первое восклицание сочувствия вырва-
лось у немца, и в продолжение чтения он один нару-
шал тишину... «Удивительно! возвышенно! — твердил
он, изредка прибавляя: —А вот это глубоко». Приим-
ков, как я мог заметить, скучал: по-немецки понимал
он довольно плохо и сам сознавался, что стихов не
любит!.. Вольно ж было ему! Я за столом хотел было
намекнуть, что чтение может обойтись без него, да по-
совестился. Вера Николаевна не шевелилась; раза два
я украдкой взглянул на нее: глаза ее внимательно и
прямо были устремлены на меня; ее лицо мне показа-
лось бледным. После первой встречи Фауста с Гретхен
она отделилась от спинки кресел, сложила руки и в та-
ком положении осталась неподвижной до конца.
Я чувствовал, что Приимкову тошно приходилось, и
это меня сперва охлаждало, но понемногу я забыл
о нем, разгорячился и читал с жаром, с увлечением...
Я читал для одной Веры Николаевны: внутренний го-
лос говорил мне, что «Фауст» на нее действует. Когда
я кончил (интермеццо я пропустил: эта штука по ма-
нере принадлежит уже ко второй части; да из «Ночи
на Брокене» я кое-что выкинул)... когда я кончил,
когда прозвучало это последнее «Генрих!» — немец
с умилением произнес: «Боже! как прекрасно!» Приим-
ков, словно обрадованный (бедняк!) вскочил, вздохнул
и начал благодарить меня за доставленное удоволь-
ствие... Но я не отвечал ему: я глядел на Веру Нико-
лаевну... Я хотел услыхать, что она скажет. Она
встала, подошла нерешительными шагами к двери, по-
стояла на пороге и тихонько вышла в сад. Я бросился
за ней вслед. Она успела уже отойти несколько шагов;
платье ее чуть белело в густой тени.
— Что же? — крикнул я, — вам не понравилось?

Она остановилась.

— Можете вы оставить мне эту книгу? — раздался
ее голос.

— Я вам ее подарю, Вера Николаевна, если вы же-
лаете иметь ее.

— Благодарствуйте! — отвечала она и скрылась.

Приимков и немец подошли ко мне.

— Как удивительно тепло! — заметил Приимков, —
даже душно. Но куда жена пошла?

— Кажется, домой, — отвечал я.

— Я думаю, скоро пора ужинать, — возразил он. —
Вы превосходно читаете, — прибавил он погодя не-
много.

— Вере Николаевне, кажется, понравился
«Фауст», — проговорил я.

— Без сомнения! — воскликнул Приимков.

— О, конечно! — подхватил Шиммель.

Мы пришли в дом.

— Где барыня? — спросил Приимков у попавшейся
нам навстречу горничной.

— В спальню пойти изволили.

Приимков отправился в спальню.

Я вышел на террасу вместе с Шиммелем. Старик
поднял глаза к небу.

— Сколько звезд! — медленно проговорил он, по-
нюхав табаку, — и это все миры, — прибавил он и по-
нюхал в другой раз.

Я не почел за нужное отвечать ему и только молча
посмотрел вверх. Тайное недоумение тяготило мою
душу... Звезды, мне казалось, серьезно глядели на нас.
Минут через пять явился Приимков и позвал нас в сто-
ловую. Скоро пришла и Вера Николаевна. Мы сели.

— Посмотрите-ка на Верочку, — сказал мне При-
имков.

Я взглянул на нее.

— Что? ничего не замечаете?

Я действительно заметил перемену в ее лице, но,
не знаю почему, отвечал:

— Нет, ничего.

— Глаза у ней красны, — продолжал Приимков.
Я промолчал.

— Вообразите, я пришел к ней наверх и застаю ее:
она плачет. Этого с ней давно не случалось. Я вам
могу сказать, когда она в последний раз плакала:
когда Саша у нас скончалась. Вот что вы наделали
с вашим «Фаустом»! —прибавил он с улыбкой.

— Стало быть, Вера Николаевна, — начал я, — вы
теперь видите, что я был прав, когда...

— Я этого не ожидала, — перебила она меня, — но
бог еще знает, правы ли вы. Может быть, оттого ма-
тушка и запрещала мне читать подобные книги, что
она знала...

Вера Николаевна остановилась.

— Что знала? — повторил я. — Говорите.

— К чему? Мне и так совестно: о чем это я пла-
кала? Впрочем, мы еще с вами потолкуем. Я многое
совсем не поняла.

— Отчего же вы меня не* остановили?

— Слова-то я все поняла и смысл их, но...

Она не докончила речи и задумалась. В это мгно-
вение из саду пронесся шум листьев, внезапно поко-
лебленных налетевшим ветром. Вера Николаевна
вздрогнула и повернулась лицом к раскрытому окну.

— Я вам говорил, что будет гроза! — воскликнул
Приимков. — А ты, Верочка, чего это так вздраги-
ваешь?

Она взглянула на него молча. ' Слабо и далеко
сверкнувшая молния таинственно отразилась на ее не-
движном лице.

— Все по милости «Фауста», — продолжал Приим-
ков. — После ужина надо будет сейчас на боковую...
не правда ли, господин Шиммель?

— После нравственного удовольствия физический
отдых столь же благодетелен, сколь полезен, — возра-
зил добрый немец и выпил рюмочку водки.

После ужина мы тотчас разошлись. Прощаясь
с Верой Николаевной, я пожал ей руку: рука у ней
была холодна. Я пришел в отведенную мне комнату и
долго стоял перед окном, прежде чем разделся и лег
в постель. Предсказание Приимкова сбылось: гроза
надвинулась и разразилась. Я слушал шум ветра, стук
и хлопанье дождя, глядел, как при каждой вспышке
молнии церковь, вблизи построенная над озером, то
вдруг являлась черною на белом фоне, то белою на
черном, то опять поглощалась мраком... Но мысли мои
были далеко. Я думал о Вере Николаевне, думал о том,
что она мне скажет, когда прочтет сама «Фауста»,
думал о ее слезах, вспоминал, как она слушала...

Гроза уже давно прошла — звезды засияли, все за-
молкло кругом. Какая-то неизвестная мне птица пела
на разные голоса, несколько раз сряду повторяя одно
и то же колено. Ее звонкий, одинокий голос странно
звучал среди глубокой тишины; а я все еще не ло-
жился...

На другое утро я раньше всех сошел в гостиную и
остановился перед портретом Ельцовой. «Что, взяла, —
подумал я с тайным чувством насмешливого торже-
ства, — ведь вот же прочел твоей дочери запрещенную
книгу!» Вдруг мне почудилось... ты, вероятно, заме-
тил, что глаза ей face всегда кажутся устремлен-
ными прямо на зрителя... но на этот раз мне, право, по-
чудилось, что старуха с укоризной обратила их на меня.

Я отвернулся, подошел к окну и увидел Веру Ни-
колаевну. С зонтиком на плече, с легкой белой косын-
кой на голове, шла она по саду. Я тотчас вышел из
дому и поздоровался с нею.

— Я всю ночь не спала, — сказала она мне, —
у меня голова болит; я вышла на воздух — авось
пройдет.

— Неужели это от вчерашнего чтения? — спро-
сил я.

— Конечно: я к этому не привыкла. В этой вашей
книге есть вещи, от которых я никак отделаться не
могу; мне кажется, это они мне так жгут голову, —
прибавила она, приложив руку ко лбу.

— И прекрасно, — промолвил я, — но вот что
дурно: боюсь я, как бы эта бессонница и головная боль
не отбили у вас охоты читать такие вещи.

— Вы думаете? — возразила она и сорвала мимо-
ходом ветку дикого жасмина. — Бог знает! Мне ка-
жется, кто раз ступит на эту дорогу, тот уже назад не
вернется.
Она вдруг бросила ветку в сторону.

— Пойдемте сядемте в эту беседку, — продолжала
она, — и, пожалуйста, до тех пор, пока я не заговорю
с вами сама, не упоминайте мне... об этой книге. (Она
как будто боялась произнести имя «Фауста».)

Мы вошли в беседку, сели.

— Я не буду говорить вам о «Фаусте», — начал
я, — но вы позволите мне поздравить вас и сказать
вам, что я вам завидую.

— Вы мне завидуете?

— Да; вам, как я теперь вас знаю, с вашей душою,
сколько предстоит наслаждений! Есть великие поэты,
кроме Гете: Шекспир, Шиллер... да и наш Пушкин...
и с ним вам надо познакомиться.

Она молчала и чертила зонтиком по песку.

О, друг мой Семен Николаич! если б ты мог видеть,
как она была мила в это мгновение: бледная почти до
прозрачности, слегка наклоненная, усталая, внутренне
расстроенная — и все-таки ясная, как небо! Я говорил,
говорил долго, потом умолк — и так сидел молча да
глядел на нее...

Она не поднимала глаз и продолжала то чертить
зонтиком, то стирать начерченное. Вдруг раздались
проворные детские шаги: Наташа вбежала в беседку.
Вера Николаевна выпрямилась, встала й, к удивле-
нию моему, с какой-то порывистой нежностью обняла
свою дочь... Это не в ее привычках. Потом явился
Приимков. ' Седовласый, но аккуратный младенец
Шиммель уехал до света, чтоб не пропустить урока.
Мы пошли пить чай.

Однако я устал; пора кончить это писщмо. Оно
должно показаться тебе нелепым, смутным. Я сам чув-
ствую себя смутным. Мне не по себе. Я не знаю, что
со мною. Мне то и дело мерещится маленькая комната
с голыми стенами, лампа, раскрытая дверь; запах и
свежесть ночи, а там, возле двери, внимательное моло-
дое лицо, легкие белые одежды... Я понимаю теперь,
почему я хотел на ней жениться: я, видно, не так был
глуп перед поездкой в Берлин, как я до сих пор думал.
Да, Семен Николаич, в странном состоянии духа нахо-
дится ваш друг. Все это, я знаю, пройдет... а если не
пройдет — ну, что ж? не пройдет. Но я все-таки собой
доволен: во-первых, я удивительный провел вечер;
а во-вторых, если я разбудил эту душу, кто может
меня обвинить? Старуха Ельцова пригвождена к стене
и должна молчать. Старуха!., подробности ее жизни
не все мне известны; но я знаю, что она убежала из
отцовского дома: видно, недаром она родилась от
итальянки. Ей хотелось застраховать свою дочь... По-
смотрим.

Бросаю перо. Ты, насмешливый человек, пожалуй-
ста, думай обо мне, что хочешь, но не глумись надо
мною письменно. Мы с тобой старые приятели и
должны щадить друг друга. Прощай!

Твой П. Б.

ПИСЬМО ПЯТОЕ

От того же к тому же

Сельцо М...ое, 26-го июля 1850 г.

Я давно к тебе не писал, милый Семен Николаич;
кажется, больше месяца. Писать было о чем, да лень
одолела. Говоря правду, я почти не вспомнил о тебе
все это время. Но из последнего твоего письма ко мне
я могу заключить, что ты делаешь предположения на
мой счет, которые несправедливы, то есть не совсем
справедливы. Ты думаешь, что я увлечен Верой (мне
как-то неловко называть ее Верой Николаевной); ты
ошибаешься. Конечно, я вижусь с ней часто, она мне
нравится чрезвычайно... да кому бы она не понрави-
лась? Хотел бы я тебя посмотреть на моем месте. Уди-
вительное создание! Проницательность мгновенная
рядом с неопытностью ребенка, ясный, здравый смысл
и врожденное чувство красоты, постоянное стремление
к правде, к высокому, и понимание всего, даже пороч-
ного, даже смешного — и надо всем этим, как белые
крылья ангела, тихая женская прелесть... Да что и го-
ворить! Мы много читали, много толковали с ней в те-
чение этого месяца. Читать с ней — наслаждение,
какого я еще не испытывал. Точно новые страны
открываешь. В восторг она ни от чего не приходит: все
шумное ей чуждо; она тихо светится вся, когда ей что
нравится, и лицо принимает такое благородное и доб-
рое... именно доброе выражение. С самого раннего дет-
ства Вера не знала, что такое ложь: она привыкла
к правде, она дышит ею, а потому и в поэзии одна
правда кажется ей естественной; она тотчас, без труда
и напряжения, узнает ее, как знакомое лицо... великое
преимущество и счастие! Нельзя за это не помянуть
добром ее матери. Сколько раз думал я, глядя на
Веру: да, прав Гете: «добрый человек в неясном своем
стремлении всегда чувствует, где настоящая дорога» !.
Одно досадно: муж все тут вертится. (Пожалуйста, не
смейся глупым смехом, не оскверняй даже мыслью на-
шей чистой дружбы.) Он столь же способен понимать
поэзию, как я расположен играть на флейте, а не хочет
отстать от жены, просветиться тоже желает. Иногда
она сама меня выводит из терпенья; вдруг найдет на
нее стих какой-то: ни читать не хочет, ни разговари-
вать, шьет в пяльцах, возится с Наташей, с ключницей,
в кухню вдруг сбегает или просто сидит, поджав руки,
и посматривает в окошко, а не то примется играть
с няней в дурачки... Я заметил: в этих случаях к ней
приставать не должно, а лучше подождать, пока она
сама подойдет, заговорит или возьмется за книжку.
Самостоятельности в ней много, и я очень этому рад.
Бывало, помнишь, в дни нашей юности, какая-нибудь
девочка повторяет тебе, как умеет, твои же слова, а ты
восхищаешься этим эхом и, пожалуй, поклоняешься
ему, пока не раскусишь, в чем дело; а эта... пет: эта
сама по себе. На веру она ничего не примет; авторите-
том ее не запугаешь; спорить она не станет, но и не
поддастся. О «Фаусте» мы с ней рассуждали не
однажды: но — странное дело! —о Гретхен она ничего
сама не говорит, а только слушает, что я ей скажу.
Мефистофель ее пугает не как черт, а как «что-то
такое, что в каждом человеке может быть»... Это ее
собственные слова. Я начал было толковать ей, что это
«что-то» мы называем рефлексией; но она не поняла

1 «Фауст», пролог 1-ой части. (Прим, автора.)
слова рефлексия в немецком смысле: она только знает
одну французскую «reflexion» 1 и привыкла почитать
ее полезной. Удивительные наши отношения! С неко-
торой точки зрения я могу сказать, что имею на нее
влияние большое и как бы воспитываю ее; но и она,
сама того не замечая, во многом меня переделывает
к лучшему. Я, например, только по ее милости недавно
открыл, какая бездна условного, риторического во мно-
гих прекрасных, известных поэтических произведениях.
К чему она остается холодною, то уже в моих глазах
заподозрено. Да, я стал лучше, яснее. Быть к ней
близким, видаться с нею и остаться прежним челове-
ком — невозможно.

Что же из этого всего выйдет? — спросишь ты. Да,
право, я думаю — ничего. Я весьма приятно проведу
время до сентября, а там уеду. Темна и скучна пока-
жется мне жизнь в первые месяцы... Привыкну. Я знаю,
как опасна какая бы то ни было связь между мужчи-
ной и молодой женщиной, как незаметно одно чувство
сменяется другим... Я бы сумел оторваться, если б я
не сознавал, что мы оба совершенно покойны. Правда,
однажды между нами произошло что-то странное. Не
знаю, как и вследствие чего — помнится, мы читали
«Онегина» — я у ней поцеловал руку. Она слегка ото-
двинулась, устремила на меня взгляд (я, кроме ее, ни
у кого не видал такого взгляда: в нем и задумчивость,
и внимание, и какая-то строгость)... вдруг покраснела,
встала и ушла. В тот день мне уж не удалось быть
с ней наедине. Она избегала меня и битых четыре часа
играла с мужем, няней и гувернанткой в свои козыри!
На другое утро она предложила мне идти в сад. Мы
прошли его весь до самого озера. Она вдруг, не обора-
чиваясь ко мне, тихо прошептала: «Пожалуйста, впе-
ред не делайте этого!» и тотчас начала мне что-то рас-
сказывать... Я был очень пристыжен.

Я должен сознаться, что образ ее не выходит у меня
из головы, и я едва ли не с тем намерением стал
писать к тебе письмо, чтобы иметь возможность думать
и говорить о ней. Я слышу фырканье и топот лошадей:

1 Размышление (франц.).
это мне подают коляску. Еду к ним. Кучер мой уже
не спрашивает меня теперь, куда ехать, когда я сажусь
в экипаж, — прямо везет к Приимковым. За две версты
до их села, на крутом повороте дороги, усадьба их
внезапно выглядывает из-за березовой рощи... У меня
всякий раз радостно станет на сердце, как только
блеснут вдали ее окна. Шиммель (безвредный этот
старик изредка к ним приезжает; князей Х...х они,
слава богу, видели всего раз)... Шиммель недаром го-
ворит со свойственною ему скромною торжествен-
ностью, указывая на дом, где живет Вера: «Это оби-
тель мира!» В этом доме точно поселился мирный
ангел...

Крылом своим меня одень,
Волненье сердца утиши, —
И благодатна будет тень
Для очарованной души...

Ну, однако, довольно; а то ты бог знает что поду-
маешь. До следующего раза... Что-то напишу я в сле-
дующий раз? Прощай! Кстати, она никогда не скажет:
прощайте, а всегда: ну, прощайте. Мне это ужасно
нравится.

Твой П. Б.

Р. S. Я не помню, сказывал ли я тебе, что она знает,
что я за нее сватался.

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

От того же к тому же

Сельцо М...ое, 10 августа 1850 г.

Сознайся, ты ожидаешь от меня письма либо от-
чаянного, либо восторженного... Не тут-то было.
Письмо мое будет, как все письма. Нового ничего не
произошло, да, кажется, и произойти не может. На
днях мьь катались в лодке по озеру. Опишу тебе это
катанье. Нас было трое: она, Шиммель и я. Не пони-
маю, что ей за охота .так часто приглашать этого
старика. Х...ие дуются на него, говорят, что он стал пре-
небрегать своими уроками. Впрочем, на этот раз он
был забавен. Приимков не поехал с нами: у него бо-
лела голова. Погода была славная, веселая: большие,
точно разодранные белые тучи по синему небу, везде
блеск, шум в деревьях, плесканье и шлепанье воды
у берега, на волнах беглые, золотые змейки, свежесть
и солнце! Сперва мы с немцем гребли; потом мы под-
няли парус и помчались. Нос лодки так и занырял,
а за кормою след шипел и пенился. Она села у руля и
стала править; на голову она повязала платок: шляпу
бы снесло; кудри вырывались из-под него и мягко би-
лись по воздуху. Она твердо держала руль своей за-
горелой ручкой и улыбалась брызгам, изредка летев-
шим ей в лицо. Я прикорнул на дне лодки, недалеко
от ее ног; немец достал трубку, закурил свой кнастер
и — вообрази — запел довольно приятным басом.
Сперва он спел старинную песенку: «Freu’t euch des
Lebens» \ потом арию из «Волшебной флейты», потом
романс под названием: «Азбука любви»— «Das А-В-С
der Liebe». В этом романсе проходится — с прилич-
ными прибаутками, разумеется — вся азбука, начиная
с А, Бе, Це, Де, — Вен их дих зе!1 2 и кончая: У, Фау,
Be, Икс — Мах эйнен кникс!3 Он пропел все куплеты
с чувствительным выражением; но надо было видеть,
как плутовски он прищурил левый глаз на слове: кникс!
Вера засмеялась и погрозила ему пальцем. Я заметил,
что, сколько мне кажется, господин Шиммель, в свое
время, был малый не промах. «О да, и я мог постоять
за себя!» — возразил он с важностью, выколотил пепел
из трубки себе на ладонь и, полезая пальцами в кисет,
ухарски, сбоку, укусил мундштук чубука. «Когда я
был студентом, — прибавил он, — о-хо-хо!» Больше он
ничего не сказал. Но что это было за: о-хо-хо! Вера
попросила его спеть какую-нибудь студенческую песню,
и он спел ей: «Knaster, den gelben» 4, но на последней

1 Радуйтесь жизни (нем.).

2 Когда я тебя вижу (нем.).

3 Сделай книксен (нем.).

4 Трубочный желтый табак (нем.).
ноте сфальшивил. Очень уж он раскутился. Между тем
ветер усилился, волны покатились довольно большие,
лодку слегка накренило; ласточки зашныряли низко
вокруг нас. Мы переставили парус, начали лавировать.
Ветер вдруг перескочил, мы не успели справиться —
волна шлепнула через борт, лодка сильно зачерпнула.
И тут немец показал себя молодцом; вырвал у меня
веревку и поставил парус как следовало, промолвив
притом: «Вот как это делается в Куксгафене!» — «So
macht man’s in Cuxhafen!»

Вера, вероятно, испугалась, потому что побледнела,
но, по своему обыкновению, не произнесла ни слова,
подобрала платье и поставила носки на перекладину
лодки. Мне вдруг пришло в голову стихотворение Гете
(я с некоторых пор весь заражен им)... помнишь: «На
волнах сверкают тысячи колеблющихся звезд», и про-
чел его громко. Когда я дошел до стиха: «Глаза мои,
зачем вы опускаетесь?» — она слегка приподняла свои
глаза (я сидел ниже ее: взор ее падал на меня сверху)
и долго смотрела вдаль, щурясь от ветра... Легкий
дождь налетел мгновенно и запрыгал пузырями по
воде. Я предложил ей свое пальто: она накинула его
себе на плечи. Мы пристали к берегу — не у при-
стани — и до дому дошли пешком. Я вел ее под руку.
Мне все как будто хотелось сказать ей что-то; но я
молчал. Однако я, помнится, спросил ее, зачем она,
когда бывает дома, всегда сидит под портретом гос-
пожи Ельцовой, словно птенчик под крылом матери?
«Ваше сравнение очень верно, — возразила она, —
я бы никогда не желала выйти из-под ее крыла». —
«Не желали бы выйти на волю?» — спросил я опять.
Она ничего не отвечала.

Я не знаю, зачем я рассказал тебе эту прогулку, —
потому разве, что она осталась в моей памяти, как
одно из самых светлых событий прошедших дней, хотя
в сущности какое же это событие? Мне было так
отрадно и безмолвно весело, и слезы, слезы легкие и
счастливые, так и просились из глаз.

Да! вообрази, на другой день, проходя в саду мимо
беседки, слышу я вдруг чей-то приятный, звучный
женский голос поет: «Freu’t euch des Lebens...» Я загля-
нул в беседку: это была Вера. «Браво! — воскликнул
я, — я и не знал, что у вас такой славный голос!» Она
застыдилась и умолкла. Кроме шуток, у ней отличный,
сильный сопрано. А она, я думаю, и не подозревала,
что у ней хороший голос. Сколько нетронутых богатств
еще таится в ней! Она сама себя не знает. Но не
правда ли, что такая женщина в наше время редкость?

12 августа.

Престранный разговор был у нас вчера. Речь зашла
сперва о привидениях. Вообрази: она в них верит и го-
ворит, что имеет на то свои причины. Приимков, кото-
рый тут же сидел, опустил глаза и покачал головою,
как бы подтверждая ее слова. Я стал было ее расспра-
шивать, но скоро заметил, что этот разговор был ей
неприятен. Мы начали говорить о воображении, о силе
воображения. Я рассказал, что в молодости я, много
мечтая о счастии (обыкновенное занятие людей, кото-
рым в жизни не повезло или не везет), между прочим,
мечтал о том, какое было бы блаженство провести
вместе с любимой женщиной несколько недель в Вене-
ции. Я так часто думал об этом, особенно по ночам,
что у меня понемногу сложилась в голове целая кар-
тина, которую я мог, по желанию, вызвать перед со-
бою: стоило только закрыть глаза. Вот что мне пред-
ставлялось: ночь, луна, свет от луны белый и нежный,
запах... ты думаешь, лимона? нет, ванили, запах как-
туса, широкая водная гладь, плоский остров, заросший
оливами; на острове, у самого берега, небольшой мра-
морный дом, с раскрытыми окнами; слышится музыка,
бог знает откуда; в доме деревья с темными листьями,
и свет полузавешенной лампы; из одного окна переки-
нулась тяжелая бархатная мантия с золотой бахромой
и лежит одним концом на воде; а облокотись на ман-
тию, рядом сидят он и она и глядят вдаль туда, где
виднеется Венеция. Все это так ясно мне представля-
лось, как будто я все это видел собственными глазами.
Она выслушала мои бредни и сказала, что и она тоже
часто мечтает, но что ее мечтания другого рода: она
либо воображает себя в степях Африки, с каким-ни-
будь путешественником, либо отыскивает следы Франк-
лина на Ледовитом океане; живо представляет себе
все лишения, которым должна подвергаться, все труд-
ности, с которыми приходится бороться...

— Ты начиталась путешествий, — заметил ее муж.

— Может быть, — возразила она, — но коли уж
мечтать, что за охота мечтать о несбыточном?

— А почему же нет? — подхватил я. — Чем бедное
несбыточное виновато?

— Я не так выразилась, — промолвила она, — я хо-
тела сказать, что за охота мечтать о самой себе,
о своем счастии? О нем думать нечего; оно не прихо-
дит— что за ним гоняться! Оно как здоровье: когда
его не замечаешь, значит, оно есть.

Эти слова меня удивили. В этой женщине великая
душа, поверь. мне... От Венеции разговор перешел
к Италии, к итальянцам. Приимков вышел, мы с Верой
остались одни.

— Ив ваших жилах течет итальянская кровь, —
заметил я.

— Да, — возразила она, — хотите, я покажу вам
портрет моей бабушки?

— Сделайте одолжение.

Она пошла в свой кабинет и принесла оттуда до-
вольно большой золотой медальон. Раскрыв этот ме-
дальон, я увидел превосходно написанные миниатюр-
ные портреты отца Ельцовой и его жены — этой
крестьянки из Альбано. Дед Веры поразил меня сход-
ством с своей дочерью. Только черты у него, окайм-
ленные белым облаком пудры, казались еще строже,
заостреннее и резче, а в маленьких желтых глазах
просвечивало какое-то угрюмое уцрямство. Но что за
лицо было у итальянки! сладострастное, раскрытое,
как расцветшая роза, с большими влажными глазами
навыкате и самодовольно улыбавшимися, румяными
губами! Тонкие чувственные ноздри, казалось, дро-
жали и расширялись, как после недавних поцелуев; от
смуглых щек так и веяло зноем и здоровьем, роскошью
молодости и женской силы... Этот лоб не мыслил
никогда, да и слава богу! Она нарисована в своем
альбанском наряде; живописец (мастер!) поместил
виноградную ветку в ее волосах; черных, как смоль, с
яркосерыми отблесками: это вакхическое украшение
идет как нельзя более к выражению ее лица. И знаешь
ли, кого мне -напоминало это лицо? Мою Манон Леско
в черной рамке. И что всего удивительнее: глядя на
этот портрет, я вспомнил, что у Веры, несмотря на со-
вершенное несходство очертаний, мелькает иногда
что-то похожее на эту улыбку, на этот взгляд....

Да, повторяю: ни она сама, ни другой кто на свете
не знает еще всего, что таится в ней...

Кстати! Ельцова, перед свадьбой своей дочери, рас-
сказала ей всю свою жизнь, смерть своей матери
и т. д., вероятно, с поучительною целью. На Веру осо-
бенно подействовало то, что она услыхала о деде, об
этом таинственном Ладанове. Не от этого ли она верит
в привидения? Странно! сама она такая чистая и свет-
лая, а боится всего мрачного, подземного и верит
в него...

Но довольно. К чему писать все это? Впрочем, так
как оно уже написалось, то пусть и отправляется
к тебе.

Твой 77. Б.

ПИСЬМО СЕДЬМОЕ
От того же к тому vice

Сельцо М...ое, 22-го августа.

Берусь за перо спустя десять дней после последнего
письма... О, мой друг, я не могу скрываться более...
Как мне тяжело! как я ее люблю! Ты можешь себе
представить, с каким горьким содроганьем пишу я это
роковое слово. Я не мальчик, даже не юноша; я уже
не в той поре, когда обмануть другого почти невоз-
можно, а самого себя обмануть ничего не стоит. Я все
знаю и вижу ясно. Я знаю, что мне под сорок лет, что
она жена другого, что она любит своего мужа; я очень
хорошо знаю, что от несчастного чувства, которое мною
овладело, мне, кроме тайных терзаний и окончательной
растраты жизненных сил, ожидать нечего, — я все это
знаю, я ни на что не надеюсь и ничего не хочу; но от
этого мне не легче. Уже с месяц тому назад начал я
замечать, что влечение мое к ней становилось все силь-
ней и сильней. Это меня отчасти смущало, отчасти
даже радовало... Но мог ли я ожидать, что со мною
повторится все то, чему, казалось, так же, как и моло-
дости, нет возврата? Да что я говорю! Так я никогда
не любил, нет, никогда! Манон Леско, Фретильоны —
вот были мои кумиры. Такие кумиры разбить легко;
а теперь... я только теперь узнал, что значит полюбить
женщину. Стыдно мне даже говорить об этом; но оно
так. Стыдно мне... Любовь все-таки эгоизм; а в мои
годы эгоистом быть непозволительно: нельзя в три-
дцать семь лет жить для себя; должно жить с пользой,
с целью на земле, исполнять свой долг, свое дело. И я
принялся было за работу... Вот опять все развеяно,
как вихрем! Теперь я понимаю, о чем я писал тебе
в первом моем письме; я понимаю, какого испытания
мне недоставало. Как внезапно обрушился этот удар
на мою голову! Стою и бессмысленно гляжу вперед:
черная завеса висит перед самыми глазами; на душе
тяжело и страшно! Я могу себя сдерживать, я наружно
спокоен не только при других, даже наедине; не бесно-
ваться же мне в самом деле как мальчику! Но червь
вполз в мое сердце и сосет его днем и ночью. Чем это
кончится? До сих пор я в ее отсутствие тосковал и
волновался и при ней утихал тотчас... Теперь я при ней
непокоен — вот что меня пугает. О, друг мой, как тя-
жело стыдиться слез своих, скрывать их!.. Одной моло-
дости позволительно плакать; слезы идут к ней одной...

Я не могу перечесть это письмо; .оно у меня вырва-
лось невольно, как стон. Я не могу ничего прибавить,
ничего рассказать... Дай срок: я приду в себя, овладею
своею душою, я буду говорить с тобою, как мужчина,
а теперь мне бы хотелось прислонить мою голову
к твоей груди и...

О Мефистофель! и ты мне не помогаешь. Я остано-
вился с намерением, с намерением раздражал в себе
ироническую жилу, напоминал самому себе, как
смешны и приторны покажутся мне через год, через
полгода эти жалобы, эти излияния... Нет, Мефистофель
бессилен, и зуб его притупел... Прощай.

' Твой П. Б.
ПИСЬМО ВОСЬМОЕ

От того же к тому же

Сельцо М...ое, 8 сентября 1850.

Любезный друг мой, Семен Николаич!

Ты слишком к сердцу принял мое последнее письмо.
Ты знаешь, как я всегда склонен к преувеличиванию
моих ощущений. Это у меня как-то невольно делается:
бабья натура! С годами это, конечно, пройдет; но, при-
знаюсь со вздохом, до сих пор я все еще не исправился.
А потому успокойся. Не буду отрицать впечатления,
произведенного на меня Верой, но опять-таки скажу:
во всем этом нет ничего необыкновенного. Приезжать
тебе сюда, как ты пишешь, совсем не следует. Скакать
за тысячу верст бог знает из-за чего — да это было бы
безумие! Но я очень благодарен тебе за это новое до-
казательство твоей дружбы и, поверь мне, никогда его
не забуду. Твое путешествие сюда потому еще не-
уместно, что я сам скоро намерен выехать в Петер-
бург. Сидя на твоем диване, я расскажу тебе многое,
а теперь, право, не хочется: чего доброго, опять раз-
болтаюсь и напутаю. Перед выездом я тебе еще на-
пишу. Итак, до скорого свидания. Будь здоров и весел
и не сокрушайся слишком об участи — преданного
тебе /7. Б.

ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ

, От того же к тому же

Село П...ое, 10 марта 1853.

Я долго не отвечал на твое письмо; я все эти дни
думал о нем. Я чувствовал, что оно внушено тебе не
праздным любопытством, а истинным дружеским уча-
стием; но я все-таки колебался: последовать ли мне
твоему совету, исполнить ли твое желание? Наконец,
я решился; я все расскажу тебе. Облегчит ли меня моя
исповедь, как ты полагаешь, не знаю; но мне кажется,
что я не вправе скрыть от тебя то, что навсегда изме-
нило жизнь мою; мне кажется, что я даже остался бы
виновным... увы! еще более виновным перед той незаб-
венной, милой тенью, если б я не поверил печальной
нашей тайны единственному сердцу, которым я еще
дорожу. Ты один, может быть, на земле помнишь
о Вере, и ты судишь о ней легкомысленно и ложно;
этого я допустить не могу. Узнай же все. Увы! это все
можно передать двумя словами. То, что было между
нами, промелькнуло мгновенно, как молния, и как
молния принесло смерть и гибель...

С тех пор как ее не стало, с тех пор как я посе-
лился в эту глушь, которой уже не покину до конца
дней моих, прошло с лишком два года, и все так ясно
в моей памяти, так еще живы мои раны, так горько
мое горе...

Я не стану жаловаться. Жалобы, раздражая, уто-
ляют печаль, но не мою. Стану рассказывать.

Помнишь ты мое последнее письмо — то письмо,
в котором я подумал было рассеять твои опасения и
отсоветовал тебе выезжать из Петербурга? Ты запо-
дозрил его принужденную развязность, ты не поверил
нашему скорому свиданию: тьнбыл прав. Накануне того
дня, когда я написал к тебе, я узнал, что я любим.

Начертав эти слова, я понял, как трудно мне будет
продолжить мой рассказ до конца. Неотступная
мысль об ее смерти будет терзать меня с удвоенной
силой, меня будут жечь эти воспоминания... Но я по-
стараюсь совладать с собою и либо брошу писать, либо
не скажу ненужного слова.

Вот как я узнал, что Вера меня любит. Прежде
всего я должен тебе сказать (и ты мне поверишь), что
до того дня я решительно ничего не подозревал.
Правда, она иногда стала задумываться, чего с ней
прежде не бывало; но я не понимал, отчего это с ней
делалось. Наконец, в один день, седьмого сентября —
памятный для меня день — вот что случилось. Ты
знаешь, как я любил ее и как мне было тяжело. Я бро-
дил, как тень, места не мог найти. Я хотел было
остаться дома, но не вытерпел и отправился к ней.
Я застал ее одну в кабинете. Приимкова не было
дома: он уехал на охоту. Когда я вошел к Вере, она
пристально посмотрела на меня и не ответила на мои
поклон. Она сидела у окна; на коленях у ней лежала
книга, которую я узнал тотчас: это был мой «Фауст».
Лицо ее выражало усталость. Я сел против нее. Она
попросила меня прочесть вслух ту сцену Фауста с Грет-
хен, где она спрашивает его, верит ли он в бога. Я взял
книгу и начал читать. Когда я кончил, я взглянул на
нее. Прислонив голову к спинке кресел и скрестив на
груди руки, она все так же пристально смотрела на
меня.

Не знаю, отчего у меня сердце вдруг забилось.

— Что вы со мной сделали! — проговорила она
медленным голосом.

— Как? — произнес я с смущением.

— Да, что вы со мной сделали! — повторила она<

— Вы хотите сказать, — начал я, — зачем я убедил
вас читать такие книги?

Она встала молча и пошла вон из комнаты. Я гля-
дел за нею вслед.

На пороге двери она остановилась и обернулась ко
мне.

— Я вас люблю, — сказала она, — вот что вы со
мной сделали.

Кровь мне бросилась в голову...

— Я вас люблю, я в вас влюблена, — повторила
Вера.

Она ушла и заперла за собою дверь. Не стану тебе
описывать, что произошло тогда со мной. Помню, я вы-
шел в сад, забрался в глушь, прислонился к дереву, и
сколько я там простоял, сказать не могу. Я словно за-
мер; чувство блаженства по временам волной пробе-
гало по сердцу... Нет, не стану говорить об этом. Голос
Приимкова вызвал меня из оцепененья; ему послали
сказать, что я приехал: он вернулся с охоты и искал
меня. Он изумился, найдя меня в саду одного, без
шляпы, и повел меня в дом. «Жена в гостиной, — про-
молвил он, — пойдемте к ней». Ты можешь себе пред-
ставить, с какими чувствами переступил я. порог го-
стиной. Вера сидела в углу, за пяльцами; я взглянул
на нее украдкой и долго потом не поднимал глаз.
К удивлению моему, она казалась спокойной; в том,
что она говорила, в звуке ее голоса не слышалось тре-
воги/ Я, наконец, решился посмотреть на нее. Взоры
наши встретились... Она чуть-чуть покраснела и накло-
нилась над канвой. Я стал наблюдать за нею. Она как
будто недоумевала; невеселая усмешка изредка тро-
гала ее губы.

Приимков вышел. Она вдруг подняла голову и до-
вольно громко спросила меня:

— Что вы теперь намерены сделать?

Я смутился и торопливо, глухим голосом, отвечал,
что намерен исполнить долг честного человека — уда-
литься, «потому что,’—прибавил я, — я вас люблю,
Вера Николаевна, вы, вероятно, давно это заметили».
Она опять наклонилась к канве и задумалась.

— Я должна переговорить с вами, — промолвила
она, — приходите сегодня вечером после чаю в наш до-
мик... знаете, где вы читали «Фауста».

Она сказала это так внятно, что я и теперь не по-
стигаю, каким образом Приимков, который в это
самое мгновенье входил в комнату, не слыхал ничего.
Тихо, томительно тихо прошел этот день. Вера иногда
озиралась с таким выражением, как будто спрашивала
себя: не во сне ли она? И в то же время на лице ее
была написана решимость. А я... я не мог прийти
в себя. Вера меня любит! Эти слова беспрестанно вра-
щались в моем уме; но я не понимал их, — ни себя не
понимал я, ни ее. Я не верил такому неожиданному,
такому потрясающему счастию; с усилием припоминал
прошедшее и тоже глядел, говорил, как во сне...

После чаю, когда я уже начинал думать о том,
как бы незаметно выскользнуть из дома, она сама
вдруг объявила, что хочет идти гулять, и предложила
мне проводить ее. Я встал, взял шляпу и побрел за
ней. Я не смел заговорить, я едва дышал, я ждал ее
первого слова, ждал объяснений; но она молчала.
Молча дошли мы до китайского домика, молча вошли
в него, и тут — я до сих пор не знаю, не могу понять,
как это сделалось — мы внезапно очутились в объятиях
друг друга. Какая-то невидимая сила бросила меня
к ней, ее — ко мне. При потухающем свете дня ее лицо,
с закинутыми назад кудрями, мгновенно озарилось
улыбкой самозабвения и неги, и наши губы слились
в поцелуй...

Этот поцелуй был первым и последним.

Вера вдруг вырвалась из рук моих и, с выражением
ужаса в расширенных глазах, отшатнулась назад...

— Оглянитесь, — сказала она мне дрожащим голо-
сом, — вы ничего не видите?

Я быстро обернулся.

— Ничего. А вы разве что-нибудь видите?

— Теперь не вижу, а видела.

Она глубоко и редко дышала.

— Кого? что?

— Мою мать, — медленно проговорила она и за-
трепетала вся.

Я тоже вздрогнул, словно холодом меня обдало.
Мне вдруг стало жутко, как преступнику. Да разве
я не был преступником в это мгновенье?

— Полноте! — начал я, — что вы это? Скажите мне
лучше...

— Нет, ради бога, нет! — перебила она и схватила
себя за голову. — Это сумасшествие... Я с ума схожу...
Этим шутить нельзя — это смерть... Прощайте...

Я протянул к ней руки.

— Остановитесь, ради бога, на мгновение, — вос-
кликнул я с невольным порывом. Я не знал, что гово-
рил, и едва держался на ногах. — Ради бога... ведь это
жестоко.

Она взглянула на меня.

— Завтра, завтра вечером, — проговорила она, —
не сегодня, прошу вас... уезжайте сегодня... завтра вече-
ром приходите к калитке сада, возле озера. Я там буду,
я приду... я клянусь тебе, что приду, — прибавила она
с увлечением, и глаза ее блеснули, — кто бы ни оста-
навливал меня, клянусь! Я все скажу тебе, только
пусти меня сегодня.

И, прежде чем я мог промолвить слово, она исчезла.

Потрясенный до основания, я остался на месте.
Голова моя кружилась. Сквозь безумную радость, на-
полнявшую все мое существо, прокрадывалось тоскли-
вое чувство... Я оглянулся. Страшна мне показалась
глухая сырая комната, в которой я стоял, с ее низким
сводом и темными стенами.

Я вышел вон и направился тяжелыми шагами
к дому. Вера дожидалась меня на террасе; она вошла
в дом, как только я приблизился, и тотчас же удали-
лась к себе в спальню.

Я уехал.

Как я провел ночь и следующий день до вечера —
этого передать нельзя. Помню только, что я лежал
ничком, спрятав лицо в руки, вспоминал ее улыбку пе-
ред поцелуем, шептал: «Вот она, наконец...»

Вспоминал я также слова Ельцовой, переданные
мне Верой. Она ей сказала однажды: «Ты как лед:
пока не растаешь, крепка, как камень, а растаешь, и
следа от тебя не останется».

Еще вот что мне приходило на память: мы как-то
толковали с Верой о том, что значит уменье, талант.

— Я умею только одно, — сказала она, — молчать
до последней минуты.

Я тогда ничего не понимал.

«Но что значит ее испуг?.. — спрашивал я себя.—
Неужели она точно видела Ельцову? Воображение!» —
думал я и снова предавался ощущениям ожидания.

В тот же день я написал тебе — с какими мыслями,
жутко вспомнить — то лукавое письмо.

Вечером — солнце еще не садилось — я уже стоял
шагах в пятидесяти от калитки сада, в высоком и гу-
стом лознике на берегу озера. Я из дому пришел пеш-
ком. Сознаюсь к стыду моему: страх, страх самый ма-
лодушный наполнял мою грудь, я беспрестанно вздра-
гивал... но я не чувствовал раскаяния. Спрятавшись
между ветвями, я неотступно глядел на калитку. Она
не растворялась. Вот село солнце, вот завечерело; вот
уже звезды выступили, и небо почернело. Никто не по-
казывался. Лихорадка меня била. Наступила ночь.
Я не мог терпеть долее, осторожно вышел из лозника
и подкрался к калитке. Все было тихо в саду. Я клик-
нул шепотом Веру, кликнул в другой раз, в третий...
Ничей голос не отозвался. Прошло еще полчаса, про-
шел час; совсем темно стало. Ожидание меня исто-
мило; я потянул к себе калитку, разом отворил ее и на
цыпочках, словно вор, направился к дому. Я остано-
вился в тени лип.

В доме почти все окна были освещены; люди хо-
дили взад и вперед по комнатам. Это удивило меня:
часы мои, сколько я мог различить при тусклом свете
звезд, показывали половину двенадцатого. Вдруг раз-
дался стук за домом: экипаж съезжал со двора.

«Видно, гости», — подумал я. Потеряв всякую на-
дежду видеть Веру, я выбрался из сада и проворными
шагами пошел домой. Ночь была темная, сентябрь-
ская, но теплая и без ветра. Чувство не столько до-
сады, сколько печали, которое овладело было мною,
рассеялось понемногу, и я пришел к себе домой не-
много усталый от быстрой ходьбы, но успокоенный ти-
шиною ночи, счастливый и почти веселый. Я вошел
в спальню, отослал Тимофея, не раздеваясь бросился
на постель и погрузился в думу.

Сперва мечты мои были отрадны; но скоро я заме-
тил в себе странную перемену. Я начал ощущать ка-
кую-то тайную, грызущую тоску, какое-то глубокое,
внутреннее беспокойство. Я не мог понять, отчего оно
происходило; но мне становилось жутко и томно,
точно близкое несчастие мне грозило, точно кто-то ми-
лый страдал в это мгновенье и звал меня на помощь.
На столе восковая свечка горела небольшим неподвиж-
ным пламенем, маятник стучал тяжело и мерно. Я опер
голову на руку и принялся глядеть в пустой полумрак
моей одинокой комнаты. Я подумал о Вере, и душа во
мне заныла: все, чему я так радовался, показалось
мне, как оно и следовало, несчастием, безвыходной па-
губой. Чувство тоски во мне росло и росло, я не мог
лежать долее; мне вдруг опять почудилось, что кто-то
зовет меня умоляющим голосом... Я приподнял голову
и вздрогнул; точно, я не обманывался: жалобный крик
примчался издалека и прильнул, слабо дребезжа,
к черным стеклам окон. Мне стало страшно: я вскочил
с постели, раскрыл окно. Явственный стон ворвался
в комнату и словно закружился надо мной. Весь похо-
лодев от ужаса, внимал я его последним, замиравшим
переливам. Казалось, кого-то резали в отдаленье, и не-
счастный напрасно молил о пощаде. Сова ли это за-
кричала в роще, другое ли какое существо издало этот
стон, я не дал себе тогда отчета, но, как Мазепа Кочу-
бею, отвечал криком на зловещий звук.

— Вера, Вера! — воскликнул я,—ты ли это зо-
вешь меня?

Тимофей, заспанный и изумленный, явился предо
мною.

Я опомнился, выпил стакан воды, перешел в другую
комнату; но сон не посетил меня. Сердце во мне би-
лось болезненно, хоть и нечасто. Я уже не мог преда-
ваться мечтам о счастии; я уже не смел верить ему.

На другой день перед обедом я отправился к Приим-
кову. Он встретил меня с озабоченным лицом.

— Жена у меня больна, — начал он, — в постели
лежит; я посылал за доктором.

— Что с ней?

— Не понимаю. Вчера ввечеру пошла было в сад
и вдруг вернулась вне себя, перепуганная. Горничная
за мной прибежала. Я прихожу, спрашиваю жену: что
с тобой? Она ничего не отвечает и тут же слегла;
ночью открылся бред. В бреду бог знает что говорила,
вас поминала. Горничная мне сказала удивительную
вещь: будто бы Верочке в саду ее мать покойница при-
виделась, будто бы ей показалось, что она идет к ней
навстречу, с раскрытыми руками.

Ты можешь себе представить, что я почувствовал
при этих словах.

— Конечно, это вздор, — продолжал Приимков, —
однако я должен сознаться, что с моей женой в этом
роде случались необыкновенные вещи.

— И, скажите, Вера Николаевна очень нездорова?

— Да, нездорова: ночью плохо было; теперь она
в забытьи.

— Что же сказал доктор?

— Доктор сказал, что болезнь еще не определи-
лась...

12 марта.

Я не могу продолжать так, как начал, любезный
друг: это стоит мне слишком больших усилий и слиш-
ком растравляет мои раны. Болезнь, говоря словами
доктора, определилась, и Вера умерла от этой болезни.
Она двух недель не прожила после рокового дня на-
шего мгновенного свидания. Я ее видел еще раз перед
ее кончиной. У меня нет воспоминания более жесто-
кого. Я уже знал от доктора, что надежды нет. Поздно
вечером, когда уже все улеглись в доме, я подкрался
к дверям ее спальни и заглянул в нее. Вера лежала на
постели с закрытыми глазами, худая, маленькая, с ли-
хорадочным румянцем на щеках. Как окаменелый,
смотрел я на нее. Вдруг она раскрыла глаза, устре-
мила их на меня, вгляделась и, протянув исхудалую
руку —

Чего хочет он на освященном месте,
Этот... вот этот...1 —

произнесла она голосом до того страшным, что я бро-
сился бежать. Она почти все время, своей болезни бре-
дила «Фаустом» и матерью своей, которую называла
то Мартой, то матерью Гретхен.

Вера умерла. Я был на ее похоронах. С тех пор я
покинул все и поселился здесь навсегда.

Подумай теперь о том, что я рассказал тебе; поду-
май о ней, об этом существе, так скоро погибшем. Как
это случилось, как растолковать это непонятное вмеша-
тельство мертвого в дела живых, я не знаю и никогда
знать не буду; но ты согласись, что не припадок при-
хотливой хандры, как ты выражаешься, заставил меня
удалиться от общества. Я стал не тот, каким ты знал
меня: я многому верю теперь, чему не верил прежде.
Я все это время столько думал об этой несчастной
женщине (я чуть не сказал: девушке), об ее происхо-
ждении, о тайной игре судьбы, которую мы, слепые, ве-
личаем слепым случаем. Кто знает, сколько каждый
живущий на земле оставляет семян, которым суждено
взойти только после его смерти? Кто скажет, какой
таинственной цепью связана судьба человека с судьбой
его детей, его потомства, и как отражаются на них его

1 Was will er an dem heiligen Ort,
Der da... der dort...

«Фауст», 1-я часть. Последняя сцена. (Прим, автора.)
стремления, как взыскиваются с них его ошибки? Мы
все должны смириться и преклонить головы перед Не-
ведомым.

Да, Вера погибла, а я уцелел. Помню, когда я был
еще ребенок, у нас в доме была красивая ваза из про-
зрачного алебастра. Ни одно пятнышко не позорило
ее девственной белизны. Однажды, оставшись наедине,
я начал качать цоколь, на котором она стояла... ваза
Вдруг упала и разбилась вдребезги. Я обмер от испуга
и стоял неподвижно перед осколками. Отец мой вошел,
увидал меня и сказал: «Вот посмотри, что ты сделал:
уже не будет у нас нашей прекрасной вазы; теперь уж
ничем ее поправить нельзя». Я зарыдал. Мне показа-
лось, что я совершил преступление.

Я возмужал — и легкомысленно разбил сосуд в ты-
сячу раз драгоценнейший...

Напрасно говорю я себе, что я не мог ожидать
такой мгновенной развязки, что она меня самого по-
разила своей внезапностью, что я не подозревал, какое
существо была Вера. Она, точно, умела молчать до по-
следней минуты. Мне следовало бежать, как только я
почувствовал, что люблю ее, люблю замужнюю жен-
щину; но я остался, — и вдребезги разбилось прекрас-
ное создание, и с немым отчаянием гляжу я на дело
рук своих.

Да, Ельцова ревниво сторожила свою дочь. Она
сберегла ее до конца и, при первом неосторожном
шаге, унесла ее с собой в могилу.

Пора кончить... Я тебе и сотой доли не сказал того,
что бы следовало; но с меня и этого было довольно.
Пускай же опять упадет на дно души все, что
всплыло... Кончая, скажу тебе: одно убеждение вынес
я из опыта последних годов: жизнь не шутка и не за-
бава, жизнь даже не наслаждение... жизнь тяжелый
труд. Отречение, отречение постоянное — вот ее тай-
ный смысл, ее разгадка: не исполнение любимых мыс-
лей и мечтаний, как бы они возвышенны ни были, —
исполнение долга, вот о чем следует заботиться чело-
веку; не наложив на себя цепей, железных цепей долга,
не может он дойти, не падая, до конца своего
поприща; а в молодости мы думаем: чем свободнее,
тем лучше; тем дальше уйдешь. Молодости позволи-
тельно так думать; но стыдно тешиться обманом, когда
суровое лицо истины глянуло, наконец, тебе в глаза.

Прощай! Прежде я прибавил бы: будь счастлив;
теперь скажу тебе: старайся жить, оно не так легко,
как кажется. Вспоминай обо мне, не в часы печали —
в часы раздумья, и сохраняй в душе твоей образ Веры
во всей его чистой непорочности... Еще раз прощай!

Твой П. Б.
ПОЕЗДКА В ПОЛЕСЬЕ

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Вид огромного, весь небосклон обнимающего бора,
вид «Полесья» напоминает вид моря. И впечатления им
возбуждаются те же; та же первобытная, нетронутая
сила расстилается широко и державно перед лицом зри-
теля. Из недра вековых лесов, с бессмертного лона вод
поднимается тот же голос: «Мне нет до тебя дела, —
говорит природа человеку, — я царствую, а ты хлопочи
о том, как бы не умереть». Но лес однообразнее и пе-
чальнее моря, особенно сосновый лес, постоянно одина-
ковый и почти бесшумный. Море грозит и ласкает, оно
играет всеми красками, говорит всеми голосами; оно
отражает небо, от которого тоже веет вечностью, но
вечностью как будто нам нечуждой... Неизменный,
мрачный бор угрюмо молчит или воет глухо — и при
виде его еще глубже и неотразимее проникает в сердце
людское сознание нашей ничтожности. Трудно чело-
веку, существу единого дня, вчера рожденному и уже
сегодня обреченному смерти, трудно ему выносить
холодный, безучастно устремленный на него взгляд
вечной Изиды; не одни дерзостные надежды и мечтанья
молодости смиряются и гаснут в нем, охваченные ле-
дяным дыханием стихии; нет — вся душа его никнет и
замирает; он чувствует, что последний из его братий
может исчезнуть с лица земли — и ни одна игла не
дрогнет на этих ветвях; он чувствует свое одиночество,
свою слабость, свою случайность — и с торопливым,
тайным испугом обращается он к мелким заботам и
трудам жизни; ему легче в этом мире, им самим соз-
данном, здесь он дома, здесь он смеет еще верить
в свое значенье и в свою силу.

Вот какие мысли приходили мне на ум несколько
лет тому назад, когда, стоя на крыльце постоялого
дворика, построенного на берегу болотистой речки Ре-
сеты, увидал я впервые Полесье. Длинными сплошными
уступами разбегались передо мною синеющие громады
хвойного леса; кой-где лишь пестрели зелеными пят-
нами небольшие березовые рощи; весь кругозор был
охвачен бором; нигде не белела церковь, не светлели
поля — все деревья да деревья, все зубчатые верхуш-
ки — и тонкий, тусклый туман, вечный туман Полесья
висел вдали над ними. Не ленью, этой неподвижностью
жизни, нет — отсутствием жизни, чем-то мертвым, хотя
и величавым, веяло мне со всех краев небосклона;
помню, большие белые тучи плыли мимо, тихо и вы-
соко, и жаркий летний день лежал недвижно на без-
молвной земле. Красноватая вода речки скользила без
плеска между густыми тростниками; на дне ее смутно
виднелись круглые бугры иглистого моха, а берега то
исчезали в болотной тине, то резко белели рассыпча-
тым мелким песком. Мимо самого дворика шла уезд-
ная, торная дорога.

На этой дороге, прямо против крыльца, стояла те-
лега, нагруженная коробами и ящиками. Владелец ее,
худощавый мещанин с ястребиным носом и мышиными
глазками, сгорбленный и хромой, впрягал в нее свою,
тоже хромую, лошаденку; это был пряничник, который
пробирался на Карачевскую ярмарку. Вдруг показа-
лось на дороге несколько людей; за ними потянулись
другие... наконец, повалила целая гурьба; у всех были
палки в руках и котомки за плечами. По их походке,
усталой и развалистой, по загорелым лицам видно
было, что они шли издалека: это юхновцы, копачи воз-
вращались с заработков. Старик лет семидесяти, весь
белый, казалось, предводительствовал ими; он изредка
оборачивался и спокойным голосом понукал отсталых.
«Но, но, но, ребятушки, — говорил он, — но-о». Все они
шли молча, в какой-то важной тишине. Один лишь
только, низкого роста и на вид сердитый, в тулупе на-
распашку, в бараньей шапке, надвинутой на самые
глаза, поровнявшись с пряничником, вдруг спросил
его:

— Почем пряник, шут?

— Каков будет пряник, любезный человек, — воз-
разил тонким голоском озадаченный торговец. — Есть
и в копейку — а то и грош дать надо. А есть ли грош
в мошне-то?

— Да от него, чай, в брюхе просолодит, — возразил
тулуп и отошел от телеги.

— Поспешите, ребятушки, поспешите! — послы-
шался голос старика, — до ночлега далеко.

— Необразованный народ, — проговорил, искоса
взглянув на меня, пряничник, как только вся толпа
провалила мимо, — разве это кушанье про них?

И наскоро снарядивши свою лошадку, спустился ’он
к речке, на которой виднелся маленький бревенчатый
паром. Мужик, в белом войлочном «шлыке» (обыкно-
венной полешской шапке), вышел из низкой землянки
ему навстречу и переправил его на противоположный
берег. Тележка поползла по изрытой и выбитой дороге,
изредка взвизгивая одним колесом.

Я покормил лошадей — и тоже переправился. Про-
тащившись версты с две болотистым лугом, взобрался
я, наконец, по узкой гати в просеку леса. Тарантас не-
ровно запрыгал по круглым бревешкам; я вылез и по-
шел пешком. Лошади выступали дружным шагом,
фыркая и отмахиваясь головами от комаров и мошек.
Полесье приняло нас в свои недра. С окраины, ближе
к лугу, росли березы, осины, липы, клены и дубы; потом
они стали реже попадаться, сплошной стеной надви-
нулся густой ельник; далее закраснели голые стволы
сосенника, а там опять потянулся смешанный лес, за-
росший снизу кустами орешника, черемухи, рябины и
крупными сочными травами. Солнечные лучи ярко
освещали верхушки деревьев и, рассыпаясь по вет-
вям, лишь кое-где достигали до земли побледневшими
полосами и пятнами. Птиц почти не было слышно — они
не любят больших лесов; только по временам разда-
вался заунывный, троекратный возглас удода да сер-
дитый крик ореховки или сойки; молчаливый, всегда
одинокий сиворонок перелетал через просеку, сверкая
золотистою лазурью своих красивых перьев. Иногда де-
ревья редели, расступались, впереди светлело, тарантас
выезжал на расчищенную песчаную поляну; жидкая
рожь росла на ней грядами, бесшумно качая свои блед-
ные колосики; в стороне темнела ветхая часовенка
с покривившимся крестом над колодцем, невидимый
ручеек мирно болтал переливчатыми и гулкими зву-
ками, как будто втекая в пустую бутылку; а там вдруг
дорогу перегораживала недавно обрушившаяся береза,
и лес стоял кругом до того старый, высокий и дрему-
чий, что даже воздух казался спертым. Местами про-
сека была вся залита водой; по обеим сторонам рас-
стилалось лесное болото, все зеленое и темное, все
•покрытое тростниками и мелким ольшаником; утки
взлётывали попарно — и странно было видеть этих во-
дяных птиц, быстро мелькающих между соснами.
«Га, га, га, га», — неожиданно поднимался протяжный
крик; то пастух гнал стадо через мелколесье; бурая
корова с острыми короткими рогами шумно продира-
лась сквозь кусты и останавливалась как вкопанная
на краю просеки, уставив свои большие темные глаза
на бежавшую передо мной собаку; ветерок приносил
тонкий и крепкий запах жженого дерева; белый дымок
расползался вдали круглыми струйками по бледноси-
нему лесному воздуху: знать, мужичок промышлял
уголь на стеклянный завод или на фабрику. Чем
дальше мы подвигались, тем глуше и тише становилось
вокруп В бору всегда тихо: только идет там высоко
над головою какой-то долгий ропот и сдержанный гул
по верхушкам... Едешь, едешь, не перестает эта вечная
лесная молвь, и начинает сердце ныть понемногу, и
хочется человеку выйти поскорей на простор, на свет,
хочется ему вздохнуть полной грудью — и давит его
эта пахучая сырость и гниль...

Верст пятнадцать ехали мы шагом, изредка рысцой.
Мне хотелось засветло попасть в село Святое, лежащее
в самой середине леса. Раза два встретились мне му-
жички с надранным лыком или с длинными бревнами
на телегах.

— Далеко ли до Святого? — спросил я одного из
них.

— Нет, недалеко.

— А сколько?

— Да версты три будет.

Прошло часа полтора. Мы все ехали да ехали.
Вот опять заскрипела нагруженная телега. Мужик шел
сбоку.

— Сколько, брат, осталось до Святого?

— Чего?

— Сколько до Святого?

— Восемь верст.

Солнце уже садилось, когда я, наконец, выбрался
из леса и увидел перед собою небольшое село. Дворов
двадцать лепилось вокруг старой, деревянной, одногла-
вой церкви с зеленым куполом и крошечными окнами,
ярко рдевшими на вечерней заре. Это было Святое.
Я въехал в околицу. Возвращавшееся стадо нагнало
мой тарантас и с мычаньем, хрюканьем и блеяньем
пробежало мимо. Молодые девки, хлопотливые бабы
встречали своих животных; белоголовые мальчишки
гнались с веселыми криками за непокорными порося-
тами; пыль мчалась вдоль улицы легкими клубами и,
поднимаясь выше, алела.

Я остановился у старосты, хитрого и умного «по-
лехи», из тех полех, про которых говорят, что они на
два аршина под землю видят. На другой день рано
отправился я в тележке, запряженной парой толсто-
пузых крестьянских лошадей, с Старостиным сыном и
другим крестьянином, по имени Егором, на охоту за
глухарями и рябчиками. Лес синел сплошным кольцом
по всему краю неба—десятин двести, не больше, счи-
талось распаханного поля вокруг Святого; но до хоро-
ших мест приходилось ехать верст семь. Старостина
сына звали Кондратом. Это был малый молодой, ру-
сый и краснощекий, с добрым и смирным выражением
лица, услужливый и болтливый. Он правил лошадьми.

8 И. С. Тургенев, т. 6

209
Егор сидел со мною рядом. Мне хочется сказать о нем
слова два.

Он считался лучшим охотником во всем уезде. Все
места, верст на пятьдесят кругом, он исходил вдоль и
поперек. Он редко выстреливал по птице, за скудостью
пороха и дроби; но с него уже того было довольно, что
он рябчика подманил, подметил точек дупелиный. Егор
слыл за человека правдивого и за «молчальника». Он
не любил говорить и никогда не преувеличивал числа
найденной им дичи — черта, редкая в охотнике. Роста
он был среднего, сухощав, лицо имел вытянутое и блед-
ное, большие, честные глаза. Все черты его, особенно
губы, правильные и постоянно неподвижные, дышали
спокойствием невозмутимым. Он улыбался слегка и
как-то внутрь, когда произносил слова — очень мила
была эта тихая улыбка. Он не пил вина и работал
прилежно, но ему не везло: жена его все хворала, дети
умирали; он «забеднял» и никак не мог справиться.
И то сказать, страсть к охоте не мужицкое дело, и кто
«с ружьем балует» — хозяин плохой. От постоянного ли
пребывания в лесу, лицом к лицу с печальной и стро-
гой природой того нелюдимого края, вследствие ли осо-
бенного склада и строя души, но только во всех дви-
жениях Егора замечалась какая-то скромная важность,
именно важность, а не задумчивость — важность стат-
ного оленя. Он на своем веку убил семь медведей, под-
караулив их на «овсах». В последнего он только на
четвертую ночь решился выстрелить: медведь все не
становился к нему боком, а пуля у него была одна.
Егор убил его накануне моего приезда. Когда Кондрат
привел меня к нему, я застал его на задворке; при-
севши на корточки перед громадным зверем, он выре-
зывал из него сало коротким и тупым ножом.

— Какого же ты молодца повалил! —заметил я.

Егор поднял голову и посмотрел сперва на меня,
а потом на пришедшую со мной собаку.

— Коли охотиться приехали, в Мошном глухари
есть — три выводка, да рябцев пять, — промолвил он
и снова принялся за свою работу.

С этим-то Егором да с Кондратом я и поехал на
другой день на охоту. Живо перекатили мы поляну>
окружавшую Святое, а выехавши в лес, опять потащи-
лись шагом.

— Вон витютень сидит, — заговорил вдруг, обра-
тившись ко мне, Кондрат, — хорошо бы сшибить!

Егор посмотрел в сторону, куда Кондрат указывал,
и ничего не сказал. До витютня шагов было сто с лиш-
ком, а его и на сорок шагов не убьешь: такова у него
крепость в перьях.

Еще несколько замечаний сделал словоохотливый
Кондрат; но лесная тишь недаром охватила и его: он
умолк. Лишь изредка перекидываясь словами, да по-
глядывая вперед, да прислушиваясь к пыхтенью и
храпу лошадей, добрались мы, наконец, до «Мошного».
Этим именем назывался крупный сосновый лес, из-
редка поросший ельником. Мы слезли; Кондрат вдви-
нул телегу в куст, чтобы комары лошадей не кусали.
Егор осмотрел курок ружья и перекрестился: он ничего
без креста не начинал.

Лес, в который мы вступили, был чрезвычайно стар.
Не знаю, бродили ли по нем татары, но русские воры
или литовские люди смутного времени уже наверное
могли скрываться в его захолустьях. В почтительном
расстоянии друг от друга поднимались могучие сосны
громадными, слегка искривленными столбами бледно-
желтого цвета; между ними стояли, вытянувшись
в струнку, другие, помоложе. Зеленоватый мох, весь
усеянный мертвыми иглами, покрывал землю; голу-
бица росла сплошными кустами; крепкий запах ее ягод,
подобный запаху выхухоли, стеснял дыхание. Солнце
не могло пробиться сквозь высокий намет сосновых
ветвей; но в лесу было все-таки душно и не темно; как
крупные капли пота, выступала и тихо ползла вниз
тяжелая, прозрачная смола по грубой коре деревьев.
Неподвижный воздух без тени и без света жег лицо.
Все молчало; даже шагов наших не было слышно; мы
шли по мху, как по ковру; особенно Егор двигался бес-
шумно, словно тень; под его ногами даже хворостинка
не трещала. Он шел не торопясь и изредка посвисты-
вая в пищик; рябчик скоро отозвался и в моих глазах
нырнул в густую елку; но напрасно указывал мне его
Егор: как я ни напрягал свое зрение, а рассмотреть его
никак не мог; пришлось Егору по нем выстрелить. Мы
нашли также два выводка глухарей; осторожные
птицы поднимались далеко, с тяжелым и резким сту-
ком; нам, однако, удалось убить трех молодых.

У одного майдана 1 Егор вдруг остановился и подо-
звал меня.

— Медведь воды хотел достать, — промолвил он,
указывая на широкую, свежую царапину на самой се-
редине ямы, затянутой мелким мхом.

— Это след его лапы? — спросил я.

— Его; да вода-то пересохла. На той сосне тоже его
след: за медом лазил. Как ножом прорубил, ког-
тями-то.

Мы продолжали забираться в самую глушь леса.
Егор только изредка посматривал вверх и шел вперед
спокойно и самоуверенно. Я увидал круглый, высокий
вал, обнесенный полузасыпанным рвом.

— Что это, майдан тоже? — спросил я.

— Нет, — отвечал Егор, — здесь воровской городок
стоял.

— Давно?

— Давно; дедам нашим за память. Тут и клад за-
рыт. Да зарок положен крепко: на человечью кровь.

Мы прошли еще версты с две; мне захотелось пить.

— Посидите маленько, — сказал Егор, — я схожу
за водой, тут колодезь недалеко.

Он ушел; я остался один.

Я присел на срубленный пень, оперся локтями на
колени и, после долгого безмолвия, медленно поднял го-
лову и оглянулся. О, как все кругом было тихо и су-
рово-печально — нет, даже не печально, а немо, хо-
лодно и грозно в то же время! Сердце во мне сжалось.
В это мгновенье на этом месте я почуял веяние смерти,
я ощутил, я почти осязал ее непрестанную близость.
Хоть бы один звук задрожал, хотя бы мгновенный шо-
рох поднялся в неподвижном зеве обступившего меня
бора! Я снова, почти со страхом, опустил голову; точно
я заглянул куда-то, куда не следует заглядывать чело-

1 «М а й д а н» называется место, где шали деготь. (Прим,
автора.)
веку... Я закрыл глаза рукою — и вдруг, как бы пови-
нуясь таинственному повелению, я начал припоминать
всю мою жизнь...

Вот мелькнуло передо мной мое детство, шумливое
и тихое, задорное и доброе, с торопливыми радостями
и быстрыми печалями; потом возникла молодость,
смутная, странная, самолюбивая, со всеми ее ошиб-
ками и начинаниями, с беспорядочным трудом и взвол-
нованным бездействием... Пришли на память и они,
товарищи первых стремлений... потом, как молния
в ночи, сверкнуло несколько светлых воспоминаний...
потом начали нарастать и надвигаться тени, темнее и
темнее стало кругом, глуше и тише побежали одно-
образные годы — и камнем на сердце опустилась
грусть. Я сидел неподвижно и глядел, глядел с изумле-
нием и усилием, точно всю жизнь свою я перед собою
видел, точно свиток развивался у меня перед глазами.
О, что я сделал! — невольно шептали горьким шепо-
том мои губы. О, жизнь, жизнь, куда, как ушла ты так
бесследно? Как выскользнула ты из крепко стиснутых
рук? Ты ли меня обманула, я ли не умел воспользо-
ваться твоими дарами? Возможно ли? эта малость, эта
бедная горсть пыльного пепла — вот все, что осталось
от тебя? Это холодное, неподвижное, ненужное
нечто — это я, тот прежний я? Как? Душа жаждала
счастья такого полного, она с таким презрением отвер-
гала все мелкое, все недостаточное, она ждала: вот-вот
нахлынет счастье потоком — и ни одна капля не смо-
чила алкавших губ? О, золотые ' мои струны, вы, так
чутко, так сладостно дрожавшие когда-то, я так и не
услышал вашего пенья... вы и звучали только — когда
рвались. Или, может быть, счастье, прямое счастье всей
жизни проходило близко, мимо, улыбалось лучезарною
улыбкой — да, я не умел признать его божественного
лица! Или оно точно посещало меня и сидело у моего
изголовья, да позабылось мною, как сон? Как сон, по-
вторял я уныло. Неуловимые образы бродили по душе,
возбуждая в ней не то жалость, не то недоуменье...
А вы, думал я, милые, знакомые, погибшие лица, вы,
обступившие меня в этом мертвом уединении, отчего вы
так глубоко и грустно безмолвны? Из какой бездны
возникли вы? Как мне понять ваши загадочные взоры?
Прощаетесь ли вы со мною', приветствуете ли вы меня?
О, неужели нет надежды, нет возврата? Зачем поли-
лись вы из глаз, скупые, поздние капли? О, сердце,
к чему, зачем еще жалеть, старайся забыть; если хо-
чешь покоя, приучайся к смиренью последней разлуки,
к горьким словам: «прости» и «навсегда». Не огляды-
вайся назад, не вспоминай, не стремись туда, где
светло, где смеется молодость, где надежда венчается
цветами весны, где голубка-радость бьет лазурными
крылами, где любовь, как роса на заре, сияет слезами
восторга; не смотри туда, где блаженство, и вера, и
сила — там не наше место!

— Вот вам вода, — раздался за мною звучный го-
лос Егора, — пейте с богом.

Я невольно вздрогнул: живая эта речь поразила
меня, радостно потрясла все мое существование. Точно
я падал в неизведанную, темную глубь, где уже все
стихало кругом и слышался только тихий и непрестан-
ный стон какой-то вечной скорби... я замирал, но про-
тивиться не мог, и вдруг дружеский зов долетел до
меня, чья-то могучая рука одним взмахом вынесла
меня на свет божий. Я оглянулся и с несказанной отра-
дой увидал честное и спокойное лицо моего провожа-
того. Он стоял передо мной легко и стройно, с обычной
своей улыбкой, протягивая мне мокрую бутылочку, всю
наполненную светлой влагой... Я встал.

— Пойдем, веди меня, — сказал я с увлечением.

Мы отправились и бродили долго, до вечера. Как
только жара «свалила», в лесу стало так быстро холо-
дать и темнеть, что оставаться в нем уже не хотелось.
«Ступайте вон, беспокойные живые», — казалось, шеп-
тал он нам угрюмо из-за каждой сосны. Мы вышли, но
не скоро нашли Кондрата. Мы кричали, кликали его,
он не отзывался. Вдруг, среди чрезвычайной тишины
в воздухе, слышим мы, ясно раздается его: «тпру,
тпру», в близком от нас овраге... Он не слышал наших
криков от ветра, который внезапно разыгрался и также
внезапно упал совершенно. Только на отдельно стояв-
ших деревьях виднелись следы его порывов: многие
листья были поставлены им наизнанку, и так и остались,
придавая пестроту неподвижной листве. Мы взобра-
лись в телегу »и покатили домой. Я сидел, покачиваясь
и тихо вдыхая сырой, немного резкий воздух, и все
мои недавние мечтанья и сожаленья потонули в одном
ощущении дремоты и усталости, в одном желании
поскорее вернуться под крышу теплого дома, на-
питься чаю с густыми сливками, зарыться в мягкое и
рыхлое сено и заснуть, заснуть, заснуть...

ДЕНЬ ВТОРОЙ

На следующее утро мы опять втроем отправились
на «Гарь». Лет десять тому назад несколько тысяч де-
сятин выгорело в Полесье и до сих пор не заросло;
кой-где пробиваются молодые елки и сосенки, а то все
мох да перележалая зола. На этой «Гари», до которой
от Святого считается верст двенадцать, растут всякие
ягоды в великом множестве и водятся тетерева, боль-
шие охотники до земляники и брусники.

Мы ехали молча, как вдруг Кондрат поднял голову.

— Э!—воскликнул он,—да это никак Ефрем
стоит. Здорово, Александрыч, — прибавил он, возвысив
голос и приподняв шапку.

Небольшого роста мужик в черном коротком ар-
мяке, подпоясанном веревкой, вышел из-за дерева и
приблизился к телеге.

— Аль отпустили? — спросил Кондрат.

— А то небось нет! — возразил мужичок и оскалил
зубы. — Нашего брата держать не приходится.

— И Петр Филиппыч ничего?

— Филиппов-то? Знамо дело, ничего.

— Вишь ты! А я, Александрыч, думал: ну, брат, ду-
мал я, теперь ложись гусь на сковороду!

— От Петра Филиппова-то? Вона! Видали мы та-
ких. Суется в волки, а хвост собачий. На охоту, что ль,
едешь, барин? — спросил вдруг мужичок, быстро вски-
нув на меня свои прищуренные глазки, и тотчас опу-
стил их снова.

— На охоту.

.— А куда примерно?
— На Гарь, — сказал Кондрат.

— Едете на Гарь, не наехать бы на пожар.

— А что?

— Видал я глухарей много, — продолжал мужи-
чок, все как бы посмеиваясь и не отвечая Кондрату, —
да вам туда не попасть: прямиком верст двадцать бу-
дет. Вот и Егор — что говорить! в бору, как у себя на
двору, а и тот не продерется. Здорово, Егор, божия
душа в полтора гроша, — гаркнул он вдруг.

— Здорово, Ефрем, — медленно возразил Егор.

Я с любопытством посмотрел на этого Ефрема. Та-
кого странного лица я давно не видывал. Нос имел он
длинный и острый, крупные губы и жидкую бородку.
Его голубые глазки так и бегали, как живчики. Стоял
он развязно, легонько подпершись руками в бока и не
ломая шапки.

— На побывку домой, что ли? — спросил его Кон-
драт.

— Эк-ста, на побывку! Теперь, брат, погода не та:
разгулялось. Широко, брат, стало, во-как. Хоть до зимы
па печи лежи, никака собака не чукнет. Мне в городе
говорил этот-та производитель: брось, мол, нас, Ляк-
сандрыч, выезжай из уезда вон, пачпорт дадим первый
сорт... да жаль мне вас, святовских-то; такого вам вора
другого не нажить.

Кондрат засмеялся.

— Шутник ты, дядюшка, право шутник, — прогово-
рил он и тряхнул вожжами. Лошади тронулись.

— Тпру, — промолвил Ефрем. Лошади останови-
лись. Кондрату не понравилась эта выходка.

— Полно озорничать, Александрии, — заметил он
вполголоса. — Вишь, с барином едем. Осерчает, гляди.

— Эх ты, морской селезень! С чего ему серчать-то?
Барин он добрый. Вот посмотри, он мне на водку даст.
Эх, барин, дай проходимцу на косушку! Уж раздавлю ж
я ее, — подхватил он, подняв плечо к уху и скрипнув
зубами.

Я невольно улыбнулся, дал ему гривенник и велел
Кондрату ехать.

— Много довольны, ваше благородие, — крикнул
по-солдатски нам вслед Ефрем. — А ты, Кондрат, на-
предки знай, у кого учиться; оробел — пропал, смел —
съел. Как вернешься, у меня побывай, слышь, у меня
три дня попойка стоять будет, сшибем горла два; жена
у меня баба хлёцкая, двор на полозу... Гей, сорока-бе-
лобока, гуляй, пока хвост цел!

И засвистав резким свистом, Ефрем юркнул
в кусты.

— Что за человек? — спросил я Кондрата, который,
сидя на облучке, все потряхивал головой, как бы рас-
суждая сам с собою.

— Тот-то? — возразил Кондрат и потупился. — Тот-
то? — повторил он.

— Да. Он ваш?

— Наш, святовский. Это такой человек... Такого на
сто верст другого не сыщешь. Вор и плут такой — и
боже ты мой! На чужое добро у него глаз так и коро-
бится. От него и в землю не зароешься, а что деньги,
например, из-под самого хребта у тебя вытащит, ты и
не заметишь.

— Какой он смелый!

— Смелый? Да он никого не боится. Да вы посмот-
рите на него: по физиономии бестиян, с носу виден.
(Кондрат часто езживал с господами и в губернском
городе бывал, а потому любил при случае показать
себя.) Ему и сделать-то ничего нельзя. Сколько раз его
и в город возили и в острог сажали,, только убытки
одни. Его станут вязать, — а он говорит: «Что ж, мол,
вы ту ногу не путаете? путайте и ту, да покрепче, я
пока посплю; а домой я раньше ваших провожатых по-
спею». Глядишь: точно, опять вернулся, опять тут, ах
ты, боже ты мой! Уж на что мы все, здешние, лес
знаем, приобыкли сызмала, а с ним поровняться не-
мочно. Прошлым летом, ночью, напрямки из Алтухина
в Святое пришел, а тут никто и не хаживал отродясь,
верст сорок будет. Вот и мед красть, на это он первый
человек; и пчела его не жалит. Все пасеки разорил.

— Я думаю, он и бортам спуска не дает.

— Ну нет, что напраслину на него взводить? Такого
греха за ним не замечали. Борт у нас святое дело. Па-
сека огорожена; тут караул; коли утащил — твое
счастье; а бортовая пчела дело божие, не береженое;
один медведь ее трогает.

— Зато он и медведь, — заметил Егор.

— Он женат?

— Как же. И сын есть. Да и вор же будет сын-то!
В отца вышел весь. Уж он его и теперь учит. Намед-
нись горшок с старыми пятаками притащил, украл где-
нибудь, значит, пошел, да и зарыл его на полянке в лесу,
а сам вернулся домой, да и послал сына на полянку.
Пока, говорит, горшка не отыщешь, есть тебе не дам и
на двор не пущу. Сын-то целый день просидел в лесу,
и ночевал в лесу, а нашел-таки горшок. Да, мудреный
этот Ефрем. Пока дома —любезный человек, всех пот-
чует: пей, ешь, сколько хочешь, пляска тут у него под-
нимется, балагурство всякое; а что коли на сходке,
такая у нас сходка на селе бывает, уж лучше его никто
не рассудит; подойдет сзади, послушает, скажет слово,
как отрубит, и прочь; да уж и слово-то веское. А как
вот уйдет в лес, ну, так беда! Жди разорения. А и
то сказать: он своих не трогает, разве самому тесно
придется. Коли встретит кого святовского — «обходи,
брат, мимо, — кричит издали, — на меня лесной дух
нашел: убыо!» Беда!

— Чего же вы смотрите! Целая вотчина с одним
человеком справиться не может?

— 'Да уж пожалуй, что так.

—^Колдун он, что ли?

— Кто его знает! Вот намеднись он к соседнему
дьячку на пасеку забрался ночью, а дьячок-то карау-
лил сам. Ну, поймал его, да впотемках и приколотил.
Как кончил, Ефрем-то и говорит ему: а знаешь ты,
кого бил? Дьячок, как узнал его по голосу, так и обо-
млел. Ну, брат, говорит Ефрем, это тебе даром не
пройдет. Дьячок ему в ноги: возьми, мол, что хочешь.
Нет, говорит, я с тебя в свое время возьму, да и чем за-
хочу. Что ж вы думаете? Ведь с самого того дня дья-
чок-то, словно ошпаренный, как тень бродит! Сердце,
говорит, во мне изныло; слово больно крепкое, знать,
залепил мне разбойник. Вот что с ним сталось,
с дьячком-то.

— Дьячок этот, должно быть, глуп, — заметил я.
— Глуп? А вот это как вы рассудите' Вышел раз
приказ изловить этого самого Ефрема. Становой такой
у нас завелся вострый. Вот и пошло человек десять в
лес ловить Ефрема. Смотрят, а он им навстречу идет...
Один-то из них и закричи: вот он, держите его, вя-
жите! .А Ефрем вошел в лес да вырезал себе древо,
этак перста в два, да как выскочит опять на дорогу,
безобразный такой, страшный, как скомандует, словно
енарал на разводе: «На коленки!» — все так и попа-
дали. «А кто, говорит, тут кричал: держите, вяжите?
Ты, Серега?» Тот-то как вскочит да бежать... А Ефрем
за ним, да древом-то его по пяткам... С версту • его
гладил. И потом все еще жалел: «Эх, мол, досадно:
заговеться ему не помешал». Дело-то было перед са-
мыми Филипповнами. Ну, а станового в скором вре-
мени сменили, — тем все и покончилось.

— Зачем же они ему все покорились?

— Зачем! то-то и есть...

— Он вас всех запугал, да и делает теперь с вами,
что хочет.

— Запугал... Да он кого хочешь запугает. И уж го-
разд же он на выдумки, боже ты мой! Я раз в лесу
на него наткнулся, дождь такой шел здоровый, я
было в сторону... А он поглядел на меня, да этак меня
ручкою и подозвал. «Подойди, мол, Кондрат, не бойся.
Поучись у меня, как в лесу жить, на дождю сухим
быть». Я подошел, а он под елкой сидит и огонек раз-
вел из сырых веток: дым-то набрался в елку и не дает
дождю капать. Подивился я тут ему. А то вот он раз
что выдумал (и Кондрат засмеялся), вот уже потешил.
Овес у нас молотили на току, да не кончили; последний
ворох сгрести не успели; ну и посадили на ночь двух
караульщиков, а ребята-то были не из бойких. Вот си-
дят они да гуторят, а Ефрем возьми да рукава рубахи
соломой набей, концы завяжи, да на голову себе ру-
баху и надень. Вот подкрался он в этаком-то виде
к овину, да и ну из-за угла показываться, помаленьку
роги-то свои выставлять. Один-то малый и говорит
другому: видишь? — Вижу, говорит другой, да как
ахнут вдруг... только плетни затрещали. А Ефрем на-
греб овса в мешок, да и стащил к себе домой. Сам
потом все рассказал. Уж стыдил же он, стыдил ребят-
то... Право!

Кондрат засмеялся опять. И Егор улыбнулся. «Так
только плетни затрещали?» — промолвил он.

— Только их и видно было, — подхватил Кон-
драт. — Так и пошли сигать!

Мы опять все притихли. Вдруг Кондрат всполох-
нулся и выпрямился.

' — Э, батюшки, — воскликнул он, — да это никак
пожар!

— Где, где? — спросили мы.

— Вон смотрите, впереди, куда мы едем... Пожар и
есть! Ефрем-то, Ефрем ведь напророчил! Уж не его ли
это работа, окаянная он душа...

Я взглянул по направлению, куда указывал Кон-
драт. Действительно, верстах в двух или трех впереди
нас, за зеленой полосой низкого ельника, толстый столб
сизого дыма медленно поднимался от земли, посте-
пенно выгибаясь и расползаясь шапкой; от него вправо
и влево виднелись другие, поменьше и побелей.

Мужик, весь красный, в поту, в одной рубашке,
с растрепанными волосами над испуганным лицом, на-
скакал прямо на нас и с трудом остановил свою по-
спешно взнузданную лошаденку.

— Братцы, — спросил он задыхающимся голо-
сом, — полесовщиков не видали?

— Нет, не видали. Что это, лес горит?

— Лес. Народ согнать надо, а то, коли к Тросному
кинется...

Мужик задергал локтями, заколотил пятками по бо-
кам лошади... Она поскакала.

Кондрат также погнал свою пару. Мы ехали прямо
на дым, который расстилался все шире и шире; ме-
стами он внезапно чернел и высоко взвивался. Чем
ближе мы подвигались, тем неяснее становились его
очертания; скоро воздух весь потускнел, сильно запахло
горелым, и вот, между деревьями, странно и жутко ше-
велясь на солнце, мелькнули первые, бледнокрасные
языки пламени.

— Ну, слава богу, — заметил Кондрат, — кажется,
пожар-то позёмный.
— Какой?

— Поземный; такой, что по земле бежит. Вот с под*
земным мудрено ладить. Что тут сделаешь, когда земля
на целый аршин горит? Одно спасение: копай кана*
вы — да это разве легко? А поземный — ничего. Только
траву сбреет да сухой лист сожжет. Еще лучше лесу
от него бывает. Ух, однако, гляди, батюшки, как ши-
бануло!

Мы подъехали почти к самой черте пожара. Я слез
и пошел к нему навстречу. Это не было ни опасно, ни
затруднительно. Огонь бежал по редкому сосновому
лесу против ветра; он подвигался неровной чертой или,
говоря точнее, сплошной зубчатой стенкой загнутых
назад языков. Дым относило ветром. Кондрат сказал
правду: это действительно был поземный пожар, ко-
торый только брил траву и, не разыгрываясь, шел
дальше, оставляя за собою черный и дымящийся, но
даже не тлеющий след. Правда, иногда там, где огню
попадалась яма, наполненная дромом и сухими
сучьями, он вдруг, и с каким-то особенным, довольно
зловещим ревом, воздымался длинными, волнующи-
мися косицами, но скоро опадал и бежал вперед по-
прежнему, слегка потрескивая и шипя. Я даже не раз
заметил, как кругом охваченный дубовый куст с су-
хими, висячими листами, оставался нетронутым, только
снизу его слегка подпаливало. Признаюсь, я не мог
понять, отчего сухие листья не загорались. Кондрат
объяснял мне, что это происходило оттого, что пожар
поземный, «значит, не сердитый». Да ведь огонь тот
же, возражал я. Поземный пожар, повторил Кондрат.
Однако, хоть и поземный, а пожар все-таки производил
свое действие: зайцы как-то беспорядочно бегали взад
и вперед, безо всякой нужды возвращаясь в соседство
огня; птицы попадали в дым и кружились, лошади
оглядывались и фыркали, самый лес как бы гудел, —
да и человеку становилось неловко от внезапно бью-
щего ему в лицо жара...

— Чего смотреть! — сказал вдруг Егор за моей
спиной. — Поедемте.

— Да где проехать? — спросил Кондрат.

— Возьми влево, по сухоболотью. проедем.
Мы взяли влево и проехали, хоть иногда труд-
нёнько приходилось и лошадям и телеге.

Целый день протаскались мы по Гари. Перед вече-
ром (заря еще не закраснелась на небе, но тени от
деревьев уже легли неподвижные и длинные, и чувство-
вался в траве холодок, который, предшествует росе) я
прилег на дорогу вблизи телеги, в которую Кондрат не
спеша впрягал наевшихся лошадей, и вспомнил свои
вчерашние невеселые мечтанья. Кругом все было
так же тихо, как и накануне, но не было давящего п
теснящего душу бора; на высохшем мхе, на лиловом
бурьяне, на мягкой пыли дороги, на тонких стволах и
чистых листочках молодых берез лежал ясный и крот-
кий свет уже беззнойного, невысокого солнца. Все
отдыхало, погруженное в успокоительную прохладу;
ничего еще не заснуло, но уже все готовилось к целеб-
ным усыпленьям вечера и ночи. Все, казалось, гово-
рило человеку: «Отдохни, брат наш; дыши легко и не
горюй и ты перед близким сном». Я поднял голову и
увидал на самом конце тонкой ветки одну из тех боль-
ших мух с изумрудной головкой, длинным телом и че-
тырьмя прозрачными крыльями, которых кокетливые
французы величают «девицами», а наш бесхитростный
народ прозвал «коромыслами». Долго, более часа не
отводил я от нее глаз. Насквозь пропеченная солнцем,
она не шевелилась, только изредка поворачивала го-
ловку с стороны на сторону и трепетала приподнятыми
крылышками... вот и все. Глядя на нее, мне вдруг пока-
залось, что я понял жизнь природы, понял ее несомнен-
ный и явный, хотя для многих еще таинственный смысл.
Тихое и медленное одушевление, неторопливость и
сдержанность ощущений и сил, равновесие здоровья
в каждом отдельном существе — вот самая ее основа,
ее неизменный закон, вот на чем она стоит и держится.
Все, что выходит из-под этого уровня, кверху ли,
книзу ли, все равно — выбрасывается ею вон, как не-
годное. Многие насекомые умирают, как только узнают
нарушающие равновесие жизни радости любви; боль-
ной зверь забивается в чащу и угасает там один: он
как бы чувствует, что уже не имеет права ни видеть
всем общего солнца, ни дышать вольным воздухом, он
не имеет права жить; а человек, которому от своей ли
вины, от вины ли других пришлось худо на свете —
должен по крайней мере уметь молчать.

— Ну, что ж ты, Егор! — воскликнул вдруг Кон-
драт, который уже успел поместиться на облучке те-
леги и поигрывал и перебирал вожжами, — иди садись.
Чего задумался? Аль о корове все?

— О корове? О какой корове? — повторил я и
взглянул на Егора: спокойный и важный, как всегда,
он действительно, казалось, задумался и глядел куда-то
вдаль, в поля, уже начинавшие темнеть.

— А вы не знаете? — подхватил Кондрат, — у него
сегодня ночью последняя корова околела. Не везет
ему — что ты будешь делать?..

Егор сел молча на облучок, и мы поехали. «Этот
умеет не жаловаться», — подумал я.
АСЯ

I

Мне было тогда лет двадцать пять,— начал Н. На-
дела давно минувших .дней, как видите. Я только что
вырвался на волю и уехал за границу, не для того,
чтобы «кончить мое воспитание», как говаривалось
тогда, а просто мне захотелось посмотреть на мир бо-
жий. Я был здоров, молод, весел, деньги у меня не пе-
реводились, заботы еще не успели завестись — я жил
без оглядки, делал, что хотел, процветал, одним сло-
вом. Мне тогда и в голову не приходило, что человек
не растение и процветать ему долго нельзя. Молодость
ест пряники золоченые, да и думает, что зто-то и есть
хлеб насущный; а придет время — и хлебца напро-
сишься. Но толковать об этом не для чего.

Я путешествовал без всякой цели, без плана; оста-
навливался везде, где мне нравилось, и отправлялся
тотчас далее, как только чувствовал желание видеть
новые лица — именно лица. Меня занимали исключи-
тельно одни люди; я ненавидел любопытные памят-
ники, замечательные собрания, один вид лон-лакея
возбуждал во мне ощущение тоски и злобы; я чуть
с ума не сошел в дрезденском «Грюне Гевёлбе». При-
рода действовала на меня чрезвычайно, но я не любил
так называемых ее красот, необыкновенных гор, уте-
сов, водопадов; я не любил, чтобы она навязывалась
мне, чтобы она мне мешала. Зато лица, живые, челове-
ческие лица — речи людей, их движения, смех — вот
без чего я обойтись не мог. В толпе мне было всегда
особенно легко и отрадно; мне было весело идти, куда
шли другие, кричать, когда другие кричали, и в то же
время я любил смотреть, как эти другие кричат. Меня
забавляло наблюдать людей... да я даже не наблюдал
их — я их рассматривал с каким-то радостным и нена-
сытным любопытством. Но я опять сбиваюсь в сто-
рону.

Итак, лет двадцать тому назад я проживал в не-
мецком небольшом городке 3., на левом берегу Рейна.
Я искал уединения: я только что был поражен в сердце
одной молодой вдовой, с которой познакомился на во-
дах. Она была очень хороша собой и умна, кокетни-
чала со всеми — и со мною грешным, — сперва даже
поощряла меня, а потом жестоко меня уязвила, по-
жертвовав мною одному краснощекому баварскому
лейтенанту. Признаться сказать, рана моего сердца не
очень была глубока; но я почел долгом предаться на
некоторое время печали и одиночеству — чем моло-
дость пе тешится! — и поселился в 3.

Городок этот мне понравился своим местоположе-
нием у подошвы двух высоких холмов, своими дрях-
лыми стенами и башнями, вековыми липами, крутым
мостом над светлой речкой, впадавшей в Рейн, — а
главное, своим хорошим вином. По его узким улицам
гуляли вечером, тотчас после захождения солнца (дело
было в июне), прехорошенькие белокурые немочки и,
встретясь с иностранцем, произносили приятным голос-
ком: «Guten Abend!»1 — а некоторые из них не ухо-
дили даже и тогда, когда луна поднималась из-за
острых крыш стареньких домов и мелкие каменья мо-
стовой четко рисовались в ее неподвижных лучах.
Я любил бродить тогда по городу; луна, казалось,
пристально глядела на него с чистого неба; и город

1 Добрый вечер! (нем.)
чувствовал этот взгляд и стоял чутко и мирно/весь
облитый ее светом, этим безмятежным и в тсгже время
тихо душу волнующим светом. Петух на высокой готи-
ческой колокольне блестел бледным золотом; таким же
золотом переливались струйки по черному глянцу
речки; тоненькие свечки (немец бережлив!) скромно
теплились в узких окнах под грифельными кровлями;
виноградные лозы таинственно высовывали свои зави-
тые усики из-за каменных оград; что-то пробегало
в тени около старинного колодца на трехугольной пло-
щади, внезапно раздавался сонливый свисток ночного
сторожа, добродушная собака ворчала вполголоса, а
воздух так и ластился к лицу, и липы пахли так
сладко, что грудь поневоле все глубже и глубже ды-
шала, и слово: «Гретхен» — не то восклицание, не то
вопрос — так и просилось на уста.

Городок 3. лежит в двух верстах от Рейна. Я часто
ходил смотреть на величавую реку и, не без некоторого
напряжения мечтая о коварной вдове, просиживал дол-
гие часы на каменной скамье под одиноким огромным
ясенем. Маленькая статуя мадонны с почти детским
лицом и красным сердцем на груди, пронзенным ме-
чами, печально выглядывала из его ветвей. На проти-
воположном берегу находился городок Л., немного по-
больше того, в котором я поселился. Однажды вечером
сидел я на своей любимой скамье и глядел то на реку,
то на небо, то на виноградники. Передо мною белого-
ловые мальчишки карабкались по бокам лодки, выта-
щенной на берег й опрокинутой насмоленным брюхом
кверху. Кораблики тихо бежали на слабо надувшихся
парусах; зеленоватые волны скользили мимо, чуть-чуть
вспухая и урча. Вдруг донеслись до4 меня звуки му-
зыки: я прислушался. В городе Л. играли вальс; контра-
бас гудел отрывисто, скрипка неясно заливалась,
флейта свистала бойко.

— Что это? — спросил я у подошедшего ко мне
старика в плисовом жилете, синих чулках и башмаках
с пряжками.

— Это, — отвечал он мне, предварительно передви-
нув мундштук своей трубки из одного угла губ в дру-
гой, — студенты приехали из Б. на коммерш.
«А посмотрю-ка я на этот коммерш, — подумал я, —
кстати же я в Л. не бывал». Я отыскал перевозчика и
отправился на другую сторону.

II

Может быть, не всякий знает, что такое коммерш.
Это особенного рода торжественный пир, на который
сходятся студенты одной земли или братства (Lands-
mannschaft). Почти все участники в коммерше носят
издавна установленный костюм немецких студентов:
венгерки, большие сапоги и маленькие шапочки с око-
лышами известных цветов. Собираются студенты обык-
новенно к обеду под председательством сениора, то
есть старшины, — и пируют до утра, .пьют, поют песни,
Landesvater, Gaudeamus, курят, бранят филистеров;
иногда они нанимают оркестр.

Такой точно коммерш происходил в г. Л. перед не-
большой гостиницей под вывескою Солнца, в саду, вы-
ходившем на улицу. Над самой гостиницей и над са-
дом веяли флаги; студенты сидели за столами под
обстриженными липками; огромный бульдог лежал под
одним из столов; в стороне, в беседке из плюща, поме-
щались музыканты и усердно играли, то и дело под-
крепляя себя пивом. На улице, перед низкой оградой
сада, собралось довольно много народа: добрые гра-
ждане городка Л. не хотели пропустить случая погла-
зеть на заезжих гостей. Я тоже вмешался в толпу
зрителей. Мне было весело смотреть на лица студен-
тов; их объятия, восклицания, невинное кокетничанье
молодости, горящие взгляды, смех без причины — луч-
ший смех на свете — все это радостное кипение жизни
юной, свежей, этот порыв вперед — куда бы то ни
было, лишь бы вперед, — это добродушное раздолье
меня трогало и поджигало. «Уж не пойти ли к ним?» —
спрашивал я себя...

— Ася, довольно тебе? — вдруг -произнес за мною
мужской голос по-русски.

— Подождем еще, — отвечал другой, женский го-
лос на том же языке.
я быстро обернулся... Взор мой упал на красивого
молодого человека в фуражке и широкой куртке; он
держал под руку девушку невысокого роста, в соло*
менной шляпе^ закрывавшей всю верхнюю часть ее
лица.

— Вы русские? — сорвалось у меня невольно
с языка.

Молодой человек улыбнулся и промолвил:

— Да, русские.

— Я никак не ожидал... в таком захолустье, — на-
чал было я.

— И мы не ожидали, — перебил он меня, — что ж?
тем лучше. Позвольте рекомендоваться: меня зовут Га-
гиным, а вот это моя... — он запнулся на мгновенье, —
моя сестра. А ваше имя позвольте узнать?

Я назвал себя, и мы разговорились. Я узнал, что
Гагин, путешествуя, так же как я, для своего удоволь-
ствия, неделю тому назад заехал в городок Л., да и за-
стрял в нем. Правду сказать, я неохотно знакомился
с русскими за границей. Я их узнавал даже издали по
их походке, покрою платья, а главное, по выражению
их лица. Самодовольное и презрительное, часто пове-
лительное, оно вдруг сменялось выражением осторож-
ности и робости... Человек внезапно настораживался
весь, глаз беспокойно бегал... «Батюшки мои! не со-
врал ли я, не смеются ли надо мною», — казалось, го-
ворил этот уторопленный взгляд... Проходило мгно-
венье — и снова восстаиовлялось величие физиономии,
изредка чередуясь с тупым недоуменьем. Да, я избегал
русских, но Гагин мне понравился тотчас. Есть на
свете такие счастливые лица: глядеть на них всякому
любо, точно они греют вас или гладят. У Гагина было
именно такое лицо, милое, ласковое, с большими мяг-
кими глазами и мягкими курчавыми волосами. Говорил
он так, что, даже не видя его лица, вы по одному
звуку его голоса чувствовали, что он улыбается.

Девушка, которую он назвал своей сестрою, с пер-
вого взгляда показалась мне очень миловидной. Было
что-то свое, особенное, в складе ее смугловатого, круг-
лого лица, с небольшим тонким носом, почти детскими
щечками и черными, светлыми глазами. Она была гра-
циозно сложена, но как будто не вполне еще развита.
Она нисколько не походила на своего брата.

— Хотите вы зайти к нам? — сказал мне Гагин, —
кажется, довольно мы насмотрелись на немцев. Наши
бы, правда, стекла разбили и поломали стулья, но эти
уж больно скромны. Как ты думаешь, Ася, пойти нам
домой?

Девушка утвердительно качнула головой.

— Мы живем за городом, — продолжал Гагин,—
в винограднике, в одиноком домишке, высоко. У нас
славно, посмотрите. Хозяйка обещала приготовить нам
кислого молока. Теперь же скоро стемнеет, и вам
лучше будет переезжать Рейн при луне.

Мы отправились. Чрез низкие ворота города (ста-
ринная стена из булыжника окружала его со всех сто-
рон, даже бойницы не все еще обрушились) мы вышли
в поле и, пройдя шагов сто вдоль каменной ограды,
остановились перед узенькой калиткой. Гагин отворил
ее и повел нас в гору по крутой тропинке. С обеих
сторон, на уступах, рос виноград; солнце только что
село, и алый тонкий свет лежал на зеленых лозах, на
высоких тычинках, на сухой земле, усеянной сплошь
крупным и мелким плитняком, и на белой стене не-
большого домика, с косыми черными перекладинами и
четырьмя светлыми окошками, стоявшего на самом
верху горы, по которой мы взбирались.

— Вот и наше жилище!—воскликнул Гагин, как
только мы стали приближаться к домику, — а вот и
хозяйка несет молоко. Guten Abend, Madame!..1 Мы
сейчас примемся за еду; но прежде, — прибавил он, —
оглянитесь... каков вид?

Вид был точно чудесный. Рейн лежал перед нами
весь серебряный, между зелеными берегами; в одном
месте он горел багряным золотом заката. Приютив-
шийся к берегу городок показывал все свои дома
и улицы; широко разбегались холмы и поля. Внизу
было хорошо, но наверху еще лучше: меня особенно
поразила чистота и глубина неба, сияющая прозрач-
ность воздуха. Свежий и легкий, он тихо колыхался и

1 Добрый вечер, мадам! (нем.)
перекатывался волнами, словно и ему было раздольнее
•на высоте.

— Отличную вы выбралй квартиру, — промолвил я.

— Это Ася ее нашла, •— отвечал Гагин, — ну-ка,
Ася, — продолжал он, — распоряжайся. Вели все сюда
подать. Мы станем ужинать на воздухе. Тут музыка
слышнее. Заметили ли вы, — прибавил он, обратясь ко
мне, — вблизи иной вальс никуда не годится — пош-
лые, грубые-звуки, — а в отдаленье, чудо! так и ше-
велит в вас все романтические струны.

Ася (собственное имя ее было Анна, но Гагин на-
зывал ее Асей, и уж вы позвольте мне ее так назы-
вать) — Ася отправилась в дом и скоро вернулась
вместе с хозяйкой. Они вдвоем несли большой поднос
с горшком молока, тарелками, ложками, сахаром, яго-
дами, хлебом. Мы уселись и принялись за ужин. Ася
сняла шляпу; ее черные волосы, остриженные и приче-
санные, как у мальчика, падали крупными завитками
на шею и уши. Сначала она дичилась меня; но Гагик
сказал ей:

— Ася, полно ежиться! он не кусается.

Она улыбнулась и немного спустя уже сама загова-
ривала со мной. Я не видал существа более подвиж-
ного. Ни одно мгновенье она не сидела смирно; вста-
вала, убегала в дом и прибегала снова, напевала впол-
голоса, часто смеялась,'и престранным образом: каза-
лось, она смеялась не тому, что слышала, а разным
мыслям, приходившим ей в голову. Ее большие глаза
глядели прямо, светло, смело, но иногда веки ее слегка
щурились, и тогда взор ее внезапно становился глубок
и нежен.

Мы проболтали часа два. День давно погас, и ве-
чер, сперва весь огнистый, потом ясный и алый, потом
бледный и смутный, тихо таял и переливался в ночь,
а беседа наша все продолжалась, мирная и кроткая,
как воздух, окружавший нас. Гагин велел принести бу-
тылку рейнвейна; мы ее роспили не спеша. Музыка
попрежнему долетала до нас, звуки ее казались слаще
и нежнее; огни зажглись в городе и над рекою. Ася
вдруг опустила голову, так что кудри ей на глаза
упали, замолкла и вздохнула, а потом сказала нам, что
хочет спать, и ушла в дом; я, однако, видел, как она,
не зажигая свечи, долго стояла за нераскрытым окном.
Наконец, луна встала и заиграла по Рейну; все осве-
тилось, потемнело, изменилось,, даже вино в наших гра-
неных стаканах заблестело таинственным блеском. Ве-
тер упал, точно крылья сложил, и замер; ночным,
душистым теплом повеяло от земли.

— Пора! — воскликнул я, — а то, пожалуй, пере-
возчика не сыщешь.

— Пора, — повторил Гагин.

Мы пошли вниз по тропинке. Камни вдруг посыпа-
лись за нами: это Ася нас догоняла.

— Ты разве не спишь? — спросил ее брат, но она,
не ответив ему ни слова, пробежала мимо.

Последние умиравшие плошки, зажженные студен-
тами в саду'"‘гостиницы, освещали снизу листья де-
ревьев, что придавало им праздничный и фантастиче-
ский вид. Мы нашли Асю у берега: она разговаривала
с перевозчиком. Я прыгнул в лодку и простился с но-
выми моими друзьями. Гагин обещал навестить меня
на следующий день; я пожал его руку и протянул свою
Асе; но она только посмотрела на меня и покачала
головой. Лодка отчалила и понеслась по быстрой реке.
Перевозчик, бодрый старик, с напряжением погружал
весла в темную воду.

, — Вы в лунный столб въехали, вы его разбили, —
закричала мне Ася.

Я опустил глаза; вокруг лодки, чернея, колыхались
волны.

— Прощайте!—раздался опять ее голос.

— До завтра, — проговорил за нею Гагин.

Лодка причалила. Я вышел и оглянулся. Никого уж
не было видно на противоположном берегу. Лунный
столб опять тянулся золотым мостом через всю реку.
Словно на прощание примчались звуки старинного
ланнеровского вальса. Гагин был прав: я почувствовал,
что все струны сердца моего задрожали в ответ на те
заискивающие напевы. Я отправился домой через по-
темневшие поля, медленно вдыхая пахучий воздух, и
пришел в свою комнатку весь разнеженный сладостным
томлением беспредметных и бесконечных ожиданий.
я чувствовал себя счастливым... Но отчего я был счаст-
лив? Я ничего не желал, я ни о чем не думал... Я был
счастлив.

Чуть не смеясь от избытка приятных и игривых
чувств, я нырнул в постель и уже закрыл было глаза,
как вдруг мне пришло на ум, что в течение вечера я ни
разу не вспомнил о моей жестокой красавице... «Что же
это значит?—спросил я самого себя. — Разве я не
влюблен?» Но, задав себе этот вопрос, я, кажется, не-
медленно заснул, как дитя в колыбели.

ш

На другое утро (я уже проснулся, но еще не вста-
вал) стук палки раздался у меня под окном, и голос,
который я тотчас признал за голос Гагина, запел:

Ты спишь ли? Гитарой
Тебя разбужу... /

Я поспешил ему отворить дверь.

— Здравствуйте, — сказал Гагин, входя, — я вас
раненько потревожил, но посмотрите, какое утро. Све-
жесть, роса, жаворонки поют...

С своими курчавыми блестящими волосами, откры-
той шеей и розовыми щеками он сам был свеж, как
утро.

Я оделся; мы вышли в садик, сели на лавочку, ве-
лели подать себе кофе и принялись беседовать. Гагин
сообщил мне свои планы на будущее: владея порядоч-
ным состоянием и ни от кого не завися, он хотел по-
святить себя живописи и только сожалел о том, что
поздно хватился за ум и много времени потратил по-
пустому; я также упомянул о моих предположениях,
да, кстати, поверил ему тайну моей несчастной любви.
Он выслушал меня с снисхождением, но, сколько я мог
заметить, сильного сочувствия к моей страсти я в нем
не возбудил. Вздохнувши вслед за мной раза два из
вежливости, Гагин предложил мне пойти к нему по-
смотреть его этюды. Я тотчас согласился.
Мы не застали Асю. Она, по словам хозяйки, отпра*
вилась на «развалину». Верстах в двух от города Л.
находились остатки феодального замка. Гагин раскрыл
мне все свои картоны. В его этюдах было много жизни
и правды, что-то свободное и широкое; но ни один из
них не был окончен, и рисунок показался мне не-
брежен и неверен. Я откровенно высказал ему мое
мнение.

— Да, да, — подхватил он со вздохом, — вы правы;
все это очень плохо и незрело, что делать! Не учился я
как следует, да и проклятая славянская распущенность
берет свое. Пока мечтаешь о работе, так и паришь
орлом: землю, кажется, сдвинул бы с места — а в ис«
полпенни тотчас слабеешь и устаешь.

Я начал было ободрять его, но он махнул рукой и,
собравши картоны в охапку, бросил их на диван.

— Коли хватит терпенья, из меня выйдет что-ни-
будь, — промолвил он сквозь зубы, — не хватит, оста-
нусь недорослем из дворян. Пойдемте-ка лучше Асю
отыскивать.

Мы пошли.

IV

Дорога к развалине вилась по скату узкой лесистой
долины; на дне ее бежал ручей и шумно прядал через
камни, как бы торопясь слиться с великой рекой, спо-
койно сиявшей за темной гранью круто рассеченных
горных гребней. Гагин обратил мое внимание на неко-
торые счастливо освещенные места; в словах его слы-
шался если не живописец, то уж наверное художник.
Скоро показалась развалина. На самой вершине голой
скалы возвышалась четыреугольная башня, вся черная,
еще крепкая, но словно разрубленная продольной тре-
щиной. Мшистые стены примыкали к башне; кой-где
лепился плющ; искривленные деревца свешивались
с седых бойниц и рухнувших сводов. Каменистая тро-
пинка вела к уцелевшим воротам. Мы уже подходили
к ним, как вдруг впереди нас мелькнула женская фи-
гура, быстро перебежала по груде обломков и поме-
стилась на уступе стены, прямо над пропастью.
' — А ведь это Ася!—воскликнул Гагин, — экая
сумасшедшая!

Мы вошли в ворота и очутились на небольшом дво-
рике, до половины заросшем дикими яблонями и кра-
пивой. На уступе сидела, точно, Ася. Она повернулась
к нам лицом и засмеялась, но не тронулась с места.
Гагин погрозил ей пальцем, а я громко упрекнул ее
в неосторожности.

— Полноте, — сказал мне шепотом Гагин, — не
дразните ее; вы ее не знаете: она, пожалуй, еще на
башню взберется. А вот вы лучше подивитесь смышле-
ности здешних жителей.

Я оглянулся. В уголке, приютившись в крошечном
деревянном балаганчике, старушка вязала чулок и ко-
силась на нас чрез очки. Она продавала туристам пиво,
пряники и зельтерскую воду. Мы уместились на ла-
вочке и принялись пить из тяжелых оловянных кружек
довольно холодное пиво. Ася продолжала сидеть непо-
движно, подобрав под себя ноги и закутав голову ки-
сейным шарфом; стройный облик ее отчетливо и кра-
сиво рисовался на ясном небе; но я с неприязненным
чувством посматривал на нее. Уже накануне заметил я
в ней что-то напряженное, не совсем естественное...
«Она хочет удивить нас, — думал я, — к чему это? Что
за детская выходка?» Словно угадавши мои мысли, она
вдруг бросила на меня быстрый и пронзительный
взгляд, засмеялась опять, в два прыжка соскочила со
стены и, подойдя к старушке, попросила у ней стакан
воды.

— Ты думаешь, я хочу пить? — промолвила она,
обратившись к брату, — нет; тут есть цветы на стенах,
которые непременно полить надо.

Гагин ничего не отвечал ей; а она, с стаканом
в руке, пустилась карабкаться по развалинам, изредка
останавливаясь, наклоняясь и с забавной важностью
роняя несколько капель воды, ярко блестевших на
солнце. Ее движенья были очень милы, но мне попреж-
нему было досадно на нее, хотя я невольно любовался
ее легкостью и ловкостью. На одном опасном месте
она нарочно вскрикнула и потом захохотала..# Мне
стало еще досаднее.
— Да она как коза лазит, — пробормотала себе
под нос старушка, оторвавшись на мгновенье от своего,
чулка.

Наконец, Ася опорожнила весь свой стакан и, ша-
ловливо покачиваясь, возвратилась к нам. Странная
усмешка слегка подергивала ее брови, ноздри и губы;
полудерзко, полувесело щурились темные глаза.

«Вы находите мое поведение неприличным, — каза-
лось, говорило ее лицо, — все равно: я знаю, вы мной
любуетесь».

— Искусно, Ася, искусно, — промолвил Гагин впол-
голоса.

Она вдруг как будто застыдилась, опустила свои
длинные ресницы и скромно подсела к нам, как вино-
ватая. я тут в первый раз хорошенько рассмотрел ее
лицо, самое изменчивое лицо, какое я только виделч
Несколько мгновений спустя оно уже все побледнело и?
приняло сосредоточенное, почти печальное выражение;
самые черты ее мне показались больше, строже, проще.
Она вся затихла. Мы обошли развалину кругом (Ася
шла за нами следом) и полюбовались видами. Между
тем час обеда приближался. Расплачиваясь со старуш-
кой, Гагин спросил еще кружку пива и, обернувшись
ко мне, воскликнул с лукавой ужимкой:

— За здоровье дамы вашего сердца!

— А разве у него, — разве у вас есть такая
дама? — спросила вдруг Ася.

— Да у кого же ее нет? — возразил Гагин.

Ася задумалась на мгновенье; ее лицо опять изме-
нилось, опять появилась на нем вызывающая, почти
дерзкая усмешка.

На возвратном пути она пуще хохотала и шалила.
Она сломала длинную ветку, положила ее к себе на
плечо, как ружье, повязала себе голову шарфом. По-
мнится, нам встретилась многочисленная семья белоку-
рых и чопорных англичан; все они, словно по команде,
с холодным изумлением проводили Асю своими стек-
лянными глазами, а она, как бы им назло, громко
запела. Воротясь домой, она тотчас ушла к себе
в комнату и появилась только к самому обеду, одетая
в лучшее свое платье, тщательно причесанная, перетя-
нутая и в перчатках. За столом она держалась очень
чинно, почти чопорно, едва отведывала кушанья и пила
воду из рюмки. Ей явно хотелось разыграть передо мною
новую роль — роль приличной и благовоспитанной ба-
рышни. Гагин не мешал ей: заметно было, что он при-
вык потакать ей во всем. Он только по временам добро-
душно взглядывал на меня и слегка пожимал плечом,
как бы желая сказать: «Она ребенок; будьте снисхо-
дительны». Как только кончился обед, Ася встала, сде-
лала нам книксен и, надевая шляпу, спросила Гагина:
можно ли ей пойти к фрау Луизе?

— Давно ли ты стала спрашиваться? — отвечал он
с своей неизменной, на этот раз несколько смущенной
улыбкой, — разве тебе скучно с нами?

— Нет, но я вчера еще обещала фрау Луизе побы-
вать у ней; притом же я думала, вам будет лучше
вдвоем: господин Н. (она указала на меня) что-нибудь
еще тебе расскажет.

Она ушла.

— Фрау Луизе, — начал Гагин, стараясь избегать
моего взора, — вдова бывшего здешнего бургомистра,
добрая, впрочем пустая старушка. Она очень полюбила
Асю. У Аси страсть знакомиться с людьми круга низ-
шего; я заметил: причиною этому всегда бывает гор-
дость. Она у меня порядком избалована, как видите, —
прибавил он, помолчав немного, — да что прикажете
делать? Взыскивать я ни с кого не умею, а с нее и по-
давно. Я обязан быть снисходительным с нею.

Я промолчал. Гагин переменил разговор. Чем
больше я узнавал его, тем сильнее я к нему привязы-
вался. Я скоро его понял. Это была прямо русская
душа, правдивая, честная, простая, но, к сожалению,
немного вялая, без цепкости и внутреннего жара. Мо-
лодость не кипела в нем ключом; она светилась тихим
светом. Он был очень мил и умен, но я не мог себе
представить, что с ним станется, как только он возму-
жает. Быть художником... Без горького, постоянного
труда не бывает художников... а трудиться, думал я,
глядя на его мягкие черты, слушая его неспешную
речь, — нет! трудиться ты не будешь, сжаться ты не
сумеешь. Но не полюбить его не было возможности:
сердце так и влеклось к нему. Часа четыре провели мы
вдвоем, то сидя на диване, то медленно расхаживая
перед домом; и в эти четыре часа сошлись оконча-
тельно.

Солнце село, и мне уже пора было идти домой.
Ася все еще не возвращалась.

— Экая она у меня вольница! — промолвил Га-
гин. — Хотите, я пойду провожать вас? Мы по пути за-
вернем к фрау Луизе; я спрошу, там ли она? Крюк не
велик.

Мы спустились в город и, свернувши в узкий, кри-.
вой ререулочек, остановились перед домом в два окна
ширйною и вышиною в четыре этажа. Второй этаж вы-
ступал на улицу больше первого, третий и четвертый
еще больше второго; весь дом с своей ветхой резьбой,
двумя толстыми столбами внизу, острой черепичной
кровлей и протянутым в виде клюва воротом на чер-
даке казался огромной, сгорбленной птицей.

— Ася!—крикнул Гагин, — ты здесь?

Освещенное окошко в третьем этаже стукнуло и от-
ворилось, и мы увидали темную головку Аси. Из-за нее
выглядывало беззубое и подслеповатое лицо старой
немки.

— Я здесь, — проговорила Ася, кокетливо опер-
шись локтями на оконницу, — мне здесь хорошо. На
тебе, возьми, — прибавила она, бросая Гагину ветку
гераниума, — вообрази, что я дама твоего сердца.

Фрау Луизе засмеялась.

— Н. уходит, — возразил Гагин, — он хочет с тобой
проститься.

— Будто? — промолвила Ася, — в таком случае
дай ему мою ветку, а я сейчас вернусь.

Она захлопнула окно и, кажется, поцеловала фрау
Луизе. Гагин протянул мне молча ветку. Я молча поло-
жил ее в карман, дошел до перевоза и перебрался на
другую сторону.

Помнится, я шел домой, ни о чем не размышляя, но
с странной тяжестью на сердце, как вдруг меня пора-
зил сильный, знакомый, но в Германии редкий запах.
Я остановился и увидал возле дороги небольшую
грядку конопли. Ее степной запах мгновенно напомнил
мне родину и возбудил в душе страстную тоску по ней.
Мне захотелось дышать русским воздухом, ходить по
русской земле. «Что я здесь делаю, зачем таскаюсь я
в чужой стороне, между чужими?» — воскликнул я, и
мертвенная тяжесть, которую я ощущал на сердце, раз-
решилась внезапно в горькое и жгучее волнение.
Я пришел домой совсем в другом настроении духа, чем
накануне. Я чувствовал себя почти рассерженным и
долго не мог успокоиться. Непонятная мне самому до-
сада меня разбирала. Наконец, я сел и, вспомнив
о своей коварной вдове (официальным воспоминанием
об этой даме заключался каждый мой день), достал
одну из ее записок. Но я даже не раскрыл ее; мысли
мои тотчас приняли иное направление. Я начал ду-
мать... думать об Асе. Мне пришло в голову, что Га-
гин в течение разговора намекнул мне на какие-то
затруднения, препятствующие его возвращению в
Россию... «Полно, сестра ли она его?» — произнес я
громко.

Я разделся, лег и старался заснуть; но час спустя
я опять сидел в постели, облокотившись локтем на по-
душку, и снова думал об этой «капризной девочке с на-
тянутым смехом...» «Она сложена, как маленькая ра-
фаэлевская Галатея в Фарнезине, — шептал я, — да; и
она ему не сестра...»

А записка вдовы преспокойно лежала на полу, бе-
лея в лучах луны.

V

На следующее утро я опять пошел в Л. Я уверял
себя, что мне хочется повидаться с Гагиным, но втайне
меня тянуло посмотреть, что станет делать Ася, так же
ли она будет «чудить», как накануне. Я застал обоих
в гостиной, и, странное дело! — оттого ли, что я ночью и
утром много размышлял о России, — Ася показалась
мне совершенно русской девушкой, да, простою девуш-
кой, чуть не горничной. На ней было старенькое
платьице, волосы она зачесала за уши и сидела, не
шевелясь, у окна да шила в пяльцах, скромно, тихо,
точно она век свой ничем другим не занималась. Она
почти ничего не говорила, спокойно посматривала на
свою работу, и черты ее приняли такое незначительное,
будничное выражение, что мне невольно вспомнились
наши доморощенные Кати и Маши. Для довершения
сходства она принялась напевать вполголоса «Ма-
тушку, голубушку». Я глядел на ее желтоватое, угас-
шее личико, вспоминал о вчерашних мечтаниях, и жаль
мне было чего-то. Погода была чудесная. Гагин объ-
явил нам, что пойдет сегодня рисовать этюд с натуры;
я спросил его, позволит ли он мне провожать его, не
помешаю ли я ему?

— Напротив, — возразил он, — вы мне можете хо-
роший совет дать.

Он надел круглую шляпу a la Van Dyck \ блузу,
взял картон подмышку и отправился; я поплелся вслед
за ним. Ася осталась дома. Гагин, уходя, просил ее по-
заботиться о том, чтобы суп был не слишком жидок:
Ася обещалась побывать на кухне. Гагин добрался до
знакомой уже мне долины, присел на камень и начал
срисовывать старый дуплистый дуб с раскидистыми
сучьями. Я лег на траву и достал книжку; но я и двух
страниц не прочел, а он только бумагу измарал; мы все
больше рассуждали и, сколько я могу судить, довольно
умно и тонко рассуждали о том, как именно должно
работать, чего следует избегать, чего придерживаться и
какое собственно значение художника в наш век. Га-
гин, наконец, решил, что он «сегодня не в ударе», лег
рядом со мною, и уж тут свободно потекли молодые наши
речи, то горячие, то задумчивые, то восторженные,
но почти всегда неясные речи, в которых так охотно
разливается русский человек. Наболтавшись досыта и
наполнившись чувством удовлетворения, словно мы
что-то сделали, успели в чем-то, вернулись мы домой.
Я нашел Асю точно такою же, какою я ее оставил; как
я ни старался наблюдать за нею — ни тени кокетства,
ни признака намеренно принятой роли я в ней не заме-
тил; на этот раз не было возможности упрекнуть ее
в неестественности.

1 В стиле Ван Дейка (франц.).
— А-га! — говорил Гагин, — пост и покаяние на
себя наложила.

К вечеру она несколько раз непритворно зевнула и
рано ушла к себе. Я сам скоро простился с Гагиным и,
возвратившись домой, не мечтал уже ни о чем: этот
день прошел в трезвых ощущениях. Помнится, однако,
ложась спать, я невольно промолвил вслух:

— Что за хамелеон эта девушка! — и, подумав не-
много, прибавил: —А все-таки она ему не сестра.

VI

Прошли целые две недели. Я каждый день посещал
Гагиных. Ася словно избегала меня, но уже не позво-
ляла себе ни одной из тех шалостей, которые так уди-
вили меня в первые два дня нашего знакомства. Она
казалась втайне огорченной или смущенной; она и
смеялась меньше. Я с любопытством наблюдал за
ней.

Она довольно хорошо говорила по-французски и
по-немецки; но по всему было заметно, что она с дет-
ства не была в женских руках и воспитание получила
странное, необычное, не имевшее ничего общего с вос-
питанием самого Гагина. От него, несмотря на его
шляпу a la Van Dyck и блузу, так и веяло мягким,
полуизнеженным, великорусским дворянином, а она не
походила на барышню; во всех ее движениях было
что-то неспокойное: этот дичок недавно был привит,
это вино еще бродило. По природе стыдливая и робкая,
она досадовала на свою застенчивость и с досады на-
сильственно старалась быть развязной и смелой, что ей
не всегда удавалось. Я несколько раз заговаривал
с ней об ее жизни в России, об ее прошедшем: она не-
охотно отвечала на мои расспросы; я узнал, однако,
что до отъезда за границу она долго жила в деревне.
Я застал ее раз за книгой, одну. Опершись головой на
обе руки и запустив пальцы глубоко в волосы, она по-
жирала глазами строки.

— Браво! — сказал я, подойдя к ней, — как вы при-
лежны!


Она приподняла голову, важно и строго посмотрела
на меня.

— Вы думаете, я только смеяться умею, — промол-
вила она и хотела удалиться...

Я взглянул на заглавие книги: это был какой-то
французский роман.

— Однако я ваш выбор похвалить не могу, — заме-
тил я.

— Что же читать! — воскликнула она и, бросив
книгу на стол, прибавила:—Так лучше пойду дура-
читься, — и побежала в сад.

В тот же день, вечером, я читал Гагину «Германа и
Доротею». Ася сперва все только шныряла мимо нас,
потом вдруг остановилась, приникла ухом, тихонько
подсела ко> мне и прослушала чтение до конца. На сле-
дующий день я опять не узнал ее, пока не догадался,
что ей вдруг вошло в голову: быть домовитой и сте-
пенной, как Доротея. Словом, она являлась мне
полузагадочным существом. Самолюбивая до край-
нос™, она привлекала меня, даже когда я сердился,
на нее. В одном только я более и более убеждался,
а именно в том, что она не сестра Гагина. Он обхо-
дился с нею не по-братски: слишком ласково, слиш-
ком снисходительно и в то же время несколько при-
нужденно.

Странный случай, невидимому, подтвердил мои по-
дозрения.

Однажды вечером, подходя к винограднику, где
жили Гагины, я нашел калитку запертою. Не долго ду-
мавши добрался я до одного обрушенного места в
ограде, уже прежде замеченного мною, и перескочил
через нее. Недалеко от этого места, в стороне от до-
рожки, находилась небольшая беседка из акаций;
я поровнялся с нею и уже прошел было мимо... вдруг
меня поразил голос Аси, с жаром и сквозь слезы про-
износивший следующие слова:

— Нет,, я никого не хочу любить, кроме тебя, нет,
нет, одного тебя я хочу любить — и навсегда.

— Полно, Ася, успокойся, — говорил Гагин, — ты
знаешь, я тебе. верю.
Голоса их раздавались в беседке. Я увидал их
обоих сквозь негустой переплет ветвей. Они меня не за-
метили.

— Тебя, тебя одного, — повторила она, бросилась
ему на шею и с судорожными рыданиями начала цело-
вать его и прижиматься к его груди.

— Полно, полно, — твердил он, слегка проводя ру-
кой по ее волосам.

Несколько мгновений остался я неподвижным...
Вдруг я встрепенулся. «Подойти к ним?.. Ни за что!» —
сверкнуло у меня в голове. Быстрыми шагами вернулся
я к ограде, перескочил через нее на дорогу и чуть не
бегом пустился домой. Я улыбался, потирал руки,
удивлялся случаю, внезапно подтвердившему мои до-
гадки (я ни на одно мгновенье не усомнился в их спра-
ведливости), а между тем на сердце у меня было очень
горько. «Однако, — думал я, — умеют же они притво-
ряться! Но к чему? Что за охота меня морочить? Не
ожидал я этого от него... И что за чувствительное
объяснение?»

VII

Я спал дурно и на другое утро встал рано, привя-.
зал походную котомочку за спину и, объявив своей
хозяйке, чтобы она не ждала меня к ночи, отправился
пешком в горы, вверх по течению реки, на которой ле-
жит городок 3. Эти горы, отрасли хребта, называемого
Собачьей спиной (Hundsriick), очень любопытны в гео-
логическом отношении; в особенности замечательны
они правильностью и чистотой базальтовых слоев; но
мне было не до геологических наблюдений. Я ке
отдавал себе отчета в том, что во мне происходило;
одно чувство было мне ясно: нежелание видеться с Га-
гиными. Я уверял себя, что единственной причиной
моего внезапного нерасположения к ним была досада на
их лукавство. Кто их принуждал выдавать себя за род-
ственников? Впрочем, я старался о них не думать;
бродил не спеша по горам и долинам, засиживался
в деревенских харчевнях, мирно беседуя с хозяевами и
гостями, или ложился на плоский согретый* камень и
смотрел, как плыли облака, благо погода стояла уди-
вительная. В таких занятиях я провел три дня, и не без
удовольствия, — хотя на сердце у меня щемило по вре-
менам. Настроение моих мыслей приходилось как раз
под стать спокойной природе того края.

Я отдал себя всего тихой игре случайности, набегав-
шим впечатлениям: неторопливо сменяясь, протекали
они по душе и оставили в ней, наконец, одно общее
чувство, в котором слилось все, что я видел, ощутил,
слышал в эти три дня, — все: тонкий запах смолы по
лесам, крик и стук дятлов, немолчная болтовня свет-
лых ручейков с пестрыми форелями на песчаном дне,
не слишком смелые очертания гор, хмурые скалы, чи-
стенькие деревеньки с почтенными старыми церквами
и деревьями, аисты в лугах, уютные мельницы с про-
ворно вертящимися колесами, радушные лица поселян,
их синие камзолы и серые чулки, скрипучие, медли-
тельные возы, запряженные жирными лошадьми, а
иногда коровами, молодые длинноволосые странники по
чистым дорогам, обсаженным яблонями и грушами...

Даже и теперь мне приятно вспоминать мои тог-
дашние впечатления. Привет тебе, скромный уголок
германской земли, с твоим незатейливым довольством,
с повсеместными следами прилежных рук, терпеливой,
хотя неспешной работы... Привет тебе и мир!

Я пришел домой к самому концу третьего дня.
Я забыл сказать, что с досады на Гагиных я попытался
воскресить в себе образ жестокосердой вдовы; но мои
усилия остались тщетны. Помнится, когда я принялся
мечтать о ней, я увидел перед собою крестьянскую де-
вочку лет пяти, с круглым личиком, с невинно выпу-
ченными глазенками. Она так детски-простодушно
смотрела на меня... Мне стало стыдно ее чистого взора,
я не хотел лгать в ее присутствии и тотчас же оконча-
тельно и навсегда раскланялся с моим прежним пред-
метом.

Дома я нашел записку от Гагина. Он удивлялся не-
ожиданности моего решения, пенял мне, зачем я не
взял его с собою, и просил прийти к ним, как только я
вернусь. Я с неудовольствием прочел эту записку, но на
другой же день отправился в Л.
VIII

Гагин встретил меня по-приятельски, осыпал меня
ласковыми упреками; но Ася, точно нарочно, как только
увидала меня, расхохоталась без всякого повода и, по
своей привычке, тотчас убежала. Гагин смутился, про-
бормотал ей вслед,что она сумасшедшая, попросил меня
извинить ее. Признаюсь, мне стало очень досадно на
Асю; уж и без того мне было не по себе, а тут опять
этот неестественный смех, эти странные ужимки.
Я, однако, показал вид, будто ничего не заметил, и
сообщил Гагину подробности моего небольшого путеше-
ствия. Он рассказал мне, что делал в мое отсутствие.
Но речи наши не клеились; Ася входила в комнатку и
убегала снова; я объявил, наконец, что у меня есть
спешная работа и что мне пора вернуться домой. Гагин
сперва меня удерживал, потом, посмотрев на меня
пристально, вызвался провожать меня. В передней Ася
вдруг подошла ко мне и протянула мне руку; я слегка
пожал ее пальцы и едва поклонился ей. Мы вместе
с Гагиным переправились через Рейн и, проходя мимо
любимого моего ясеня с статуйкой мадонны, присели
на скамью, чтобы полюбоваться видом. Замечательный
разговор произошел тут между нами.

Сперва мы перекинулись немногими словами, потом
замолкли, глядя на светлую реку.

— Скажите, — начал вдруг Гагин, с своей обычной
улыбкой, — какого вы мнения об Асе? Не правда ли,
она должна казаться вам немного странной?

— Да, — ответил я не без некоторого недоумения.
Я не ожидал, что он заговорит о ней.

— Ее надо хорошенько узнать, чтобы о ней су-
дить, — промолвил он,— у ней сердце очень доброе,
но голова бедовая. Трудно с нею ладить. Впрочем,
ее нельзя винить, и если б вы знали ее историю...

— Ее историю?.. — перебил я, — разве она не
ваша...

Гагин взглянул на меня.

— Уж не думаете ли вы, что она не сестра мне?..'
Нет, — продолжал он, не обращая внимания на мое
замешательство, — она точно мне сестра, она дочь мо-
его отца. Выслушайте меня. Я чувствую к вам доверие
и расскажу вам все.

Отец мой был человек весьма добрый, умный,
образованный — и несчастливый. Судьба обошлась
с ним не хуже, чем со многими другими; но он и пер-
вого удара ее не вынес. Он женился рано, по любви;
жена его, моя мать, умерла очень скоро; я остался
после нее шести месяцев. Отец увёз меня в деревню
и целые двенадцать лет не выезжал никуда. Он сам
занимался моим воспитанием, и никогда бы со мной
не расстался, если б брат его, мой родной дядя, не
заехал к нам в деревню. Дядя этот жил постоянно
в Петербурге и занимал довольно важное место. Он
уговорил отца отдать меня к нему на руки, так как
отец ни за что не соглашался покинуть деревню. Дядя
представил ему, что мальчику моих лет вредно жить
в совершенном уединении, что с таким вечно унылым
и молчаливым наставником, каков был мой отец, я
непременно отстану от моих сверстников, да и самый
нрав мой легко может испортиться. Отец долго про-
тивился увещаниям своего брата, однако уступил, на-
конец. Я плакал, расставаясь с отцом; я любил его,
хотя никогда не видал улыбки на лице его... но, по-
павши в Петербург, скоро позабыл наше темное и не-
веселое гнездо. Я поступил в юнкерскую школу, а из
школы перешел в гвардейский полк. Каждый год при-
езжал я в деревню на несколько недель и с каждым
годом находил отца моего все более и более грустным,
в себя углубленным, задумчивым до робости. Он ка-
ждый день ходил в церковь и почти разучился гово-
рить. В одно из моих посещений (мне уже было лет
двадцать с лишком) я в первый раз увидал у нас
в доме худенькую черноглазую девочку лет десяти —
Асю. Отец сказал, что она сирота и взята им на про-
кормление— он именно так выразился. Я не обратил
особенного внимания на нее; она была дика, проворна
и молчалива, как зверек, и как только я входил
в любимую комнату моего отца, огромную и мрачную
комнату, где скончалась моя мать и где даже днем за-
жигались свечки, она тотчас пряталась за вольтеров-
ское кресло его или за шкаф с книгами. Случилось
так, что в последовавшие за тем три, четыре года обя-
занности службы помешали мне побывать в деревне.
Я получал от отца ежемесячно по короткому письму;
об Асе он упоминал редко, и то вскользь. Ему было
уже за пятьдесят лет, но он казался еще молодым че-
ловеком. Представьте же мой ужас: вдруг я, ничего
не подозревавший, получаю от приказчика письмо,
в котором он извещает меня о смертельной болезни
моего отца и умоляет приехать как можно скорее,
если хочу проститься с ним. Я поскакал сломя голову
и застал отца в живых, но уже при последнем изды-
хании. Он обрадовался мне чрезвычайно, обнял меня
своими исхудалыми руками, долго поглядел мне в
глаза каким-то не то испытующим, не то умоляющим
взором и, взяв с меня слово, что я исполню его по-
следнюю просьбу, велел своему старому камердинеру
привести Асю. Старик привел ее: она едва держалась
на ногах и дрожала всем телом.

— Вот, — сказал мне с усилием отец, — завещаю
тебе мою дочь — твою сестру. Ты все узнаешь от Яко-
ва, — прибавил он, указав на камердинера.

Ася зарыдала и упала лицом на кровать... Полчаса
спустя мой отец скончался.

Вот что я узнал. Ася была дочь моего отца и быв-
шей горничной моей матери, Татьяны. Живо помню я
эту Татьяну, помню ее высокую стройную фигуру, ее
благообразное, строгое, умное .лицо, с большими тем-
ными глазами. Она слыла девушкой гордой и непри-
ступной. Сколько я мог понять из почтительных недо-
молвок Якова, отец мой сошелся с нею несколько лет
спустя после смерти матушки. Татьяна уже не жила
тогда в господском доме, а в избе у замужней сестры
своей, скотницы. Отец мой сильно к ней привязался и
после моего отъезда из деревни хотел даже жениться
на ней, но она сама не согласилась быть его женой,
несмотря на его просьбы.

— Покойница Татьяна Васильевна, — так докла-
дывал мне Яков, стоя у двери с закинутыми назад
руками, — во всем были рассудительны и не захотели
батюшку вашего обидеть. Что, мол, я вам за жена?
какая я барыня? так они говорить изволили, при мне
говорили-с.

Татьяна даже не хотела переселиться к нам в дом
и продолжала жить у своей сестры, вместе с Асей.
В детстве я видывал Татьяну только по праздникам,
в церкви. Повязанная темным платком, с желтой
шалью на плечах, она становилась в толпе, возле
окна, — ее строгий профиль четко вырезывался на
прозрачном стекле, — и смиренно и важно молилась,
кланяясь низко, по-старинному. Когда дядя увез меня,
Асе было всего два года, а на девятом году она ли-
шилась матери.

Как только Татьяна умерла, отец взял Асю к себе
В дом. Он и прежде изъявил желание иметь ее при
себе, но Татьяна ему и в этом отказала. Представьте
же себе, что должно было произойти в Асе, когда ее
взяли к барину. Она до сих пор не может забыть ту
минуту, когда ей в первый раз надели шелковое платье
и поцеловали у ней ручку. Мать, пока была жива,
держала ее очень строго; у отца она пользовалась
совершенной свободой. Он был ее учителем; кроме его,
она никого не видала. Он не баловал ее, то есть не
нянчился с нею; но он любил ее страстно и никогда
ничего ей не запрещал: он в душе считал себя перед
ней виноватым. Ася скоро поняла, что она главное
лицо в доме, она знала, что барин ее отец; но она
так же скоро поняла свое ложное положение; самолю-
бие развилось в ней сильно, недоверчивость тоже; дур-
ные привычки укоренялись, простота исчезла. Она хо-
тела (она сама мне раз призналась в этом) заставить
целый мир забыть ее происхождение; она и стыдилась
своей матери, и стыдилась своего стыда, и гордилась
ею. Вы видите, что она многое знала и знает, чего не
должно бы знать в ее годы... Но разве она виновата?
Молодые силы разыгрывались в ней, кровь кипела, а
вблизи ни одной руки, которая бы ее направила. Пол-
ная независимость во всем! да разве легко ее вынести?
Она хотела быть не хуже других барышень; она бро-
силась на книги. Что тут могло выйти путного? Не-
правильно начатая жизнь слагалась неправильно, но
сердце в ней не испортилось, ум уцелел.
И вот я, двадцатилетний малый, очутился с трина-
дцатилетней девочкой на руках! В первые дни после
смерти отца, при одном звуке моего голоса, ее била
лихорадка, ласки мои повергали ее в тоску, и только
понемногу, исподволь, привыкла она ко мне. Правда,
потом, когда она убедилась, что я точно признаю ее
за сестру и полюбил ее, как сестру, она страстно ко
мне привязалась: у ней ни одно чувство не бывает
вполовину.

Я привез ее в Петербург. Как мне ни больно было
с ней расстаться, — жить с ней вместе я никак не мог;
я поместил ее в один из лучших пансионов. Ася по-
няла необходимость нашей разлуки, но начала с того,
что заболела и чуть не умерла. Потом она обтерпелась
и выжила в пансионе четыре года; но, против моих
ожиданий, осталась почти такою же, какою была
прежде. Начальница пансиона часто жаловалась мне
на нее. «И наказать ее нельзя, — говаривала она
мне, — и на ласку она не подается». Ася была чрез-
вычайно понятлива, училась прекрасно, лучше всех; но
никак не хотела подойти под общий уровень, упрями-
лась, глядела букой... Я не мог слишком винить ее:
в ее положении ей надо было либо прислуживаться,
либо дичиться. Из всех своих подруг она сошлась
только с одной, некрасивой, загнанной и бедной де-
вушкой. Остальные барышни, с которыми она воспи-
тывалась, большей частью из хороших фамилий, не
любили ее, язвили ее и кололи, как только могли;
Ася им на волос не уступала. Однажды на уроке из
закона божия преподаватель заговорил о пороках.
«Лесть и трусость — самые дурные пороки», — громко
промолвила Ася. Словом, она продолжала идти своей
дорогой; только манеры ее стали лучше, хотя и в этом
отношении она, кажется, не много успела.

Наконец, ей минуло семнадцать лет; оставаться ей
долее в пансионе было невозможно. Я находился в до-
вольно большом затруднении. Вдруг мне пришла бла-
гая мысль: выйти в отставку, поехать за границу на
год или на два и взять Асю с собою. Задумано — сде-
лано; и вот мы с ней на берегах Рейна, где я стараюсь
заниматься живописью, а она... шалит и чудит попреж-
нему. Но теперь я надеюсь, что вы» не станете судить
ее слишкОхМ строго; а она хоть и притворяется, что ей
все нипочем, — (мнением каждого дорожит, вашим же
в особенности.

И Гагин опять улыбнулся своей тихой улыбкой.
Я крепко стиснул ему руку.

— Все так, — заговорил опять Гагин, — но с нею
мне беда. Порох она настоящий. До сих пор ей никто
не нравился, но беда, если она кого полюбит!
Я иногда не знаю, как с ней быть. На днях она что
вздумала: начала вдруг уверять меня, что я к ней
стал холоднее прежнего и что она одного меня любит
и век будет меня одного любить... И при этом так
расплакалась...

— Так вот что... — промолвил было я и прикусил
язык.

— А скажите-ка мне,— спросил я Гагина: дело
между нами пошло на откровенность, — неужели в са-
мом деле ей до сих пор никто не нравился? В Петер-
бурге видала же она молодых людей?

— Они-то ей и не нравились вовсе. Нет, Асе ну-
жен герой, необыкновенный человек — или живопис-
ный пастух в горном ущелье. А впрочем, я заболтался
с вами, задержал вас, — прибавил он, вставая.

— Послушайте, — начал я, — пойдемте к вам, мне
домой не хочется.

— А работа ваша?

Я ничего не отвечал; Гагин добродушно усмехнул-
ся, и мы вернулись в Л. Увидев знакомый виноградник
и белый домик на верху горы, я почувствовал какую-то
сладость — именно сладость на сердце: точно мне вти-
хомолку меду туда налили. Мне стало легко после га-
гинского рассказа.

IX

Ася встретила нас на самом пороге дома; я снова
ожидал смеха; но она вышла к нам вся бледная, мол-
чаливая, с потупленными глазами.

— Вот он опять, — заговорил Гагин, — и, заметь,
сам захотел вернуться.
Ася вопросительно посмотрела на меня. Я в свою
очередь протянул ей руку и на этот раз крепко пожал
ее холодные пальчики. Мне стало очень жаль ее; те-
перь я многое понимал в ней, что прежде сбивало
меня с толку: ее внутреннее беспокойство, неуменье
держать себя, желание порисоваться — все мне стало
ясно. Я заглянул в эту душу: тайный гнет давил ее
постоянно, тревожно путалось и билось неопытное са-
молюбие, но все существо ее стремилось к правде.
Я понял, почему эта странная девочка меня привле-
кала; не одной только полудикой прелестью, разлитой
по всему ее тонкому телу, привлекала она меня: ее
душа мне нравилась.

Гагин начал копаться в своих рисунках; я предло-
жил Асе погулять со мною по винограднику. Она тот-
час согласилась, с веселой и почти покорной готов-
ностью. Мы спустились до половины горы и присели
на широкую плиту.

— И вам не скучно было без нас? — начала Ася.

— А вам без меня было скучно?—спросил я.
Ася взглянула на меня сбоку.

— Да, — отвечала она. — Хорошо в горах? — про-
должала она тотчас, — они высоки? Выше облаков?
Расскажите мне, что вы видели. Вы рассказывали
брату, но я ничего не слыхала.

— Вольно ж вахМ было уходить, — заметил я.

— Я уходила... потому что... Я теперь вот не
уйду, — прибавила она с доверчивой лаской в голо-
се, — вы сегодня были сердиты.

- Я?

— Вы.

— Отчего же, помилуйте...

— Не знаю, но вы были сердиты и ушли серди-
тыми. Мне было очень досадно, что вы так ушли, и я
рада, что вы вернулись.

— Ия рад, что вернулся, — промолвил я.

Ася повела плечами, как это часто делают дети,
когда им хорошо.

— О, я умею отгадывать! — продолжала она, —
бывало, я по одному папашину кашлю из другой ком-
наты узнавала, доволен ли он мной, или нет.
До того дня Ася ни разу не говорила мне о своем
отце. Меня это поразило.

 — Вы любили вашего батюшку? — проговорил я и
вдруг, к великой моей досаде, почувствовал/что крас-
нею.

Она ничего не отвечала и покраснела тоже. Мы оба
замолкли. Вдали по Рейну бежал и дымился пароход.
Мы принялись глядеть на него.

— Что же вы не рассказываете? — прошептала
Ася.

— Отчего вы сегодня рассмеялись, как только
увидели меня? — спросил я.

— Сама не знаю. Иногда мне хочется плакать, а я
смеюсь. Вы не должны судить меня... по тому, что я
делаю. Ах, кстати, .что это за сказка о Лорелее? Ведь
это ее скала виднеется? Говорят, она прежде всех то-
пила, а как полюбила, сама бросилась в воду. Мне
нравится эта сказка. Фрау Луизе мне всякие сказки
сказывает. У фрау Луизе есть черный кот с желтыми
глазами...

Ася подняла голову и встряхнула кудрями.

— Ах, мне хорошо, — проговорила она.

В это мгновенье долетели до нас отрывочные, одно-
образные звуки. Сотни голосов разОхМ и с мерными
расстановками повторяли молитвенный напев: толпа
богомольцев тянулась внизу по дороге с крестами и
хоругвями...

— Вот бы пойти с ними, — сказала Ася, прислу-
шиваясь к постепенно ослабевавшим взрывам голосов.

— Разве вы так набожны?

— Пойти куда-нибудь далеко, на молитву, на труд-
ный подвиг, — продолжала она. — А то дни уходят,
жизнь уйдет, а что мы сделали?

— Вы честолюбивы, — заметил я, — вы хотите про-
жить не даром, след за собой оставить...

— А разве это невозможно?

«Невозможно», — чуть было не повторил я... Но я
взглянул в ее светлые глаза и только промолвил:

— Попытайтесь.

— Скажите, — заговорила Ася после небольшого
молчания, в течение которого какие-то тени пробежали
у ней по лицу, уже успевшему побледнеть, — вам
очень нравилась та дама... Вы помните, брат пил ее
здоровье в развалине, на второй день нашего зна-
комства?

Я засмеялся.

— Ваш брат шутил; мне ни одна дама не нрави-
лась; по крайней мере теперь ни одна не нравится.

— А что вам нравится в женщинах?—спросила
Ася, закинув голову с невинным любопытством.

— Какой странный вопрос! — воскликнул я.

Ася слегка смутилась.

— Я не должна была сделать вам такой вопрос,
не правда ли? Извините меня, я привыкла болтать все,
что мне в голову входит. Оттого-то я и боюсь гово-
рить.

— Говорите ради бога, йе бойтесь, — подхватил
я, — я так рад, что вы, наконец, перестаете дичиться.

Ася потупилась и засмеялась тихим и легким сме-
хом; я не знал за ней такого смеха.

— Ну, рассказывайте же, — продолжала она, раз-
глаживая полы своего платья и укладывая их себе на
ноги, точно она усаживалась надолго, — рассказы-
вайте или прочтите что-нибудь, как, помните, вы нам
читали из «Онегина»...

Она вдруг задумалась...

Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной матерью моей! —

проговорила она вполголоса.

— У Пушкина не так, — заметил я.

— А я хотела бы быть Татьяной, — продолжала
она все так же задумчиво. — Рассказывайте, — под-
хватила она с живостью.

Но мне было не до рассказов. Я глядел на нее,
всю облитую ясным солнечным, лучом, всю успокоен-
ную и кроткую. Все радостно сияло вокруг нас, внизу,
над нами — небо, земля и воды; самый воздух, каза-
лось, был насыщен блеском.

— Посмотрите, как хорошо! — сказал я, невольно
понизив голос.
— Да, хорошо! — так же тихо отвечала она, не
смотря на меня. — Если б мы с вами были птицы, —
как бы мы взвились, как бы полетели... Так бы и уто-
нули в этой синеве... Но мы не птицы.

— А крылья могут у нас вырасти, — возразил я.

— Как так?

— Поживите — узнаете. Есть чувства, которые под-
нимают нас от земли. Не беспокойтесь, у вас будут
крылья.

— А у вас были?

— Как вам сказать... Кажется, до сих пор я еще
не летал.

Ася опять задумалась. Я слегка наклонился к ней.

— Умеете вы вальсировать? — спросила она вдруг.
— Умею, — отвечал я, несколько озадаченный.

— Так пойдемте, пойдемте... Я попрошу брата
сыграть нам вальс... Мы вообразим, что мы летаем,
что у нас выросли крылья.

Опа побежала к дому. Я побежал вслед за нею —
и несколько мгновений спустя мы кружились в тесной
комнате, под сладкие звуки Лайнера. Ася вальсиро-
вала прекрасно, с увлечением. Что-то мягкое, женское
проступило вдруг сквозь ее девически-строгий облик.
Долго потом рука моя чувствовала прикосновение ее
нежного стана, долго слышалось мне ее ускоренное,
близкое дыханье, долго мерещились мне темные, не-
подвижные, почти закрытые глаза на бледном, но
оживленном лице, резво обвеянном кудрями.

X

Весь этот день прошел как нельзя лучше. Мы ве-
селились, как дети. Ася была очень мила и проста.
Гагин радовался, глядя на нее. Я ушел поздно.
Въехавши на средину Рейна, я попросил перевозчика
пустить лодку вниз по течению. Старик поднял вес-
ла — и царственная река понесла нас. Глядя кругом,
слушая, вспоминая, я вдруг почувствовал тайное бес-
покойство на сердце... поднял глаза к небу — но и в
небе не было покоя: испещренное звездами, оно все
шевелилось, двигалось, содрогалось; я склонился к
реке... но и там, и в этой темной, холодной глубине,
тоже колыхались, дрожали звезды; тревожное оживле-
ние мне чудилось повсюду — и тревога росла во мне
самом. Я облокотился на край лодки... Шепот ветра
в iMOHix ушах, тихое журчанье воды за кормою меня
раздражали, и свежее дыханье волны не охлаждало
меня; соловей запел на-берегу и заразил меня слад-
ким ядом своих звуков. Слезы закипали у меня на
глазах, но то не были слезы беспредметного восторга.
Что я чувствовал, было не то смутное, еще недавно
испытанное ощущение всеобъемлющих желаний, когда
душа ширится, звучит, когда ей кажется, что она все
понимает и все любит... Нет! во мне зажглась жажда
счастия. Я * еще не смел назвать его по имени, — но
счастья, счастья до пресыщения — вот чего хотел я,
вот о чем томился... А лодка все неслась, и старик
перевозчик сидел и дремал, наклонясь над веслами.

XI

Отправляясь на следующий день к Гагиным, я не
спрашивал себя, влюблен ли я в Асю, но я много раз-
мышлял о ней, ее судьба меня занимала, я радовался
неожиданному нашему сближению. Я чувствовал, что
только с вчерашнего дня я узнал ее; до тех пор она
отворачивалась от меня. И вот, когда она раскры-
лась, наконец, передо мною, каким пленительным све-
том озарился ее образ, как он был нов для меня, ка-
кие тайные обаяния стыдливо в нем сквозили...

Бодро шел я по знакомой дороге, беспрестанно по-
сматривая на издали белевший домик; я не только о
будущем — я о завтрашнем дне не думал; мне было
очень хорошо.

Ася покраснела, когда я вошел в комнату; я заме-
тил, что она опять принарядилась, но выражение ее
лица не шло к ее наряду: оно было печально. А я при-
шел таким веселым! Мне показалось даже, что она,
по обыкновению своему, собралась было бежать, но
сделала усилие над собою — и осталась. Гагин .нахо-
дился в том особенном состоянии художнического
жара и ярости, которое, в виде припадка, внезапно
овладевает дилетантами, когда они вообразят, что им
удалось, как они выражаются, «поймать природу за
хвост». Он стоял, весь взъерошенный и выпачканный
красками, перед натянутым холстом и, широко разма-
хивая по нем кистью, почти свирепо кивнул мне го-
ловой, отодвинулся, прищурил глаза и снова наки-
нулся на свою картину. Я не стал мешать ему и
подсел к Асе. Медленно обратились ко мне ее темные
глаза.

— Вы сегодня не такая, как вчера, — заметил я
после тщетных усилий вызвать улыбку на ее губы.

— Нет, не такая, — возразила она неторопливым
и глухим голосом. — Но это ничего. Я нехорошо спала,
всю ночь думала.

— О чем?

— Ах, я о многом думала. Это у меня привычка
с детства: еще с того времени, когда я жила с матуш-
кой...

Она с усилием выговорила это слово и потом еще
раз повторила:

— Когда я жила с матушкой... я думала, отчего
это никто не может знать, что с ним будет; а иногда
и видишь беду — да спастись нельзя; и отчего никогда
нельзя сказать всей правды?.. Потом я думала, что я
ничего не знаю, что мне надобно учиться. Меня пере-
воспитать надо, я очень дурно воспитана. Я не умею
играть на фортепьяно,- не умею рисовать, я даже шью
плохо. У меня нет никаких способностей, со мной,
должно быть, очень скучно.

— Вы несправедливы к себе, — возразил я. — Вы
много читали, вы образованны, и с вашим умом...

— А я умна? — спросила она с такой наивной
любознательностью, что я невольно засмеялся; но она
даже не улыбнулась. — Брат, я умна? — спросила она
Гагина.

Он ничего не отвечал ей и продолжал трудиться,
беспрестанно меняя кисти и высоко поднимая руку.

— Я сама не знаю иногда, что у меня в голове, —
продолжала Ася с тем же задумчивым видом. —
Я иногда самой себя боюсь, ей-богу. Ах, я хотела бы...
Правда ли, что женщинам не следует читать много?

— Много не нужно, но...

— Скажите мне, что я должна читать? скажите,
что я должна делать? Я все буду делать, что вы мне
скажете, — прибавила она, с невинной доверчивостью
обратясь ко мне.

Я не тотчас нашелся, что сказать ей.

— Ведь вам не будет скучно со мной?

— Помилуйте, — начал я.

— Ну, спасибо! — возразила Ася, — а я думала,
что вам скучно будет.

И ее маленькая горячая ручка крепко стиснула
мою.

— Н.! — вскрикнул в это мгновенье Гагин, — не
темен этот фон?

Я подошел к нему. Ася встала и удалилась.

хп

Она вернулась через час, остановилась в дверях
и подозвала меня рукою.

— Послушайте, — сказала она, — если б я умерла,
вам было бы жаль меня?

— Что у вас за мысли сегодня! — воскликнул я.

— Я воображаю, что я скоро умру; мне иногда ка-
жется, что все вокруг меня со мною прощается. Уме-
реть лучше, чем жить так... Ах! не глядите так на
меня; я, право, не притворяюсь. А то я вас опять
бояться буду.

— Разве вы меня боялись?

— Если я такая странная, я, право, не виновата, —
возразила она. — Видите, я уж и смеяться не могу...

Она осталась печальной и озабоченной до самого
вечера. Что-то происходило в ней, чего я не понимал.
Ее взор часто останавливался на мне; сердце мое тихо
сжималось под этим загадочным взором.. Она казалась
спокойною — а мне, глядя на нее, все хотелось сказать
ей, чтобы она не волновалась. Я любовался ею, я на-
ходил трогательную прелесть в ее побледневших чер-
тах, в ее нерешительных, замедленных движениях — а
ей почему-то воображалось, что я не в духе.

— Послушайте, — сказала она мне незадолго до
прощанья, — меня мучит мысль, что вы меня считаете
легкомысленной... Вы вперед всегда верьте тому, что
я вам говорить буду, только и вы будьте со мной от-
кровенны: а я вам всегда буду говорить правду, даю
вам честное слово...

Это «честное слово» опять заставило меня засме-
яться.

— Ах, не смейтесь, — проговорила она с жи-
востью, — а то я вам скажу сегодня то, что вы мне
сказали вчера: «Зачем вы смеетесь?» — и, помолчав
немного, она прибавила: — Помните, вы вчера гово-
рили о крыльях?.. Крылья у меня выросли — да ле-
теть некуда.

— Помилуйте, — промолвил я, — перед вами все
пути открыты...

Ася посмотрела мне прямо и пристально в глаза.

— Вы сегодня дурного мнения обо мне, — сказала
она, нахмурив брови.

— Я? дурного мнения? о вас!..

— Что это вьи точно в воду опущенные, — перебил
меня Гагин, — хотите, я, по-вчерашнему, сыграю вам
вальс?

— Нет, нет, — возразила Ася и стиснула руки, —
сегодня ни за что!

— Я тебя не принуждаю, успокойся...

— Ни за что, — повторила она бледнея.

«Неужели она меня любит?» — думал я, подходя
к Рейну, быстро катившему темные волны.

хш

«Неужели она меня любит?» — спрашивал я себя
на другой день, только что проснувшись. Я не хотел
заглядывать в самого себя. Я чувствовал, что ее образ,
образ «девушки с натянутым смехом», втеснился м,не
в душу и что мне от него не скоро отделаться. Я по-
шел в Л. и остался там целый день, но Асю видел
только мельком. Ей нездоровилось; у ней голова бо-
лела. Она сошла вниз, на минутку, с повязанным
лбом, бледная, худенькая, с почти закрытыми глазами;
слабо улыбнулась, сказала: «Это пройдет, это ничего,
все пройдет, не правда ли?» — и ушла. Мне стало
скучно и как-то грустно-пусто; я, однако, долго не
хотел уходить и вернулся поздно, не увидав ее
более.

Следующее утро прошло в каком-то полусне со-
знания. Я хотел приняться за работу — не мог; хотел
ничего не делать и не думать... и это не удалось.
Я бродил по городу; возвращался домой, выходил
снова.

— Вы ли господин Н.? — раздался вдруг за мною
детский голос. Я оглянулся; передо мною стоял маль-
чик. — Это вам от фрейлейн Annette, — прибавил он,
подавая мне записку.

Я развернул ее — и узнал неправильный и быст-
рый почерк Аси. «Я непременно должна вас видеть, —
писала мне она, — приходите сегодня в четыре часа
к каменной часовне на дороге возле развалины.
Я сделала сегодня большую неосторожность... При-
дите ради бога, вы все узнаете... Скажите послан-
ному: да».

— Будет ответ? — спросил меня мальчик.

— Скажи, что да, — отвечал я.
Мальчик убежал.

XIV

Я пришел к себе в комнату, сел и задумался.
Сердце во мне сильно билось. Несколько раз перечел
я записку Аси. Я посмотрел на часы: и двенадцати
еще не было.

Дверь отворилась — вошел Гагин.

Лицо его было пасмурно. Он схватил меня за руку
и крепко пожал ее. Он казался очень взволнованным.

— Что с вами? — спросил я.

Гагин взял стул и сел против меня.
— Четвертого дня, — начал он с принужденной
улыбкой и запинаясь, — я удивил вас своим расска-
зом; сегодня удивлю еще более. С другим я, вероятно,
не решился бы... так прямо... Но вы благородный че-
ловек, вы мне друг, не так ли? Послушайте: моя се-
стра, Ася, в вас влюблена.

Я весь вздрогнул и приподнялся...

— Ваша сестра, говорите вы...

— Да, да, — перебил меня Гагин. — Я вам говорю,
она сумасшедшая и меня с ума сведет. Но, к счастью,
она не умеет лгать — и доверяет мне. Ах, что за душа
у этой девочки... но она себя погубит, непременно.

— Да вы ошибаетесь, — начал я.

— Нет, не ошибаюсь. Вчера, вы знаете, она почти
целый день пролежала, ничего не ела, впрочем не жа-
ловалась... Она никогда не жалуется. Я не беспоко-
ился, хотя к вечеру у ней сделался небольшой жар.
Сегодня, в два часа ночи, меня разбудила наша хо-
зяйка: «Ступайте, говорит, к вашей сестре: с ней что-
то худо». Я побежал к Асе и нашел ее нераздетою, в
лихорадке, в слезах; голова у ней горела, зубы сту-
чали. «Что с тобой? — спросил я, — ты больна?» Она
бросилась мне на шею и начала умолять меня увезти
ее как можно скорее, если я хочу, чтобы она осталась
в живых... Я ничего не понимаю, стараюсь ее успо-
коить... Рыдания ее усиливаются... и вдруг сквозь эти
рыдания услышал я... Ну, словом, я услышал, что она
вас любит. Уверяю вас, мы с вами, благоразумные
люди, и представить себе не можем, как она глубоко
чувствует и с какой невероятной силой высказываются
в ней эти чувства; это находит на нее так же неожи-
данно и так же неотразимо, как гроза. Вы очень ми-
лый человек, — продолжал Гагин, — но почему она вас
так полюбила — этого я, признаюсь, не понимаю. Она
говорит, что привязалась к вам с первого взгляда.
Оттого она и плакала на днях, когда уверяла меня,
что, кроме меня, никого любить не хочет. Она вообра-
жает, что вы ее презираете, что вы, вероятно, знаете,
кто она; она спрашивала меня, не рассказал ли я вам
ее историю, — я, разумеется, сказал, что нет; но чут-
кость ее — просто страшна. Она желает одного:
уехать, уехать тотчас. Я просидел с ней до утра; она
взяла с меня слово, что нас завтра же здесь не бу-
дет, — и тогда только она заснула. Я подумал, поду-
мал и решился — поговорить с вами. По-моему, Ася
права: самое лучшее — уехать нам обоим отсюда.
И я сегодня же бы увез ее, если б не пришла мне в го-
лову мысль, которая меня остановила. Может быть...
как знать? — вам сестра моя нравится? Если так, с ка-
кой стати я увезу ее? Я вот и решился, отбросив в
сторону всякий стыд... Притом же я сам кое-что заме-
тил... Я решился... узнать от вас... — Бедный Гагин
смутился. — Извините меня, пожалуйста, — прибавил
он, — я не привык к таким передрягам.

Я взял его за руку.

— Вы хотите знать, — произнес я твердым голо-
сом, — нравится ли мне ваша сестра? Да, она мне
нравится...

Гагин взглянул на меня.

— Но, — проговорил он запинаясь, — ведь вы не
женитесь на ней?

— Как вы хотите, чтобы я отвечал на такой во-
прос? Посудите сами, могу ли я теперь...

— Знаю, знаю, — перебил меня Гагин. — Я не
имею никакого права требовать от вас ответа, и во-
прос мой — верх неприличия... Но что прикажете де-
лать? С огнем шутить нельзя. Вы не знаете Асю; она
в состоянии занемочь, убежать, свиданье вам назна-
чить... Другая умела бы все скрыть и выждать — но
не она. С нею это в первый раз, — вот что беда!
Если б вы видели, как она сегодня рыдала у ног моих,
вы бы поняли мои опасения.

Я задумался. Слова Гагина «свиданье вам назна-
чить» кольнули меня в. сердце. Мне показалось по-
стыдным не отвечать откровенностью на его честную
откровенность.

— Да,—сказал я, наконец, — вы правы. Час тому
назад я получил от вашей сестры записку. Вот она.

Гагин взял записку, быстро пробежал ее и уронил
руки на колени. Выражение изумления на его лице
было очень забавно, но мне было не до смеху.
— Вы, повторяю, благородный человек, — прогово-
рил он, — но что же теперь делать? Как? она сама хо-
чет уехать, и пишет к вам, и упрекает себя в неосто-
рожности... и когда это она успела написать? Чего ж
она хочет от вас?

Я успокоил его, и мы принялись толковать хлад-
нокровно по мере возможности о. том, что нам сле-
довало предпринять.

Вот на чем мы остановились, наконец: во избежа-
ние беды я должен был идти на свиданье и честно
объясниться с Асей; Гагин обязался сидеть дома и не
подать вида, что ему известна ее записка; а. вечером
мы положили сойтись опять.

— Я твердо надеюсь на вас, — сказал Гагин и
стиснул мне руку, — пощадите и ее и меня. А уезжаем
мы все-таки завтра, — прибавил он, вставая, — потому
что ведь вы на Асе не женитесь.

— Дайте мне сроку до вечера, — возразил я.

— Пожалуй, но вы- не женитесь.

Он ушел, а я бросился на диван и закрыл глаза.
Голова у меня ходила кругом: слишком много впечат^
лений в нее нахлынуло разом. Я досадовал на откро-
венность Гагина, я досадовал на Асю, ее любовь меня
и радовала и смущала. Я не мог Понять, что заставило
ее все высказать брату; неизбежность скорого, почти
мгновенного решения терзала меня...

«Жениться на семнадцатилетней девочке, с ее нра-
вом, как это можно!» — сказал я, вставая.

XV

В условленный час переправился я через Рейн, и
первое лицо, встретившее меня на противоположном
берегу, был самый тот мальчик, который приходил ко
мне поутру. Он, повидимому, ждал меня.

— От фрейлейн Annette, — сказал он шепотом и
подал мне другую записку.

Ася извещала меня о перемене места нашего сви-
дания. Я должен был прийти через полтора часа не
к часовне, а в дом фрау Луизе, постучаться внизу и
войти в третий этаж.

— Опять: да? — спросил меня мальчик.

— Да, — повторил я и пошел по берегу Рейна.

Вернуться домой было некогда, я не хотел бродить
по улицам. За городской стеною находился маленький
сад с навесом для кеглей и столами для любителей
пива. Я вошел туда. Несколько уже пожилых немцев
играли в кегли; со стуком катились деревянные шары-,
изредка раздавались одобрительные восклицания. Хо-
рошенькая служанка с заплаканными глазами при-
несла мне кружку пива; я взглянул в ее лицо. Она
быстро отворотилась и отошла прочь.

— Да, да, — промолвил тут же сидевший толстый
и краснощекий гражданин, — Ганхен наша сегодня
очень огорчена: жених се пошел в солдаты.

Я посмотрел на нее: она прижалась в уголок и
подперла рукою щеку; слезы капали одна за другой
по ее пальцам. Кто-то спросил пива; она принесла ему
кружку и опять вернулась на свое место. Ее горе по-
действовало на меня; я начал думать об ожидавшем
меня свидании, но мои думы были заботливые, неве-.
селые думы. Не с легким сердцем шел я на это свида-
ние, не предаваться радостям взаимной любви пред-
стояло мне; мне предстояло сдержать данное слово,
исполнить трудную обязанность. «С ней шутить нель-
зя»— эти слова Гагина, как стрелы, впились в мою
душу. А еще четвертого дня в этой лодке, уносимой
волнами, не томился ли я жаждой счастья? Оно стало
возможным — ия колебался, я отталкивал, я должен
был оттолкнуть его прочь... Его внезапность меня
смущала. Сама Ася, с ее огненной головой, с ее про-
шедшим, с ее воспитанием, это привлекательное, но
странное существо — признаюсь, она меня пугала.
Долго боролись во мне чувства. Назначенный срок
приближался. «Я не могу на ней жениться, — решил я,
наконец, — она не узнает, что и я полюбил ее».

Я встал — и, положив талер в руку бедной Ганхен
(она даже не поблагодарила меня), направился к
дому фрау Луизе. Вечерние тени уже разливались
в воздухе, и узкая полоса неба, над темной улицей,
алела отблеском зари. Я слабо стукнул в дверь; она.
тотчас отворилась. Я переступил порог и очутился в
совершенной темноте.

— Сюда! — послышался старушечий голос. — Вас
ждут.

Я шагнул раза два ощупью, чья-то костлявая рука
взяла мою руку.

— Вы это, фрау Луизе? — спросил я.

— Я, — отвечал мне тот же голос, — я, мой пре-
красный молодой человек.

Старуха повела меня опять вверх, по крутой лест-
нице, и остановилась на площадке третьего этажа.
При слабом свете, падавшем из крошечного окошка,
я увидал морщинистое лицо вдовы бургомистра. При-
торно-лукавая улыбка растягивала ее ввалившиеся
губы, ежила тусклые глазки. Она указала мне на ма-
ленькую дверь. Судорожным движением руки отворил
я ее и захлопнул за собою.

XVI

В небольшой комнатке, куда я вошел, было до-
вольно темно, и я не тотчас увидел Асю. Закутанная
в длинную шаль, она сидела на стуле возле окна, от-
вернув и почти спрятав голову, как испуганная птичка.
Она дышала быстро и вся дрожала. Мне стало неска-
занно жалко ее. Я подошел к ней. Она еще больше от-
вернула голову...

— Анна Николаевна, — сказал я.

Она вдруг вся выпрямилась, хотела взглянуть на
меня — и не могла. Я схватил ее руку, она была хо-
лодна и лежала как мертвая на моей ладони.

— Я желала... — начала Ася, стараясь улыбнуться,
но ее бледные губы не слушались ее, — я хотела... Нет,
не могу, — проговорила она и умолкла. Действительно,
голос ее прерывался на каждом слове.

Я сел подле нее.

 — Анна Николаевна, — повторил я и тоже не мог
ничего прибавить.
Настало молчание. Я продолжал держать ее руку
и глядел на нее. Она попрежнему вся сжималась, ды-
шала с трудом и тихонько покусывала нижнюю губу,
чтобы не заплакать, чтобы удержать накипавшие
слезы... Я глядел на нее: было что-то трогательно-бес-
помощное в ее робкой неподвижности: точно она от
усталости едва добралась до стула и так и упала на
него. Сердце во мне растаяло...

— Ася, — сказал я едва слышно...

Она медленно подняла на меня свои глаза...
О, взгляд женщины, которая полюбйла, — кто тебя
опишет? Они молили, эти глаза, они доверялись, во-
прошали, отдавались... Я не мог противиться их обая-
нию. Тонкий огонь пробежал по мне жгучими иглами;
я нагнулся и приник к ее руке...

Послышался трепетный звук, похожий на преры-
вистый вздох, и я почувствовал на моих волосах при-
косновение слабой, как лист дрожавшей руки. Я под-
нял голову и увидал ее лицо. Как оно вдруг преобра-
зилось! Выражение страха исчезло с него, взор ушел
куда-то далеко и увлекал меня за собою, губы слегка
раскрылись, лоб побледнел как мрамор, и кудри ото-
двинулись назад, как будто ветер их откинул. Я забыл
все, я потянул ее к себе — покорно повиновалась ее
рука, все ее тело повлеклось вслед за рукою, шаль
покатилась с плеч, и голова ее тихо легла на мою
грудь, легла под мои загоревшиеся губы...

— Ваша... — прошептала она едва слышно.

Уже руки мои скользили вокруг ее стана... Но вдруг
воспоминание о Гагине, как молния, меня озарило.

— Что мы делаем!.. — воскликнул я и судорожно
отодвинулся назад. — Ваш брат... ведь он все знает...
Он знает, что я вижусь с вами.

Ася опустилась на стул.

— Даг — продолжал я, вставая и отходя на другой
угол комнаты. — Ваш брат все знает... Я должен был
ему все сказать.

— Должны? — проговорила она невнятно. Она, ви-
димо, не могла еще прийти в себя и плохо меня пони-
мала.
— Да, да, — повторил я с каким-то ожесточе-
нием, — ив этом, вы одни виноваты, вы одни. Зачем
вы сами выдали вашу тайну? Кто заставлял вас все
высказать вашему брату? Он сегодня был сам у меня
и передал мне ваш разговор с ним. — Я старался не
глядеть на Асю и ходил большими шагами по ком-
нате. — Теперь все пропало, все, все.

Ася поднялась было со стула.

— Останьтесь, — воскликнул я, — останьтесь, про-
шу вас. Вы имеете дело с честным человеком — да,
с честным человеком. Но, ради бога, что взволновало
вас? Разве вы заметили во мне какую перемену? А я
не мог скрываться перед вашим братом, когда он при-
шел сегодня ко мне.

«Что я такое говорю?»—думал я про себя, и
мысль, что я безнравственный обманщик, что Гагин
знает о нашем свидании, что все искажено, обнару-
жено, — так и звенела у меня в голове.

— Я не звала брата, — послышался испуганный
шепот Аси, — он пришел сам.

— Посмотрите же, что вы наделали, — продолжал
я. — Теперь вы хотите уехать...

— Да, я должна уехать, — так же тихо прогово-
рила она, — я и попросила вас сюда для того только,
чтобы проститься с вами.

— И вы думаете, — возразил я, — мне будет легко
с вами расстаться?

— Но зачем же вы сказали брату? — с недоуме-
нием повторила Ася.

— Я взхМ говорю — я не мог поступить иначе.
Если б вы сами не выдали себя...

— Я заперлась в моей комнате, — возразила она
простодушно, — я не знала, что у моей хозяйки был
другой ключ...

Это невинное извинение, в ее устах, в такую ми-
нуту — меня тогда чуть не рассердило... а теперь я
без умиления не могу его вспомнить. Бедное, честное,
искреннее дитя!

— И вот теперь все кончено! — начал я снова. —
Все. Теперь нам должно расстаться. — Я украдкой
взглянул на Асю... лицо ее быстро краснело. Ей, я это
чувствовал, и стыдно становилось и страшно. Я сам
ходил и говорил, как в лихорадке. — Вьь не дали раз-
виться чувству, которое начинало созревать, вы сами
разорвали нашу связь, вы не имели ко мне доверия,
вы усомнились во мне...

Пока я говорил, Ася все больше и больше накло-
нялась вперед — и вдруг упала на колени, уронила го-
лову на руки и зарыдала. Я подбежал к ней, пытался
поднять ее, но она мне не давалась. Я не выношу жен-
ских слез: при виде их я теряюсь тотчас.

— Анна Николаевна, Ася, — твердил я, — пожа-
луйста, умоляю вас, ради бога, перестаньте... —
Я снова взял ее за руку...

Но, к величайшему моему изумлению, она вдруг
вскочила—с быстротою молнии бросилась к двери и
исчезла...

Когда несколько минут спустя фрау Луизе вошла
в комнату — я все еще стоял на самой середине ее,
уж точно как громом пораженный. Я не понимал, как
могло это свидание так быстро, так глупо кончить-
ся — кончиться, когда я и сотой доли не сказал того,
что хотел, что должен был сказать, когда я еще сам
не знал, чем оно могло .разрешиться...

— Фрейлейн ушла? — спросила меня фрау Луизе,
приподняв свои желтые брови до самой накладки.

Я посмотрел на нее как дурак — и вышел вон.

XVII

Я выбрался из города и пустился прямо в поле.
Досада, досада бешеная меня грызла. Я осыпал себя
укоризнами. Как я мог не понять причину, заставив-
шую Асю переменить место нашего свидания, как не
оценить, чего ей стоило прийти к этой старухе, как я
не удержал ее! Наедине с ней в той глухой, едва осве-
щенной комнате у меня достало силы, достало духа —
оттолкнуть ее от себя, даже упрекать ее... А теперь ее
образ меня преследовал, я просил у ней прощения;
воспоминания об этом бледном лице, об этих влажных
и робких глазах, о развитых волосах на наклонен-
ной шее, о- легком прикосновении ее головы к моей
груди — жгли меня. «Ваша...» — слышался мне ее ше-
пот. «Я поступил по совести», — уверял я себя... Не-
правда! Разве я точно хотел такой развязки? Разве
я в состоянии с ней расстаться? Разве я могу ли-
шиться ее? «Безумец! безумец!» — повторял я с озлоб-
лением...

Между тем ночь наступала. Большими шагами на-
правился я к дому, где жила Ася.

XVIH

Гагин вышел ко мне навстречу.

— Видели вы сестру? — закричал он мне еще из-
дали.

— Разве ее нет дома?—спросил я.

— Нет.

— Она не возвращалась?

— Нет. Я виноват, — продолжал Гагин, — не мог
утерпеть: против нашего уговора, ходил к часовне; там
ее не было; стало быть, она не приходила?

— Она не была у часовни.

— И вы ее не видели?

Я должен был сознаться, что я ее видел.

- Где?

— У фрау Луизе. Я расстался с ней час тому
назад, — прибавил я, — я был уверен, что она домой
вернулась.

— Подождем, — сказал Гагин.

Мы вошли в дом и сели друг подле друга. Мы -мол-
чали. Нам очень неловко было обоим. Мы беспре-
станно оглядывались, посматривали на дверь, прислу-
шивались. Наконец, Гагин встал.

— Это ни на что не похоже! — воскликнул он, —
у меня сердце не на месте. Она меня уморит, ей-богу...
пойдемте искать ее.

Мы вышли. На дворе уже совсем стемнело.

— О чем же вы с ней говорили? — спросил меня
Гагин, надвигая шляпу на глаза.
— Я виделся с ней всего минут пять, — отвечал
я, — я говорил с ней, как было условлено.

— Знаете ли что? — возразил он, — лучше нам ра-
зойтись; этак мы скорее на нее наткнуться можем. Во
всяком случае, приходите сюда через час.

XIX

Я проворно спустился с виноградника и бросился
в город. Быстро обошел я все улицы, заглянул всюду,
даже в окна фрау Луизе, вернулся к Рейну и побежал
по берегу... Изредка попадались мне женские фигуры,
но Аси нигде не было видно. Уже не досада меня
грызла, — тайный страх терзал меня, и не один страх
я чувствовал... нет, я чувствовал раскаяние, сожаление
самое жгучее, любовь — да! самую нежную любовь.
Я ломал руки, я звал Асю посреди надвигавшейся ноч-
ной тьмы, сперва вполголоса, потом все громче и
громче; я повторял сто раз, что я ее люблю, я клялся
никогда с ней не расставаться; я бы дал все на свете,
чтобы опять держать ее холодную руку, опять слы-
шать ее тихий голос, опять видеть ее перед собою...
Она была так близка, она пришла ко мне с полной
решимостью, в полной невинности сердца и чувств,
она принесла мне свою нетронутую молодость...
и я не прижал ее к своей груди, я лишил себя бла-
женства увидать, как ее милое лицо расцвело бы ра-
достью и тишиною восторга... Эта мысль меня с ума
сводила.

«Куда могла она пойти, что она с собою сдела-
ла?» — восклицал я в тоске бессильного отчаяния...
Что-то белое мелькнуло вдруг на самом, берегу реки.
Я знал это место; там, над могилой человека, утонув-
шего лет семьдесят тому назад, стоял до половины
вросший в землю каменный крест с старинной над-
писью. Сердце во мне замерло... Я подбежал к кре-
сту: белая фигура исчезла. Я крикнул: «Ася!» Ди-
кий голос мой испугал меня самого — но никто не ото-
звался...

Я решился пойти узнать, не нашел ли ее Гагин.
XX

Быстро взбираясь по тропинке виноградника, я
увидел свет в комнате Аси... Это меня несколько успо-
коило.

Я подошел к дому; дверь внизу была заперта, я
постучался. Неосвещенное окошко в нижнем этаже
осторожно отворилось, и показалась голова Гагина.

— Нашли? — спросил я его.

— Она вернулась, — отвечал он мне шепотом, —
она в своей комнате и раздевается. Вое в порядке.

— Слава богу! — воскликнул я с несказанным по-
рывом радости, — слава богу! Теперь все прекрасно.
Но вы знаете, мы должны еще переговорить.

— В другое время, — возразил он, тихо потянув
к себе раму, — в другое время, а теперь прощайте.

— До завтра, — промолвил я, — завтра все будет
решено.

— Прощайте, — повторил Гагин. Окно затворилось.

Я чуть было не постучал в окно. Я хотел тогда же
сказать Гагину, что я прошу руки его сестры. Но та-
кое сватанье в такую пору... «До завтра, — подумал
я, — завтра я буду счастлив...»

Завтра я буду счастлив! У счастья нет завтрашнего
дня; у него нет и вчерашнего; оно не помнит про-
шедшего, не думает о будущем; у него есть настоя-
щее — и то не день — а мгновенье.

Я не помню, как дошел я до 3. Не ноги меня
несли, не лодка меня везла: меня поднимали какие-то
широкие, сильные крылья. Я прошел мимо куста, где
пел соловей, я остановился и долго слушал: мне каза-
лось, он пел мою любовь и мое счастье.

XXI

Когда, на другой день утром, я стал подходить
к знакомому домику, меня поразило одно обстоятель-
ство: все окна в нем были растворены, и дверь тоже
была раскрыта; какие-то бумажки валялись перед по-
рогом; служанка с метлой показалась за дверью.
Я приблизился к ней...

— Уехали! — брякнула она, прежде чем я успел
спросить ее: дома ли Гагин?

— Уехали?.. — повторил я. — Как уехали? Куда?'

— Уехали сегодня утром, в шесть часов, и не ска-
зали куда. Постойте, ведь вы, кажется, господин Н.?

— Я господин Н.

— К вам есть письмо у хозяйки. — Служанка по-
шла наверх и вернулась с письмом. — Вот-с, извольте.

— Да не может быть... Как же это так?.. —начал
было я.

Служанка тупо посмотрела на меня и принялась
мести.

Я развернул письмо. Ко мне писал Гагин; от Аси
не было ни строчки. Он начал с того, что просил не
сердиться на него за внезапный отъезд; он был уверен,
что, по зрелом соображении, я одобрю его решение.
Он не находил другого выхода из положения, которое
могло сделаться затруднительным и опасным. «Вчера
вечером, — писал он, — пока мы оба молча ожидали
Асю, я убедился окончательно в необходимости раз-
луки. Есть предрассудки, которые я уважаю; я пони-
маю, что вам нельзя жениться на Асе. Она мне все
сказала; для ее спокойствия я должен был уступить
ее повторенным, усиленным просьбам». В конце
письма он изъявлял сожаление о том, что наше зна-
комство так скоро прекратилось, желал мне счастья,
дружески жал мне руку и умолял меня не стараться
их отыскивать.

«Какие предрассудки? — вскричал я, как будто он
мог меня слышать,—’что за вздор! Кто дал право по-
хитить ее у меня...» Я схватил себя за голову...

Служанка начала громко кликать хозяйку: ее испуг
заставил меня прийти в себя. Одна мысль во мне за-
горелась: сыскать их, сыскать во что бы то ни стало.
Принять этот удар, примириться с такою развязкой
было невозможно. Я узнал от хозяйки, что они в шесть
часов утра сели на пароход и поплыли вниз по Рейну.
Я отправился в контору: там мне сказали, что они
взяли билеты до Кёльна. Я пошел домой с тем, чтобы
тотчас уложиться и поплыть вслед за ними. Мне при-
шлось идти мимо дома фрау Луизе... Вдруг я слышу:
меня кличет кто-тд. Я поднял голову и увидал в окне
той самой комнаты, где я накануне виделся с Асей,
вдову бургомистра. Она улыбалась своей противной
улыбкой и звала меня. Я отвернулся и прошел было
мимо; но она мне крикнула вслед, что у ней есть
что-то для меня. Эти слова меня остановили, и я во-
шел в ее дом. Как передать мои чувства, когда я уви-
дал опять эту комнатку...

— По-настоящему, — начала старуха, показывая
мне маленькую записку, — я бы должна была дать
вам это только в случае, если б вы зашли ко мне сами,
но вы такой прекрасный молодой человек. Возьмите.

Я взял записку.

На крошечном клочке бумаги стояли следующие
слова, торопливо начерченные карандашом:

«Прощайте, мьГне увидимся более. Не из гордости
я уезжаю — нет, мне нельзя иначе. Вчера, когда я
плакала перед вами, если б вы мне сказали одно слово,
одно только слово — я бьи осталась. Вы его не ска-
зали. .Видно, так лучше... Прощайте навсегда!»

Одно слово... О, я безумец! Это слово... я со сле-
зами повторял его накануне, я расточал его на ветер,
я твердил его среди пустых полей... но я не сказал его
ей, я не сказал ей, что я люблю ее... Да я и не мог
произнести тогда это слово. Когда я встретился с ней
в той роковой комнате, во мне еще не было ясного со-
знания моей любви; оно не проснулось даже тогда,
когда я сидел с ее братом в бессмысленном и тягост-
ном молчании... оно вспыхнуло с неудержимой силой
лишь несколько мгновений спустя, когда, испуганный
возможностью несчастья, я стал искать и звать ее...
но уж тогда было поздно. «Да это невозможно!» —
скажут мне; не знаю, возможно ли это, — знаю, что
это правда. Ася бы не уехала, если б в ней была хоть
тень кокетства и если б ее положение не было ложно.
Она не могла вынести того, что всякая другая снесла
бьи: я этого не понял. Недобрый мой гений остановил
признание на устах моих при последнем свидании
с Гагиным перед потемневшим окном, и последняя
нить, за которую я еще мог ухватиться, — выскольз-
нула из рук моих.

В тот же день вернулся я с уложенным чемоданом
в город Л. и поплыл в Кёльн. Помню, пароход уже
отчаливал, и я мысленно прощался с этими улицами,
со всеми этими местами, которые я уже никогда не
должен был позабыть, — я увидел Ганхен. Она сидела
возле берега на скамье. Лицо ее было бледно, но не
грустно; молодой красивый парень стоял с ней рядом
и, смеясь, рассказывал ей что-то; а на другой стороне
Рейна маленькая моя мадонна все так же печально
выглядывала из темной зелени старого ясеня.

XXII

В Кёльне я напал на след Гагиных; я узнал, что
они поехали в Лондон; я пустился вслед за ними; но
в Лондоне все мои розыски остались тщетными.
Я долго не хотел смириться, долго упорствовал, но
я должен был отказаться, наконец, от надежды на-
стигнуть их.

И я не увидел их более — я не увидел Аси. Темные
слухи доходили до меня о нем, но она навсегда для
меня исчезла. Я даже не знаю, жива ли она. Однажды,
несколько лет спустя, я мельком, увидал за границей,
в вагоне железной дороги, женщину, лицо которой
живо напомнило мне незабвенные черты... но я, ве-
роятно, был обманут случайным сходством. Ася оста-
лась в моей памяти той самой девочкой, какою я зна-
вал ее в лучшую пору моей жизни, какою я ее видел
в последний раз, наклоненной на спинку низкого дере-
вянного стула.

Впрочем, я должен сознаться, что я не слишком
долго грустил по ней: я даже нашел, что судьба хо-
рошо распорядилась, не соединив меня с Асей; я уте-
шался мыслию, что я, вероятно, не был бы счастлив
с такой женой. Я был тогда молод — и будущее, это
короткое, быстрое будущее, казалось мне беспредель-
ным. 'Разве не может повториться то, что было, думал
я, и еще лучше, еще прекраснее?.. Я знавал других
женщин, — но чувство, возбужденное во мне Асей, то
жгучее, нежное, глубокое чувство, уже не повторилось.
Нет! ни одни глаза не заменили мне тех, когда-то
с любовию устремленных на меня глаз, ни на чье
сердце, припавшее к моей груди, не отвечало мое
сердце таким радостным и сладким замиранием! Осу-
жденный на одиночество бессемейного бобыля, дожи-
ваю я скучные годы, но я храню, как святыню, ее за-
писочки и высохший цветок гераниума, тот самый
цветок, который она некогда бросила мне из окна. Он
до сих пор издает слабый запах, а рука, мне давшая
его, та рука, которую мне только раз пришлось при-
жать к губам моим, быть может, давно уже тлеет в
могиле... И я сам — что сталось со мною? Что оста-
лось от меня, от тех блаженных и тревожных дней,
от тех крылатых надежд и стремлений? Так легкое
испарение ничтожной травки переживает все радости
и все горести человека — переживает самого человека.

10 И. С. Тургенев, т. 6
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Посвящено П, В. Анненкову

Гости давно разъехались. Часы пробили половину
первого. В комнате остались только хозяин, да Сергей
Николаевич, да Владимир Петрович.

Хозяин позвонил и велел принять остатки ужина.

— Итак, это дело решенное, — промолвил он, глуб-
же усаживаясь в кресло и закурив сигару, — каждый
из нас обязан рассказать историю своей первой любви.
За вами очередь, Сергей Николаевич.

Сергей Николаевич, кругленький человек с пух-
леньким белокурым лицом, посмотрел сперва на хо-
зяина, потом поднял глаза к потолку.

— У меня не было первой любви, — сказал он, на-
конец, — я прямо начал со второй.

— Это каким образом?

— Очень просто. Мне было восемнадцать лет,
когда я в первый раз приволокнулся за одной весьма
миленькой барышней; но я ухаживал за ней так, как
будто дело это было мне не внове: точно так, как я
ухаживал потом за другими. Собственно говоря, в пер-
вый и последний раз я влюбился лет шести в свою
няню; но этому очень давно. Подробности наших от-
ношений изгладились из моей памяти, да если б я их
и помнил, кого это может интересовать?
— Так как же быть? — начал хозяин. — В моей
первой любви тоже не много занимательного: я ни
в кого не влюблялся до знакомства с Анной Иванов-
ной, моей теперешней женой, — и все у нас шло как
по маслу: отцы нас сосватали, мы очень скоро полю-
бились друг другу и вступили в брак не мешкая. Моя
сказка двумя словами сказывается. Я, господа, при-
знаюсь, поднимая вопрос о первой любви, — надеялся
на вас, не скажу старых, но и не молодых холостяков.
Разве вы нас чем-нибудь потешите, Владимир Пет-
рович?

— Моя первая любовь принадлежит действительно
к числу не совсем обыкновенных, — ответил с неболь-
шой запинкой Владимир Петрович, человек лет сорока,
черноволосый, с проседью.

— А! — промолвили хозяин и Сергей Николаевич
в один голос. — Тем лучше... Рассказывайте.

— Извольте... или нет: рассказывать я не стану;
я не мастер рассказывать: выходит сухо и коротко
или пространно и фальшиво; а если позволите, я за-
пишу все, что вспомню, в тетрадку — и прочту вам.

Приятели сперва не согласились, но Владимир
Петрович настоял на своем. Через две недели они
опять сошлись, и Владимир Петрович сдержал свое
обещание.

Вот что стояло в его тетрадке:

I

Мне было тогда шестнадцать лет. Дело происхо-
дило летом 1833 года.

Я жил в Москве у моих родителей. Они нанимали
дачу около Калужской заставы!, против Нескучного.
Я готовился в университет, но работал очень мало и
не торопясь.

Никто не стеснял моей свободы. Я делал, что хо-
тел, особенно с тех пор, как я расстался с последним
моим гувернером-французом, который никак не мог
привыкнуть к мысли, что он упал «как бомба» (сотше
une bombe) в Россию, и с ожесточенным выражением
на лице по целым дням валялся на постели. Отец об-
ходился со мной равнодушно-ласково; матушка почти
не обращала на меня внимания, хотя у ней, кроме
меня, не было детей: другие заботы ее поглощали.
Мой отец, человек еще молодой и очень красивый, же-
нился на ней по расчету; она была старше его десятью
годами. Матушка моя вела печальную жизнь: беспре-
станно волновалась, ревновала, сердилась — но не в
присутствии отца; она очень его боялась, а он дер-
жался строго, холодно, отдаленно... Я не видал чело-
века более изысканно спокойного, самоуверенного и
самовластного.

Я никогда не забуду первых недель, проведенных
мною на даче. Погода стояла чудесная; мы переехали
из города девятого мая, в самый Николин день. Я гу-
лял — то в саду нашей дачи, то по Нескучному, то за
заставой; брал с собою какую-нибудь книгу — курс
Кайданова, например, — но редко ее развертывал, а
больше вслух читал стихи, которых знал очень много
на память; кровь бродила во мне, и сердце ныло —
так сладко и смешно: я все ждал, робел чего-то и
всему дивился и весь был наготове; фантазия играла
и носилась быстро вокруг одних и тех же представле-
ний, как на заре стрижи вокруг колокольни; я заду-
мывался, грустил и даже плакал; но и сквозь слезы и
сквозь грусть, навеянную то певучим стихом, то кра-
сотою вечера, проступало, как весенняя травка, радо-
стное чувство молодой, закипающей жизни.

У меня была верховая лошадка, я сам ее седлал и
уезжал один куда-нибудь подальше, пускался вскачь
и воображал себя рыцарем на турнире — как весело дул
мне в уши ветер! — или, обратив лицо к небу, прини-
мал его сияющий свет и лазурь в разверстую душу.

Помнится, в то время образ женщины, призрак
женской любви почти никогда не возникал опреде-
ленными очертаниями в моем уме; но во всем, что я
думал, во всем, что я ощущал, таилось полусознанное,
стыдливое предчувствие чего-то нового, несказанно
сладкого, женского...

Это предчувствие, это ожидание проникло весь мой
состав: я дышал им, оно катилось по моим жилаАм
в каждой капле крови... ему было суждено скоро
сбыться.

Дача наша состояла из деревянного барского дома
с колоннами и двух низеньких флигельков; во флигеле
налево помещалась крохотная фабрика дешевых
обоев... Я не раз хаживал туда омотреть, как десяток
худых и взъерошенных мальчишек в засаленных хала-
тах и с испитыми лицами то и дело вскакивали на де-
ревянные рычаги, нажимавшие четырехугольные об-
рубки пресса, и таким образом тяжестью своих тще-
душных тел вытаскивали пестрые узоры обоев. Фли-
гелек направо стоял пустой и отдавался внаймы.
В один день — недели три спустя после девятого
мая — ставни в окнах этого флигелька открылись, по-
казались в них женские лица — какое-то семейство
в нем поселилось. Помнится, в тот же день за обедом
матушка осведомилась у дворецкого о то-м, кто были
наши новые соседи, и, услыхав фамилию княгини За-
секиной, сперва промолвила не без некоторого уваже-
ния: “«А! княгиня... — а потом прибавила: — Должно
быть, бедная какая-нибудь».

— На трех извозчиках приехали-с, — заметил, по-
чтительно подавая блюдо, дворецкий, — своего эки-
пажа не имеют-с, и мебель самая пустая.

— Да, — возразила матушка, — а все-таки лучше.
Отец холодно взглянул на нее: она умолкла.

Действительно, княгиня Засекина не могла быть бо-
гатой женщиной: нанятый ею флигелек был так ветх,
и мал, и низок, что люди, хотя несколько зажиточные,
не согласились бы поселиться в нем. Впрочем, я тогда
пропустил это все мимо ушей. Княжеский титул на
меня мало действовал: я недавно прочел «Разбойни-
ков» Шиллера.

П

У меня была привычка бродить каждый вечер с
ружьем по нашему саду и караулить ворон. К этим
осторожным, хищным и лукавым птицам я издавна
чувствовал ненависть. В день, о котором зашла речь,
я также отправился в сад — и, напрасно исходив все
аллеи (вороны меня признали и только издали отры-
висто каркали), случайно приблизился к низкому за-
бору, отделявшему собственно наши владения от
узенькой полосы сада, простиравшейся за флигельком
направо и принадлежавшей к нему. Я шел потупя го-
лову. Вдруг мне послышались голоса; я взглянул че-
рез забор — и окаменел... Мне представилось странное
зрелище.

В нескольких шагах от меня — на поляне, между
кустами зеленой малины, стояла высокая, стройная
девушка в полосатом розовом платье и с белым пла-
точком на голове; вокруг нее теснились четыре моло-
дые человека, и она поочередно хлопала их по лбу
теми небольшими серыми цветками, которых имени я
не знаю, но которые хорошо знакомы детям: эти
цветки) образуют небольшие мешочки и разрываются
с треском, когда хлопнешь ими по чему-нибудь твер-
дому. Молодые люди так охотно подставляли свои
лбы — а в движениях девушки (я ее видел сбоку)
было что-то такое очаровательное, повелительное, лас-
кающее, насмешливое и милое, что я чуть не вскрик-
нул от удивления и удовольствия и, кажется, тут же
бы отдал все на свете, чтобы только и меня эти пре-
лестные пальчики хлопнули по лбу. Ружье мое со-
скользнуло на траву, я все забыл, я пожирал взором
этот стройный стан, и шейку, и красивые руки, и
слегка растрепанные белокурые волосьи под белым
платочком, и этот полузакрытый, умный глаз, и эти
ресницы, и нежную щеку под ними...

— Молодой человек, а молодой человек, — прого-
ворил вдруг подле меня чей-то голос, — разве позво-
лительно глядеть так на чужих барышень?

Я вздрогнул весь, я обомлел... Возле меня за забо-
ром стоял какой-то человек с коротко остриженными
черными волосами и иронически посматривал на меня.
В это самое мгновение и девушка обернулась ко мне...
Я увидал огромные серые глаза на подвижном, ожив-
ленном лице — и все это лицо вдруг задрожало, за-
смеялось, белые зубы сверкнули на нем, брови как-то
забавно поднялись... Я вспыхнул, схватил с земли
ружье и, преследуемый звонким, но не злым хохо-
таньем, убежал к себе в комнату, бросился на постель
и закрыл лицо руками. Сердце во мне так и прыгало;
мне было очень стыдно и весело: я чувствовал небы-
валое волнение.

Отдохнув, я причесался, почистился и сошел вниз
к чаю. Образ молодой девушки носился передо мною,
сердце перестало прыгать, но как-то приятно сжима-
лось.

— Что с тобой? — внезапно спросил меня отец, —
убил ворону?

Я хотел было все рассказать ему, но удержался
и только улыбнулся про себя. Ложась спать, я, сам
не знаю зачем, раза три повернулся на одной ноге,
напомадился, лег и всю ночь спал как убитый. Перед
утром я проснулся на мгновенье, приподнял голову,
посмотрел вокруг себя с восторгом — и опять заснул.

П1

«Как бы с ними познакомиться?» — было первою
моею мыслью, как только я проснулся поутру. Я пе-
ред чаем отправился в сад, но не подходил слишком
близко к забору и никого не видел. После чаю я про-
шелся несколько раз по улице перед дачей — и издали
заглядывал в окна... Мне почудилось за занавеской ее
лицо, и я с испугом поскорее удалился. «Однако надо
же познакомиться, — думал я, беспорядочно расхажи-
вая по песчаной равнине, расстилавшейся перед Не-
скучным, — но как? Вот в чем вопрос». Я припоми-
нал малейшие подробности вчерашней встречи: мне
почему-то особенно ясно представлялось, как это
она посмеялась надо мною... Но, пока я волновался
и строил различные планы, судьба уже порадела обо
мне.

В мое отсутствие матушка голучила от новой своей
соседки письмо на серой бумаге, запечатанной бурым
сургучом, какой употребляется только на почтовых по-
вестках да на пробках дешевого вина. В этом письме,
написанном безграмотным языком и неопрятным по-
черком, княгиня просила матушку оказать ей покро-
вительство: матушка моя, по словам княгини, была
хорошо знакома с значительными людьми, от которых
зависела ее участь и участь ее детей, так как у ней
были очень важные процессы. «Я квам обращаюсь, —
писала она, — как благородная дама хблагородной
даме, и при том мне преятно воспользоватца сим слу-
чаем». Кончая, она просила у матушки позволения
явиться к ней. Я застал матушку в неприятном распо-
ложении духа: отца не было дома, и ей не с кем было
посоветоваться. Не отвечать «благородной даме», да
еще княгине, было невозможно, а как отвечать — ма-
тушка недоумевала. Написать записку по-французски
казалось ей неуместным, а в русской орфографии сама
матушка не была сильна — и знала это — и не хотела
компрометироваться. Она обрадовалась моему при-
ходу и тотчас приказала мне сходить к княгине и на
словах объяснить ей, что матушка,-мол, моя всегда го-
това оказать ее сиятельству, по мере сил, услугу и
просит ее пожаловать к ней часу в первом. Неожи-
данно быстрое исполнение моих тайных" желаний меня
и обрадовало и испугало; однако я не выказал овла-
девшего мною смущения — и предварительно отпра-
вился к себе в комнату, чтобы надеть новенький гал-
стук и сюртучок: дома я еще ходил в куртке и в от-
ложных воротничках, хотя очень ими тяготился.

IV

В тесной и - неопрятной передней флигелька, куда
я вступил с невольной дрожью во всем теле, встретил
меня старый и седой слуга с темным, медного цвета,
лицом, свиными, угрюмыми глазками и такими глу-
бокими морщинами на лбу и на висках, каких я в
жизни не видывал. Он нес на тарелке обглоданный
хребет селедки и, притворяя ногою дверь,, ведущую
в другую комнату, отрывисто проговорил:

— Чего вам?

— Княгиня Засекина дома? — спросил я.

— Вонифатий! — закричал из-за двери дребезжа-
щий женский голос.
Слуга молча повернулся ко мне спиною, причем
обнаружилась сильно истертая спинка его ливреи,
с одинокой порыжелой гербовой пуговицей, и ушел,
поставив тарелку на пол.

— В квартал ходил? — повторил тот же женский
голос. Слуга пробормотал что-то. — А?.. Пришел
кто-то?.. — послышалось опять. — Барчук соседний?
Ну, проси.

— Пожалуйте-с в гостиную, — проговорил слуга,
появившись скова передо мною и поднимая тарелку
с полу.

Я оправился и вошел в «гостиную».

Я очутился в небольшой и не совсем опрятной ком-
нате с бедной, словно наскоро расставленной мебелью.
У окна, на кресле с отломанной ручкой, сидела жен-
щина лет пятидесяти, простоволосая и некрасивая,
в зеленом старом платье и с пестрой гарусной косын-
кой вокруг шеи. Ее небольшие черные глазки так и
впились в меня.

Я подошел к ней и раскланялся.

— Я имею честь говорить с княгиней Засекииой?
— Я княгиня Засекина; а вы сын господина В.?

— .Точно так-с. Я пришел к вам с поручением от
матушки.

— Садитесь, пожалуйста. Вонифатий! где мои
ключи, не видал?

Я сообщил г-же Засекиной ответ моей матушки на
ее записку. Она выслушала меня, постукивая тол-
стыми красными пальцами по оконнице, а когда я
кончил, еще раз уставилась на меня.

— Очень хорошо; непременно буду, — промолвила
она, наконец. — А как вы еще молоды! Сколько вам
лет, позвольте спросить?

— Шестнадцать лет, — отвечал я с невольной за-
пинкой.

Княгиня достала из кармана какие-то исписанные,
засаленные бумаги, поднесла их к самому носу и при-
нялась перебирать их.

— Годы хорошие, — произнесла она внезапно, по:
ворачиваясь и ерзая на стуле. — А вы, пожалуйста,
будьте без церемонии. У меня просто.
«Слишком просто», — подумал я, с невольной гад-
ливостью окидывая взором всю ее неблагообразную
фигуру.

В это мгновенье другая дверь гостиной быстро рас-
пахнулась, и на пороге появилась девушка, которую я
видел накануне в саду. Она подняла руку, и на лице
ее мелькнула усмешка.

— А вот и дочь моя, — промолвила княгиня, ука-
зав на нее локтем. — Зиночка, сын нашего соседа,
господина В. Как вас зовут, позвольте узнать?

— Владимиром/—отвечал я, вставая и пришепе-
тывая от волнения.

— А по батюшке?

— Петровичем.

— Да! У меня был полицеймейстер знакомый, тоже
Владимиром Петровичем звали. Вонифатий! не ищи
ключей, ключи у меня в кармане.

Молодая девушка продолжала глядеть на меня с
прежней усмешкой, слегка щурясь и склонив головку
немного набок.

— Я уже видела мсьё Вольдемара, — начала она.
(Серебристый звук ее голоса пробежал по мне ка-
ким-то сладким холодком.) — Вы мне позволите так
называть вас?

— Помилуйте-с, — пролепетал я.

— Где это? — спросила княгиня.

Княжна не отвечала своей матери.

— Вы теперь заняты? — промолвила она, не спу-
ская с меня глаз.

— Никак нет-с.

— Хотите вы мне помочь шерсть распутать? По-
дите сюда, ко мне.

Она кивнула мне головой и пошла вон из гости-
ной. Я отправился вслед за ней.

В комнате, куда мы вошли, мебель была немного
получше и расставлена с большим вкусом. Впрочем,
в это мгновенье я почти ничего заметить не мог: я
двигался как во сне и ощущал во всем составе своем
какое-то до глупости напряженное благополучие.

Княжна села, достала связку красной шерсти и,
указав мне на стул против нее, старательно развязала
связку и положила мне ее на руки. Все это она де-
лала молча, с какой-то забавной медлительностью и
с той же светлой и лукавой усмешкой на чуть-чуть
раскрытых губах. Она начала наматывать шерсть на
перегнутую карту и вдруг озарила меня таким ясным
и быстрым взглядом, что-я невольно потупился.. Когда
ее глаза, большею частию полуприщуренные, откры-
вались во всю величину свою, — ее лицо изменялось
совершенно: точно свет проливался по нем.

— Что вы подумали обо мне вчера, мсьё Вольде-
мар?— спросила она погодя немного. — Вы, наверно,
осудили меня?

— Я... княжна... я ничего не думал... как я мо-
гу... — отвечал я с смущением.

— Послушайте, — возразила она. — Вы меня еще
не знаете: я престранная; я хочу, чтоб мне всегда
правду говорили. Вам, я слышала, шестнадцать лет,
а мне двадцать один: вы видите, я гораздо старше
вас, и потому вы всегда должны мне говорить правду...
и слушаться меня, — прибавила она. — Глядите на
меня — отчего вы на меня не глядите?

Я смутился еще более, однако поднял на нее глаза.
Она улыбнулась, только не прежней, а другой, одоб-
рительной улыбкой.

— Глядите на меня, — промолвила она, ласково
понижая голос, — мне это не неприятно... Мне ваше
лицо нравится; я предчувствую, что мы будем
друзьями. А я вам нравлюсь? — прибавила она лу-
каво.

— Княжна... — начал было я.

— Во-первых, называйте меня Зинаидой Алексан-
дровной, а во-вторых, — что это за привычка у детей
(она поправилась) — у молодых людей —- не говорить
прямо, то, что они чувствуют? Это хорошо для взрос-
лых. Ведь я вам нравлюсь?

Хотя мне очень было приятно, что она так откро-
венно со мной говорила, однако я немного обиделся.
Я хотел показать ей, что она имеет дело не с мальчи-
ком, щ приняв по возможности развязный и серьезный
вид, промолвил:
— Конечно, вы очень мне нравитесь, Зинаида Але-
ксандровна; я не хочу это скрывать.

Она с расстановкой покачала головой.

— У вас есть гувернер? — спросила она вдруг.

— Нет, у меня уже давно нет гувернера.

Я лгал; еще месяца не прошло с тех пор, как я
расстался с моим французом.

— О! да я.вижу — вы совсем большой.

Она легонько ударила меня по пальцам.

— Держите прямо руки! — И ока прилежно заня-
лась наматыванием клубка.

Я воспользовался тем, что она не поднимала глаз,
и принялся ее рассматривать, сперва украдкой, потом
все смелее и смелее. Лицо ее показалось мне еще пре-
лестнее, чем накануне: так все в нем было тонко, умно
и мило. Она сидела спиной к окну, завешенному белой
шторой; солнечный луч, пробиваясь сквозь эту штору,
обливал мягким светом ее пушистые, золотистые во-
лосы, ее невинную шею, покатые плечи и нежную, спо-
койную грудь. Я глядел на нее — и как дорога и
близка становилась она мне! Мне сдавалось, что и
давно-то я ее знаю и ничего не знал и не жил до нее...
На ней было темненькое, уже поношенное платье с пе-
редником; я, кажется, охотно поласкал бы каждую
складку этого платья и этого передника. Кончики ее
ботинок выглядывали из-под ее платья: я бы с обожа-
нием преклонился к этим ботинкам... «И вот я сижу
перед ней, — подумал я, — яс ней познакомился... ка-
кое счастие, боже мой!» Я чуть не соскочил со стула
от восторга, но только ногами немного поболтал, как
ребенок, который лакомится.

Мне было хорошо, как рыбе в воде, и я бы век не
ушел из этой комнаты, не покинул бы этого места.

Ее веки тихо поднялись, и опять ласково засияли
передо мною ее светлые глаза — и опять она усмех-
нулась.

— Как вы на меня смотрите, — медленно прогово-
рила она и погрозила мне пальцем.

Я покраснел... «Она все понимает, она все ви-
дит, —• мелькнуло у меня в голове. — И как ей всего
не понимать и не видеть!»
Вдруг что-то Застучало в соседней комнате — за-
звенела сабля.

— Зина! — закричала в гостиной княгиня, — Бело-
взоров принес тебе котенка.

— Котенка! — воскликнула Зинаида и, стреми-
тельно поднявшись со стула, бросила клубок мне на
колени и выбежала вон.

Я тоже встал и, положив связку шерсти и клубок
на оконницу, вышел в гостиную и остановился в не-
доумении. Посредине комнаты лежал, растопыря
лапки, полосатый котенок; Зинаида стояла перед ним
на коленях и осторожно поднимала ему мордочку.
Возле княгини, заслонив почти весь простенок .между
окнами, виднелся белокурый и курчавый молодец, гу-
сар с румяным лицом и глазами навыкате.

— Какой смешной! — твердила Зинаида, — и глаза
у него не серые, а зеленые, и уши какие большие! Спа-
сибо вам, Виктор Егорыч! Вы очень милы.

Гусар, в котором я узнал одного из виденных мною
накануне молодых людей, улыбнулся и поклонился,
причехМ щелкнул шпорами и брякнул колечками сабли.

— Вам угодно было вчера сказать, что вы желаете
иметь полосатого котенка с большими ушами... вот я
и достал-с. Слово — закон. — И он опять поклонился.

Котенок слабо пискнул и начал нюхать пол.

— Он голоден! — воскликнула Зинаида. — Вони-
фатий! Соня! принесите молока.

Горничная, в старом желтом, платье с полинялым
платочком на шее, вошла с блюдечком молока в руке
и поставила его перед котенком. Котенок дрогнул, за-
жмурился и принялся лакать.

— Какой у него розовый язычок, — заметила Зи-
наида, пригнув голову почти к полу и заглядывая ему
сбоку под самый нос.

Котенок насытился и замурлыкал, жеманно пере-
бирая лапками. Зинаида встала и, обернувшись к гор-
ничной, равнодушно промолвила:

— Унеси его.

— За котенка — ручку, — проговорил гусар, оскла-
бясь и передернув всем своим, могучим телом, туго за-
тянутым в новый мундир.
— Обе, — возразила Зинаида и протянула к нему
руки. Пока он целовал их, она смотрела на меня че-
рез плечо.

Я стоял неподвижно на одном месте и не знал —
засмеяться ли мне, сказать ли что-нибудь, или так
промолчать. Вдруг, сквозь раскрытую дверь передней,
мне бросилась в глаза фигура нашего лакея Федора.
Он делал мне знаки. Я машинально вышел к нему.

— Что ты? — спросил я.

— Маменька прислали за вами, — проговорил он
шепотом. — Оне гневаются, что вы с ответом не воро-
чаетесь.

— Да разве я давно здесь?

— Час с лишком.

— Час с лишком! — повторил я невольно и, вер-
нувшись в гостиную, начал раскланиваться и шаркать
ногами.

— Куда вы?—спросила меня княжна, взглянув
из-за гусара.

— Мне нужно домой-с. Так я скажу, — прибавил
я, обращаясь к старухе, — что вьи пожалуете к нам во
втором часу.

— Так и скажите, батюшка.

Княгиня торопливо достала табакерку и так шумно
понюхала, что я даже вздрогнул.

— Так и скажите, — повторила она, слезливо мор-
гая и кряхтя.

Я еще раз поклонился, повернулся и вышел из ком-
натьи с тем чувством неловкости в спине, которое ощу-
щает очень молодой человек, когда он знает, что ему
глядят вслед.

— Смотрите же, мсьё Вольдемар, заходите к
нам, — крикнула Зинаида и опять рассмеялась.

«Что это она все смеется?» — думал я, возвра-
щаясь домой в сопровождении Федора, который ничего
мне не говорил, но двигался за мной неодобрительно.
Матушка меня побранила и удивилась: что я мог так
долго делать у этой княгини? Я ничего не отвечал ей
и отправился к себе в комнату. Мне вдруг стало очень
грустно... Я силился не плакать... Я ревновал к гу-
сару.
V

Княгиня, по обещанию, навестила матушку и не
понравилась ей. Я не присутствовал при их свидании,
но за столом матушка рассказывала отцу, что эта кня-
гиня Засекина ей кажется une femme tres vulgaire l,
что она очень ей надоела своими просьбами ходатай-
ствовать за нее у князя Сергия, что у ней всё какие-то
тяжбы и дела — des vilaines affaires d’argent1 2 — и что
она должна быть великая кляузница. Матушка, одна-
коже, прибавила, что она позвала ее с дочерью на
завтрашний день обедать (услыхав слово «с дочерью»,
я уткнул нос в тарелку), — потому что она все-таки
соседка, и с именем. На это отец объявил матушке,
что он теперь припоминает, какая это госпожа; что он
в молодости знал покойного князя Засекина, отлично
воспитанного, но пустого и вздорного человека; что
его в обществе звали «1е Parisien» 3, по причине его
долгого житья в Париже; что он был очень богат, но
проиграл все свое состояние — и неизвестно почему,
чуть ли не из-за денег, — впрочем, он бы мог лучше
выбрать, — прибавил отец и холодно улыбнулся, — же-
нился на дочери какого-то приказного, а женившись,
пустился в спекуляции и разорился окончательно.

— Как бы она денег взаймы не попросила, — за-
метила матушка.

— Это весьма возможно, — спокойно промолвил
отец. — Говорит она по-французски?

— Очень плохо.

— Гм. Впрочем, это все равно. Ты мне, кажется,
сказала, что ты и дочь ее позвала; меня кто-то уверял,
что она очень милая и образованная девушка.

— А! Стало быть, она не в мать.

— И не в отца, — возразил отец. — Тот был тоже
образован, да глуп.

Матушка вздохнула и задумалась. Отец умолк. Мне
было очень неловко в течение этого разговора.

1 Женщиной весьма вульгарной (франц.),

2 Гадкие денежные дела (франц.),

3 «Парижанин» (франц.).
После обеда я отправился в сад, но без ружья.
Я дал было себе слово не подходить к «засекинскому
саду», но неотразимая сила влекла меня туда — и не-,
даром. Не успел я приблизиться к забору, как увидел
Зинаиду. На этот раз она была одна. Она держала
в руках книжку и медленно шла по дорожке. Она
меня не замечала.

Я чуть-чуть не пропустил ее; но вдруг спохватился
и кашлянул.

Она обернулась, но не- остановилась, отвела рукою
широкую голубую ленту своей круглой соломенной
шляпы, посмотрела на меня, тихонько улыбнулась и
опять устремила глаза в книжку.

Я снял фуражку и, помявшись немного на месте,
пошел прочь с тяжелым сердцем. «Que suis-je pour
elle?» 1 — подумал я (бог знает почему) по-французски.

Знакомые шаги раздались за мною: я оглянулся —
ко мне своей быстрой и легкой походкой шел отец.

— Это княжна? — спросил он меня.

— Княжна.

— Разве ты ее знаешь?

— Я ее видел сегодня утром у княгини.

Отец остановился и, круто повернувшись на каблу-
ках, пошел назад. Поровнявшись с Зинаидой, он веж-
ливо ей поклонился. Она также ему поклонилась, не
без некоторого изумления на лице, и опустила книгу.
Я видел, как она провожала его глазами. Мой отец
всегда одевался очень изящно, своеобразно и просто;
но никогда его фигура не показалась мне более строй-
ной, никогда его серая шляпа не сидела красивее на
его едва поредевших кудрях.

Я направился было к Зинаиде, но она даже не
взглянула на меня, снова приподняла книгу и удали-
лась.

VI

Целый вечер и следующее утро я провел в ка-
ком-то унылом онемении. Помнится, я попытался ра-
ботать и взялся за Кайданова — но напрасно мель-

1 Что я для нее? (франц.)


кали передо мною разгонистые строчки и страницы
знаменитого учебника. Десять раз сряду прочел я
слова: «Юлий Цезарь отличался воинской отвагой» —
не понял ничего и бросил книгу. Перед обедом я опять
напомадился и опять надел сюртучок и галстук.

— Это зачем?—спросила матушка. — Ты еще не
студент, и бог знает, выдержишь ли ты экзамен. Да и
давно ли тебе сшили куртку? Не бросать же ее!

— Гости будут, — прошептал я почти с отчаянием.

— Вот вздор! какие это гости!

Надо было покориться. Я заменил сюртучок курт-
кой, но галстука не снял. Княгиня с дочерью явилась
за полчаса до обеда; старуха сверх зеленого, уже зна-
комого мне платья накинула желтую шаль и надела
старомодный чепец с лентами огненного цвета. Она
тотчас заговорила о своих векселях, вздыхала, жало-
валась на свою бедность, «канючила», но нисколько
не чинилась: так же шумно нюхала табак, так же сво-
бодно поворачивалась и ерзала на стуле. Ей как будто
и в голову не входило, что она княгиня. Зато Зинаида
держала себя очень строго, почти надменно, настоя-
щей княжной. На лице ее появилась холодная непод-
вижность и важность — и я не узнавал ее, не узнавал
ее взглядов, ее улыбки, хотя и в этом новом виде она
мне казалась прекрасной. На ней было легкое бареже-
вое платье с бледносиними разводами; волосы ее па-
дали длинными локонами вдоль щек—на английский
манер; эта прическа шла к холодному выражению ее
лица. Отец мои сидел возле нее во время обеда и со
свойственной ему изящной и спокойной вежливостью
занимал свою соседку. Он изредка взглядывал на
нее — и она изредка на него взглядывала, да так
странно, почти враждебно. Разговор у них шел по-
французски; меня, помнится, удивила чистота Зинаи-
дина произношения. Княгиня, во время стола, попреж-
нему ничем не стеснялась, много ела и хвалила ку-
шанья. Матушка видимо ею тяготилась и отвечала ей
с каким-то грустным пренебрежением; отец изредка
чуть-чуть морщил брови. Зинаида также не понрави-
лась матушке.
— Это какая-то гордячка, — говорила она на сле-
дующий день. — И подумаешь — чего гордиться —
avec sa mine de grisette! 1

— Ты, видно, не видала гризеток, — заметил ей
отец.

— И слава богу!

— Разумеется, слава богу... только как же ты мо-
жешь судить о них?

На меня Зинаида не обращала решительно ника-
кого внимания. Скоро после обеда княгиня стала про-
щаться.

— Буду надеяться на ваше покровительство,
Марья Николаевна и Петр Васильич,—сказала она
нараспев матушке и отцу. — Что делать! Были вре-
мена, да прошли. Вот и я — сиятельная, — прибавила
она с неприятным смехом, — да что за честь, коли не-
чего есть.

Отец почтительно ей поклонился и проводил ее до
двери передней. Я стоял тут же в своей куцей куртке
и глядел на пол, словно к смерти приговоренный.
Обращение Зинаиды со мной меня окончательно
убило. Каково же было мое удивление, когда, проходя
мимо меня, она скороговоркой и с прежним ласковым
выражением в глазах шепнула мне:

— Приходите к нам в восемь часов, слышите, не-
пременно...

Я только развел руками — но она уже удалилась,
накинув на голову белый шарф.

VII

Ровно в восемь часов я в сюртуке и с приподнятым
на голове коком входил в переднюю флигелька, где
жила княгиня. Старик слуга угрюмо посмотрел на
меня и неохотно поднялся с лавки. В гостиной разда-
вались веселые голоса. Я отворил дверь и отступил
в изумлении. Посреди комнаты, на стуле, стояла
княжна и держала перед собой мужскую шляпу; во-

1 С повадкой гризетки (франц.).
круг стула толпилось пятеро мужчин. Они старались
запустить руки в шляпу, а она поднимала ее кверху
и сильно встряхивала ею. Увидевши меня, она вскрик-
нула:

— Постойте, постойте! новый гость, надо и ему
дать билет, — и, легко соскочив со стула, взяла меня
за обшлаг сюртука. — Пойдемте же, — сказала она, —
что вы стоите? Messieurs \ позвольте вас познако-
мить: это мсьё Вольдемар, сын нашего соседа.
А это, — прибавила она, обращаясь ко мне и указывая
поочередно на гостей, — граф Малевский, доктор Лу-
шин, поэт Майданов, отставной капитан Нирмацкий
и Беловзоров, гусар, которого вы уже видели. Прошу
любить да жаловать.

Я до того сконфузился, что даже не поклонился
никому; в докторе Лушине я узнал того самого черно-
мазого господина, который так безжалостно меня при-
стыдил в саду; остальные были мне незнакомы.

— Граф! — продолжала Зинаида, —напишите мсьё
Вольдемару билет.

— Это несправедливо, — возразил с легким поль-
ским акцентом граф, очень красивый и щегольски оде-
тый брюнет, с выразительными карими глазами, узким
белым носиком и тонкими усиками над крошечным
ртом. — Они не играли с нами в фанты.

— Несправедливо, — повторили Беловзоров и гос-
подин, названный отставным капитаном, человек лет
сорока, рябой до безобразия, курчавый как арап, су-
туловатый, кривоногий и одетый в военный сюртук без
эполет, нараспашку.

— Пишите билет, говорят вам, — повторила княж-
на. — Это что за бунт? Мсьё Вольдемар с нами в пер-
вый раз, и сегодня для него закон не писан. Нечего
ворчать, пишите, я так хочу.

Граф пожал плечами, но наклонил покорно голову,
взял перо в белую, перстнями украшенную руку, ото-
рвал клочок бумаги и стал писать на нем.

— По крайней мере позвольте объяснить госпо-
дину Вольдемару, в чем дело, — начал насмешливым

1 Господа (франц.).
голосом Лушин, — а то он совсем растерялся^ Ви-
дите ли, молодой человек, мы играем в фанты; княжна
подверглась штрафу, и тот, кому вынется счастливый
билет, будет иметь право поцеловать у ней ручку. По-
няли ли вы, что я вам сказал?

Я только взглянул на него и продолжал стоять как
отуманенный, а княжна снова вскочила на стул и
снова принялась встряхивать шляпой. Все к ней потя-
нулись — и я за другими.

— Майданов, — сказала княжна высокому моло-
дому человеку с худощавым лицом, маленькими сле-
пыми глазками и чрезвычайно длинными черными во-
лосами, — вы, как поэт, должны быть великодушны и
уступить ваш билет мсьё Вольдемару, так, чтобы
у него было два шанса вместо одного.

Но Майданов отрицательно покачал головой и
взмахнул волосами. Я после всех опустил руку
в шляпу, взял и развернул билет... Господи! что ста-
лось со мною, когда 51 увидал на нем слово: поцелуй!

— Поцелуй! — вскрикнул я невольно.

— Браво! он выиграл, — подхватила княжна. —
Как я рада! — Она сошла со стула и так ясно и сладко
заглянула мне в глаза, что у меня сердце покати-
лось. — А вы рады? — спросила она меня.

— Я?.. — пролепетал я.

— Продайте мне свой билет, — брякнул вдруг над
самым моим ухом Беловзоров. — Я вам сто рублей
дам.

Я отвечал гусару таким негодующим взором, что
Зинаида захлопала в ладоши, а Лушин воскликнул:
молодец!

— Но, — продолжал он, — я, как церемониймей-
стер, обязан наблюдать за исполнением всех правил.
Мсьё Вольдемар, опуститесь на одно колено. Так
у нас заведено.

Зинаида стала передо мной, наклонила немного го-
лову набок, как бы для того, чтобы лучше рассмо-
треть меня, и с важностью протянула мне руку. У меня
помутилось в глазах; я хотел было опуститься на одно
колено, упал на оба — и так неловко прикоснулся гу-
бами к пальцам Зинаиды, что слегка оцарапал себе
конец носа ее ногтем.

— Добре! — закричал Лушин и помог мне встать.

Игра в фанты продолжалась. Зинаида посадила
меня возле себя. Каких ни придумывала она штрафов!
Ей пришлось, Между прочим, представлять «статую» —
и ока в пьедестал себе выбрала безобразного Нирмац-
кого, велела ему лечь ничком, да еще уткнуть лицо
в грудь. Хохот не умолкал ни на мгновение. Мне,
уединенно и трезво воспитанному мальчику, вырос-
шему в барском степенном доме, весь этот шум и гам,
эта бесцеремонная, почти буйная веселость, эти небы-
валые сношения с незнакомыми людьми так и броси-
лись в голову. Я просто опьянел, как от вина. Я стал
хохотать и болтать громче других, так что даже ста-
рая княгиня, сидевшая в соседней комнате с каким-то
приказным от Иверских ворот, позванным для сове-
щания, вышла посмотреть на меня. Но я чувствовал
себя до такой степени счастливым, что, как говорится,
в ус не дул. и в грош не ставил ничьих насмешек и
ничьих косых взглядов. Зинаида продолжала оказы-
вать мне предпочтение и не отпускала меня от себя.
В одном штрафе мне довелось сидеть с ней рядом,
накрывшись одним и тем же шелковым платком: я
должен был сказать ей свой секрет. Помню я, как
наши обе головы вдруг очутились в душной, полупро-
зрачной, пахучей мгле, как в этой мгле близко и мягко
светились ее глаза и горячо дышали раскрытые губы,
и зубы виднелись, и концы ее волос меня щекотали и
жгли. Я молчал. Она улыбалась таинственно и лукаво
и, наконец, шепнула мне: «Ну, что же?», а я толыко
краснел и смеялся, и отворачивался, и едва перево-
дил дух. Фанты наскучили нам, — мы стали играть
в веревочку. Боже мой!, какой я почувствовал восторг,
когда, зазевавшись, получил от ней сильный и резкий
удар по пальцам, и как потом я нарочно старался по-
казывать вид, что зазёвываюсь, а она дразнила меня
и не трогала подставляемых рук!

Да то ли мы еще проделывали в течение этого ве-
чера! Мы и на фортепьяно играли, и пели, и танцевали,
и представляли цыганский табор. Нирмацкого одели
медведем и напоили водою с солью. Граф Малевский
показывал нам разные карточные фокусы и кончил
тем, что, перетасовавши карты, сдал себе в вист все
козыри, с чем Лушин «имел честь его поздравить».
Майданов декламировал нам отрывки из поэмы своей
«Убийца» (дело происходило в самом разгаре роман-
тизма), которую он намеревался издать в черной
обертке с заглавными буквами кровавого цвета;
у приказного от Иверских ворот украли с колен шапку
и заставили его, в виде выкупа, проплясать казачка;
старика Вонифатия нарядили в чепец, а княжна на-
дела мужскую шляпу... Всего не перечислишь. Один
Беловзоров все больше держался в углу, нахмуренный
и сердитый... Иногда глаза его наливались кровью, он
весь краснел, и казалось, что вот-вот он сейчас ринется
на всех нас и расшвыряет нас, как щепки, во все сто-
роны; но княжна взглядывала на него, грозила ему
пальцем, и он снова забивался в свой угол.

Мы, наконец, выбились из сил. Княгиня уж на что
была, как сама выражалась, ходка — никакие крики
ее не смущали, — однако и она почувствовала уста-
лость и пожелала отдохнуть. В двенадцатом часу ночи
подали ужин, состоявший из куска старого, сухого
сыру и каких-то холодных пирожков с рубленой вет-
чиной, которые мне показались вкуснее всяких паш-
тетов; вина была всего одна бутылка, и та какая-то
странная: темная, с раздутым горлышком, и вино
в ней отдавало розовой краской: впрочем, его никто не
пил. Усталый и счастливый до изнеможения, я вышел
из флигеля; на прощанье Зинаида мне крепко пожала
руку и опять загадочно улыбнулась.

Ночь тяжело и сыро пахнула мне в разгоряченное
лицо; казалось, готовилась гроза; черные тучи росли
и ползли по небу, видимо меняя свои дымные очерта-
ния. Ветерок беспокойно содрогался в темных де-
ревьях, и где-то далеко за небосклоном, словно про
себя, ворчал гром сердито и глухо.

Через заднее крыльцо пробрался я в свою ком-
нату. Дядька мой спал на полу, и мне пришлось пере-
шагнуть через него; он проснулся, увидал меня и доло-
жил, что матушка опять на меня рассердилась и опять
хотела послать за мною, но что отец ее удержал.
(Я никогда не ложился спать, не простившись с ма-
тушкой и не испросивши ее благословения.) Нечего
было делать!

Я сказал дядьке, что разденусь и лягу сам, — и по-
гасил свечку. Но я не разделся и не лег.

Я присел на стул и долго сидел как очарованный.
То, что я ощущал, было так ново и так сладко... Я си-
дел, чуть-чуть озираясь и не шевелясь, медленно ды-
шал и только по временам то молча смеялся, вспоми-
ная, то внутренно холодел при мысли, что я влюблен,
что вот она, вот эта любовь. Лицо Зинаиды тихо
плыло передо мною во мраке — плыло и не проплы-
вало; губы ее все так же загадочно улыбались, глаза
глядели на меня немного сбоку, вопросительно, задум-
чиво и нежно... как в то мгновение, когда я расстался
с ней. Наконец, я встал, на цыпочках подошел к своей
постели и осторожно, не раздеваясь, положил голову
на подушку, как бьг страшась резким движением по-
тревожить то, чем я был переполнен...

Я лег, но даже глаз не закрыл. Скоро я заметил,
что ко мне в комнату беспрестанно западали какие-то
слабые отсветы. Я приподнялся и глянул в окно. Пе-
реплет его четко отделялся от таинственно и смутно
белевших стекол. «Гроза», — подумал я, — и точно была
гроза, но она проходила очень далеко, так что и грома
не было слышно; только на небе непрерывно вспыхи-
вали неяркие, длинные, словно разветвленные молнии:
они не столько вспыхивали, сколько трепетали и по-
дергивались, как крыло умирающей птицы. Я встал,
подошел к окну и простоял там до утра... Молнии не
прекращались ни на мгновение; была, что называется
в народе, воробьиная ночь. Я глядел на немое песча-
ное поле, на темную массу Нескучного сада, на жел-
товатые фасады далеких зданий, тоже как будто
вздрагивавших при каждой слабой вспышке... Я гля-
дел — и не мог оторваться; эти немые молнии, эти
сдержанные блистания, казалось, отвечали тем немым
и тайным порывам, которые вспыхивали также во мне.
Утро стало заниматься; алыми пятнами выступила
заря. С приближением солнца все бледнели и сокра-
щались молнии: они вздрагивали все реже и реже и
исчезли, наконец, затопленные отрезвляющим и несо-
мнительным светом возникавшего дня...

И во мне исчезли мои молнии. Я почувствовал
большую усталость и тишину... но образ Зинаиды про-
должал носиться, торжествуя, над моею душой. Только
он сам, этот образ, казался успокоенным: как полетев-
ший лебедь — от болотных трав, отделился он от окру-
жавших его других неблаговидных фигур, и я, засы-
пая, в последний раз припал к нему с прощальным и
доверчивым обожанием...

О, кроткие чувства, мягкие звуки, доброта и ути-
хание тронутой души,, тающая радость первых уми-
лений любви, — где вы, где вы?

VIIL

На следующее утро, когда я сошел к чаю, матушка
побранила меня — меньше, однако, чем я ожидал — и
заставила меня рассказать, как я провел накануне ве-
чер. Я отвечал ей в немногих словах, выпуская многие
подробности и стараясь придать всему вид самый не-
винный.

— Все-таки они люди не comme il faut, — заме-
тила матушка, — и тебе нечего к ним таскаться, вместо
того чтоб готовиться к экзамену да заниматься.

Так как я знал, что заботы, матушки о моих заня-
тиях ограничатся этими немногими словами, то я и не
почел нужным возражать ей; но после чаю отец меня
взял под руку и, отправившись вместе со мною в сад,
заставил меня рассказать все, что я видел у Засе-
киных.

Странное влияние имел на меня отец — и странные
были наши отношения. Он почти не занимался моим
воспитанием, но никогда не оскорблял меня; он ува-
жал мою свободу — он даже был, если можно так вы-
разиться, вежлив со мною... только он не допускал
меня до себя. Я любил его, я любовался им, он ка-
зался мне образцом мужчины — и, боже мой, как бы
я страстно к нему привязался, если б я постоянно не
чувствовал его. отклоняющей рукиГ Зато, когда он хо-
тел, он умел почти мгновенно, одним словом, одним
движением возбудить во мне неограниченное доверие
к себе. Душа моя раскрывалась — я болтал с ним, как
с разумным: другом, как с снисходительным наставни-
ком... потом он так же внезапно покидал меня — и
рука его опять отклоняла меня — ласково и мягко, но
отклоняла.

На него находила иногда веселость, и тогда он го-
тов был резвиться и шалить со мной, как мальчик (он
любил всякое сильное телесное движение); раз —
всего только раз! — он приласкал меня с такою неж-
ностью, что я чуть не заплакал... Но и веселость его и
нежность исчезали без следа — и то, что происходило
между нами, не давало мне никаких надежд на буду-
щее— точно я все это во сне видел. Бывало, стану я
рассматривать его умное, красивое, светлое .лицо...
сердце мое задрожит, и все существо мое устремится
к нему... он словно почувствует, что во мне происходит,
мимоходом потреплет меня по щеке -т- и либо уйдет,
либо займется чем-нибудь, либо вдруг весь застынет,
как он один умел застывать, и я тотчас же сожмусь и
тоже похолодею. Редкие припадки его расположения
ко мне никогда не были вызваны моими безмолвными,
но понятными мольбами: они приходили всегда не-
ожиданно. Размышляя впоследствии о характере моего
отца, я пришел к тому заключению, что ему было не
до меня и не до семейной жизни; он любил другое и
насладился этим другим вполне. «Сам бери, что мо-
жешь, а в руки не давайся; самому себе принадле-
жать — в этом вся штука жизни», — сказал он мне
однажды. В другой раз я в качестве молодого демо-
крата пустился в его присутствии рассуждать о сво-
боде (он в тот день был, как я это называл, «добрый»;
тогда с ним можно было говорить о чем угодно).

— Свобода, — повторил он, — а знаешь ли ты, что
может человеку дать свободу?

— Что?

— Воля, собственная воля, и власть она даст, кото-
рая лучше свободы. Умей хотеть — и будешь свобод-
ным, и командовать будешь.
Отец мой- прежде всего и больше всего хотел
жить — и жил... Быть может, он предчувствовал, что
ему не придется долго пользоваться «штукой» жизни:
он умер сорока двух лет.

Я подробно рассказал отцу мое посещение у Засе-
киных. Он полувнимательно, полурассеянно слушал
меня, сидя на скамье и рисуя концом хлыстика на
песке. Он изредка посмеивался, как-то светло и за-
бавно поглядывал на меня и подзадоривал меня ко-
роткими вопросами и возражениями. Я сперва не ре-
шался даже выговорить имя Зинаиды, но не удер-
жался и начал превозносить ее. Отец все продолжал
посмеиваться. Потом он задумался, потянулся и встал.

Я вспомнил, что, выходя из дома, он велел осед-
лать себе лошадь. Он был отличный ездок — и умел,
гораздо раньше г. Рери, укрощать самых диких ло-
шадей.

— Яс тобой поеду, папаша? — спросил я его.

— Нет, — ответил он, и лицо его приняло обычное
равнодушно-ласковое выражение. — Ступай один, коли
хочешь; а кучеру скажи, что я не поеду.

Он повернулся ко мне спиной и быстро удалился.
Я следил за ним глазами — он скрылся за воротами.
Я видел, как его шляпа двигалась вдоль забора: он
вошел к Засекиным.

Он остался у них не более часа, но тотчас же от-
правился в город и вернулся домой только к вечеру.

После обеда я сам пошел к Засекиным. В гостиной
я застал одну старуху княгиню. Увидев меня, она по-
чесала себе в голове под чепцом концом спицы и вдруг
спросила меня, могу ли я переписать ей одну просьбу.

— С удовольствием, — отвечал я и присел на кон-
чик стула.

— Только смотрите покрупнее буквы ставьте, —
промолвила княгиня, подавая мне измаранный лист, —
да нельзя ли сегодня, батюшка?

— Сегодня же перепишу-с.

Дверь из соседней комнаты чуть-чуть отворилась —
и в отверстии показалось лицо Зинаиды — бледное,
задумчивое, с небрежно откинутыми назад волосами:
она посмотрела на меня большими холодными глазами
и тихо закрыла дверь.

— Зина, а Зина! — проговорила старуха.

Зинаида не откликнулась. Я унес просьбу старухи
и целый вечер просидел над ней.

IX

Моя «страсть» началась с того дня. Я, помнится,
почувствовал тогда нечто подобное тому, что должен,
почувствовать человек, поступивший на службу: я уже
перестал быть просто молодым мальчиком; я был
влюбленный. Я сказал, что с того дня началась моя
страсть; я бы мог прибавить, что и страдания мои на-
чались с того же самого дня. Я изнывал в отсутствии
Зинаиды:^ ничего мне на ум не шло, все из рук вали-
лось, я по целым дням напряженно думал о ней...
Я изнывал... но в ее присутствии мне становилось не
легче. Я ревновал, я сознавал свое ничтожество, я
глупо дулся и глупо раболепствовал — и все-таки не-
преодолимая сила влекла меня к ней — и я всякий раз
с невольной дрожью счастья переступал порог ее ком-
наты. Зинаида тотчас же догадалась, что я в нее влю-
бился, да я и не думал скрываться; она потешалась
моей страстью, дурачила, баловала и мучила меня.
Сладко быть единственным источником, самовластной
и безответной причиной величайших радостей и глубо-
чайшего горя для другого— а я в руках Зинаиды был
как мягкий воск. Впрочем, не я один влюбился в нее:
все мужчины, посещавшие ее дом, были от ней без
ума — и она их всех держала на привязи — у своих
ног. Ее забавляло возбуждать в них то надежды, то
опасения, вертеть ими по своей прихоти (это она на-
зывала: стукать людей друг о друга) — а они и не ду-
мали сопротивляться и охотно покорялись ей. Во всем
ее существе, живучем и красивом, была какая-то осо-
бенно обаятельная смесь хитрости и беспечности,
искусственности и простоты, тишины и резвости; над
всем, что она делала," говорила, над каждым ее дви-
жением носилась тонкая, легкая прелесть, во всем
сказывалась своеобразная, играющая сила. И лицо ее
беспрестанно менялось, играло тоже: оно выражало,
почти в одно и то же время, — насмешливость, задум-
чивость и страстность. Разнообразнейшие чувства, лег-
кие, быстрые, как тени облаков в солнечный ветреный
день, перебегали то и дело по ее глазам и губам.

Каждый из ее поклонников был ей нужен. Беловзо-
ров, которого она иногда называла «мой зверь», а
иногда просто «мой», — охотно кинулся бы за нее
в огонь; не надеясь на свои умственные способности и
прочие достоинства, он все предлагал ей жениться на
ней, намекая на то, что другие только болтают. Май-
данов отвечал поэтическим струнам ее души: человек
довольно холодный, как почти все сочинители, он на-
пряженно уверял ее, а может быть, и себя, что он ее
обожает, воспевал ее в нескончаемых стихах и читал
их ей с каким-то и неестественным и искренним востор-
гом. Она и сочувствовала ему и чуть-чуть трунила над
ним; она плохо ему верила и, наслушавшись его из-
лияний, заставляла его читать Пушкина, чтобы, как
она говорила, очистить воздух. Лушин, насмешливый,
цинический на словах доктор, знал ее лучше всех —
и любил ее больше всех, хотя бранил ее за глаза и
в глаза. Она его уважала, но не спускала ему—и
подчас с особенным, злорадным удовольствием давала
ему чувствовать, что и он у ней в руках. «Я кокетка, я
без сердца, я актерская натура, — сказала она ему
однажды в моем присутствии, — а, хорошо! так по-
дайте ж вашу руку, я воткну в нее булавку, вам будет
стыдно этого молодого человека, вам будет больно, а
все-таки вы, господин правдивый человек, извольте
смеяться». Лушин покраснел, отворотился, закусил
губы, но кончил тем, что подставил руку. Она его
уколола, и он точно начал смеяться... и она смеялась,
запуская довольно глубоко булавку и заглядывая ему
в глаза, которыми он напрасно бегал по сторонам...

Хуже всего я понимал отношения, существовавшие
между Зинаидой и графом Малевским. Он был хорош
собою, ловок и умен, но что-то сомнительное, что-то
фальшивое чудилось в нем даже мне, шестнадцати-
летнему мальчику, и я дивился тому, что Зинаида
этого не замечает. А может быть, она и замечала эту
фальшь и не гнушалась ею. Неправильное воспита-
ние, странные знакомства и привычки, постоянное при-
сутствие матери, бедность и беспорядок в доме, все,
начиная с самой свободы, которою пользовалась мо-
лодая девушка, с сознания ее превосходства над
окружавшими ее людьми,, развило в ней какую-то по-
лупрезрительную небрежность и невзыскательность.
Бывало, что ни случится — придет ли Вонифатий доло-
жить, что сахару нет, выйдет ли наружу какая-нибудь
дрянная сплетня, поссорятся ли гости, — она только
кудрями встряхнет, скажет: пустяки! — и горя ей мало.

Зато у меня, бывало, вся кровь загоралась, когда
Малевокий подойдет к ней, хитро покачиваясь, как
лиса, изящно обопрется на спинку ее стула и начнет
шептать ей на ухо с самодовольной и заискивающей
улыбочкой, — а она скрестит руки на груди, внима-
тельно глядит на него, и сама улыбается и качает го-
ловой.

— Что вам за охота принимать господина Малев-
ского? — спросил я ее однажды.

— А у него такие прекрасные усики, — отвечала
она. — Да это не по вашей части.

— Вы не думаете ли, что я его люблю, — сказала
она мне в другой раз. — Нет; я таких любить не могу,
на которых мне приходится глядеть сверху вниз. Мне
надобно такого, который сам бы меня сломил... Да я
на такого не наткнусь, бог милостив! Не попадусь ни-
кому в лапы, ни-ни!

— Стало быть, вы никогда не полюбите?

— А вас-то?’ Разве я' вас не люблю? — сказала
она и ударила меня по носу концом перчатки.

Да, Зинаида очень потешалась надо мною. В те-
чение трех недель я ее видел каждый день — и чего,
чего она со мной не выделывала! К нам она ходила
редко, и я об этом не сожалел: в нашем доме она
превращалась в барышню, в княжну, — и я ее ди-
чился. Я боялся выдать себя перед матушкой; она
очень не благоволила к Зинаиде и неприязненно на-
блюдала за нами. Отца я не так боялся: он словно
не замечал меня, а с ней говорил малог но как-то
особенно умно и значительно. Я перестал работать, чи-
тать — я даже перестал гулять по окрестностям,
ездить верхом. Как привязанный за ножку жук, я кру-
жился постоянно вокруг любимого флигелька: каза-
лось, остался бы там навсегда... но это было невоз-
можно; матушка ворчала на меня, иногда сама Зи-
наида меня прогоняла. Тогда я запирался у себя
в комнате или уходил на самый конец сада, взбирался
на уцелевшую развалину высокой каменной оранже-
реи и, свесив ноги со стены, выходившей на дорогу,
сидел по часам и глядел, глядел, ничего не видя. Возле
меня, по запыленной крапиве, лениво перепархивали
белые бабочки; бойкий воробей садился недалеко на
полусломанном красном кирпиче и раздражительно
чирикал, беспрестанно поворачиваясь всем телом и
распустив хвостик; все еще недоверчивые вороны из-
редка каркали, сидя высоко, высоко на обнаженной
макушке березы; солнце и ветер тихо играли в ее жид-
ких ветках; звон колоколов Донского монастыря при-
летал по временам, спокойный и унылый — а я сидел,
глядел, слушал — и наполнялся весь каким-то безы-
менным ощущением*, в котором было все: и грусть, и
радость, и предчувствие будущего, и желание, и страх
жизни. Но я тогда ничего этого не понимал и ничего
бы не сумел назвать изо всего того, что во мне бро-
дило, — или бы назвал это все одним именем — име-
нем Зинаиды.

А Зинаида все играла со мной, как кошка с мышью.
Она то кокетничала со мной — и я волновался и
таял, — то она вдруг меня отталкивала — и я не смел
приблизиться к ней, не смел взглянуть на нее.

Помнится, она несколько дней сряду была очень
холодна со мною, я совсем заробел й, трусливо забе-
гая к ним во флигель, старался держаться около ста-
рухи княгини, несмотря на то что она очень бранилась
и кричала именно в это время: ее вексельные дела шли
плохо, и она уже имела два объяснения с квар-
тальным.

Однажды я проходил в саду мимо известного забо-
ра — и увидел Зинаиду: подпершись обеими руками,
она сидела на траве и не шевелилась. Я хотел было
осторожно удалиться, но она внезапно подняла голову
и сделала мне повелительный знак. Я замер на месте:
я не понял ее с первого раза. Она повторила свой
знак. Я немедленно перескочил через забор и радостно
подбежал к ней; ко она остановила меня взглядом и
указала мне на дорожку в двух шагах от нее. В сму-
щении, не зная, что делать, я стал на колени на краю
дорожки. Она до того была бледна, такая горькая
печаль, такая глубокая усталость сказывалась в ка-
ждой ее черте, что сердце у меня сжалось, и я невольно
пробормотал:

— Что с вами?

Зинаида протянула руку, сорвала какую-то травку,
укусила ее и бросила ее прочь, подальше.

— Вы меня очень любите? — спросила она, нако-
нец. — Да?

Я ничего не отвечал — да и зачем мне было отве-
чать?

— Да, — повторила она, попрежнему глядя на
меня. — Это так. Такие же глаза, — прибавила она,
задумалась и закрыла лицо руками. — Все мне опро-
тивело, — прошептала она, — ушла бы я на край
света, не могу я это вынести, не могу сладить... И что
ждет меня впереди!.. Ах, мне тяжело... боже мой, как
тяжело!

— Отчего? — спросил я робко.

Зинаида мне не отвечала и только пожала пле-
чами. Я продолжал стоять на коленях и с глубоким
унынием глядел на нее. Каждое ее слово так и вреза-
лось мне в сердце. В это мгновенье я, кажется, охотно
бы отдал жизнь свою, лишь бы она не горевала. Я гля-
дел на нее — и, все-таки не понимая, отчего ей было
тяжело, живо воображал себе, как она вдруг, в при-
падке неудержимой печали, ушла в сад—и упала на
землю, как подкошенная. Кругом было и светло и зе-
лено; ветер шелестил в листьях деревьев, изредка ка-
чая длинную ветку малины над головой Зинаиды.
Где-то ворковали голуби — и пчелы жужжали, низко
перелетывая по редкой траве. Сверху ласково синело
небо— а мне было так грустно...
— Прочтите мне какие-нибудь стихи, — промол-
вила вполголоса Зинаида и оперлась на локоть. —
Я люблю, когда вы стихи читаете. Вы поете, но это
ничего, это молодо. Прочтите мне «На холмах Гру-
зии». Только сядьте сперва.

Я сел и прочел «На холмах Грузии».

— «Что не любить оно не может», — повторила
Зинаида. — Вот чем поэзия хороша: она говорит нам
то, чего нет. и что не только лучше того, что есть, но
даже больше похоже на правду... Что не лйэбить оно
н$ может — и хотело бы, да не может! — Она опять
умолкла и вдруг встрепенулась и встала. — Пойдемте.
У мамаши сидит Майданов; он мне принес свою
поэму, а я его оставила. Он также огорчен теперь...
что делать! вы когда-нибудь узнаете... только не сер-
дитесь на меня!

Зинаида торопливо пожала мне руку и побежала
вперед. Мы вернулись во флигель. Майданов принялся
читать нам своего только что отпечатанного «Убийцу»,
но я не слушал его. Он выкрикивал нараспев свои
четырехстопные ямбы, рифмы чередовались и звенели,
как бубенчики, пусто и громко, а я все глядел на Зи-
наиду и все старался понять значение ее последних
слов.

Иль, может быть, соперник тайный
Тебя нежданно покорил? —

воскликнул вдруг в нос Майданов — и мои глаза и
глаза Зинаиды встретились. Она опустила их и слегка
покраснела. Я увидал, что она покраснела, и похоло-
дел от испуга. Я уже прежде ревновал к ней, но
только в это мгновение мысль о том, что она полю-
била, сверкнула у меня в голове: «Боже мой! она по-
любила!»

X

Настоящие мои терзания начались с того мгнове-
ния. Я ломал себе голову, раздумывал, передумы-
вал — и неотступно, хотя по мере возможности
скрытно, наблюдал за Зинаидой. В ней произошла пе-


ремена — это было очевидно. Она уходила гулять одна
и гуляла долго. Иногда она гостям не показывалась;
по целым часам сидела у себя в комнате. Прежде
этого за ней не водилось. Я вдруг сделался — или мне
показалось, что я сделался — чрезвычайно проница-
телен. «Не он ли? или уж не он ли?» — спрашивал я
самого себя, тревожно перебегая мыслью от одного ее
поклонника к другому. Граф Малевский (хоть я и
стыдился за Зинаиду в этом сознаться) втайне казался
мне опаснее других.

Моя наблюдательность не видала дальше своего
носа, и моя скрытность, вероятно, никого не обманула;
по крайней мере доктор Лушин скоро меня раскусил.
Впрочем, и он изменился в последнее время: он поху-
дел, смеялся так же часто, но как-то глуше, злее и
короче — невольная, нервическая раздражительность
сменила в нем прежнюю легкую иронию и напущен-
ный цинизм.

— Что вы это беспрестанно таскаетесь сюда, моло-
дой человек, — сказал он мне однажды, оставшись со
мною в гостиной Засекиных. (Княжна еще не возвра-
щалась с прогулки, а крикливый голос княгини раз-
давался в мезонине: она бранилась со своей горнич-
ной.) — Вам бы надобно учиться, работать — пока вы
молоды, — а вы что делаете?

— Вы не можете знать, работаю ли я дома, — воз-
разил я ему не без надменности, но и не без замеша-
тельства.

— Какая уж тут работа! у вас не то на уме. Ну, я
не спорю... в ваши годы это в порядке вещей. Да вьи-
бор-то ваш больно неудачен. Разве вы не видите, что
это за дом?

— Я вас не понимаю, —за(метил я.

— Не понимаете? тем хуже для вас. Я считаю дол-
гом предостеречь вас. Нашему брату, старому холо-
стяку, можно сюда ходить: что нам делается? мы на-
род прокаленный, нас ничем не проберешь; а у вас
кожица еще нежная; здесь для вас воздух вредный —
поверьте мне, заразиться можете.

— Как так?
— Да так же. Разве вы здоровы теперь? Разве вы
в нормальном положении? Разве то, что вы чувствуе-
те, — полезно вам, хорошо?

— Да что же я чувствую? — сказал я, а сам в
душе сознавал, что доктор прав.

— Эх, молодой человек, молодой человек, — про-
должал доктор с таким выражением, как будто в этих
двух словах заключалось что-то для меня весьма
обидное, — где вам хитрить, ведь у вас еще, -слава
богу, что на душе, то и на лице. А впрочем, что толко-
вать? я бы и сам сюда не ходил, если б (доктор стис-
нул зубы)... если б я не был такой же чудак. Только
вот чему я удивляюсь: как вы, с вашим умом, не ви-
дите, что делается вокруг вас?

— А что же такое делается? — подхватил я и весь
насторожился.

Доктор посмотрел на меня с каким-то насмешли-
вым сожалением.

— Хорош же и я, — промолвил он, словно про
себя, — очень нужно это ему говорить. Одним сло-
вом,— прибавил он, возвысив голос, — повторяю вам:
здешняя атмосфера вам не годится. Вам здесь
приятно, да мало чего нет! и в оранжерее тоже
приятно пахнет — да жить в ней нельзя. Эй! послу-
шайтесь, возьмитесь опять за Кайданова!

Княгиня вошла и начала жаловаться доктору на
зубную боль. Потом, явилась Зинаида.

— Вот, — прибавила княгиня, — господин доктор,
побраните-ка ее. Целый день пьет воду со льдом; разве
ей это здорово, при ее слабой груди?

— Зачем вы это делаете? — спросил Лушин.

— А что из этого может выйти?

— Что? вы можете простудиться и умереть.

— В самом деле? Неужели? Ну что ж — туда и
дорога!

— Вот как! — проворчал доктор.

Княгиня ушла.

— Вот как, — повторила Зинаида. — Разве жить
так весело? оглянитесь-ка кругом... Что — хорошо?
Или вы думаете, что .я этого не понимаю, не чувствую?
Мне доставляет удовольствие — пить воду со льдом, и
вы серьезно можете уверять меня, что такая жизнь
стоит того, чтоб не рискнуть ею за миг удоволь-
ствия, — я уже о счастии не говорю.

— Ну да, — заметил Лушин, — каприз и незави-
симость... Эти два слова вас исчерпывают: вся ваша
натура в этих двух словах.

Зинаида нервически засмеялась.

— Опоздали почтой, любезный доктор. Наблю-
даете плохо; отстаете. Наденьте очки. Не до капризов
мне теперь; вас дурачить, себя дурачить... куда как
весело! — а что до независимости... Мсьё Вольде-
мар, — прибавила вдруг Зинаида и топнула ножкой, —
не делайте меланхолической физиономии. Я терпеть не
могу, когда обо мне сожалеют. — Она быстро удали-
лась.

— Вредна, вредна вам здешняя атмосфера, моло-
дой человек, — еще раз сказал мне Лушин. '

XI

Вечером того же дня собрались у Засекиных обыч-
ные гости; я был в их числе.

Разговор зашел о поэме Майданова; Зинаида
чистосердечно ее хвалила.

— Но знаете ли что? — сказала она ему, — если б
я была поэтом, — я бы другие брала сюжеты. Может
быть, все это вздор, — но мне иногда приходят в го-
лову странные мысли, особенно когда я не сплю, пе-
ред утром, когда небо начинает становиться и розовым
и серым. Я бы, например... Вы не будете надо мной
смеяться?

— Нет! нет! — воскликнули мы все в один голос.

— Я бы представила, — продолжала она, скрестив
руки на груди и устремив глаза в сторону, — целое
общество молодых девушек, ночью, в большой лод-
ке — на тихой реке. Луна светит, а они все в белом и
в венках из белых цветов, и поют, знаете, что-нибудь
вроде гимна.

— Понимаю, понимаю, продолжайте, — значи-
тельно и мечтательно промолвил Майданов..
— Вдруг—шум, хохот; факелы, бубны на берегу...'
Это толпа вакханок бежит с песнями, с криком. Уж
тут ваше дело нарисовать картину, господин поэт...
только я бы хотела, чтобы факелы были красны и
очень бы дымились и чтобьп глаза у вакханок блестели
под венками, а венки должны быть темные. Не за-
будьте также тигровых кож и чаш — и золота, много
золота.

— Где же должно быть золото? — спросил Майда-
нов, откидывая назад свои плоские волосы и расширяя
ноздри.

— Где? на плечах, на руках, на ногах, везде. Гово-
рят, в древности женщины золотые кольца носили на
щиколотках. Вакханки зовут к себе девушек в лодке.
Девушки перестали петь свой гимн — они не могут его
продолжать, — но они не шевелятся: река подносит их
к берегу. И вот вдруг одна из них тихо поднимается...
Это надо хорошо описать: как она тихо встает при
лунном свете и как ее подруги пугаются... Она пере-
шагнула край лодки, вакханки ее окружили, умчали
в ночь, в темноту... Представьте тут дым клубами, и
все смешалось. Только слышится их визг, да венок ее
остался на берегу.

Зинаида умолкла. («О! она полюбила!» — поду-
мал я опять.)

— И только? — спросил Майданов.

— Только, — отвечала она.

— Это не может быть сюжетом для целой
поэмы, — важно заметил он, — но для лирического
стихотворения я вашей мыслию воспользуюсь. '

— В романтическом роде? — спросил Малевский.

— Конечно, в романтическом роде, байроновском.

— А по-моему, Гюго лучше Байрона, — небрежно
промолвил молодой граф, — интереснее.

— Гюго — писатель первоклассный, — возразил
Майданов, — и мой приятель Тонкошеев, в своем
испанском романе «Эль-Тро-вадор»...

— Ах, это та книга с опрокинутыми вопроситель-
ными знаками? — перебила Зинаида.

— Да. Это так принято у испанцев. Я хотел ска-
зать, что Тонкошеев...
— Ну! вы опять заспорите о классицизме и роман-
тизме, — вторично перебила его Зинаида. — Давайте
лучше играть...

। — В фанты? — подхватил Лушин.

' — Нет, в фанты скучно; а в сравненья. (Эту игру
придумала сама Зинаида: назывался какой-нибудь
предмет, всякий старался сравнить его с чем-нибудь, и
тот, кто подбирал лучшее сравнение, получал приз.)

Она подошла к окну. Солнце только что село: на
небе высоко стояли длинные красные облака.

— На что похожи эти облака? — спросила Зинаида
и, не дожидаясь нашего ответа, сказала: — Я нахожу,
что они похожи на те пурпуровые паруса, которые
были на золотом корабле у Клеопатры, когда она
ехала навстречу Антонию. Помните, Майданов, вы не-
давно мне об этом рассказывали?

Все мы, как Полоний в «Гамлете», решили, что об-
лака напоминали именно эти паруса и что лучшего
сравнения никто из нас не приищет.

— А сколько лет было тогда Антонию? — спро-
сила Зинаида.

— Уж, наверное, был молодой человек, — заме-
тил Малевский.

— Да, молодой, — уверительно подтвердил Майда-
нов.

— Извините, — воскликнул Лушин, — ему было за
сорок лет.

— За сорок лет, — повторила Зинаида, взглянув
на него быстрым взглядом.

Я скоро ушел домой. «Она полюбила, — невольно
•шептали мои губы. — Но кого?»

хп

Дни проходили. Зинаида становилась все странней,
все непонятней. Однажды я вошел к ней и увидел ее
сидящей на соломенном стуле, с головой, прижатой
к острому краю стола. Она выпрямилась... все лицо ее
было облито слезами.
— А! вы! — сказала она с жестокой усмешкой. —
Подите-ка сюда.

Я подошел к ней: она положила мне руку на го-
лову и, внезапно ухватив меня за волосы, начала кру-
тить их.

— Больно... — проговорил я, наконец.

— А! больно! а мне не больно? не больно? — по-
вторила она.

— Ай! — вскрикнула она вдруг, увидав, что выдер-
нула у меня маленькую прядь волос. — Что это я сде-
лала? Бедный мсьё Вольдемар!

Она осторожно расправила вырванные волосьи, об-
мотала их вокруг пальца и свернула их в колечко.

— Я ваши волосы к себе в медальон положу и но-
сить их буду, — сказала она, а у самой на глазах все
блестели слезы. — Это вас, быть может, Jутешит не-
много... а теперь прощайте.

Я вернулся домой и застал там неприятность. У ма-
тушки происходило объяснение с отцом: она в чем-то
упрекала его, а он, по своему обыкновению, холодно
и вежливо отмалчивался — и скоро- уехал. Я не мог
слышать, о чем говорила матушка, да и мне было не
до того; помню только, что по окончании объяснения
она велела позвать меня к себе в кабинет и с большим
неудовольствием отозвалась о моих частых посеще-
ниях у княгини, которая, по ее словам, была une
femme capable de tout1. Я подошел к ней к ручке
(это я делал всегда, когда хотел прекратить разговор)
и ушел к себе. Слезы Зинаиды меня совершенно сбили
с толку: я решительно не знал, на какой мысли оста-
новиться, и сам готов был плакать: я все-таки был
ребенком, несмотря на мои шестнадцать лет. Уже я
не думал более о Малевском, хотя Беловзоров с ка-
ждым днем становился все грознее и грознее и глядел
на увертливого графа, как волк на барана; да я ни
о чем и ни о ком не думал. Я терялся в соображе-
ниях и все искал уединенных мест. Особенно полюбил
я развалины оранжереи. Взберусь, бывало, на высо-
кую стену, сяду и сижу там таким несчастным, оди^

1 Женщиной, способной на что угодно (франц.).
неким и грустным юношей, что мне самому становится
себя жалко, — и так мне были отрадны эти горестные
ощущения, так упивался я ими!.. '

Вот однажды сижу я на стене, гляжу вдаль и слу-
шаю колокольный звон... вдруг что-то1 пробежало по
мне — ветерок не ветерок и не дрожь, а словно дуно-
вение, словно ощущение чьей-то близости... Я опустил
глаза. Внизу, по дороге, в легком седеньком платье,
с розовым зонтиком на плече, поспешно шла Зинаида.
Она увидела меня, остановилась и, откинув край соло-
менной шляпы, подняла на меня свои бархатные
глаза.

— Что это вы делаете там, на такой вышине? —
спросила она меня с какой-то странной улыбкой. —
Вот, — продолжала она, — вы всё уверяете, что вы
меня любите, — спрыгните ко мне на дорогу, если вы
действительно любите меня.

Не успела Зинаида произнести эти слова, как я уже
летел вниз, точно кто подтолкнул меня сзади. В стене
было около двух сажен вышины. Я пришелся о землю
ногами, ио толчок был так силен, что я не мог удер-
жаться: я упал и на мгновенье лишился сознанья.
Когда я пришел в себя, я, не раскрывая глаз, почув-
ствовал возле себя Зинаиду.

— Милый мой мальчик, — говорила она, наклонясь
надо мною — и в голосе ее звучала встревоженная
нежность,—как мог ты это сделать, как мог ты по-
слушаться... ведь я люблю тебя... встань.

Ее грудь дышала возле моей, ее руки прикасались
моей головы, и вдруг — что сталось со мной тогда! —
ее мягкие, свежие губы начали покрывать все мое лицо
поцелуями... они коснулись моих губ... Но тут Зинаида;
вероятно, догадалась, по выражению моего лица, что
я уже пришел в себя, хотя я все глаз не раскрывал, —
и, быстро приподнявшись, промолвила:

.— Ну вставайте, шалун, безумный; что это вы ле-
жите в пыли?

Я поднялся.

— Подайте мне мой зонтик, — сказала Зинаида, —
вишь, я его куда бросила; да не смотрите на меня
так... что за глупости? вы не ушиблись? чай, обо-
жглись в крапиве? Говорят вам, не смотрите на меня..;
Да он ничего не понимает, не отвечает, — прибавила
она, словно про -себя. — Ступайте домой, мсьё Воль-
демар, почиститесь, да не смейте идти за мной — а то
я рассержусь, и уже больше никогда...-

Она не договорила своей речи и проворно удали-
лась, а я присел на дорогу... ноги меня не держали.
Крапива обожгла мне руки, спина ныла, и голова кру-
жилась; но чувство блаженства, которое я испытал
тогда, уже не повторилось в моей жизни. Оно стояло
сладкой болью во всех моих членах и разрешилось,
наконец, восторженными прыжками и восклицаниями.
Точно; я был еще ребенок.

хш

Я так был весел и горд весь этот день, я так живо
сохранял на моем лице ощущение Зинаидиных поце-
луев, я с таким содроганием восторга вспоминал ка-
ждое ее слово, я так лелеял свое неожиданное счастие,
что мне становилось даже страшно, не хотелось даже
увидеть ее, виновницу этих новых ощущений. Мне ка-
залось, чТо уже больше ничего нельзя требовать от
судьбы, что теперь бы следовало «взять, вздохнуть
хорошенько в последний раз, да и умереть». Зато на
следующий день, отправляясь во флигель, я чувство-
вал большое смущение, которое напрасно старался
скрыть под личиною скромной развязности, приличной
человеку, желающему дать знать, что он умеет сохра-
нить тайну. Зинаида приняла меня очень просто, без
всякого волнения, только погрозила мне пальце^м и
спросила: нет ли у меня синих пятен? Вся моя скром-
ная развязность и таинственность исчезли мгновенно,
а вместе с ними и смущение мое. Конечно', я ничего не
ожидал особенного, но спокойствие Зинаиды, меня
точно холодной водой окатило. Я понял, что я дитя
в ее глазах, — и мне стало очень тяжело! Зинаида хо-
дила взад и вперед по комнате, всякий-раз быстро
улыбалась, как только взглядывала на меня; но мысли
ее были далеко, я это ясно видел... «Заговорить
мому о вчерашнем деле, — подумал я, — спросить ее,
куда она так спешила, чтобы узнать окончательно...»,
но я только махнул рукой и присел в уголок.

Беловзоров вошел; я ему обрадовался.

— Не нашел я вам верховой.лошади, смирной,—
заговорил он суровым голосом, — Фрейтаг мне ру-
чается за одну — да я не уверен. Боюсь.

— Чего же вы боитесь, — спросила Зинаида, — по-
звольте спросить?

— Чего? Ведь вы не умеете ездить. Сохрани бог,
что случится! И что за фантазия пришла вам вдруг
в голову?

— Ну, это мое дело, мсьё мой зверь. В таком слу-
чае я попрошу Петра Васильевича... (Моего отца зва-
ли Петром Васильевичем. Я .удивился тому, что она
так легко' и свободно упомянула его имя, точно она
была уверена в его готовности услужить ей.)

— Вот как, — возразил Беловзоров. — Вы это
с ним хотите ездить?

— С ним или с другим — это для вас все равно.
Только не с вами.

— Не со мной, — повторил Беловзоров. — Как хо-
тите. Что ж? Я вам лошадь доставлю.

— Да только смотрите, не корову какую-нибудь.
Я вас предуведомляю, что я хочу скакать.

— Скачите, пожалуй... С кем же это, с Малев-
ским, что ли, вы поедете?

— А почему бы и не с ним, воин? Ну, успокой-
тесь, — прибавила она, — и не сверкайте глазами. Я и
вас возьму. Вы знаете, что для меня теперь Малев-
ский — фи! — Она тряхнула головой.

— Вы это говорите, чтобы меня утешить, — про-
ворчал Беловзоров.

Зинаида прищурилась.

— Это вас утешает?.. О... о... о... воин!—сказала
она наконец, как бы не найдя другого слова. — Авы,
мсьё Вольдемар, поехали ли бы вы с нами?

— Я не люблю... в большом обществе... — пробор-
мотал я, не поднимая глаз.
' — Вы предпочитаете tete-a-tete?.,1 Ну, вольному
воля, спасенному... рай, — промолвила она вздохнув-
ши. — Ступайте же, Беловзоров, хлопочите. Мне ло-
шадь нужна к завтрашнему дню.

— Да; а деньги откуда взять? — вмешалась кня-
гиня.

Зинаида наморщила брови.

— Я у вас их не прошу; Беловзоров мне поверит.

— Поверит, поверит... — проворчала княгиня — и
вдруг во все горло закричала: — Дуняшка!

— Maman, я вам подарила колокольчик, — заме-
тила княжна.

— Дуняшка! — повторила старуха.

Беловзоров откланялся; я ушел вместе с ним.
Зинаида меня не удерживала.

XIV

На следующее утро я ястал рано, вырезал себе
палку и отправился за заставу. Пойду, мол, размыкаю
свое горе. День был прекрасный, светлый и не слиш-
ком жаркий; веселый, свежий ветер гулял над землею
и в меру шумел и играл, все шевеля и ничего не тре-
вожа. Я долго бродил по горам, по лесам; я не чув-
ствовал себя счастливым, я вышел из дому с. намере-
нием предаться унынию — но молодость, прекрасная
погода, свежий воздух, потеха быстрой ходьбы, нега
уединенного лежания на густой траве — взяли свое:
воспоминание о тех незабвенных словах, о тех поцелуях
опять втеснялось мне в душу. Мне приятно было ду-
мать, что Зинаида не может, однако, не отдать спра-
ведливости моей решимости, моему героизму... «Дру-
гие для нее лучше меня, — думал я, — пускай! Зато
другие только скажут, что сделают, а я сделал! И то
ли я в состоянии еще сделать для нее!..» Воображение
мое заиграло. Я качал представлять себе, как я буду
спасать ее из рук неприятелей, как я, весь облитый
кровью, исторгну ее из темницы, как умру у ее ног.

1 С глазу на глаз? (франц.)
Я вспомнил картину, висевшую у нас в гостиной: Ма-
лек-Аделя, уносящего Матильду, — и тут же занялся
появлением большого пестрого дятла, который хлопот-
ливо поднимался по тонкому стволу березы и с бес-
покойством выглядывал из-за нее, то направо, то на-
лево, точно музыкант из-за шейки контрабаса.

Потом я запел: «Не белы снеги» и свел на извест-
ный в то время романс: «Я жду тебя, когда зефир
игривый»; потом я начал громко читать обращение
Ермака к звездам из трагедии Хомякова; попытался
было сочинить что-нибудь в чувствительном роде, при-
думал даже строчку, которой должно было заканчи-
ваться все стихотворение: «О, Зинаида! Зинаида!», ко
ничего не вышло. Между тем наступало время обеда.
Я спустился в долину; узкая песчаная дорожка вилась
по ней и вела в город. Я пошел по этой дорожке...
Глухой стук лошадиных копыт раздался за мною.
Я оглянулся, невольно остановился и снял фуражку:
я увидел моего отца и Зинаиду. Они ехали рядом.
Отец говорил ей что-то, перегнувшись к ней всем ста-
ном и опершись рукою на шею лошади; он улыбался.
Зинаида слушала его молча, строго опустив глаза и
сжавши губы. Я сперва увидал их одних; только через
несколько мгновений, из-за поворота долины, пока-
зался Беловзоров в гусарском мундире с ментиком, на
олененком вороном коне. Добрый конь мотал головою,
фыркал и плясал: всадник и сдерживал его и. шпорил.
Я посторонился. Отец подобрал поводья, отклонился
от Зинаиды, она медленно подняла на него глаза — и
оба поскакали... Беловзоров промчался вслед за ними,
гремя саблей. «Он красен, как рак, — подумал я, — а
она... Отчего она такая бледная? ездила верхом целое
утро — и бледная?»

Я удвоил шаги и поспел домой перед самым обе-
дом. Отец уже сидел переодетый, вымытый и свежий,
возле матушкиного кресла и читал ей своим ровным и
звучным голосом фельетон «Journal des Debats»1; но
матушка слушала его без внимания и, увидавши меня,

1 Дословно: «Дневник прений» (франц.).
спросила, где я пропадал целый день, и прибавила,
что не любит, когда таскаются бог знает где и бог(
знает с кем. «Да я гулял один», — хотел было я отве«
тить, но посмотрел на отца и почему-то промолчал^

XV

В течение следующих пяти, шести дней я почти не
видел Зинаиды: она сказывалась больною, что не ме-
шало, однако, обычным посетителям флигеля являть-
ся — как они выражались — на свое дежурство —
всем, кроме Майданова, который тотчас падал духом
и скучал, как только не имел случая восторгаться.
Беловзоров сидел угрюмо в углу, весь застегнутый и
красный; на тонком лице графа Малевского постоянно
бродила какая-то недобрая улыбка; он действительно
впал в немилость у Зинаиды и с особенным стараньем
подслуживался старой княгине, ездил с ней в ямской
карете к генерал-губернатору. Впрочем, эта поездка
оказалась неудачной, и Малевскому вышла даже не-
приятность: ему напомнили какую-то историю с ка-
кими-то путейскими офицерами — и он должен был
в объяснениях своих сказать, что был тогда неопытен.
Лушин приезжал раза по два в день, но оставался не-
долго; я немножко боялся его после нашего последнего
объяснения и в то же время чувствовал к нему искрен-
нее влечение. Он однажды пошел гулять со мною по
Нескучному саду, был очень добродушен и любезен, со-
общал мне названия и свойства разных трав и цветов и
вдруг, как говорится, ни к селу ни к городу, восклик-
нул, ударив себя по лбу: «А я, дурак, думал, что она
кокетка! Видно, жертвовать собою сладко — для иных».

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я.

— Вам я ничего не хочу сказать, — отрывисто воз-
разил Лушин.

Меня Зинаида избегала: мое появление — я не мог
этого не заметить — производило на нее впечатление
•неприятное. Она невольно отворачивалась от меня...
невольно; вот что было горько, вот что меня сокру-
шало! Но делать было нечего — и я старался не по-
падаться ей на глаза и лишь издали ее подкарауливал,
что не всегда мне удавалось. С ней попрежнему проис-
ходило что-то непонятное; ее лицо стало другое, вся
она другая стала. Особенно поразила меня происшед-
шая в ней перемена — в один теплый, тихий вечер.
Я сидел на низенькой скамеечке под широким кустом
бузиньи; я любил это местечко: оттуда было видно окно
Зинаидиной комнаты. Я сидел: над моей головой
в потемневшей листве хлопотливо ворошилась малень-
кая птичка; серая кошка, вытянув спину, осторожно
кралась в сад, и первые жуки тяжело гудели в воз-
духе, еще прозрачном, хотя уже не светлом. Я сидел и
смотрел на окно — и ждал, не отворится ли оно: точ-
но — оно отворилось, и в нем появилась Зинаида. На
ней было белое платье — и сама она, ее лицо, плечи,
руки — были бледны до белизны. Она долго осталась
неподвижной и долго глядела неподвижно и прямо
из-под сдвинутых бровей. Я и не знал за ней такого
взгляда. Потом она стиснула руки, крепко-крепко, под-
несла их к губам, ко лбу — и вдруг, раздернув
пальцы, откинула волосы от ушей, встряхнула ими и,
с какой-то решительностью кивнув сверху вниз голо-
вою, захлопнула окно.

Дня три спустя она встретила меня в саду. Я хотел
уклониться в сторону, но она сама меня остановила.

— Дайте мне руку, — сказала она мне с прежней
лаской, — мы» давно с вами не болтали.

Я взглянул на нее: глаза ее тихо светились, и лицо
улыбалось, точно сквозь дымку.

— Вы все еще нездоровы? — спросил я ее.

— Нет, теперь все прошло, — отвечала она и со-
рвала небольшую красную розу. — Я немножко устала,
но и это пройдет.

— И вы опять будете такая же, как прежде? —
спросил я.

Зинаида поднесла розу к лицу — и мне показалось,
как будто отблеск ярких лепестков упал ей на щеки.

— Разве я изменилась? — спросила она меня.

— Да, изменились, — ответил я вполголоса.

. — Яс вами была холодна — я знаю, — начала Зи-
наида,— но вы не должны были обращать на это
внимания... Я не могла иначе... Ну, да что об этом го-
ворить!

— Вы не хотите, чтоб я любил вас — вот что! —
воскликнул я мрачно, с невольным порывом.

— Нет, любите меня — но не так, как прежде.

— Как же?

— Будемте друзьями — вот как! — Зинаида дала
мне понюхать розу.-—Послушайте, ведь я гораздо
старше вас — я могла бы быть вашей тетушкой, право;
иу, не тетушкой, старшей сестрой. А вы...

— Я для вас ребенок, — перебил я ее.

— Ну да, ребенок, но милый, хороший, умный, ко-
торого я очень люблю. Знаете ли что? Я вас с нынеш-
него же дня жалую к себе в пажи; а вы не забывайте,
что пажи не должны отлучаться от своих госпож. Вот
вам знак вашего нового достоинства, — прибавила
она, вдевая розу в петлю моей курточки, — знак на-
шей к вам милости.

— Я от вас прежде получал другие милости, —
пробормотал я.

— /X! — промолвила Зинаида и сбоку посмотрела
на меня. — Какая у него память! Что ж! я и теперь
готова...

Й, склонившись ко мне, она напечатлела мне на
лоб чистый, спокойный поцелуй.

Я только посмотрел на нее — а она отвернулась и,
сказавши: «Ступайте за мной, мой паж», — пошла
к флигелю. Я отправился вслед за нею — и все недоу-
мевал. «Неужели, — думал я, — эта кроткая, рассуди-
тельная девушка — та самая Зинаида, которую я
знал?» И походка ее мне казалась тише — вся ее фи-
гура величественнее и стройней...

И боже мой! с какой новой силой разгоралась во
мне любовь!

XVI

После обеда опять собрались во флигеле гости — и
княжна вышла к ним. Все общество было налицо,
в полном составе, как в тот первый, незабвенный для
•меня вечер: даже Нирмацкий притащился; Майданов
пришел в этот раз раньше всех — он принес новые
стихи. Начались опять игры в фанты, но уже без
прежних странных выходок, без дурачеств и шума —
цыганский элемент исчез. Зинаида дала новое настрое-
ние нашей сходке. Я сидел подле нее по праву пажа.
Между прочим, она предложила, чтобы тот, чей фант
вынется, рассказывал свой сон; но это не удалось.
Сны выходили либо неинтересные (Беловзоров видел
во сне, что накормил свою лошадь карасями и что
у ней была деревянная голова), либо неестественные,
сочиненные. Майданов угостил нас целою повестью:
тут были и могильные склепы, и ангелы с лирами, и
говорящие цветы и несущиеся издалека звуки. Зи-
наида не дала ему докончить.

— Коли уж дело пошло на сочинения, — сказала
она, — так пускай каждый расскажет что-нибудь не-
пременно выдуманное.

Первому досталось говорить тому же Беловзорову.
Молодой гусар смутился.

— Я ничего выдумать не могу! — воскликнул он.

— Какие пустяки! — подхватила Зинаида. — Ну,
вообразите себе, например, что вы женаты, и расска-
жите нам, как бы вы проводили время с вашей женой.
Вы бы- ее заперли?

— Я бы ее запер.

— И сами бы сидели с ней?

— И сам непременно сидел, бы с ней.

— Прекрасно. Ну, а если бы ей это надоело, и она
бы изменила вам?

— Я бы ее убил.

— А если б она убежала?

— Я бы догнал ее и все-таки бы убил.

— Так. Ну, а положим, я была бьи вашей женой,
что бы вы тогда сделали?

Беловзоров помолчал.

— Я бы себя убил...
Зинаида засмеялась.
. — Я вижу, у вас недолга песня.

Второй фант вышел Зинаидин. Она подняла глаза
к потолку и задумалась.
— Вот, послушайте, — начала она, наконец, — что
я выдумала... Представьте себе великолепный чертог,
летнюю ночь и удивительный бал. Бал этот дает мо-
лодая королева. Везде золото, мрамор, хрусталь, шелк,
огни, алмазы, цветы, куренья, все прихоти роскоши,

— Вы любите роскошь? — перебил ее Лушин.

— Роскошь красива, — возразила она, — я люблю
все красивое.

— Больше прекрасного? — спросил он.

— Это что-то хитро, не понимаю. Не мешайте мне.
Итак, бал великолепный. Гостей множество, все они
молоды, прекрасны, храбры, все без памяти влюблены
в королеву.

— Женщин нет в числе гостей? — спросил Милев-
ский.

— Нет — или погодите — есть.

— Всё некрасивые?

— Прелестные. Но мужчины все влюблены в коро-
леву. Она высока и стройна; у ней маленькая золотая
диадема на черных волосах.

Я посмотрел на Зинаиду — ив это мгновение она
мне показалась настолько выше всех нас, от ее белого
лба, от ее недвижных бровей веяло таким светлым
умом и такою властию, что я подумал: «Ты сама эта
королева!»

— Все толпятся вокруг нее, — продолжала Зинаи-
да, — все расточают перед ней самые льстивые речи.

— А она любит лесть?—спросил Лушин.

— Какой несносный! все перебивает... Кто ж не
любит лести?

— Еще один, последний вопрос, — заметил Малев-
ский. — У королевы есть муж?

— Я об этом и не подумала. Нет, зачем муж?

— Конечно, — подхватил Малевский, — зачем муж?

— Silence! 1 — воскликнул Майданов, который по-
французски говорил плохо.

— Merci1 2, — сказала ему Зинаида. — Итак, коро-
лева слушает эти речи, слушает музыку, но не глядит

1 Тише! (франц.)

2 Спасибо! (франц.)
ни на кого из гостей. Шесть окон раскрыты сверху
донизу, от потолка до полу; а за ними темное небо
с большими звездами да темный сад с большими де-
ревьями. Королева глядит в сад. Там, около деревьев,
фонтан: он белеет во мраке — длинный, длинный, как
привидение. Королева слышит сквозь говор и музыку
тихий плеск воды. Она смотрит и думает: вы все, гос-
пода, благородны, умны, богаты, вы окружили меня,
вы дорожите каждым моим словом, вы все готовы
умереть у моих ног, я владею вами... а там, возле фон-
тана, возле этой плещущей воды, стоит и ждет меня
тот, кого я люблю, кто мною владеет. На нем нет ни
богатого платья, ни драгоценных камней, никто его не
знает, но он ждет меня и уверен, что я приду, — и я
приду, и нет такой власти, которая бы остановила
меня, когда я захочу пойти к нему, и остаться с ним,
и потеряться с ним там, в темноте сада, под шорох де-
ревьев, под плеск фонтана...

Зинаида умолкла.

— Это выдумка? — хитро спросил Малевский.
Зинаида даже не посмотрела на него.

— А что бы мы сделали, господа, — вдруг загово-
рил Лушин, — если бы мы были в числе гостей и знали
про этого счастливца у фонтана?

— Постойте, постойте, — перебила Зинаида, — я
сама скажу вам, что бы каждый из вас сделал. Вы,
Беловзоров, вызвали бы его на дуэль; вы, Майданов,
написали бы на него эпиграмму... Впрочем, нет — вы
не умеете писать эпиграмм: вы сочинили бы на него
длинный ямб, вроде Барбье, и поместили бы ваше
произведение в «Телеграфе». Вы, Нирмацкий, заняли
бы у него... нет, вы бы дали ему взаймы денег за про-
центы; вы, доктор... — Она остановилась. — Вот я про
вас не знаю, что бы вы сделали.

— По званию лейб-медика, — отвечал Лушин, — я
бы присоветовал королеве не давать балов, когда ей
не до гостей...

— Может быть, вы были бы правы. А вы, граф?..

— А я? — повторил со своей недоброй улыбкой
Малевский...
— А вы бы поднесли ему отравленную конфетку.

Лицо Милевского слегка перекосилось и- приняло
на миг жидовское выражение, но он тотчас же захо-
хотал.

— Что же касается до вас, Вольдемар... — продол-
жала Зинаида, — впрочем, довольно; давайте играть
в другую игру.

— Мсьё Вольдемар, в качестве пажа королевьп,
держал бы ей шлейф, когда бы она побежала в сад,—
ядовито заметил Малевский.

Я вспыхнул, но Зинаида проворно положила мне
на плечо руку и, приподнявшись, промолвила слегка
дрожащим голосом:

— Я никогда не давала вашему сиятельству права
быть дерзким и потому прошу вас удалиться. — Она
указала ему на дверь.

— Помилуйте, княжна, — пробормотал Малевский
и весь побледнел.

— Княжна права, — Воскликнул Беловзоров и
тоже поднялся.

— Я, ей-богу, никак не ожидал, — продолжал Ма-
левский, — в моих словах, кажется, ничего не было та-
кого... у меня и в мыслях не было оскорбить вас... Про-
стите меня.

Зинаида окинула его холодным взглядом и холодно
усмехнулась.

— Пожалуй, останьтесь, — промолвила она с не-
брежным движением руки. — Мы с мсьё Вольдемаром
напрасно рассердились. Вам весело жалиться... на здо-
ровье.

— Простите меня, — еще раз повторил Малевский,
а я, вспоминая движение Зинаиды, подумал опять, что
настоящая королева не могла бы с большим достоин-
ством указать дерзновенному на дверь.

Игра в фантьи продолжалась недолго после этой
небольшой сцены; всем немного стало неловко, не
столько от.самой этой сцены, сколько от другого, не
совсем определенного, но тяжелого чувства. Никто
о нем не говорил, но всякий сознавал его и в себе и
в своем соседе. Майданов прочел нам свои стихи — и
Малевский с преувеличенным жаром расхвалил их.
«Как ему теперь хочется показаться добрым», — шеп-
нул мне Лушин. Мы скоро разошлись. На Зинаиду
внезапно напало раздумье; княгиня выслала сказать,
что у ней голова болит; Нирмацкий стал жаловаться
на свои ревматизмы...

Я долго не мог заснуть, меня поразил рассказ Зи-
наиды.

— Неужели в нем заключался намек? — спраши-
вал я самого себя, — и на кого, на что она намекала?
И если точно есть на что намекнуть... как же ре-
шиться? Нет, нет, не может быть, — шептал я, пере-
ворачиваясь с одной горячей щеки на другую... Но я
вспоминал выражение лица Зинаида во время ее рас-
сказа... я вспоминал восклицание, вырвавшееся у Лу-
шина в Нескучном, внезапные перемены в ее обраще-
нии со мною — и терялся в догадках. «Кто он?» Эти
два слова точно стояли перед моими глазами, начер-
танные во мраке; точно низкое зловещее облако по-
висло надо мною — ия чувствовал его давление — и
ждал, что вот-вот оно разразится. Ко многому я при-
вык в последнее время, на многое насмотрелся у Засе-
киных; их беспорядочность, сальные огарки, сломанные
ножи и вилки, мрачный Вонифатий, обтёрханные гор-
ничные, манеры самой княгини—вся эта странная
жизнь уже не поражала меня более... Но к тому, что
мне смутно чудилось теперь в Зинаиде, — я привык-
нуть не мог... «Авантюрьерка» 1, — сказала про нее
однажды моя мать. Авантюрьерка—она, мой идол,
мое божество! Это название жгло меня, я старался
уйти от него в подушку, я негодовал — и в то же
время, на что бы я не согласился, чего бы я не дал,
чтобы только быть тем счастливцем у фонтана!..

Кровь во мне загорелась н расходилась. «Сад...
фонтан... — подумал я. — Пойду-ка я в сад». Я про-
ворно оделся и выскользнул из дому. Ночь была
темна, деревья чуть шептали; с неба падал тихий холо-
док, от огорода тянуло запахом укропа. Я обошел все
аллеи; легкий звук моих шагов меня и смущал и

1 От франц, aventuriere — авантюристка, искательница при-
ключений.
•бодрил; я останавливался, ждал и слушал, как стукало
мое сердце — крупно и скоро. Наконец, я приблизился
к забору и оперся на тонкую жердь. Вдруг — или это
мне почудилось? — в нескольких шагах от меня про-
мелькнула женская фигура... Я усиленно устремил взор
в темноту — я притаил дыхание. Что это? Шаги ли мне
слышатся — или это опять стучит мое сердце? «Кто
'здесь?» — пролепетал я едва внятно. Что это опять?
подавленный ли смех?., или шорох в листьях... или
•вздох над самым ухом? Мне стало страшно.., «Кто
здесь?» — повторил я еще тише.

Воздух заструился на мгновение; по небу сверкнула
огненная полоска: звезда покатилась. «Зинаида?» —
хотел спросить я, но звук замер у меня на губах.
И вдруг все стало глубоко безмолвно кругом, как это
часто бывает в средине ночи... Даже кузнечики пере-
стали трещать в деревьях — только окошко где-то
звякнуло. Я постоял, постоял и вернулся в свою ком-
нату, к своей простывшей постели. Я чувствовал стран-
ное волнение: точно я ходил на свидание — и остался
одиноким и прошел мймо чужого счастия*

XVII

На следующий день я видел Зинаиду только мель-
ком: она ездила куда-то с княгинею на извозчике. Зато
я видел Лушина, который, впрочем, едва удостоил
меня привета, и Малевского. Молодой граф осклабился
и дружелюбно заговорил со мною. Из всех посетите-
лей флигелька он один умел втереться к нам в дом и
полюбился матушке. Отец его не жаловал и обра-
щался с ним до оскорбительности вежливо.

— Ah, monsieur le page! 1 — начал Малевский, —
очень рад вас встретить. Что делает ваша прекрасная
королева?

Его свежее, красивое лицо так мне было противно
в эту минуту — и он глядел на меня так презрительно-
игриво, что я не отвечал ему вовсе.

1 А, господин паж! (франц.)




— Вы все сердитесь? — продолжал он. — На-
прасно. Ведь не я вас назвал пажем, а пажи бывают
преимущественно у королев. Но позвольте вам заме-
тить, что вы худо исполняете свою обязанность.,

— Как так?

— Пажи должны быть неотлучны при своих вла-
дычицах; пажи должны все знать, что они делают, они
должны даже наблюдать за ними, — прибавил он, по-
низив голос, — днем и ночью.

— Что вы хотите сказать?

— Что я хочу сказать? Я, кажется, ясно выра-
жаюсь. Днем — и ночью. Днем еще так и сяк; днем
светло и людно; но ночью — тут как раз жди беды.
Советую вам не спать по ночам и наблюдать, наблю-
дать из всех сил. Помните — в саду, ночью, у фонта-
на — вот где надо караулить. Вы мне спасибо скажете.

Малевский засмеялся и повернулся ко мне спиной.
Он, вероятно, не придавал особенного значенья тому,
что сказал мне; он имел репутацию отличного мисти-
фикатора и славился своИхМ умением дурачить людей
на маскарадах, чему весьма способствовала та почти
бессознательная лживость, которою было проникнуто
все его существо... Он хотел только подразнить меня;
но каждое его слово протекло ядом по всеги моим жи-
лам. Кровь бросилась мне в голову. «А! вот что! —
сказал я самому себе, — добро! Стало быть, меня не-
даром тянуло в сад! Так не бывать же этому!» —
воскликнул я громко и ударил кулаком себя в грудь,
хотя я собственно и не знал — чему не бывать. «Сам
ли Малевский пожалует в сад, — думал я (он, может
быть, проболтался: на это дерзости у него станет),—
другой ли кто (ограда нашего сада была очень низка,
и никакого труда не стоило перелезть через нее), — но
только несдобровать тому, кто мне попадется! Никому
не советую встречаться со мною! Я докажу всему
свету и ей, изменнице (я так-таки и назвал ее измен-
ницей), что я умею мстить!»

Я вернулся к себе в комнату, достал из письмен-
ного стола недавно купленный английский ножик, по-
щупал острие лезвия и, нахмурив брови, с холодной
и сосредоточенной решительностью сунул его себе ц
кар<ман, точно мне такие дела делать было не в диво и
не впервой. Сердце во мне злобно приподнялось и ока-
менело; я до самой ночи не раздвинул бровей и не раз-
жал губ, и то и дело похаживал взад и вперед, стиски-
вая рукою в кармане разогревшийся нож и заранее
приготовляясь к чему-то страшному. Эти новые, небы-
валые ощущения до того занимали и даже веселили
меня, что собственно о Зинаиде я мало думал. Мне все
мерещились: Алеко, молодой цыган — «Куда, краса-
вец молодой? — Лежи...», а потом: «Ты весь обрызган
кровью!.. О, что ты сделал?..» — «Ничего!» С какой же-
стокой улыбкой я повторил это: ничего! Отца не было
дома; но матушка/которая с некоторого времени на-
ходилась в состоянии почти постоянного глухого раз-
дражения, обратила внимание на мой фатальный вид
и сказала мне за ужином: «Чего ты дуешься, как мышь
на крупу?» Я только снисходительно усмехнулся ей
в ответ и подумал: «Если б они знали!» Пробило
одиннадцать часов; я ушел к себе, но не раздевался, я
выжидал полночи; наконец, пробила и она. «Пора!» —
шепнул я сквозь зубы и, застегнувшись доверху, за-
сучив даже рукава, отправился в сад.

Я уже заранее выбрал себе место, где караулить.
На конце сада, там, где забор, разделявший наши и
засекинские владения, упирался в общую стену, росла
одинокая ель. Стоя под ее низкими, густыми ветвями,
я мог хорошо видеть, насколько позволяла ночная
темнота, что происходило вокруг; тут же вилась до-
рожка, которая мне всегда казалась таинственной: она
змеей проползала под забором, носившим в этом месте
следы перелезавших ног, и вела к круглой беседке из
сплошных акаций. Я добрался до ели, прислонился
к ее стволу и начал караулить.

Ночь стояла такая же тихая, как и накануне; но на
небе было меньше туч — и очертанья кустов, даже вы-
соких цветов, яснее виднелись. Первые мгновенья
ожидания были томительны, почти страшны. Я на все
решился, я только соображал: как мне поступить?
Загреметь ли: «Куда идешь? Стой! сознайся — или
смерть!» — или просто поразить... Каждый звук, ка-
ждый шорох и шелест казался мне значительным, не-
обычайным... Я готовился... Я наклонился вперед... Но
прошло полчаса, прошел час; кровь моя утихала, хо-
лодела; сознание, что я напрасно все это делаю, что я
даже несколько смешон, что Малевский подшутил надо
мною, — начало прокрадываться мне в душу. Я поки-
нул мою засаду и обошел весь сад. Как нарочно, ни-
где не было слышно малейшего шума; все покоилось;
даже собака наша спала, свернувшись в клубочек
у калитки. Я взобрался на развалину оранжереи, уви-
дел пред собою далекое поле, вспомнил встречу с Зи-
наидой и задумался...

Я вздрогнул... Мне почудился скрип отворявшейся
двери, потом легкий треск переломанного сучка.
Я в два прыжка спустился с развалины — и замер на
месте. Быстрые, легкие, но осторожные шаги явственно
раздавались в саду. Они приближались ко мне. «Вот
он... Вот он, наконец!» — промчалось у меня по сердцу.
Я судорожно выдернул нож из кармана, судорожно
раскрыл его — какие-то красные искры закрутились
у меня в глазах, от страха и злости на голове зашеве-
лились волосы... Шаги направлялись прямо на меня —
я сгибался, я тянулся им навстречу... Показался чело-
век... боже мой! это был мой отец!

Я тотчас узнал его, хотя он весь закутался в тем-
ный плащ и шляпу надвинул на лицо. На цыпочках
прошел он мимо. Он не заметил меня, хотя меня ничто
не скрывало, но я так скорчился и съежился, что, ка-
жется, сравнялся с самою землею. Ревнивый, готовый
на убийство Отелло внезапно превратился в школь-
ника... Я до того испугался неожиданного появления
отца, что даже на первых порах не заметил, откуда он
шёл и куда исчез. Я только тогда выпрямился и поду-
мал: «Зачем это отец ходит ночью по саду», — когда
опять все утихло вокруг. Со страху я уронил нож
в траву, но даже искать его не стал: мне было очень
стыдно. Я разом • отрезвился. Возвращаясь домой, я,
однако, подошел к моей скамеечке под кустом бузины
и взглянул на окошко Зинаидиной спальни. Неболь-
шие, немного выгнутые стекла окошка тускло синели
при слабом свете, падавшем с ночного неба. Вдруг —
цвет их стал изменяться... За ними — я это видел,
видел явственно — осторожно и тихо . спускалась бе-
ловатая штора, спустилась до оконницы — и так и
осталась неподвижной.

— Что ж это такое? — проговорил я вслух, почти
невольно, когда снова очутился в своей комнате. —
Сон, случайность или... — Предположения, которые
внезапно вошли мне в голову, так были новы и
странны, что я не смел даже предаться им..

XVIII

Я встал, поутру с головною болью. Вчерашнее вол-
нение исчезло. Оно заменилось тяжелым недоумением
и какою-то еще небывалою грустью — точно во мне
что-то умирало.

— Что это вы смотрите кроликом, у которого вы-
нули половину мозга? — сказал мне, встретившись со
мною, Лушин.

За завтраком я украдкой взглядывал то на отца,
то на мать: он был спокоен, по обыкновению; она, по
обыкновению, тайно раздражалась. Я ждал, не заго-
ворит ли отец со мною дружелюбно, как это иногда
с ним случалось... Но он даже не поласкал меня своей
вседневною, холодною лаской. «Рассказать все Зи-
наиде?.. — подумал я. — Ведь уж все равно — все
кончено между нами». ‘ Я отправился к ней, но не
только ничего не рассказал’ ей — даже побеседовать
с ней мне не удалось, как бы хотелось. К княгине на
вакансию приехал из Петербурга родной ее сын, кадет,
лет двенадцати; Зинаида тотчас поручила мне своего
брата.

— Вот вам, — сказала она, — мой милый Володя
(она в первый раз так меня называла), товарищ. Его
тоже зовут Володей. Пожалуйста, полюбите его; он
еще дичок, но у него сердце доброе. Покажите ему
Нескучное, гуляйте с ним, возьмите его под свое по-
кровительство. Не правда ли, вы это сделаете? вы
тоже такой добрый!

Она ласково положила мне обе руки на плечи — а
я совсем потерялся. Прибытие этого мальчика превра-
щало меня самого в мальчика. Я глядел молча на ка-*
дета, который так же безмолвно уставился на меня.
Зинаида расхохоталась и толкнула нас друг на друга,
— Да обнимитесь же, дети!	t

( Мы обнялись.	I

— Хотите, я вас поведу в сад? — спросил я кадета.

— Извольте-с, — отвечал он сиплым, прямо кадет-
ским голосом.

Зинаида опять рассмеялась... Я успел заметить, что
никогда еще не было у ней на лице таких прелестных
красок. Мы с кадетом отправились. У нас в саду
стояли старенькие качели. Я его посадил на тоненькую
дощечку и начал его качать. Он сидел неподвижно,
в новом своем мундирчике из толстого сукна, с широ-
кими золотыми позументами, и крепко держался за ве-
ревки.

— Да вы расстегните свой воротник, — сказал я
ему.

— Ничего-с, мы привыкли-с, — проговорил он и от-
кашлялся.

Он походил на свою сестру: особенно глаза ее на-
поминали. Мне было и приятно ему услуживать, и
в то же время та же ноющая грусть тихо грызла мне
сердце. «Теперь уж я точно ребенок, — думал я, — а
вчера...» Я вспомнил, где я накануне уронил ножик, и
отыскал его. Кадет выпросил его у меня, сорвал тол-
стый стебель зори, вырезал из него дудку и принялся
свистать. Отелло посвистал тоже.

Но зато вечером, как он плакал, этот самый Отелло,
на руках Зинаиды, когда, отыскав его в уголку сада,
она спросила его, отчего он так печален? Слезы мои
хлынули с такой силой, что она испугалась.

— Что с вами? что с вами, Володя? — твердила
она и, видя, что я не отвечаю ей и не перестаю пла-
кать, вздумала было поцеловать мою мокрую щеку.

Но я отвернулся от нее и прошептал сквозь рыда-
ния:

— Я все знаю; зачем же вы играли мною?.. На что
вам нужна была моя любовь?

— Я виновата перед вами, Володя... — промолвила
Зинаида. — Ах, я очень виновата... — прибавила она и
стиснула руки. — Сколько во мне дурного, темного,
грешного... Но я теперь не играю вами, я вас люблю —
вы и не подозреваете, почему и как... Однако что же
вы знаете?

Что мог я сказать ей? Она стояла передо мною и
глядела на меня — а я принадлежал ей весь, с головы
•до ног, как только она на меня глядела... Четверть часа
спустя я уже бегал с кадетом и с Зинаидой взапуски;
я не плакал, я смеялся, хотя напухшие веки от сме-
ха роняли слезы; у меня на шее, вместо галстучка,
была повязана лента Зинаидьи, и я закричал от ра-
дости, когда мне удалось поймать ее за талию. Она
делала со мной все, что хотела.

XIX

Я пришел бы в большое затруднение, если бы меня
заставили рассказать подробно, что происходило со
мною в течение недели после моей неудачной ночной
экспедиции. Это было странное, лихорадочное время,
хаос какой-то, в котором самые противоположные чув-
ства, мысли, подозренья, надежды, радости и стра-
данья кружились вихрем; я страшился заглянуть
в себя, если только шестнадцатилетний мальчик мо-
жет в себя заглянуть, страшился отдать себе отчет
в чем бы то ни было; я просто спешил прожить день
до вечера; зато ночью я спал... детское легкомыслие
мне помогало. Я не хотел знать, любят ли меня, и не
хотел сознаться самому себе, что меня не любят; отца
я избегал — но Зинаиды избегать я не мог... Меня
жгло как огнем в ее присутствии... но к чему мне
было знать, что это был за огонь, на котором я горел
и таял, — благо мне было сладко таять и гореть. Я от-
давался всем своим впечатлениям и сам с собой лука-
вил, отворачивался от воспоминаний и закрывал глаза
перед тем, что предчувствовал впереди... Это томление,
вероятно, долго бы не продолжилось... громовой удар
разом все прекратил и перебросил меня в новую ко-
лею.
Вернувшись однажды к обеду с довольно продол-
жительной прогулки, я с удивлением узнал, что буду
обедать один, что отец уехал, а матушка нездорова, не
желает кушать и заперлась у себя в спальне. По ли-
цам лакеев я догадывался, что произошло нечто не-
обыкновенное... Расспрашивать их я не смел, но у меня
.рыл приятель, молодой буфетчик Филипп, страстный
охотник до стихов и артист на гитаре — як нему обра-
тился. От него я узнал, что между отцом и матушкой
произошла страшная сцена (а в девичьей все было
слышно до единого слова; многое было сказано по-
французски— да горничная Маша пять лет жила у
швеи из Парижа и все понимала); что матушка моя
упрекала отца в неверности, в знакомстве с соседней
барышней, что отец сперва оправдывался, потом
вспыхнул и в свою очередь сказал какое-то жестокое
слово, «якобы об ихних летах», отчего матушка за-
плакала; что матушка также упомянула о векселе,
будто бы данном старой княгине, и очень о ней дурно
отзывалась и о барышне также, и что тут отец ей при-
грозил.

— А произошла вся беда, — продолжал Филипп, —
от безымянного письма; а кто его написал — неиз-
вестно; а то бы как этим делам наружу выйти, приг
чины никакой нет.

— Да разве что-нибудь было? — с трудом прогово-
рил я, между тем как руки и ноги у меня холодели, и
что-то задрожало в самой глубине груди.

Филипп знаменательно мигнул.

— Было. Этих делов не скроешь; уж на что ба-
тюшка ваш в этом разе осторожен — да ведь на-
добно ж, примерно, карету нанять или там что... без
людей не обойдешься тоже.

Я услал Филиппа — и повалился на постель. Я не
зарыдал, не предался отчаянию; я не спрашивал себя,
когда и как все это случилось; не удивлялся, как я
прежде, как я давно не догадался, — я даже не роп-
тал на отца... То, что я узнал, было мне не под силу:
это внезапное откровение раздавило меня... Все было
кончено. Все цветы мои были вырваны разом и ле-
жали вокруг меня, разбросанные и истоптанные.
XX

Матушка на следующий день объявила, что переез-
жает в город. Утром отец вошел к ней в спальню и
долго сидел с нею наедине. Никто не слышал, что он
сказал ей, но матушка уж не плакала больше; она
успокоилась и кушать потребовала — однако не пока-
залась и решения своего не переменила. Помнится, я
пробродил целый день, но в сад не заходил и ни разу
не взглянул на флигель — а вечером я был свидете-
лем удивительного происшествия: отец мой вывел
графа Малевского под руку через залу в переднюю и,
в присутствии лакея, холодно сказал ему: «Несколько
дней тому назад вашему сиятельству в одном доме
указали на дверь; а теперь я не буду входить с вами
в объяснения, но имею честь вам доложить, что если
вы еще раз пожалуете ко мне, то я вас выброшу
в окошко. Мне ваш почерк не нравится». Граф накло-
нился, стиснул зубы, съежился и исчез.

Начались сборы к переселению в город, на Арбат,
где у нас был дом. Отцу, -вероятно, самому уже не хо-
телось более оставаться на даче; но, видно, он успел
упросить матушку не затевать истории. Все делалось
тихо, не спеша, матушка велела даже поклониться
княгине и изъявить ей сожаление, что по  нездоровью
не увидится с ней до отъезда. Я бродил, как шаль-
ной, — и одного только желал, как бы поскорее все
это кончилось. Одна мысль не выходила у меня из
головьи: как могла она, молодая девушка — ну, и все-
таки княжна, — решиться на такой поступок, зная, что
•мой отец человек несвободный, и имея возможность
выйти замуж хоть, например, за Беловзорова? На
что же она надеялась? Как не побоялась погубить всю
свою будущность? Да, думал я, вот это — любовь,
это — страсть, это — преданность... и вспоминались
мне слова Лушина: жертвовать собою сладко для
иных. Как-то пришлось мне увидеть в одном из окон
флигеля бледное пятно... «Неужели это лицо Зинаи-
ды»? — подумал я... точно, это было ее лицо. Я не вы-
терпел. Я не мог расстаться с нею, не сказав ей по-
следнего прости. Я улунил удобное мгновение и отпра*
вился во флигель.

В гостиной княгиня встретила меня своим обычным,
неопрятно-небрежным приветом.

— Что это, батюшка, ваши так рано всполоши-
лись? — промолвила она, забивая табак в обе ноздри.

Я посмотрел на нее, и у меня отлегло от сердца.
Слово: вексель, сказанное Филиппом, мучило меня.
Она ничего не подозревала... по крайней мере мне
тогда так показалось. Зинаида появилась из соседней
комнаты, в черном платье, бледная, с развитыми воло-
сами; она молча взяла меня за руку и увела с собой.

— Я услышала ваш голос, — начала она, — и тот-
час вышла. И вам так легко было нас покинуть, злой
мальчик?

— Я пришел с вами проститься, княжна, — отвечал
я, — вероятно, навсегда. Вы, может быть, слышали —
мы уезжаем.

Зинаида пристально посмотрела на меня.

— Да, я слышала. Спасибо, что пришли. Я уже ду-
мала, что не увижу вас. Не поминайте меня лихом.
Я иногда мучила вас; но все-таки я не такая, какою
-вы меня воображаете.

Она отвернулась и прислонилась к окну.

— Право, я не такая. Я знаю, вы обо мне дурного
мнения.

- Я?

— Да, вы... вы.

— Я? — повторил я горестно, и сердце у меня задро-
жало попрежнему под влиянием неотразимого, невыра-
зимого обаяния. — Я? Поверьте, Зинаида Алексан-
дровна, что бы вы ни сделали, как бы вы ни мучили
меня, я буду любить и обожать вас до конца дней моих.

Она быстро обернулась ко мне и, раскрыв широко
руки, обняла мою голову и крепко и горячо поцело-
вала меня. Бог знает, кого искал этот долгий, про-
щальный поцелуй, но я жадно вкусил его сладость.
Я знал, что он уже никогда не повторится.

— Прощайте, прощайте, — твердил я...

Она вырвалась и ушла. И я удалился. Я не в со-
стоянии передать чувство, с которым я удалился. Я бы
не желал, чтобы оно когда-нибудь повторилось; но я
почел бы себя несчастливым, если бы я никогда его не
испытал.

Мы переехали в город. Нескоро я отделался от про-
шедшего, не скоро принялся за работу. Рана моя мед-
ленно заживала; но собственно против отца у меня не
было никакого дурного чувства. Напротив: он как
будто еще вырос в моих глаз.ах... пускай психологи
объяснят это противоречие, как знают. Однажды я шел
по бульвару и, к неописанной моей радости, столк-
нулся с Лушиным. Я его любил за его прямой и нели-
цемерный нрав, да притом он был мне дорог по воспо-
минаниям, которые он во мне возбуждал. Я бросился
к нему.

— Ага!—промолвил он и нахмурил брови. — Это
•вы, молодой человек! Покажите-ка себя. Вы все еще
желты, а все-таки в глазах нет прежней дряни. Чело-
веком смотрите, не комнатной собачкой. Это хорошо.
Ну, что же вы? работаете?

Я вздохнул. Лгать мне не хотелось, а правду ска-
зать я стыдился.

— Ну, ничего, — продолжал Лушин, — не робейте.
Главное дело: жить нормально и не поддаваться увле-
чениям. А то что пользы? Куда бы волна ни понесла —
все худо; человек хоть на камне стой, да на своих но-
гах. Я вот кашляю... а Беловзоров — слыхали вы?

Что такое? нет.

— Без вести пропал; говорят, на Кавказ уехал.
Урок вам, молодой человек. А вся штука оттого, что
не умеют во-время расстаться, разорвать сети. Вот вы,
кажется, выскочили благополучно. Смотрите же, не по-
падитесь опять. Прощайте.

«Не попадусь... —думал я, — не увижу ее больше»;
но мне было суждено еще раз увидеть Зинаиду.

XXI

Отец мой каждый день выезжал верхом; у него
была славная рыже-чалая английская лошадь, с длин-
ной тонкой шеей и длинными ногами, неутомимая и
злая. Ее звали Электрик. Кроме отца, на ней никто-
ездить не мог. Однажды он пришел ко мне в добром
расположении духа, чего с ним давно не бывало; он
собирался выехать и уже надел шпоры. Я стал про-
сить его взять меня с собою.	. .

— Давай лучше играть в чехарду, — отвечал мне
отец, — а то ты на своем клепере за мной не по-
спеешь.

— Поспею; я тоже шпоры надену.

— Ну, пожалуй.

Мы отправились. У меня был вороненький, косма-
тый конек, крепкий на ноги и довольно резвый:
правда, ему приходилось скакать во все лопатки, когда
Электрик шел полной рысью, но я все-таки не отста-
вал. Я не видывал всадника подобного отцу; он сидел
так красиво и небрежно-ловко, что, казалось, самало-,
шадь под ним это чувствовала и щеголяла им. Мы
проехали по всем бульварам, побывали на Девичьем
поле, перепрыгнули чрез несколько заборов (сперва я
боялся прыгать, но отец презирал робких людей, — и
я перестал бояться), переехали дважды чрез Москву-
реку — ия уже думал, что мы возвращаемся домой,
тем более что сам отец заметил, что лошадь моя:
устала, как вдруг он повернул от меня в сторону от
Крымского броду и поскакал вдоль берега. Я пустился
вслед за ним. Поровнявшись с высокой грудой сло-
женных старых бревен, он проворно соскочил с Элек-
трика, велел мне слезть и, отдав мне поводья своего
коня, сказал, чтобы я подождал его тут же, у бревен,
а сам повернул в небольшой переулок и исчез. Я при-
нялся расхаживать взад и вперед вдоль берега, ведя,
за собой лошадей и бранясь с Электриком, который на.
ходу то и дело дергал головой, встряхивался, фыркал,
ржал; а когда я останавливался, попеременно рыл ко-
пытом землю, с визгом кусал моего клепера в шею,
словом, вел себя как избалованный pur sang L Отец
не возвращался. От реки несло неприятной сыростью;
мелкий дождик тихонько набежал и испестрил крошеч-
ными темными пятнами сильно надоевшие мне глупые

1 Конь чистокровной породы (франц.).
серые бревна, около которых я скитался. Тоска меня
брала, а отца все не было. Какой-то будочник из чу-
хонцев, тоже весь серый, с огромным старым киверОхМ
в виде горшка на голове и с алебардой (зачем, ка-
жется, было будочнику находиться на берегу Москвы-
реки!), приблизился ко мне и, обратив ко мне свое
старушечье, сморщенное лицо, промолвил:

— Что вы здесь делаете с лошадьми, барчук?
Дайте-ка я подержу.

Я не отвечал ему; он попросил у> меня табаку.
Чтобы отвязаться от него (к тому же нетерпение меня
мучило), я сделал несколько шагов к тому направле-
нию, куда удалился о$ец; потом прошел переулочек до
конца, повернул за угол и остановился. На улице, в со-
рока шагах от меня, пред раскрытым окном деревян-
ного домика, спиной ко мне стоял мой отец; он опи-
рался грудью на оконницу, а в домике, до половины
скрытая занавеской, сидела женщина в темном платье
и разговаривала с отцом; эта женщина была Зинаида.

Я остолбенел. Этого я, признаюсь, никак не ожи-
дал. Первым движением моим было убежать. «Отец
оглянется, — подумал я, — и я пропал...» — ио стран-
ное чувство, чувство сильнее любопытства, сильнее
даже ревности, сильнее страха — остановило меня.
Я стал глядеть, я силился прислушаться. Казалось,
отец настаивал на чем-то. Зинаида не соглашалась.
Я как теперь вижу ее лицо — печальное, серьезное,
красивое и с непередаваемым отпечатком преданности,
грусти, любви и какого-то отчаяния — я другого слова
подобрать не могу. Она произносила односложные
слова, не поднимала глаз и только улыбалась — по-
корно и упрямо. По одной этой улыбке я узнал мою
прежнюю Зинаиду. Отец повел плечами и поправил
шляпу на голове — что у него всегда служило призна-
ком нетерпения... Потом послышались слова: «Vous
devez vous separer de cette...» 1 Зинаида выпрямилась
и протянула руку... Вдруг в глазах моих совершилось
невероятное дело: отец внезапно поднял хлыст, кото-
рым сбивал пыль с полы своего сюртука!, — и послы*

1 Вы должны расстаться с этой... (франц.)
шалея резкий удар по этой обнаженной до локтя руке.
Я едва удержался, чтобы не вскрикнуть, а Зинаида
вздрогнула, молча посмотрела на моего отца и, мед-
ленно поднеся свою руку к губам, поцеловала заалев-
шийся на ней рубец. Отец швырнул в сторону хлыст и,
торопливо взбежав на ступеньки крылечка, ворвался
в дом... Зинаида обернулась — и, протянув руки, за-
кинув голову, тоже отошла от окна.

С замиранием испуга, с каким-то ужасом недоуме-
ния на сердце бросился я назад и, пробежав переулок,
чуть не упустив Электрика, вернулся на берег реки.
Я не мог ничего сообразить. Я знал, что на. моего хо-
лодного «и сдержанного отца находили иногда порывы
бешенства — и все-таки я никак не мог понять, что я
такое видел... Но я тут же почувствовал, что, сколько
бы я ни жил, забыть это движение, взгляд, улыбку Зи-
наиды было для меня навсегда невозможно, что образ
ее, этот новый, внезапно представший передо мною
образ, навсегда запечатлелся в моей памяти. Я глядел
бессмысленно на реку и не замечал, что у меня слезы
лились. Ее бьют, думал я... бьют... бьют...

— Ну, что же ты — давай мне лошадь! — раздался
за мной голос отца.

Я машинально подал ему поводья. Он вскочил на
Электрика... прозябший конь взвился на дыбы* и прыг-
нул вперед на полторы сажени... но скоро отец укро-
тил его; он вонзил ему шпоры в бока и ударил его ку-
лаком по шее... «Эх, хлыста нету», — пробормотал он.

Я вспомнил недавний свист и удар этого самого
хлыста и содрогнулся.

— Куда ж ты дел его? — спросил я отца погодя
.немного.

Отец не отвечал мне и поскакал вперед. Я нагнал
его. Мне непременно хотелось видеть его лицо.

— Ты соскучился без меня? — проговорил он
сквозь зубы.

— Немножко. Где же ты уронил свой хлыст? —•'
спросил я его опять.

Отец быстро глянул на меня.

— Я его не уронил, — промолвил он, — я его
бросил.
Он задумался и опустил голову... и тут-то я в пер-
вый и едва ли не в последний раз увидел, сколько
нежности и сожаления могли выразить его строгие
черты.

Он опять поскакал, и уж я не мог его догнать; я
приехал домой четверть часа после него.

«Вот это любовь, — говорил я себе снова, сидя
ночью перед своим письменным столом, на котором
уже начали появляться тетради и книги, — это
страсть!.. Как, кажется, не возмутиться, как снести
удар от какой бы то ни было!., от самой милой руки!
А, видно, можно, если любишь... А я-то... я-то вооб-
ражал...»

Последний месяц меня очень состарил — и моя лю-
бовь, со всеми своими волнениями и страданиями, по-
казалась мне самому чем-то таким маленьким, и дет-
ским, и мизерным перед тем другим, неизвестным
чем-то, о котором я едва мог догадываться и которое
меня пугало, как незнакомое, красивое, но грозное
лицо, которое напрасно силишься разглядеть в полу-
мраке...

Странный и страшный сон мне приснился в эту са-
мую ночь. Мне чудилось, что я вхожу в низкую тем-
ную комнату... Отец стоит с хлыстом в руке и топает
ногами; в углу прижалась Зинаида, и не на руке, а на
лбу у ней красная черта... а сзади их обоих подни-
мается весь окровавленный Беловзоров, раскрывает
бледные губы и гневно грозит отцу.

Два месяца спустя я поступил в университет, а че-
рез полгода отец мой скончался- (от удара) в Петер-
бурге, куда только что переселился с моей матерью и
со мною. За несколько дней до своей смерти он полу-
чил письмо из Москвы, которое его чрезвычайно взвол-
новало... Он ходил просить о чем-то матушку и, гово-
рят, даже заплакал, он, мой отец! В самое утро того
дня, когда с ним сделался удар, он начал было письмо
ко мне на французском языке. «Сын мой, — писал он
мне, — бойся женской любви, бойся этого счастья, этой
отравы...» Матушка после его кончины послала до-
вольно значительную сумму денег' в Москву.
XXII

Прошло года четыре. Я только что вышел из уни-
верситета и не знал еще хорошенько, что мне начать
с собою, в какую дверь стучаться: шлялся пока без
дела. В один прекрасный вечер я в театре встретил
Майданова. Он успел - жениться и поступить- на
службу; но я не нашел в нем перемены. Он так же
ненужно восторгался и так же внезапно падал духом.

— Вы знаете, — сказал он мне, — между прочим,
госпожа Дольская здесь.

— Какая госпожа Дольская?

'— Вы разве забыли? бывшая княжна Засекина,
в которую мы все были влюблены, да и вы тоже.
Помните, на даче, возле Нескучного.

— Она замужем за Дольским?

- Да. •

— И она здесь, в театре?

— Нет, в Петербурге, она на днях сюда приехала;
собираетсяв за границу.

— Что за человек ее муж? — спросил я.

— Прекрасный малый, с состоянием. Сослуживец
мой московский. Вы понимаете — после той истории...
вам это все должно быть хорошо известно (Майданов
значительно улыбнулся)... ей не легко было составить
себе партию; были последствия... но с ее умом все воз-
можно. Ступайте к ней: она вам будет очень рада. Она
еще похорошела.

Майданов дал мне адрес Зинаиды. Она останови-
лась в гостинице Демут. Старые воспоминания во мне
расшевелились... я дал себе слово на другой же день
посетить бывшую мою «пассию». Но встретились ка-
кие-то дела: , прошла неделя, другая, и когда я, нако-
нец, отправился в гостиницу Демут и спросил госпожу
Дольскую — я узнал, что она четыре дня тому назад
умерла почти внезапно от родов.

Меня как будто что-то в сердце толкнуло. Мысль,
что я мог ее увидеть и не увидел и не увижу ее ни-
когда — эта горькая мысль впилась в меня со всею си-
лою неотразимого упрека. «Умерла!» — повторил я,
тупо глядя на швейцара, тихо выбрался на улицу и
пошел, не зная сам куда. Все прошедшее разом
всплыло и встало передо мною. И вот чем разреши-
лась, вот к чему, спеша и волнуясь, стремилась эта
молодая, горячая, блистательная жизнь! Я это думал,
я воображал себе эти дорогие черты, эти глаза, эти
кудри — в тесном ящике, в сырой подземной тьме —
тут же, недалеко от меня, пока еще живого, и, может
быть, в нескольких шагах от моего отца... Я все это
думал, я напрягал свое воображение, а между тем:

Из равнодушных уст я слышал смерти весть,
И равнодушно ей внимал я, —

звучало у меня в душе. О молодость! молодость! тебе
нет ни до чего дела, ты как будто бы обладаешь всеми
сокровищами вселенной, даже грусть тебя тешит, даже
печаль тебе к лицу, ты самоуверенна и дерзка, ты го-
воришь: я одна живу — смотрите! а у самой дни бе-
гут и исчезают без следа и без счета, и все в тебе исче-
зает, как воск на солнце, как снег... И, может быть,
вся тайна твоей прелести состоит не в возможности
все сделать — а в возможности думать, что ты все сде-
лаешь, — состоит именно в том, что ты пускаешь по
ветру силы, которые ни на что другое употребить бы
не умела, — в том, что каждый из нас не шутя считает
себя расточителем, не шутя полагает, что он вправе
сказать: «О, что бы) я сделал, если б я не потерял
времени даром!»

Вот и я... на что я надеялся, чего я ожидал, какую
богатую будущность предвидел, когда едва проводил
одним вздохом, одним унылым ощущением на миг воз-
никший призрак моей первой любви?

А что сбылось из всего того, на что я надеялся?
И теперь, когда уже на жизнь мою начинают набегать
вечерние тени, что у меня осталось более свежего, бо-
лее дорогого, чем воспоминания о той быстро проле-
тевшей, утренней, весенней грозе?

Но я напрасно клевещу на себя. И тогда, в то
легкомысленное молодое время, я не остался глух на
печальный голос, воззвавший ко мне, на торжествен-
ный звук, долетевший до меня из-за могилы. Помнится,
несколько дней спустя после того дня, когда я узнал
о смерти Зинаиды, я сам, по собственному неотразим
мому влечению, присутствовал при смерти одной бед-
ной старушки, жившей в одном с нами доме. Покры-
тая лохмотьями, на жестких досках, с мешком под го-
ловою, она трудно и тяжело кончалась. Вся жизнь ее
прошла в горькой борьбе с ежедневной нуждою; не ви-
дела она радости, не вкушала от меду счастия — каза-
лось, как бы ей не обрадоваться смерти, ее свободе,
ее покою? А между тем пока ее ветхое тело еще упор-
ствовало, пока грудь еще мучительно вздымалась под
налегшей на нее леденящей рукою, пока ее не поки-
нули последние силы, — старушка все крестилась и
все шептала: «Господи, отпусти мне грехи мои», — и
только с последней искрой сознания исчезло в ее гла-
зах выражение страха и ужаса кончины. И помню я,
что тут, у одра этой бедной старушки, мне стало
страшно за Зинаиду, и захотелось мне помолиться за
нее, за отца — и за себя.

ПРИМЕЧАНИЯ

Повести, составляющие содержание данного тома, написаны
Тургеневым- во второй половине пятидесятых годов (1854—1860).
В этот период, особенно после Крымской войны, в России усили-
лось разложение феодально-крепостнического строя, обострились
классовые противоречия, увеличилось количество крестьянских
волнений. Начался общественный подъем, который возглавляли
представители революционной демократии, вытеснявшие дворян-
скую интеллигенцию, враждебно встретившую появление этой
новой силы.

Вторая половина пятидесятых годов — время наибольшей
близости Тургенева к революционным демократам, органом которых
стал в эти годы журнал «Современник». В «Заметках о журналах»
(февраль 1856 г.) указывалось, что «первое место в нашей новей-
шей литературе после Гоголя принадлежит именно Тургеневу». На
«огромное значение» творчества автора «Записок охотника» и
многих повестей обращал особое внимание Н. Г. Чернышевский.
Высоко ценя дарование писателя, критик писал, что Тургенев
«составляет честь нашей литературы» (Н. Г. Чернышевский,
Поли. собр. соч., т. XIV, М. 1949, стр. 333).

Основное достоинство Тургенева-художника Н. А. Добролю-
бов • видел в «живом отношении к современности», в умении
поставить вопросы, едва возникавшие в действительности
(Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч., т. II, 1935, стр. 208).

Однако, начиная с 1857 г., когда нарастание революцион-
ной ситуации становилось все более и более ощутимым, между
Тургеневым и революционными демократами постепенно намети-
лась «надобность разойтись, несогласие в понятиях» (Н. Г. Чер-
нышевский, Поли. собр. соч., т. VII, М. 1950, стр. 712). Турге-
нев, которому «претил мужицкий демократизм Добролюбова а
Чернышевского» (В. И. Ленин, Сочинения, т. 27, стр. 244),
в I860 году порывает с кругом «Современника».

В  сложной обстановке общественной жизни второй по-
ловины пятидесятых годов каждая новая повесть Турге-
нева вызывала живые и нередко противоречивые отклики в
критике (см. об этом ниже, в комментариях к отдельным по-
вестям).

Тургенев воспринимал вторую половину пятидесятых годов,
как «переходное время», исполненное постоянной тревоги.
«Трудно современному писателю, особенно русскому, — указывал
он, — быть покойным, — ни извне, ни извнутри ему не веет по-
коем..-.» (письмо К. С. Аксакову, 16 октября 1852 г. — И. С. Тур-
генев, Собр. соч., М. 1949, т. И, стр. 99).

Чувство смятения, неудовлетворенности находит свое отраже-
ние и в повестях, созданных в этот период. Тяжелая жизненная
драма разыгрывается в «затишье» отдаленного поместья, где по-
верхностному наблюдателю все кажется невозмутимым. Не знает
душевного покоя герой «Переписки». «Тревожная скука» гнетет
Павла Александровича Б. («Фауст»). Печальны раздумья рас-
сказчика «Поездки в Полесье». И, наконец, страстным порывом
к лучшему будущему овеян облик Аси, по словам которой «уме-
реть лучше, чем жить так».

В годы, когда в России на смену старому наступал новый,
капиталистический строй (сам писатель метко определил это
время словом «накануне»), Тургенева продолжали волновать
вопросы о судьбах передовой дворянской интеллигенции и кре-
постного крестьянства. Они были выдвинуты всем ходом русской
жизни, и Тургенев еще в предшествующий период творчества
посвятил им много внимания. В изменившихся исторических и
социальных условиях пятидесятых годов писатель решает их по-
новому.

Первоначально Тургенев интересовался по-преимуществу пси-
хологией «лишних людей», которые сами по себе не отличались
ни глубоким мировоззрением, ни богатой внутренней жизнью
(«Гамлет Щигровского уезда», 1848; «Дневник лишнего человека»,
1850). В пятидесятые годы писатель показывает эволюцию образа
«лишнего человека», выясняет исторические и социальные при-
чины его появления и дает глубокий идейно-психологический
анализ этого общественного явления.

В повести «Затишье» (1854) Тургенев создает образ Ве-
ретьева. Гвардейский поручик в отставке, Веретьев умен, обаяте-
лен, несомненно талантлив. Но это человек, лишенный сильной
воли, а главное, — праздный, не имеющий перед собой никакой
цели. «Вы все имеетесь да шутите и прошутите так всю вашу
жизнь», — справедливо укоряет, его Марья Павловна. Считая, что
«из Веретьевых никогда ничего не выходит», Тургенев показывает
их «совершенную и коренную бесполезность».

Сложнее по сравнению с Веретьевым другие образы: Алексея
Петровича («Переписка», 1856), Павла Александровича Б.
(«Фауст», 1856), рассказчика «Поездки в Полесье» (1857), гос-
подина Н. Н. («Ася», 1858).

Все они принадлежат к передовой дворянской интеллигенции,
к тому ее поколению, которое сложилось в период реакции
тридцатых годов, наступившей после разгрома восстания декабри-
стов. Идеалисты по своему мировоззрению, они разносторонне-
образованны, хорошо знают литературу, поэзию, любят и пони-
мают музыку; их волнуют вопросы об отношении человека
к природе, любви, долгу. В то же самое время им присущи ти-
пические свойства «лишних людей»: эгоизм, бесплодный само-
анализ, отсутствие воли. Они — не борцы за лучшее будущее,
не умеют и не могут «перейти от жизни мечтательной к жизни
действительной». Особенно ярко разлад между словом и де-
лом, боязнь поступить решительно показаны Тургеневым в по-
вести «Ася». Чернышевский посвятил этому произведению
статью «Русский человек на rendez-vous», где дал суровую поли-
тическую оценку «лишних людей», не способных к борьбе за
освобождение народа. Говоря о господине Н. Н. и подобных ему,
Чернышевский пишет: «Пока о деле нет речи, а надобно только
занять праздное время, наполнить праздную голову или праздное
сердце разговорами и мечтами, герой очень боек; подходит дело
к тому, чтобы прямо и точно выразить свои чувства и желания, —
большая часть героев начинает уже колебаться и чувствовать
неповоротливость в языке» (Н. Г. Чернышевский, Поли,
собр. соч., т. V, М. 1950, стр. 160). Критик показывает затем, что
это неумение действовать — свойство «лучших людей нашего,
общества» (то есть дворянской интеллигенции), которые тем са-
мым становятся «лишними» в общественной жизни страны.

Тургенев не находит подлинного героя в дворянской среде
пятидесятых годов. Но всякий раз, когда поступки дворянина-
интеллигента требуют прямого и последовательного осуждения,
писатель, как это правильно отмечено советскими исследовате-
лями, уклоняется от него. Рисуя образы своих героев «в разных
положениях и столкновениях», Тургенев, по словам Добролюбова,
«относился к ним. обыкновенно с трогательным участием... и то же
чувство возбуждал постоянно в массе читателей» (Н. А. Добро-
любов, Поли. собр. соч., т. II, 1935, стр. 209).

Особое место среди героев повестей Тургенева занимает
Яков Пасынков — бедняк, идеалист и романтик, воспитанник
Московского университета и поклонник Шиллера. Впервые по-
добный образ заинтересовал писателя в период работы над
«Записками охотника» (Авенир Сорокоумов в рассказе «Смерть»).
Искренний и благородный Яков Пасынков глубоко правдив.
«В устах его слова: «добро», «истина», «жизнь», «паука», «любовь»,
как бы восторженно они ни произносились, никогда не звучали
ложным звуком». Гуманистические идеалы Пасынкова близки к
возвышенному строю мыслей Покорского («Рудин»). Естественно,
что оба героя пользуются непререкаемым моральным авторитетом
в кругу сверстников. «Лишние» в среде окружающих их пошлых
обывателей, люди типа Пасынкова не находят настоящего приме-
нения своим силам в действительной жизни, оставаясь мечта-
телями.

«Последним романтикам» и «лишним людям» Тургенев резко
противопоставляет «практиков», единственной целью которых
являются обогащение или карьера. С глубокой иронией изобра-
жены в повестях «джентельмен» Астахов, занятый «умножением
своих доходов», хвастун Стельчинский («Затишье»), пошляк Аса-
нов («Яков Пасынков») и др.

Но ни «лишние люди», ни «мечтатели» не являются, по мне-
нию писателя, выразителями передовых стремлений времени.
Новые веяния пятидесятых годов, еще неопределенные и смутные,
но неодолимые, Тургенев воплотил преимущественно в образах
русских девушек и женщин. В них прежде всего привлекают писа-
теля те свойства, которые он считает неотъемлемыми чертами рус-
ского национального характера: «прямодушная правда», «про-
стота и откровенность», «честность ощущенйй». Героини Тургенева
лишены эгоизма, не склонны к самоанализу. По-разному
выявляется в каждой из них «неотразимая потребность новой
жизни» (Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч., т. II, 1935,
стр. 224). Во имя высшей цели, во имя идеала «легки были бы
все жертвы» для Марии Александровны («Переписка»), «Что за
охота мечтать о самой себе?» — говорит Вера Ельцова. «Ее меч-
тания другого рода: она либо воображает себя в степях Африки,
с каким-нибудь путешественником, либо отыскивает следы Фран-.
клина на Ледовитом океане; живо представляет себе все лишения,
которым должна подвергаться, все трудности, с которыми прихо-
дится бороться». «Трудный подвиг» влечет непосредственную,
юную Асю, у которой «крылья выросли». Это стремление к сво-
боде сближает Асю с героическим образом Елены в романе «На-
кануне».

Развязку большинства повестей определяет столкновение
«лучших стремлений» русской жизни пятидесятых годов с ее
«обычным порядком» (Н. А. Добролюбов, там же). Осо-
бенно ярко свидетельствует об этом трагическая судьба Марьи
Павловны («Затишье»). Ее гибель определена всем строем ее
чувств и убеждений, всеми особенностями ее характера. Самый
характер Маши явился порождением переломной полосы разви-
тия русского общества в середине XIX в. В трагедии Марьи
Павловны, полюбившей безвольного человека, испорченного усло-
виями барской жизни, сказался глубокий конфликт между но-
выми веяниями, затронувшими молодое поколение России, и губи-
тельной атмосферой помещичьей жизни (см. Е. Д о б и н, За-
острение в сюжете. — «Новый мир», 1955, № 3, стр. 248).

В повестях пятидесятых годов Тургенев затрагивает и
крестьянскую тему. Правда, она отражена только в одной
«Поездке в Полесье» (1857), содержание которой осложнено
скорбными размышлениями дворянского интеллигента об отно-
шении человека к природе. Нет в ней и прямого обличения
крепостничества, как в «Муму» или «Постоялом дворе». Однако
крестьянская проблематика не исчезает в произведениях Турге-
нева этих лет. В «Поездке в Полесье» представлены образы
крестьян. Один из них — Егор. Облик его, любовно начертан-
ный писателем, исполнен той целостности, которая издавна при-
влекала в простых русских людях автора «Записок охотника».
Постоянное пребывание лицом к лицу с «печальной и строгой»
природой сказывается у Егора не в скорбном смятении, как
у рассказчика, а в стойкости, спокойствии, собранности, подлин-
ном мужестве. Испытания судьбы и тяжелые лишения не сломили
его. Несколько иной тип представляет собой крестьянин Ефрем.
Озорник и балагур, он никого не боится, никому не дает спус-
ка, откровенно презирая трусов и дураков. Крепостная неволя
не сделала из него покорного раба. Лишенный всякого почте-
ния к барину, перед которым он стоит «развязно», «не ломая
шапки», Ефрем слывет грозой сельской полиции и духовенства.
В кругу же односельчан он пользуется непререкаемым авторите* ]
том. «На сходке... уж лучше его никто не рассудит; подойдет
сзади, послушает, скажет слово, как: отрубит... да уж и слово-то
веское».

Так во второй половине пятидесятых годов, под влиянием
растущих крестьянских волнений, Тургенев подметил в социаль-
ной психологии русского крестьянина предреформенной поры но-
вые типические черты: нарастание глухого протеста и резкое
изменение отношения к Помещику. Все это дает основание считать
«Поездку в Полесье» не только, как обычно полагают, психологи-
ческой повестью, но и произведением, в котором разработана
крестьянская — социальная тема.

Лучшие традиций русского реализма, утвержденного в лите-
ратуре Пушкиным, Лермонтовым и Гоголем, сказались в пове-
стях Тургенева пятидесятых годов не только в умении отразить
в типических характерах существенные явления действительности,
но и во многих других сторонах его художественного метода.
Герои его произведений показаны в повседневной жизни. Окру-
жающая их обстановка, литературные и философские споры, за-
нятия музыкой, чтение, прогулки, описание будней и праздни-
ков — все это воссоздает правдивую и точную картину дворян-
ского быта, -в которой писатель сумел подметить усилившиеся
черты разорения («Первая любовь»).

Повести Тургенева глубоко психологичны. Писателя занимают
«влияния общественных отношений' и житейских столкновений на
характеры» (Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к и й, Поли. собр. соч., т. III,
М. 1947, стр. 422—423). Так происхождение и условия воспитания
Аси — незаконной дочери дворянина и крестьянки — во многом
определили особенности ее поведения и психологии. Тургенев, как
справедливо заметил А. М. Горький, широко пользуется «описа-
ниями хода мысли», «игры чувств человека» (А. М. Горьки й,
Поли. собр. соч., т. 24, стр. 236). Этот «ход мыслей» писатель
часто облекает в форму лирического размышления («Поездка
в Полесье», «Ася», «Первая любовь»).

Известно, что Тургенев раскрывал в своей драматургии глу-
бину человеческих чувств нередко с помощью выразительных
пауз, отмечая их авторскими ремарками («молчит», «помолчав»
и т. д.). К такому же методу он обращается и в некоторых эпи-
зодах повестей пятидесятых годов. Например, взволнованный
рассказ Маши, который автор прерывает замечаниями («помол-
чала», «помолчав немного, прибавила», «подумала»), передает
искренность чувств простой и преданной подруги Якова Пасын-
ков а. Длительным молчанием начинается напряженная сцена сви-
дания Марьи Павловны с Веретьевым в «заказе», свидетель-
ствующим о внутренней отчужденности их друг от друга.

В творческом методе Тургенева как художника-психолога
большую роль играют описания внешнего облика действующих
лиц. Мастерство в создании психологического портрета прояв-
ляется и в повестях пятидесятых годов. У Софьи Злотницкой
черты лица «строгие и резкие, особенно ее сжатые губы, выра-
жали твердость и силу воли» («Яков Пасынков»). Доброта и
душевность Якова Пасынкова сказывается и в обращении его
с людьми и в доброй улыбке, от которой «у всякого становилось
тепло и весело на сердце».

Для. художественной манеры Тургенева характерно частое
обращение к повествованию от первого лица, что служит целям
более глубокого и интимного раскрытия психологии героя. Рас-
сказ от. первого лица ведется во всех повестях пятидесятых годов,
кроме «Затишья», то в форме переписки («Переписка» .и
«Фауст»), то дневника («Поездка в Полесье»), то рассказа-вос-
поминания («Яков Пасынков», «Ася», «Первая любовь»), что
придает им эмоциональное звучание.

Искренняя взволнованность и лиризм характерны для турге-
невской повести пятидесятых годов. Они звучат каждый раз,
когда речь заходит о великом назначении человека, о возвышаю-
щей силе поэзии, о любви. С особенно глубоким лирическим
волнением выражено чувство любви к родине, восхищение ее
необъятными просторами и богатыми возможностями. «Славный
край Сибирь! — восклицает Пасынков. — Богатый, привольный —
это тебе всякий скажет». «Глушь и даль не так страшны, как ду-
мают иные, и в самых потаенных местах дремучего леса, под ва-
лежником и дромом, растут душистые цветы», — замечает автор
в начале второй главы той же повести. В повести «Ася» запах
конопли возбуждает в русском скитальце страстную тоску по
родине: «Мне захотелось дышать русским воздухом, ходить по
русской земле. «Что я здесь делаю, зачем таскаюсь я в чужой
стороне, между чужими?»

Большое значение в повестях Тургенева имеют также лириче-
ские описания природы, которые обычно созвучны с пережива-
ниями действующих лиц. Вспоминая свои мысли и настроения
в годы юности, герой «Переписки» воспринимает их в полном
единении с природой: подобно пылающей вечерней заре «пылали
восторженные наши сердца», а смутное дрожание мелких листьев
молодых деревьев как будто отвечало «внутреннему трепету неясных
чувств и ожиданий в нас». Передавая смятение юноши, охваченного
•первой любовью, Тургенев описывает «воробьиную» летнюю ночь:
.«эти немые молнии, эти сдержанные блистания, казалось, отвечали
тем немым и тайным порывам, которые вспыхивали также во мне...
С приближением солнца все бледнели и сокращались молнии...
И во мне исчезли мои молнии» («Первая любовь», гл. VII).

Изображая соответствие между явлениями природы и жизнью
человеческого сердца, Тургенев вместе с тем часто противопо-
ставляет ликующую природу скорбной судьбе своих героев. Кар-
тина раннего утра, когда «все дышало свежестью, жизнью»,
еще сильнее оттеняет безрадостную любовь Марьи Павловны
(«Затишье»).

«Теплые и живые» описания природы отличаются у Турге-
нева большой простотой, естественностью, чувством меры и гар-
монии.

Сюжеты повестей Тургенева обычно очень несложны. Говоря
его собственными словами: «они просты, как самые основы
жизни». Большим достоинством их, как и всей русской повести
в целом, является быстрое развитие действия. «Русская поэзия,—
писал Чернышевский, — носит в себе зародыши отвращения
к растягиванию сюжета механически подбирающимися подробно-
стями. В повестях и рассказах Пушкина, Лермонтова, Гоголя
общее свойство — краткость и быстрота рассказа» (Н. Г. Черт
нышевский, Поли. собр. соч., т. II, М. 1949, стр. 68).

Ясен, прост и выразителен в повестях Тургенева и его язык,
который Н. А. Добролюбов считал столь же совершенным, как
язык Пушкина и Гоголя.

Художественное мастерство Тургенева достигло полного рас-
цвета в повестях и романах пятидесятых годов, что поставило
его, по утверждению Добролюбова, во главе целой школы русских
беллетристов (Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч., т. II, М.
1935, стр. 243).

Повести и рассказы 1854—1860 гг. печатаются в настоящем
издании по тексту седьмого тома собрания сочинений Тургенева
1883 г., с исправлением опечаток на основании сличения со всеми
предыдущими публикациями и автографами.
ЗАТИШЬЕ

Впервые повесть опубликована в «Современнике» (1854, №9).
На черновом автографе (хранится в Государственной библиотеке
СССР им. В. И. «Пенина) помета Тургенева: «Начата в Петербурге
в понедельник 25-го января. Кончена в Петергофской колонии в
среду 23 июня 1854 года — NB. Писано с большими промежутками».

Работа Тургенева над «Затишьем» не нашла отражения в
переписке писателя. Поэтому почти единственным источником для
изучения творческой истории повести является черновая рукопись,
испещренная многочисленными поправками, дополнениями и со-
кращениями, свидетельствующими о большой требовательности
Тургенев а-художника.

Особое внимание уделил писатель образу Марьи Павловны,
являющемуся центральным в повести. Тургенев много работал
над ее портретом, стремясь, в частности, передать выражение
лица героини, о котором в первоначальном варианте говорилось,
что его «нельзя было назвать гордым, а скорее грубым». В даль-
нейшем, стремясь точнее отразить особенности психологии Марьи
Павловны, Тургенев ввел новые оттенки в прежний портрет:
«Черты ее лица выражали не то чтобы гордость, а суровость, почти
грубость».

Уточняя детали (жесты, движения, манеру речи), автор в ре-
зультате множества поправок сделал образ героини более глубо-
ким и цельным (подробнее см. Л. Крестова. «И. С. Тургенев в ра-
боте над «Затишьем». — «И. С. Тургенев», Сборник под ред.
Н. Л. Бродского. Государственная библиотека СССР имени
Ленина, М. 1940, стр. 164—165).

В первоначальной редакции чернового автографа значитель-
ное место в повести занимала Надежда Алексеевна Ивина (впо-
следствии Веретьева). Сосредоточив затем в процессе работы
развитие сюжета на трагической судьбе Марьи Павловны, автор
тем самым отодвинул образ Ивиной на второй план. В связи
с этим он уничтожил ряд диалогов и сцен, в которых ранее при-
нимала участие Ивина. Стремясь раскрыть в каждом образе
основные черты, Тургенев устранял отдельные частности, нару-
шавшие его целостность. Писатель исключил, например, свое
первоначальное замечание об Астахове: «Никто не любил его
сильно, но некоторые чувствовали к нему расположение. С ним
легко», так как оно противоречило таким свойствам характера
героя, как эгоизм, сухость’ и равнодушие к людям.
Анализ черновой рукописи «Затишья» помогает понять, как
создавал автор реалистические картины действительности, какое
значение придавал он точному и выразительному эпитету. Изобра-
жая дворового мальчишку, который удит рыбу, стоя у коряги,
Тургенев вводит новые детали, создающие живой зрительный
образ: «стоя босиком на полусгнившей коряге» (здесь и ниже
правка Тургенева дается курсивом). Другой пример: «Посмотрите,
как хорошо, — сказала Надежда Алексеевна подошедшему к ней
Владимиру Сергеевичу. — Вот там, внизу, в пруде, звезда
зажглась подле огонька в доме: он красный, а она золотая».
Более выразительным в результате внесенных исправлений стало,
например, описание портрета: «На перегородке висел старый,
почти весь облупившийся портрет напудренной женщины». Стре-
мясь передать ощущение близкого несчастья, Тургенев дополнил
картину тревожной осенней ночи, когда погибла Марья Пав-
ловна, следующими подробностями: «Владимир Сергеевич подошел
к окну и приложился лбом к холодному стеклу. Его собственное
лицо тускло глянуло на него с подворья, словно в черную завесу
уперлись его глаза, и только спустя немного времени он мог раз-
личить на беззвездном небе ветки деревьев, порывисто крутив-
шиеся среди мрака, их тормошил неугомонный ветер».

Готовя в 1856 г. «Затишье» к новому изданию, Тургенев сде-
лал в повести «необходимые прибавления». Самым значительным
«прибавлением» явилась вновь написанная глава (четвертая):
свидание Веретьева и Марьи Павловны в «заказе» !.

Весьма вероятно, что эта вставка была вызвана критическими
замечаниями, появившимися в «Санктпетербургских ведомостях»
(1854, № 218). Отмечая, что Тургенев-представил в образе Ве-
ретьева «натуру широкую, могучую», критик считал естественным,
что «Марья Павловна страстно полюбила его». «Но остается
странною загадкою, — указывал он, — почему он [Веретьев]... не
предается с увлечением этой женщине... не облагораживается лю-
бовью к ней?» Критику непонятно, почему происходит трагическая
развязка. «Или автор неправильно и слишком поэтически изобра-
зил Веретьева в начале повести; или должны существовать какие-
нибудь препятствия женитьбе Веретьева на Марье Павловне».

В новой главе Тургенев полнее обрисовал характеры обоих
героев и резче противопоставил их друг другу. Особенно ярко
в этой сцене передана художником поэтичность и глубина натуры

1 Прежняя четвертая глава стала пятой и т. д.
Марьи Павловны, нежность и сила ее любви. Вместе с тем в
сцене свидания отчетливей раскрываются. слабые стороны’ в ха-
рактере Веретьева — человека незаурядного, но безвольного и не
способного на большое й сильное чувство. Критическую оценку
образа Веретьева Тургенев усиливает и в последующих главах
повести, подчеркивая его циническое равнодушие даже к тем,
«которые были бы готовы всем пожертвовать» для него. Неис-
кренне звучит и признание Веретьева, введенное в эпилог повести,
будто бы после гибели Марьи Павловны его'сопровождает «везде,
•всюду одно ужасное воспоминание, один призрак». Изменения,
произведенные Тургеневым для издания 1856 г., сделали более
убедительным и трагический финал повести и вывод автора о ко-
рённой бесполезности Веретьевых.

Большое значение’ для понимания «Затишья» имеет стихо-
творение Пушкина «Анчар», чтение которого произвело такое
сильное впечатление на героиню. Но какие именно строки произ-
ведения должна Читать Марья Павловна наедине, ночью, Турге-
нев решил не сразу. В чёрновом автографе она деклам1ирует
начало стихотворения («Природа жаждущих степей // Его в день
гнева породила // И зелень мертвую ветвей // И корни ядом
напоила»), которое автор тут же заменяет строками: «И умер
бедный раб у ног//Непобедимого владыки» (в 1856 г. они были
перенесены в новую главу). В журнальном тексте 1854 г. Турге-
нев снова заменяет эти стихи новыми: «Анчар, как грозный ча-
совой//Стоит один во всей вселенной». И только в 1856 г. он
вкладывает в уста Марьи Павловны строки: «Но человека че-
ловек//Послал к анчару властным взглядом», в которых раскры-
вается философский смысл жизненной драмы Марьи Павловны.

По свидетельству Н. А. Островской, прототипом Марьи Пав-
ловны послужила «девушка, малороссиянка, которую он [Тургенев]
знавал в молодости и в которую был немножко даже влюблен.
«И она действительно стихов не любила, — говорил Тургенев.—
Я в самом деле однажды прочел ей «Анчара» и — он произвел
впечатление». — «Сюжет, конечно, сочинен? — спросила я. — Она,
надеюсь, не утопилась?..» — «Конечно, нет, — отвечал Иван Сер-
геевич,— хотя она и была способна на это» (Воспоминания
Н. А. Островской, «Тургеневский сборник», под ред. Н. К. Пикса-
нова, М. 1915, стр. 91). В тех же воспоминаниях приведено призна-
ние Тургенева, что ему долго не удавалось описание утра в новой
IV главе. «Только сижу я раз в своей комнате за книгой, — расска-
зывал он Н. А. Островской, — вдруг точно что-то толкнуло меня —
прошептало мне: «Невинная торжественность утра». Я вскочил
даже. «Вот они! вот они, настоящие слова!» (там ж е, стр. 78—79).

Появление повести «Затишье», затронувшей, по словам
одного из критиков, ряд «самых больных сторон образованной
сферы нашего общества» («Библиотека для чтения», 1856, т. III,
Журналистика, стр. 16), вызвало живые отклики. Естественно,
что оценка произведения была различной у представителей
«эстетической школы» и у революционных демократов.

В статье «Повести и рассказы И. С. Тургенева» критик либе-
рального направления С. Дудышкин указал на близость Be*
ретьева к «лишним людям» и решительно осудил его за разрыв
со своей средой, за нежелание работать. Веретьев, по его мне-
нию, «талантливая русская натура, на многое годная и никуда
не годная» («Отечественные записки», 1857, № 1, Критика и биб-
лиография, стр. 17). Обилие «маленьких дарований» находил
у Веретьева А. В. Дружинин, который, однако, осуждал в нем
эгоиста, зараженного полуобразованием, провинциального Дон
Жуана, который любит «прожигать жизнь» (А. В. Дружинин,
Собр. соч., т. VII, СПБ. 1865, стр. 352).

В отличие от названных критиков Д. И. Писарев, анализи-
руя образ Веретьева, видит причины его появления в обществен-
ных условиях русской действительности. Веретьев, по его словам,
принадлежит к людям «с кипучими силами, с огневым темпера-
ментом, с огромными страстями, с резкими недостатками, но
с яркими талантами и с могучими стремлениями». Но, утверждал
Писарев, для них нет настоящей сферы общественной деятель-
ности: «Дарования и силы этих людей разбрасываются, тратятся на
пустяки, и сами они видят это, и самим им жаль себя, и досадно на
себя, и хочется забыться, утопить тяжелое чувство, размыкать
горе» (Д. И. Писарев, Избр. соч., т. I, М. 1934, стр. 145).

Деятели революционно-демократического лагеря высоко оце-
нили типичность другого образа повести — Астахова. Н. А. Не-
красов, причисляя его к тем «благоразумным молодым людям»,
для которых решены все вопросы жизни, писал: «Кто не встре-
чал в последнее время таких молодых людей? кто не заметил,
как эти люди благоразумны во всех случаях жизни, как шаги их
по пути ее тверды и верны!.. Нам некогда входить в подробности,
и потому тем, кто хочет познакомиться с этим типом новейших
молодых людей, которых особенно много развелось теперь
в Петербурге, напомним повесть г. Тургенева «Затишье» и
одно из действующих лиц в ней — Владимира Сергеича Аста*.
хова» (Н. Некрасов, Поли. собр. соч. и писем, т. 9, М. 1950»
стр. 288). В Астахове Чернышевский видел «бездушного пошлеца,
который свою низость и бесчувственность прикрывает европей-
скими фразами и приличными манерами» (Н. Г. Чернышев-
ский, Поли. собр. соч., т. IV, М. 1948, стр. 699).

Повесть Тургенева «Затишье» упоминает Л. Н. Толстой в ро-
мане «Воскресение». Героиня произведения, Катюша Маслова, при
первой встрече с Нехлюдовым «рассуждала с ним про «Затишье»
(Л. Н. Толстой, Воскресение. Черновые редакции и варианты.
Поли. собр. соч., т. 33, стр. 57). В окончательном тексте романа
Толстой пишет: «Больше всего ей [Катюше] нравилось «За-
тишье» Тургенева» (ч. 1, гл. XII).

Стр. 8. Котелки — орловско-тульское название кренделей.

Стр. 11. «Галатея»— литературный журнал (Москва, 1829—
1830), который издавал преподаватель Московского университета
и учитель Лермонтова С. Е. Раич (1792—1855). В журнале при-
нимало участие большое количество провинциальных малоизвест-
ных писателей.

Стр. 16. Дамон и Финтий (а не Пифион) —легендарные жи-
тели Сиракуз, известные своей преданной дружбой.

Стр. 18. ...ты у меня настоящая Бобелина. — Бобелина (Бобо-
лина)—участница национально-освободительной войны грече-
ского народа против турецкого ига, убитая в 1825 г. Сравнивая
Марью Павловну с Бобелиной, популярный образ которой про-
ник даже в русский лубок, Тургенев мог воспользоваться той
характеристикой, которая была дана ей в распространенном
энциклопедическом словаре Плюшара: «Наружность Бобелины,—
писал К. М. Базили, повидимому знавший ее лично, — не имела
ничего воинственного, кроме лица, загорелого от солнца, и прие-
мов, несколько грубых от долгой жизни на палубе военного кораб-
ля» (Энциклопедический словарь А. Плюшара, СПБ. 1836, стр. 136).

Стр. 22. Клеппер.— немецкая порода верховых лошадей.

Стр. 38. «Солнце на закате» — песня, сочиненная в конце
XVIII в. поэтом-песенником С. Митрофановьш и получившая ши-
рокое распространение в городской демократической среде.

Знаменитый Илья — цыган Илья Соколов, создавший широко
известный в Москве «Соколовский хор цыган» (1820—1840).

Стр. 43. «На почве чахлой и скупой» — первая строка стихо-
творения Пушкина «Анчар» (1828), п£оцитирована неточно, надо;
«В пустыне чахлой и скупой».
Стр. 43. Датура — латинское название ядовитого растения
дурмана.

Стр. 46. Что за комиссия, создатель... — Веретьев пародирует
восклицание Фамусова из комедии «Горе от ума»: «Что за комис-
сия, создатель, быть взрослой дочери отцом».

Стр. 50. ...Перед Милосскою Кипридой — из стихотворения
Пушкина «Кто знает край, где небо блещет» (1828). Процитиро-
вано неточно: у Пушкина — «Пред флорентийскою Кипридой...»

Стр. 70. «Крамбамбули» — немецкая студенческая песня, пере-
вод которой приписывается Н. М. Языкову (см. комментарии
М. К. Азадовского. — Н. М. Языков, Поли. собр. стихотворе-
ний», '«Academia», 1934, стр. 795—796).

Стр. 74. Пощебелил, да и за щеку. — Употребление глагола
«щебелить», отсутствующего в словаре Даля, отмечено советскими
диалектологами в Тульской области в значении «лущить орехи,
подсолнухи». В прежнее время он применялся, вероятно, и
в смысле «жевать» (например, табачную жвачку). В письме
к Я. Полонскому от 20 февраля 1869 г. Тургенев писал о романе
Гончарова «Обрыв», в котором видел «длинноты нестерпи-
мые»: «Так щебелить, и за щеку класть, и опять выкидывать, и
опять жевать — на удивление всей Европы...» (И. С. Тургенев,
Собр. соч., т. 11, М. 1949, стр. 250—251).

ПЕРЕПИСКА

Повесть впервые напечатана в «Отечественных записках»
(1856, № 1). Черновой автограф хранится в Институте русской
литературы АН СССР (Пушкинский дом). Предисловие и первая
страница находятся в Центральном Государственном архиве лите-
ратуры и искусства (ЦГАЛИ).

На черновом автографе помета: «Кончена 8 декабря 1854 г.
Начата в 1844 г.!!!» Самое раннее упоминание о повести содер-
жится в письме к издателю «Отечественных записок» Крневскому
от 10/22 января 1850 г. «Кстати, говорил я вам об одной небольшой
вещице под названием «Переписка»? Я вам и ее могу выслать»
(И. С. Тургенев, Собр. соч., т. И, М. 1949, стр. 87).

21 октября 1852 г. Некрасов просил Тургенева прислать
«Переписку» для опубликования в «Современнике» (Н. А. Н е-
к р а с о в, Поли. собр. соч. и писем, т. 10, 1952, стр. 180). В 1855 г.
«Переписка» была отдана в «Современник», однако цензор Беке-
тов не разрешил ее напечатать. 13 июня 1855 г. Тургенев писал
Панаеву: «Я должен тебе сказать, что я рад отказу Бекетова;
если б он пропустил «Переписку» — и она бы у вас явилась — я был
бы поставлен в весьма ложное и неприятное положение к Краёв-
скому, которому эта повесть — пока — принадлежит» («Тур-
генев и круг «Современника», «Academia», М. — Л. 1930, стр. 35).

Изучение чернового автографа «Переписки» позволяет устано-
вить в творческой работе Тургенева над повестью два этапа, раз-
деленных десятилетием, что подтверждается разницей в почерке
и пометами автора. В первых письмах (I — VI) развивается
в основном тема личных отношений Алексея Петровича и Марии
Александровны Б.; в этих письмах можно, обнаружить автобио-
графическую основу — отзвуки романа Тургенева с Т. А. Бакуни-
ной: действие повести отнесено к 1840—1842 гг., когда Тургенев
постоянно встречался с Бакуниными. V и VII письма помечены
в автографе: «Село Ш...но», что несомненно означает село Шаш-
кино (Мценского уезда, Орловской губернии), где в 1842 г.
гостила Т. А. Бакунина (А. А. Корнилов, Годы странствий
Михаила Бакунина, Л. 1925, стр. 132).

'Возвратившись к прерванной работе через десять лет, Тур-
генев расширяет идейный замысел повести. В дополнительно
написанных письмах VII—XV на первый план выдвинут вопрос о
судьбе передового дворянского 1интелли1гента и русской женщины.

Подготовляя повесть для напечатания в «Отечественных
записках», Тургенев устранил некоторые подробности, в которых
повторялись уже намеченные в повести мотивы. Так, например,
писатель вычеркнул то место IV письма, где Алексей Петрович
осуждал себя за «дрянное самолюбие»: «Я, кажется добился, на-
конец, смирения и перестал воображать себя средоточием все-
ленной. А прежде-то, боже мой! Каждый человек самому себе
дорог и до конца жизни собой не налюбуется; но многие люди
(и первый я, грешный), сверх того, еще одарены страстью сооб-
щать другим все свои впечатленья. Они с таким умиленьем, так
нежно, снисходительно, так аппетитно рассказывают нам о своих
привычках, даже странностях, даже слабостях, как будто никто,
разве уж какой-нибудь самый ограниченный и завистливый чудак,
не может не принимать живейшее участие в их рассказах».

Пересматривая журнальный текст «Переписки» для издания
1865 г.» автор сильнее подчеркнул типическое в характере героя,
дворянина-интеллигента сороковых годов. Заключение XV письма
Тургенев дополнил следующим абзацем, в котором герой подво-
дит итог своей неудавшейся жизни: «Экая, как подумаешь, моя
судьба-то! В первой молодости я непременно хотел завоевать себе
небо... потом я пустился мечтать о благе всего человечества,
о благе родины; потом и это прошло: я думал только, как бы
устроить себе домашнюю, семейную жизнь... да споткнулся о мура-
вейник — и бух оземь, да в могилу... Уж какие мы, русские,
мастера кончать таким манером!»

Стр. 92. ...вот в чем вопрос — цитата из знаменитого монолога
Гамлета «Быть или не быть» в одноименной трагедии Шекспира.
В черновой рукописи после слов «вот в чем вопрос» были слова:
«сказал Гамлет и говорю я», которые Тургенев вычеркнул.

Стр. 94. ...бесплодность ума, «кипящего в действии пустом» —
перифраз последних двух строк XXII строфы VII главы «Евгения
Онегина: «... с его озлобленным умом, кипящим в действии пустом».

И мы бывали в Аркадии, и мы скитались по светлым ее
полям — перифраз начальной строки стихотворения Шиллера
«Resignation» (1784): «Auch ich war in Arkadien geboren»
(«И я рожден в Аркадии»).

Стр. 95. Не плакать сладостно, как первый иудей на рубеже
страны обетованной — неточная цитата из стихотворения А. А. Фета
«Когда мои мечты за гранью прошлых дней» (1845) из цикла
«Элегии».

Облаком волнистым — стихотворение А. А. Фета (1843) из
цикла «Мелодии».

Стр. 96. Разве счастие не было «так близко, так возможно» —
неточная цитата из XLVII строфы VIII главы «Евгения Онегина»
(надо: «А счастье было так возможно, так близко!»).

Стр. 102. ...я исподтишка ношу мужскую одежду и вместо
«здравствуйте», отрывисто говорю: «Жорж Занд!» — Жорж Занд
(правильно: Жорж Санд, 1804—1876)—псевдоним известной
французской писательницы Авроры Дюдеван. Романы Ж. Санд,
провозглашавшие идеи эмансипации женщин, возбудили всеобщее
внимание в тридцатые — сороковые годы XIX столетия. В 1854 г.
газеты сообщали, что Ж. Санд «ходит в мужском костюме»
(«СПБ ведомости», 1854, № 108).

Стр. 108. Chiaja (Киайя) — набережная в Неаполе; Байя —
древнеримский приморский город в Кампанье недалеко от Неа-
поля. Необычайно живописные развалины античных дворцов и
храмов привлекали в Байю многочисленных туристов.

Стр. 110. Я вспомнил свое пребывание в Неаполе... Погода и
тогда стояла великолепная, май только что начинался; мне недавно
минуло двадцать два года. — Приведенные слова указывают на
автобиографический характер страниц «Переписки», посвященных
описанию Неаполя. И. С. Тургенев был в Неаполе в апреле — мае
1840 г., почти в том же возрасте, что Алексей Петрович (см. письмо
И. С. Тургенева Н. В. Станкевичу из Неаполя 26—27 апреля
1840 г. — «Звенья», т. V, М.— Л. 1935, стр. 252—255).

Стр. 111. ...как Репетилов, попросил, чтобы везли меня куда-
нибудь. — Имеется в виду реплика Репетилова из 9-го явления
4 действия комедии Грибоедова «Горе от ума»: «Поди, сажай меня
в карету, вези куда-нибудь»,

яков пасынков

Повесть впервые напечатана в «Отечественных записках»
(1855, № 4) с подзаголовком «Из воспоминаний человека в от-
ставке». На черновой рукописи (хранится в парижском архиве
Тургенева) помечено:

«Начат в воскресение 13 февраля	]

кончен в пятницу 26 февраля	I 1855

С. Петербург J

Wage du zu irren und zu traumen» L

На обороте титульного листа подзаголовок: «Отрывок из вос-
поминаний человека в отставке». Эпиграф из Шиллера позднее
Тургенев перенес в «Песнь торжествующей любви» (A. Mazon,
Manuscrits parisiens d’lvan Tourguenev, Paris, 1930, p. 56).

Тургенев одновременно работал над «Яковом Пасынковым» и
над романом «Рудин»: в черновых набросках романа Волынцев и
его сестра носят фамилию Пасынковых (Г. В. Прохоров,
Творческая история романа «Рудин» — «И. С. Тургенев», Мате-
риалы и исследования, Орел, 1940, стр. 115).

Перерабатывая журнальный текст повести для издания
1856 г., Тургенев счел лишними следующие подробности в харак-
теристике Якова Пасынкова: «В Пасынкове не было ничего раз-
дражительного, болезненного; он никаких чувствительностей тер-
петь не мог».	i

Особенно существенна для понимания замысла повести и
характеров героев (Якова Пасынкова и Варвары прежде всего)
большая вставка, сделанная Тургеневым для издания 1856 г.
(см. наст, том, гл. 1, стр. 133—135 со слов: «Бывало, он придет...»

J Дерзай заблуждаться и мечтать (нем.)9
и.кончая словами: «... возвратиться к моему рассказу»). Благо:
даря этим дополнениям образ Пасынкова становится более разно-
сторонним. Черты «просветителя» и. «пропагандиста» — «хотя для
одной женской души, да пропагандиста», как писал позднее
Н. А. Добролюбов, отчетливее выступают . в нем в редакции
1856 г. Пасынков стремится^ например, знакомить сестер Злот-
нццких со «вновь вышедшими сочинениями», которые он любил
.читать вслух, «изредка прерывая самого себя короткими сужде-
ниями или восклицаниями». Полнее показаны теперь интересы
Пасынкова, поклонника не только романтической поэзии, каким
он представлен в начале повести, но и музыки. «Он уверял, что
когда при нем играли «Созвездия» [Шуберта], ему всегда каза;
лось, что вместе со звуками какие-то голубые длинные лучи лились
с вышины ему прямо в грудь». В новой редакции 1856 г. яснее
вырисовывается характер Варвары и ее глубоко затаенная любовь
к Пасынкову. Добавления, сделанные Тургеневым в издании
1856 г., придали всему произведению большую композиционную
стройность и художественную убедительность.

Появившись в годы резкого обострения идейной борьбы
в области литературной критики и эстетической теории, повесть
«Яков Пасынков» была по-разному оценена критиками. Защитник
«эстетического направления», А. В. Дружинин, дал тенденциозное
и в сущности произвольное истолкование смысла повести.
В «Якове Пасынкове» он увидел протест против «современной
иронии (то есть обличительного направления. — Л. К.), много лет
царапавшей то, что стоило любви, а не иронии». Вместе с тем,
с точки зрения Дружинина, повесть имела существенные недо-
статки художественной формы: «Ни интриги, ни характеров, ни
анализа высоких духовных ощущений не находим мы в рассказе
о последнем романтике» (А. В. Дружинин, Поли. собр. соч.,
т. VII, 1865, стр. 359). По мнению другого либерального критика
С. Дудышкина, герои повестей Тургенева изображены как идеалы.
Кроме того, в его произведениях нет эволюции образов, -все они —
от «Андрея», «Колосова» до «Рудина» —на одно лицо («Повести
и рассказы И. С. Тургенева», «Отечественные записки», 1857, № 1,
«Критика и библиография», стр. 12 и 27).

С решительным возражением Дудышкину выступил Н. Г. Чер-
нышевский: «...возможно ли сказать, что хотя одно из этих лиц
выставлено идеалом? Ничего подобного и не бывало». По словам
Чернышевского, «параллель между ими (в статье Добролюбова,
см. ниже — Л. К.) проводилась вовсе не затем, чтобы показать их
одинаковость... а затем, чтобы показать различие между характе-
ром эпох, которым принадлежат они» (Н. Г. Чернышевский,
Заметки о журналах. Январь 1857 г. Поли. собр. соч., т. IV,
М. 1948, стр. 698).

Н. А. Добролюбов в статье «Когда же придет настоящий
день?» писал, что интерес повестей Тургенева составляли обыкно-
венно «сборы на борьбу и страдания героя, хлопотавшего
о победе своих начал, и его падение пред подавляющею силою
людской пошлости». Вместе с тем Добролюбов обращал внима-
ние на эволюцию типа «лишнего человека» в связи с изменением
исторических условий. «Разумеется, — писал критик, — самые
основания борьбы, то есть идеи и стремления, видоизменялись в
каждом произведении или, с течением времени и обстоятельств,
выказывались более определенно и резко. Таким образом, Лиш-
него человека сменял Пасынков, Пасынкова — Рудин, Рудина —
Лаврецкий». В той же статье Добролюбов указывал на односто-
ронний характер деятельности «лишних людей» («отличных, бла-
городных, умных, но в сущности бездельных»), не способных к борь-
бе, противопоставив им нового героя—разночинца-революционера
(Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч., т. И, 1935, стр. 209).

Мастерство Тургенева-беллетриста высоко оценил Г. Флобер.
Он писал Тургеневу: «Изображая частности, вы создаете целое. Как
много из того, что я перечувствовал, из того, что я испытал, я вновь
нашел у Вас, в «Трех встречах», в «Якове Пасынкове», «Дневнике
лишнего человека» и т. д. — везде» (Флобер — Тургеневу, 16 марта
1863 г. — «Лит. газета», 1946, № 50 (2313) от 14 декабря).

Стр. 130. Матисон Фридрих (1761—1831)—немецкий поэт,
автор сентиментальных элегий.

Уланд Людвиг (1787—1862)—немецкий поэт-романтик, бал-
лады и романсы которого переводились на русский язык В. А. Жу-
ковским и А. А. Фетом.

Стр. 139. Дром (орловско-курский диалект) — бурелом, ва-
лежник.

Стр. 146. Соседка есть у них одна. — Цитата из стихотворе-
ния М. Ю. Лермонтова «Завещание» (1840).

Стр. 150. ...море... все золотое, и по нем голубые острова, мра-
морные храмы, пальмы, фимиам... — Картина, возникшая в вооб-
ражении Якова Пасынкова в предсмертном бреду, во многом
близка той, которую позднее Тургенев изобразил в стихотворении
в прозе «Лазурное царство» (1878).
ФАУСТ

Впервые опубликовано в «Современнике» (1856, № 10). Под-
заголовок «Рассказ в 9 письмах». Автограф повести неизвестен.

Тургенев начал работать над «Фаустом» в первых числах
июля 1856 г., когда находился в Спасском. Черновой текст произ-
ведения он прочитал сначала Боткину (в Москве), а затем Не-
красову и Панаеву (в Петербурге), которые дали ему ряд сове-
тов. «Фауст» с твоими переделками, — писал Тургенев Боткину
21 июля 1856 г., — понравился ему [Некрасову] так, как ничто
мое ему не нравилось, — это его слова» (В. П. Боткин и
И. С. Тургенев, Неизданная переписка, М. — Л. 1930, стр. 88).
22 июля 1856 г. Некрасов сообщал Л. Н. Толстому: «Какую он
[Тургенев] чудесную повесть написал! («Фауст»). Жаль только,
что не кончил — и увез с собою за границу» (Н. А. Некрасов,
Поли. собр. соч., т. 10, М. 1952, стр. 283).

В Париже писатель продолжал работу над повестью, исправ-
ляя ее по не дошедшим до нас замечаниям Боткина, Некрасова
и Панаева. 18/30 августа 1856 г. рукопись была отправлена в ре-
дакцию журнала «Современник» («Тургенев и круг «Современ-
ника», М. — Л. 1930, стр. 45—46).

Великое произведение Гете «Фауст» привлекало внимание
Тургенева еще в молодые годы. В 1844 г. он сделал перевод послед-
ней сцены 1-й части «Фауста», который высоко оценил Белинский.
Годом позже Тургенев напечатал большую статью, где, подробно
разобрав перевод «Фауста», выполненный М. Вронченко, высказал
свое воззрение на трагедию Гете: «Фауст»... — писал Тургенев,—
является нам самым полным выражением эпохи... когда началась,
наконец, борьба между старым и новым временем, и люди, кроме
человеческого разума и природы, не признавали ничего непоколе-
бимого» (И. С. Тургенев, Собр. соч., т. 10, М. 1949, стр. 381).

В этом произведении Гете молодой Тургенев ценил возвы-
шенный пафос отрицания — стремление освободиться от «ига
преданий, схоластики и вообще всякого авторитета». «В жизни
каждого из нас есть эпоха, — писал он, — когда «Фауст» нам
является самым замечательным созданием человеческого ума».
Гете, по мнению писателя, «первый заступился... за права отдель-
ного, страстного, ограниченного человека; он показал, что в нем
таится несокрушимая сила...» (там же, стр. 371, 382 и 384).

Утверждая это освободительное начало в произведении Гете,
Тургенев вместе с тем подходит к нему критически. Герой траге*.
дии Гете — эгоист, он заботится «об одной своей особе», «об
одном себе». Рассматривая индивидуализм, выраженный в
«Фаусте» с точки зрения сознания, умудренного опытом почти це-
лой половины XIX в., Тургенев видит в нем пройденную челове-
ческой мыслью ступень: «Краеугольный камень человека, — ука-
зывает он, — не есть он сам, как неделимая единица, но челове-
чество, общество». Противоречия личности, по мнению Тургенева,
разрешаются вне ее, в «сфере человеческой действительности»,
в обществе: «Только тот... — по его словам, — действительно за-
служивает название человека, кто сумеет выйти из этого волшеб-
ного круга и пойти далее, вперед, к своей цели» (там же,
стр. 382, стр. 371, см. А. Лаврецкий, Литературно-эстетические
взгляды Тургенева — «Литературный критик», 1938, № И, стр. 72).
Поэтому, полагает Тургенев, «Фауст» Гете, оставаясь «вели-
чавым и прекрасным произведением», не может удовлетворить
новое поколение. В духе работ зрелого Белинского, видевшего
в социальной проблематике основу реалистического искусства,
Тургенев противопоставляет в своей статье Гете «меньшие та-
ланты» — зато отражающие противоречия эпохи. «Мы... — указы-
вает писатель, — стали похожи на людей, которые при виде пре-
красной картины, изображающей нищего, не могут любоваться
«художественностью воспроизведения», но печально тревожатся
мыслью о возможности нищих в наше время...» (И.. С. Турге-
нев, Собр. соч., т. 10, М. 1949, стр. 384).	•

В повести «Фауст», написанной через одиннадцать лет после
опубликования статьи, Тургенев снова обращается к произведе-
нию Гете. «Было время, я знал «Фауста» наизусть... — вспоминает
герой повести. — Моя молодость пришла и стала передо мною,
как призрак; огнем, отравой побежала она по жилам, сердце рас-
ширилось... что-то рвануло по его струнам, и закипели желания...»
Стараясь разрушить ограниченный мир, в котором жила и воспи-
тывалась героиня, Павел Александрович Б. знакомит ее, не про-
читавшую за всю жизнь ни одного романа, ни одного «выдуман-
ного» сочинения, с «Фаустом» . Он предполагает, что трагедия
Гете разбудит в ней жажду счастья, а главное, освободит от «ига
преданий, схоластики и вообще всякого авторитета» — и достигает
желаемого. Но Вера, которой поэзия открывает неизведанное ра-
нее чувство любви и жажду счастья, гибнет.

В повести «Фауст» Тургенев отошел от своих прежних выска-:
занных им в сороковые годы в статье о трагедии Гете взглядов,
которые, сложились под влиянием революционно-демократической
критики Белинского.

Изображая напряженную внутреннюю борьбу героя. Павла
Александровича Б., полюбившего «жену другого», Тургенев в по-
вести «Фауст» создает коллизию, которая (так же как и в романе
«Дворянское гнездо») зависит от общественных понятий и нравов
русской жизни (ср. Н. А. Д о бр о л ю б о в, Поли. собр. соч , т. II,
стр. 211). Однако писатель не раскрывает в этой повести значения
общественных условий, вызвавших драматический конфликт. Герой
«Фауста», индивидуалист, стремящийся к личному счастью, прихо-
дит к -идеалистическим выводам о необходимости отречения. Идея
отречения от счастья, смирения перед ударами судьбы звучит во
многих повестях Тургенева пятидесятых годов: в «Переписке»
герой повести говорит: «не счастье, а достоинство человеческое —
главная цель в жизни»; «у нас у всех есть один якорь... чувство
долга», — замечает Софья Злотницкая («Яков Пасынков»); в
«Фаусте» эта мысль выражена с наибольшей полнотой и опреде-
ленностью: «Одно убеждение вынес я из опыта последних годов:
жизнь не шутка и не забава, жизнь даже не наслаждение...
жизнь тяжелый труд.. Отречение, отречение постоянное — вот се
тайный смысл, ее разгадка: не исполнение любимых мыслей и
мечтаний, как бы они возвышенны ни были, — исполнение долга,
вот о чем следует заботиться человеку; не наложив на себя цепей,
железных цепей долга, не может он дойти, не падая, до конца
своего поприща...» — таков философский смысл повести.

Еще большее отступление от взглядов сороковых годов до-
пускает Тургенев — всегдашний защитник разума и критики,
пытаясь объяснить катастрофу, происшедшую в жизни его героев,
вмешательством таинственных сил. «Мы все должны смириться
и преклонить головы перед неведомым», — пишет он, становясь тем
самым на идеалистические позиции. Ложная идея произведения
повлекла за собой также отклонение Тургенева-художника от
реализма. Изображая гибель Веры, как «тайную игру судьбы»,
как «таинственную» связь с судьбой предков, писатель вводит
биографию ее деда Ладанова, алхимика XVIII в. Той же таин-
ственностью и недосказанностью проникнут образ матери Ельцо-
вой/ Как нечто загадочное и непонятное изображает писатель и
тревогу героя во время болезни Веры. Недаром в описании по-
являются неопределенные формы: «кто-то» зовет героя умоляю-
щим голосом, словно «кого-то резали в отдалении».
При переработке журнального текста писатель несколько
ослабил «элемент ужасного» в описании последней встречи Павла
Александровича с Верой, исключив следующие строки: «...вдруг
она раскрыла глаза, устремила их на меня, вгляделась и, к ужасу
моему, внезапно приподнялась».

Тургенев указывал, что, создавая образ Веры Ельцовой, он
имел в виду М. Н. Толстую, сестру Л. Н. Толстого. Не раз Тур-
генев писал о ней, как о «привлекательнейшем существе», «милой,
умной женщине», в которую «готов влюбиться» (И. Л. Толстой,
Мои воспоминания, М. 1914, стр. 256; см. письма Тургенева
к М. Н. Толстой, «Звенья», т. I, М. — Л. 1932, стр. 282—295 и
Сб. «И. С. Тургенев», М. 1940, стр. 111—112).

В описании имения Павла Александровича Б. дана обста-
новка с. Спасского, на что указывал сам автор: «...Спасское —
название небольшого поместья, принадлежащего мне... Мой домик
мал и убог... Только сад большой и красивый с великолепными
липовыми аллеями; если вы помните мою повесть «Фауст», там
все списано с действительности...» (Тургенев — Т. Шторму,
6 июля 1868 г., Собр. соч., т. 11, М. 1949, стр. 242).

Представители «эстетической школы», например П. В. Аннен-

ков, восхищались повестью, где, как им казалось, отсутствовал
сатирический элемент (ср. письма П. В. Анненкова — Тургеневу,

«Труды Публичной библиотеки СССР имени Ленина», вып. III,
М. 1934, стр. 59). По словам Боткина, в повести обнаружилось

подлинное дарование Тургенева — «лирика» (В. П. Боткин и
И. С. Тургенев, Неизданная переписка, М. — Л. 1930, стр. 102).
Отрицательно отнеслись к «Фаусту» Герцен и Огарев.

«После первого письма, — писал Герцен 26 сентября 1856 г. Тур-
геневу, — chef d’oeuvre слога во всех отношениях, я не того

ждал. Куда нам заходить в романтическое Замоскворечье, — мы
люди земляные, жиленные да костяные» (А. И. Герцен, Поли,
собр. соч. и писем, т. VIII, П. 1917, стр. 340). Осудил повесть и
Огарев: «Происшествие кажется придуманным с каким-то уси-
лием для того, чтоб высказать неясные мнения о таинственном

мире, в который вы сами не верите; точно автор, вопреки
себе, хочет показать реальность чего-то, чего он сам не понимает...
В вашем «Фаусте» фантастическая сторона прилеплена; повесть
может обойтись и без нее. Между тем психологическая сторона
развития любви вследствие поэтического настроения при чтении
«Фауста» не развита. Любовь является фразисто. Это не юное
увлечение при чтении, как у Francesca di Rimini, а что-то
натянутое. Перечтите сами хладнокровно и, может быть, согласи*
тесь со мной» (Огарев — Тургеневу, 26 сентября 1856 г. — «Со-
временник», 1913, июнь, стр. 7—8). Сам Тургенев признавал, что
«напрасно хватил ... фантастического элемента» (Тургенев — Лон-
гинову 7/19 ноября 1856 г. — Сборник Пушкинского дома на
1923 год, 1922, стр. 147).

В статье «Русский человек на rendez-vous» Чернышевский,
считая конфликт повести типичным для произведений Тургенева,
писал: «В «Фаусте» герой старается ободрить себя тем, что ни он,
ни Вера не имеют друг к другу серьезного чувства; сидеть с ней,
мечтать о ней — это его дело, но по части решительности, даже в
словах, он держит себя так, что Вера сама должна сказать ему,
что любит его... Не удивительно, что после такого поведения люби-
мого человека (иначе как «поведением» нельзя назвать образ по-
ступков этого господина) у бедной женщины сделалась нервическая
горячка; еще натуральнее, что потом он стал плакаться на свою
судьбу. Это в «Фаусте»; почти то же и в «Рудине» (Н. Г. Ч е р н ы-
ш ев с кий, Поли. собр. соч., т. V, М. 1950, стр. 158—159).

В «Современнике» «Фауст» был напечатан рядом с новым
переводом «Фауста» Гете, сделанным А. Струговщиковым. Редак-
ция журнала первоначально предполагала сопроводить этот пере-
вод комментариями Чернышевского, который считал Фауста
«представителем стремлений и борьбы, возникающих не из слу-
чайных обстоятельств времени и места, а рождаемых самою на-
турою человека, как скоро он достигает той поры, когда перестает
подчиняться в своих понятиях внешнему авторитету» (Н. Г. Чер-
нышевский, Поли. собр. соч., т. Ill, М. 1947, стр. 867). Однако
указанная статья Чернышевского, сохранившаяся в рукописи и
в корректуре, по причинам, оставшимся неизвестными, не появи-
лась в «Современнике».

Мысль Тургенева, высказанная в повести «Фауст» о «желез-
ных цепях долга», о необходимости «отречения» от счастья, вы-
звала резкую отповедь Добролюбова. «Взгляд этот крайне печа-
лен, — писал критик, — потому что потребности человеческой
природы он прямо признает противными требованиям долга»
(Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч., т. III, 1936, стр. 67).

Рассматривая вопрос об «истинной нравственности» нового
человека, представителя разночинной демократии, Добролюбов
в статье «Благонамеренность и деятельность» указывал: «Нам не
представляют внутренней работы и нравственной борьбы чело-
века, сознавшего ложность настоящего порядка и упорно, неот*.
ступно добивающегося истины; нового Фауста никто нам и не думал
изображать, хоть у нас есть даже и повесть с таким названием...»
(Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч., т. II, 1935, стр. 248).

Д. И. Писарев правильно отметил: «Образы, в которых Тур-
генев выразил свою идею, стоят на границе фантастического
мира. Он взял исключительную личность, поставил ее в зависи-
мость от другой исключительной личности, создал для нее исклю-
чительное положение и вывел крайние последствия из этих
исключительных данных» (Д. Писарев, Избр. соч., М. 1934,
т. I, стр. 176).

Стр. 161. Entbehren sollst du, sollst entbehren!— Эпиграф к по-
вести является 1549 стихом 1-й части «Фауста» (сцена «Studier-
zimmer»). В журнальном тексте Тургенев привел неточную ци-
тату: «Entsagen sollst du, sollst entsagen».

Вот я опять в своем старом гнезде, в котором не был — страш-
но вымолвить — целых девять лет. — В журнальном тексте повести
далее имелась фраза: «Чего, чего не перебывало в эти девять лет».

Стр. 163. Геркулес фарнезский — знаменитая статуя отдыхаю-
щего Геракла (Геркулеса), находится в Неаполитанском музее.

...и та не дождалась меня, как Аргос дождался Улисса.—
Имеется в виду эпизод из «Одиссеи» Гомера, в котором говорится
о смерти Аргоса — любимого охотничьего пса Одиссея (Улисса),
умершего тотчас после возвращения хозяина из странствований
(XVII песнь).

Стр. 164. Манон Леско — героиня знаменитого романа «Исто-
рия кавалера де Грие и Манон Леско» (1733) аббата А. Ф. Прево
(1697—1763).

...сцены из д'арленкуровского «Пустынника». — Ш. В. Дарлен-
кур (1789 — 1856) — французский романист. «Пустынник»
(1821) — популярный роман, сцены из которого гравировались,
литографировались, воспроизводились по ткани.

Стр. 165. «Кандид» в рукописном переводе 70-х годов.—
«Кандид» Вольтера появился на русском языке в переводе Г. Ба-
шилова (СПБ. 1769, и 2-е изд., СПБ. 1779). В дворянских библио-
теках XVIII в. часто встречались рукописные копии с русских пе-
чатных изданий произведений французских просветителей.

Ведомости — русские газеты XVIII в.

«Торэкествующий хамелеон» (то есть: Мирабо) — точное за-
главие: «Торжествующий хамелеон или изображение анекдотов
и свойств графа Мирабо», перев. с нем., части 1 и 2, М. 1792,
Стр. 165. <Le Paysan perverti» («Развращенный крестьянин»,
1775) — автобиографический роман французского писателя Н. Ре-
тиф де ла Бретона (1734—1806).

С каким неизъснимым чувством увидал я маленькую, слишком
мне знакомую книжку (дурного издания 1828 года). — Это издание
«Фауста» Гете — маленькая книжечка в черном переплете — име-
лось в библиотеке самого Тургенева (см. Н. В. Горбачева, Мо-
лодые годы Тургенева, М. 1926, стр. 43).

Клара Штих (1820—1862) —немецкая драматическая актриса,
выступавшая в наивно-сентиментальных и комических ролях,
пользовалась большим успехом у публики.

Зейдельман в роли Мефистофеля—- Карл Зейдельман (1793—
1846), немецкий драматический актер, которого современники счи-
тали первым трагиком Германии. По свидетельству К. Либкнехта
был любимым актером К. Маркса.

Музыка Радзивилла.— А. Г. Радзивилл (1775—1833), компо-
зитор, написавший музыку к «Фаусту» Гете.

Стр. 166. ...есть еще что-то такое на свете, друг Горацио,
чего я не испытал... — перифраз слов Гамлета («There are more
things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt at in your
philosophy») в одноименной трагедии Шекспира (д. 1, сцена 5).

Стр. 177. Я содрогаюсь — сердцу больно — мне стыдно идолов
моих. — Неточная цитата из стихотворения Пушкина «Разговор
книгопродавца с поэтом» (1824):

Я так и вспыхну, сердцу больно:
Мне стыдно идолов моих.

Стр. 179. «Ночь на Брокене» — сцена «Вальпургиева ночь»
из первой части «Фауста».

Стр. 185. «Добрый человек в неясном своем стремлении
всегда чувствует, где настоящая дорога» — перевод И. С. Турге-
невым двух строк из «Пролога на небесах» 1-й части «Фауста»:
«Ein guter Mensch in seinem dunklen Drange ist sich des rechten
Weges wohl bewiisst».

Стр. 187. Крылом своим меня одень... и т. д. — третья строфа из
стихотворения Ф. И. Тютчева «День вечереет, ночь близка» (1851).

Стр. 189. «На волнах сверкают тысячи колеблющихся звезд»
и т. д. — перевод трех строчек стихотворения Гете «Auf dem See»:
одной из второй строфы («Aug’ mein Aug, was sinkst du nieder?»)
и двух из третьей строфы («Auf der Welle blinken // Tausend
schwebende Sterne»).
Стр. 190—191. ...отыскивает следы Франклина на Ледовитом
океане. — Джон Франклин (1786—1847) — знаменитый путеше-
ственник, погибший во время полярной экспедиции. Многочислен-
ные статьи в русских журналах и газетах 1850-х годов свидетель-
ствуют о большом и широком интересе к Франклину, усиленные
розыски экспедиции которого производились в течение многих лет.

Стр. 193. Фретильона — прозвище известной французской
артистки, танцовщицы и певицы Клерон (1723—1803), пользовав-
шейся большим успехом у парижской публики.

ПОЕЗДКА В ПОЛЕСЬЕ

«Поездка в Полесье» (день первый и второй) впервые напе-
чатана в «Библиотеке для чтения» (1857, № 10). На черновой
рукописи (хранится в парижском архиве Тургенева) указана дата
окончания работы: «Дижон, 26 февраля/10 марта 1857»
(А. Мазон, указ, соч., стр. 57). Беловая рукопись «Поездки
в Полесье» с поправками автора (из архива В. Н. Лазарев-
ского) хранится в Центральном Государственном архиве литера-
туры и искусства.

В марте 1853 г. Тургенев получил от С. Т. Аксакова предло-
жение принять участие в «Охотничьем сборнике». В ответном
письме к Аксакову от 23 апреля 1853 г. он сообщал, что приго-
товил для «Сборника», «во-первых, статью о ловле курских и
бердичевских соловьев... а во-вторых, рассказ о стрельбе мужи-
ками медведей на овсах в Полесье» (из переписки И. С. Турге-
нева с семьею Аксаковых, «Вестник Европы», 1894, февраль,
стр. 472). «Охотничий сборник» был запрещен цензурой, и в свет
вышли лишь «Рассказы и воспоминания охотника о разных охо-
тах» Сергея Аксакова (1855). В приложений к ним была поме-
щена статья Тургенева «О соловьях». Что же касается рассказа,
то о нем Тургенев писал Аксакову 11 ноября 1854 г.: «Другая
моя статья (о стрельбе медведей на овсах в Полесье) не го-
това — та гораздо больше — я не надеюсь ее довольно скоро
кончить —к генварю будет готова» (там же, стр. 488). В даль-
нейшем Тургенев, занятый работой над повестями («Переписка»,
«Яков Пасынков») и романом «Рудин», вплоть до декабря
1856 г. не упоминает об этом произведении.

5/17 декабря 1856 г. Тургенев писал Дружинину: «Сильно
подвинул рассказ, назначаемый мною в «Библиотеку для чтения»,
к которому заглавие будет: «Поездка в Полесье», Неизданный
отрывок из «Записок охотника». В нем будет около трех листов
печатных. Как только я его кончу, немедленно перепишу и
отправлю» (И. С. Тургенев, Собр. соч., М. 1949, т. 11,
стр. 155—156). Но Тургеневу, по его признанию, долго не хва-
тало сил «написать последнюю страницу» (Тургенев — Дружи-
нину 13/25 января 1857 г., т а м же, стр. 167).

Излагая в «Объяснениях» к письмам Аксаковых творческую
историю «Поездки в Полесье», академик Л. Н. Майков непра-
вильно отожествил второй из рассказов, обещанных Тургеневым
С. Т. Аксакову, с позднейшим, озаглавленным «Поездка в По-
лесье» («Русское обозрение», 1894, сентябрь, стр. 37—38). Между
тем история о «стрельбе медведей на овсах в Полесье», которая
занимала центральное место в охотничьем рассказе, стала в даль-
нейшем лишь одним из второстепенных эпизодов. Рассказчик
едет в Полесье охотиться на глухарей и рябчиков и по дороге
встречается с Егором, который «на своем веку убил семь медве-
дей, подкараулив их на «овсах», а теперь, убив накануне послед-
него, «вырезывал из него сало коротким и тупым ножом».

Произведение, задуманное первоначально, как охотничий
очерк, в процессе творчества переросло в самостоятельную по-
весть, основное содержание которой составили размышле-
ния рассказчика об отношении человека к природе и на-
блюдения его над типами русских крестьян. Однако «Вто-
рой день» не являлся завершением «Поездки в Полесье» в целом.
Среди черновиков Тургенева, хранящихся в парижском архиве,
имеется начало «Третьего дня», состоящее из двенадцати строк
(А. Мазон, указ, соч., стр. 62). Наличие нескольких «дней»
в этой повести было известно и современникам Тургенева. Полу-
чив «Первый день» поездки, Анненков 28 февраля 1857 г. писал:
«Ждем все дальнейших дней», «Труды Публичной библиотеки
СССР имени Ленина», вып. Ill, М. 1934, стр. 66).

Пессимистические размышления рассказчика об одиночестве
человека, о враждебности и равнодушии холодной и бесстрастной
«вечной Изиды» (ту же тему писатель разработал позднее в сти-
хотворении в прозе «Природа» в 1879 г.) наложили свой отпечаток
на рассказ: по словам Тургенева, он «вышел мрачен» («Письма
к А. В. Дружинину». М. 1948, стр. 324).

Подготовляя в 1860 г. журнальный текст повести к переизда-
нию, Тургенев ввел не появлявшееся до этого времени по цензур-
ным условиям сравнение: крестьянин Ефрем командовал своими
односельчанами, «словно енерал на разводе». В издании 1860 г.
автор изменил также концовку произведения (новый текст Турге-
нев сообщил для французского перевода в письме к Луи Виардо
11 октября 1857 г. — «Вестник Европы», 1911, сентябрь,
стр. 228). Первоначально «Поездка в Полесье» завершалась ли*
рическими размышлениями рассказчика о том, что обязанность
человека, «которому от своей ли вины, от вины ли других при-
шлось худо на свете... уметь молчать». К этому автор в заключе-
ние повести добавил несколько строк о тяжелой судьбе крестьянина
Егора (от слов: «Ну, что же ты, Егор...»). Эта новая концовка про-*
изведения позволила автору с еще большей остротой противопоста-
вить дворянскому интеллигенту, занятому отвлеченными размыш-
лениями и жалобами, русского крестьянина, мужественно перено-
сящего реальное жизненное горе.

В 1860 г. Тургенев включил повесть в цикл «Записок охот-
ника». При издании собрания сочинений 1865 г. писатель поме-
стил «Поездку в Полесье» в том повестей 1854—1860 годов.

Стр. 205. В примечании к «Певцам» Тургенев поясняет, что
южное Полесье — «длинная лесная полоса, начинающаяся на гра-
нице Волховского и Жиздринского уездов».

Стр. 206. ...юхновцы, копачи возвращались с заработков. —
В XIX в. крестьяне Юхновского уезда, Смоленской губернии были
вынуждены уходить на заработки из-за постоянных неурожаев на
малоплодородной глинистой почве. Юхновцы славились в России
как лучшие землекопы («грабари») и работали на всех крупных
постройках, в частности в 1850-е годы — на постройке Николаев-
ской железной дороги (Петербург — Москва).

Стр. 211. Лес, в который мы вступили, был чрезвычайно
стар. Не знаю, бродили ли по нем татары, но русские воры или
литовские люди смутного времени уже наверное могли скрываться
в его захолустьях. — В условиях цензуры 1850-х годов Тургенев
не мог прямо сказать о событиях крестьянской войны начала
XVII в. на Орловщине, которую он имел в виду. Многие города
Орловской губернии поддержали восстание Ивана Болотникова
в 1606—1607 гг. (См. И. И. С м и р н о в, Восстание Ивана Болот-
никова. 1606—1607 г., М. 1951, стр. 163, 197—198). «Ворами»
именовались обычно в правительственных документах XVIII в. по-
встанцы, участники крестьянской войны.

Стр. 212.....воровской городок — остатки валов и рвов,

встречавшиеся в тульско-орловских лесах в XIX в. — следы сти-
хийных крестьянских восстаний XVIII в.
Стр. 213. ...всю жизнь свою я перед собою видел, точно сви~
ток развивался у меня перед глазами — реминисценция строк
стихотворения Пушкина «Воспоминание» (1828): «Воспоминание
безмолвно предо мной // Свой длинный развивает свиток».

Стр. 222. .„нарушающие равновесие жизни радости любви. —
Слово «жизни» вставлено из рукописи, находящейся в ЦГАЛИ,
так как восполняет явный логический пропуск (Ср. В. Е. Чеши-
хин-Ветри некий, Заметки о Тургеневе. — Тургенев и его
время, М. — П. 1923, стр. 293).

АСЯ

Впервые опубликовано в «Современнике» (1858, № 1). Под-
заголовок: «Рассказ Н. Н.». На черновом автографе (хранится
в парижском архиве Тургенева) помечено: «Начат в Зинциге (на
берегу Рейна) 30 июня/12 июля 1857, в воскресенье. Кончен в
Риме 15/27 ноября того же года в пятницу. (Писано с большими
промежутками по милости болезни.) Отправлен в редакцию «Со-
временника» 30 ноября/12 декабря 57» (А. Мазон, указ, соч.,
стр. 58). Список действующих лиц повести, титульный лист и пер-
вая страница хранятся в Центральном Государственном архиве
литературы и искусства. Отдельные листы наборной рукописи —
в Государственной библиотеке СССР им. В. И. Ленина.

Прототипом Аси современники Тургенева считали «лицо,
близкое автору». «Вероятнее всего предполагать, — указывал
Анненков, — что основа «Аси» взята из биографического факта,
дорогого почему-то самому автору» (П. В. Анненков, Шесть
лет переписки с И. С. Тургеневым (1856—1862), «Литературные
воспоминания», 1909, стр. 501). Сам автор свидетельствовал, что
он «писал ее [«Асю»] очень горячо, чуть не со слезами» (Письмо
Л. Н. Толстому от 27 марта/8 апреля 1858 г., Толстой и Тур-
генев, Переписка, М. 1928, стр. 48).

Сообщая 21 декабря 1857 г. о получении рукописи,
П. В. Анненков писал: «Толков предвидится короб хороший»
(Письма П. В. Анненкова к И. С. Тургеневу. «Труды Публичной
библиотеки СССР имени Ленина», вып. Ill, М. 1939, стр. 74).
И действительно, «Ася» вызвала разноречивые отклики критики.

Критика либерального лагеря в основном отрицательно отнес-
лась к новой повести И. С. Тургенева, не поняв ее социального
смысла и значения. Возражения вызвал прежде всего образ
героини. «Ася» далеко не всем нравится, — писал В. П. Боткин
А. А. Фету 31 марта 1858 г. — Мне кажется, что лицо Аси не
удалось — и вообще вещь имеет прозаически придуманный вид.
О прочих лицах нечего и говорить. Как лирик Тургенев хорошо
может выражать только пережитое им; во всем остальном высту-
пают наружу одни поэтические намерения и подробности»
(А. Фет, Мои воспоминания, М. 1890, т. I, стр. 236). Е. Я. Кол-
басин, сообщая о спорах по поводу «Аси», указывал, что многир
видят в героине «лицо натянутое, не живое...» Есть люди, —
замечал он, — по мнению которых «Ася» — «самое слабое и не-
удачное из всех ваших произведений» (Колбасин — Тургеневу
16 января и 6 февраля 1858 г., «Тургенев и круг «Современника»,
М. — Л. 1930, стр. 348 и 350). Восхищаясь повестью, как «одной
из самых доделанных вещей» Тургенева, П. В. Анненков считал,
что только «холопско-благородная кровь» Аси может объяснить
«внезапное ее сумасшествие любви» (Письма П. В. Анненкова
к И. С. Тургеневу, цитир. изд., стр. 74).

В революционно-демократической среде новая повесть Турге-
нева встретила горячее одобрение. «В восторге» от «Аси» был
великий сатирик Салтыков-Щедрин (Панаев — Тургеневу 17 ян-
варя 1858 г., «Тургенев и круг «Современника», М. — Л. 1930,
стр. ЮЗ). Некрасов находил, что от новой повести Тургенева
«веет душевной молодостью, вся она — чистое золото поэзии. Без
натяжки пришлась эта прекрасная обстановка к поэтическому сю-
жету, и вышло что-то небывалое у нас по красоте и чистоте...»
Однако, по мнению Некрасова, «в сцене свидания у колен герой
неожиданно выказал ненужную грубость натуры, которой от него
не ждешь, разразившись упреками: их бы надо смягчить и по-
убавить, я и хотел, да не посмел, тем более что Анненков про-
тив этого» (Н. А. Некрасов, Поли. собр. соч., т. 10. М. 1952,
стр. 374—375).

Художественное отражение типических явлений русской
жизни увидел в новой повести Тургенева Н. Г. Чернышевский.
Сосредоточив внимание на анализе идейного смысла повести,
Чернышевский в своей знаменитой статье «Русский человек на
rendez-vous» (1858) выступил против дворянского либерализма
и его реакционных, половинчатых теорий о реформистском пре-
образовании России.

В тургеневском герое Чернышевский уловил типические
черты дворянского либерала: дряблость натуры, неспособность
к решительной борьбе. Чернышевский не согласился с тем, что
повесть испорчена, как утверждал Некрасов, «возмутительной
сценой» свиданья, что «характер главного лица не выдержан, что
если этот человек таков, каким представляется в первой половине
повести, то не мог поступить он с такой пошлой грубостью,
а если мог так поступить, то он с самого начала должен был
представиться нам совершенно дрянным человеком». По мнению
критика; именно так и было в действительности: господин Н. Н.
«обманул нас, обманул автора. Да, поэт сделал слишком
грубую ошибку, вообразив, что рассказывает нам о человеке по-
рядочном. Этот человек дряннее отъявленного негодяя». «Кто
сочувствует Асе, — писал критик, — тот должен радоваться тя-
желой, возмутительной сцене. Сочувствующий Асе совершенно
прав: он избрал предметом своих симпатий существо зависимое,
существо оскорбляемое». Указывая, что характер господина
Н. Н. «верен нашему обществу», Чернышевский выносил суро-
вый приговор всей дворянской либеральной интеллигенции
(Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. V, М. 1950,
стр. 158 и 171).

Статья «Русский человек на rendez-vous» вызвала полемиче-
ские возражения либеральной критики. Ясно понймая политиче-
скую направленность высказываний Чернышевского, который
«слабость», «бесхарактерность» героя повести объяснял «состоя-
нием этого лица и того класса, к которому оно принадлежит»,
П. В. Анненков выступил в защиту дворянства, как передового
класса. Дворянские герои, писал Анненков, «круг так называемых
слабых характеров — есть исторический материал, из которого
творится сама жизнь современности». Они же в будущем дадут
основу для всего дельного, полезного и «благородного»
(П. В. Анненков, О литературном типе слабого человека,
«Атеней», 1858, № 32, стр. 349—350).

Тургенев не разделял этих воззрений П. В. Анненкова ни в
пятидесятые годы, пи тогда, когда в своих последующих произве-
дениях утверждал мысль об исторической обреченности дворян-
ского класса. Так, в романе «Отцы и дети», где, по словам автора,
изображены «лучшие из дворян», показывается «их несостоятель-
ность», «вялость или ограниченность» (Тургенев — К. К. Случев-
скому 14 апреля 1862 г., И. С. Тургенев, Собр. соч., М. 1949,
т. 11, стр. 213).

Революционные демократы развивали в своих высказываниях
основные положения статьи Чернышевского.

В статье «Женские типы в рассказах Писемского, Гончарова
и Тургенева» Писарев характеризует Асю как «милое, свежее,
свободное дитя природы», как один из «великолепно отделанных
женских характеров» и решительно осуждает г. Н. Н. (Д. И. П и-
сарев, Избр. соч., т. I, стр. 162—163).

Огромное обобщающее политическое значение статьи Чер-
нышевского подтверждает обращение к ней В. И. Ленина.
Клеймя в 1907 г., в период реакции, трусливую политику русских
либералов, В. И. Ленин замечал, что они вели себя «совсем как
пылкий тургеневский герой, сбежавший от Аси, — про которого
Чернышевский писал: «Русский человек на rendez-vous»
(В. И. Ленин, Сочинения, т. 11, стр. 422).

Стр. 224. «Грюне Гевёлбе» — дословно: «Зеленый свод»
(нем.)—название коллекции ювелирных изделий и драгоценных
камней в дрезденском королевском замке.

Стр. 227. Landesvater (буквально: отец подданных) — старин-
ная немецкая песня; Gaudeamus (буквально: будем радоваться) —
старинная студенческая песня на латинском языке.

Стр. 231. Лайнер Иосиф (1801—1843) — венский композитор,
произведения которого пользовались большой популярностью
(ср. стихотворение в прозе «Как хороши, как свежи были розы»).

Стр. 232. Ты спишь ли? — строки из стихотворения Пушкина
«Я здесь, Инезилья» (1830).

Стр. 238. ...рафаэлевская Галатея в Фарнезине.— Тургенев
вспоминает знаменитую фреску Рафаэля (1483—1520) «Триумф
Галатеи» в вилле Фарнезина в Риме.

Стр. 239. «Матушка, голубушка» — песня, написанная компо-
зитором А. Гурилевым (1802—1856) на слова малоизвестного
поэта 1830-х годов Мокринского.

Стр. 241. «Герман и Доротея» — идиллическая поэма Гете в
девяти песнях (1797).

Стр. 251. Лорелея. — Немецкая народная легенда о Лорелее
послужила темой для многих поэтических произведений. Из них
наиболее известна баллада Г. Гейне «Лорелея», которая стала
народной песней.

Стр. 252. ...над бедной матерью моей. — Перифраз строк из
XLVI строфы VIII главы «Евгения Онегина» (правильно: «Над бед«
ной нянею моей»).

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Впервые опубликовано в «Библиотеке для чтения» (1860,
№ 3), с посвящением Павлу Васильевичу Анненкову. На черно-
вом автографе (хранится в Государственной Публичной библио-
теке им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде) помета: «Начато
в Петербурге в первых числах 1860; кончено в Петербурге же
10/22 марта 1860».

Первоначальный замысел относился к январю 1858 г., к тому
времени, когда Тургенев определил название произведения и на-
бросал список действующих лиц (хранится в парижском архиве):

«Действующие лица повести «Первая любовь»:

— Я, — мальчик, 1 [3] 5 лет.

Мой [отец] [дядя] — 38 лет.

Моя мать — [36] — 40 лет.

Зенеида Николаевна — 20 лет.

Ее мать — 45 лет; ее брат—14 лет.

Гусар Беловзоров, 26 лет.

Майданов, поэт романтической] ш[колы], 22 года.

Лушин, Воин Осипыч, 34 года.

Граф Малецкий, 30 лет.

Нармацкий, — 50 лет».

(На полях: «Н. Навроцкий. Navrotski». (А. Мазон, Париж-
ские рукописи И. С. Тургенева, М. — Л. 1931, стр. 82).

Работая над «Первой любовью», Тургенев долго не мог ре-
шить, какими должны быть родственные отношения между дей-
ствующими лицами. В черновом автографе герой повести был
сиротой: «Я не знаю, сказывал ли я вам, что отца и мать я по-
терял в ранней молодости, — начал свой рассказ Владимир Пет-
рович. — Я жил у родного дяди, брата моего отца... Дядя обхо-
дился со мной равнодушно-ласково, жена его, моя тетка, не обра-
щала на меня внимания. У них не было детей. Мой дядя, человек
молодой и очень красивый, женился по расчету на женщине, кото-
рая была старше его десятью годами. Тетка моя вела печальную
жизнь». Но на пятой странице того же чернового автографа Тур-
генев пишет: «Матушка осведомилась у дворецкого о том, кто
были наши соседи» и ниже: «Отец холодно взглянул на нее»
(курсив наш. — Л. К.). Исправив затем начало произведения
соответственно новому родству героев, Тургенев сохранил его
в дальнейшем повествовании, что придало большую остроту
столкновению, происходившему теперь между сыном и отцом.

Второй вопрос, над которым много размышлял Тургенев,—
возраст героя. Автор постепенно пришел к убеждению, что глав-
ное действующее лицо повести не может быть мальчиком трина-
дцати или пятнадцати лет. Шестнадцатилетний возраст Володи
(в окончательном тексте повести) делает более убедительным
психологический рисунок его сложных переживаний.

13 марта 1860 г. Тургенев писал Фету: «Повесть моя назы-
вается «Первая любовь»; сюжет ее вам, кажется, известен. Читал
я ее на днях ареопагу, состоявшему из Островского, Писемского,
Анненкова, Дружинина и Майкова... ареопаг остался доволен и
сделал только несколько неважных замечаний» (И. С. Турге-
нев, Собр. соч., т. 11, М. 1949, стр. 196). «Первая любовь» — лю-
бимое произведение Тургенева. «Это единственная вещь, — говорил
он, — которая мне самому до сих пор доставляет удовольствие,
потому что это сама жизнь, это не сочинено... «Первая любовь» —
это пережито» («Русские ведомости», 1883, № 270). Автобиографи-
ческий характер «Первой любви» подтверждают и воспоминания
Н. А. Островской, которой писатель говорил: «В «Первой любви»
я изобразил своего отца... Отец мой был красавец... Он был очень
хорош — настоящей русской красотой. Он обыкновенно держал
себя холодно, неприступно, но стоило ему захотеть понра-
виться, — ив его лице, в его манерах появлялось что-то неотразимо
очаровательное. Особенно становился он таким с женщинами,
которые ему нравились». На вопрос Н. А. Островской, кто
являлся прототипом молодого героя? — Тургенев ответил: «Этот
мальчик—ваш покорнейший слуга.

— Как?! И вы так влюблены были?

— Был.

— Ис ножом бегали?

— Ис ножом бегал» (Н. А. Островская, Воспоминания
о Тургеневе, «Тургеневский сборник» под ред. Н. К. Пиксанова,
1915, стр. 91—92).

По поводу «Первой любви» писателю пришлось слышать
многочисленные упреки в том, что он сделал достоянием публики
семейную драму своих родителей. В связи с этим он писал Фету
1/13 июня 1860 г.: «Приделал же я старушку на конце, во-пер-
вых, потому, что это действительно так было, а во-вторых, потому,
что без этого отрезвляющего конца крики на безнравственность
были бы еще сильнее...» (И. С. Тургенев, Собр. соч., т. 11,
М. 1949, стр. 197). Свои мысли, вызванные этими упреками, Тур-
генев изложил также в письме к гр. Е. Е. Ламберт от 16/28 фев-
раля 1861 г.:

«...Мне не служит извинением то, что я нисколько не вооб-
ражал выбранный мною сюжет безнравственным. Это скорее —
une circonstance aggravante1. Против одного я, однако, позволю
себе протестовать, а именно: я писал вовсе не с желанием бить,
как говорится, на эффект; я не придумывал этой повести; она
дана мне была целиком самой жизнью. Спешу прибавить, что
это меня не оправдывает; я, вероятно, не должен бы был касаться
всего этого. Говорю: вероятно, потому что не хочу лгать. Если бы
кто-нибудь меня спросил, согласился ли бы я на уничтожение
этой повести, так, что и следа бы от нее не осталось... я бы покачал
отрицательно головой» («Письма И. С. Тургенева к гр. Е. Е. Лам-
берт», М. 1915, стр. 113).

В критике «Первая любовь» Тургенева почти не вызвала
откликов: Н. К-ий в статье «Две повести г-на Тургенева — «На-
кануне» и «Первая любовь» — отмечал, что «прелесть повести
в передаче симптомов страсти молодого сердца, в первом горе
ревнивого чувства» («Русское слово», 1860, май, стр. 30). С одоб-
рением отнесся к повести А. И. Герцен. Он писал Тургеневу
18 мая 1860 г.: «Твоя «Первая любовь» — восхитительная вещь»
(А. И. Герцен, Поли. собр. соч. и писем, т. X, П. 1919, стр.321).

Образ Зинаиды Засекиной не отвечал тем взглядам на
женщину, которые сложились к 1860-м годам в среде революцион-
ных демократов. Д. И. Писарев считал образ Зинаиды неясным:
«О Зинаиде Засекиной (из повести «Первая любовь») не скажу
ни слова. Я ее характер не понимаю», — писал Писарев в статье
«Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и
Гончарова». Ироническую характеристику этому образу дал и
Добролюбов, подметивший, однако, диалектику «в разборе психоло-
гических тонкостей» (Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч.,
т. II, стр. 575).

Стр. 276. Курс Кайданова. — VL. К. Кайданов (1780—1843) —
педагог-историк, в 1811—1816 гг. профессор Царскосельского ли-
цея, автор многих учебников по русской и всеобщей истории.

Стр. 293. Приказной от Иверских ворот. — В Москве в XIX в.
у Иверских ворот (находившихся между теперешними зданиями
Исторического музея и Музея В. И. Ленина) собирались приказ-
ные— мелкие ходатаи по делам, которых нанимали частные лица
для ведения судебных дел и составления документов.

Стр. 308. Мой приятель Тонкоьиеев. — Тургенев имеет в виду
роман А. Тонкочеева: «Эль Тровадор, или Месть за месть. Испан-

1 Отягчающее обстоятельство (франц.). .
ская быль». Ч. 1 и 2. Москва. Сочинения русского. 1833 г. По-
священа М. Н. Загоскину». В романе употреблены «оборотные
знаки» (т. е. опрокинутые вопросительные знаки), как в испан-
ских книгах (см. «Московский телеграф», М. 1833, ч. 51, т. III,
Русская литература, стр. 611—624). Ср. М. П. Алексеев,
Письма об Испании В. П. Боткина и русская поэзия (Ученые
записки Ленинградского государственного университета, № 90,
Серия филологических наук, вып. 13, стр. 144, сноска первая).

Стр. 309. Все мы, как Полоний в «Гамлете», решили, что
облака напоминали именно эти паруса. — В 3-м действии тра-
гедии Шекспира «Гамлет» Полоний трижды соглашается с мне-
нием Гамлета, что облако похоже на верблюда, на хорька и на
кита.

Стр. 313. Фрейтаг — известный в 1830-е годы в Москве тренер
лошадей и содержатель манежа.

Стр. 315. ...вспомнил картину,.. Малек-Аделя, уносящего Ма-
тильду.— Малек Адель и Матильда — герои популярного романа
«Матильда, или Крестовые походы» французской писательницы
Софи Коттэн (1770—1807).

«Не белы снеги» — старинная народная песня, стала популяр-
ной в городской, в частности в дворянской, среде, после того, как
Д. Н. Кашин (1769—1841) включил ее в изданный им сборник:
«Русские народные песни» (сто восемь песен в трех книгах,
1833—1834; см. об этом: «Московский телеграф», М. 1833, ч. 53,
XVIII, Смесь, стр. 273).

Обращение Ермака к звездам из трагедии Хомякова — моно-
лог Ермака в 3-м явл. V действия романтической трагедии
А. С. Хомякова (1804—1860) «Ермак», впервые напечатанной
в Москве, в 1832 г.

Стр. 321. Барбье Огюст (1805—1882)—французский револю-
ционный поэт. Большую известность приобрел его сборник
«Ямбы» (1831), в котором поэт выступал против буржуазии, тор-
жествовавшей разгром революции 1830 г.

«Телеграф» — «Московский телеграф» — литературный жур-
нал либерального направления, издавался в Москве (1825—1834)
Н. А. Полевым (1796—1846).

Стр. 340. «Из равнодушных уст я слышал смерти весть и
равнодушно ей внимал я» — цитата из стихотворения Пушкина
«Под небом голубым страны своей родной...» (1826).
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

1.	«Яков Пасынков». Рисунок художника Д. Бо-
ровского, 1955 г.

2.	«Ася». Рисунок художника Д. Боровского,
1955 г.

31

Д «Первая любовь». Рисунки художника Д. Бо*

J ровского, 1955 г.
СОДЕРЖАНИЕ

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ
185 4*—18 60 годов

Затишье . ...................	. . > «	7

Переписка .....................•	. •	85

Яков Пасынков.....................*	.	118

Фауст . ... ё ;	.............161

Поездка в Полесье	 205

Ася . . . . г	•» -. 5	.........	.	224

Первая любовь	....................*	.	274

Примечания . . . . ...................345

Список иллюстраций ...........	382
Редактор В. Фридлянд

Редакция примечаний А. Дубовикова
Оформление художника Н. Ильина
Технический редактор В. Гриненко
Корректор Л. Петрова

*

Сдано в набор 4/II 1955 г. Подписано к
печати 31 (VIII 1955 г. А-05107. Бумага
$4Х1081/й<1.—24 печ.л. — 19,7усл. печ. л.,
18,3 уч.-изд. 4- 5 вкл. — 18,55 л. Тираж

300 000. Цена» 10 р. Зак. Mb 1846.

*

Гослитиздат
Москва, Ново-Басманная, 19

«•

Министерство культуры СССР.

Главное управление полиграфической промышленности,
2-я типография «.Печатный Двор»
имени А. М. Горького.

Ленинград, Гатчинская, 26.