л
ζ
Размышления
о всемирной
//
*
fl

...не искать никакой науки кроме той,
какую можно найти в себе самом
или в громадной книге света...
Рене Декарт
Серия основана в 1997 г.
В подготовке серии
принимали участие
ведущие специалисты
Центра гуманитарных
научно-информационных
исследований
Института научной информации
по общественным наукам,
Института всеобщей истории,
Института философии
Российской академии наук.

Якоб
Буркхардг
Размышления
о всемирной
истории
Центр
гуманитарных
инициатив
Москва-Санкт-Петербург
2013

ББК 63.3(0)
Б 90
Главный редактор и автор проекта «Книга света»
С.Я. Левит
Редакционная коллегия серии:
Л.В. Скворцов (председатель), E.H. Балашова, В.В. Бычков,
П.П. Гайденко, И.Л. Галинская, В.Д. Губин, П.С. Гуревич,
А.Л. Доброхотов, Г.И.Зверева, И.А. Осиновская, Ю.С. Пивоваров,
Г.С. Померанц, М.М. Скибицкий, А.К. Сорокин, П.В. Соснов
Переводчики: A.B. Дранов, А.Г. Гаджикурбанов
Послесловие: А. Г. Гаджикурбанов
Ответственный редактор Л.Т. Мильская
Серийное оформление П.П.Ефремов
Буркхардт Я.
Б 90 Размышления о всемирной истории / Пер. с нем. - 2-е изд.,
М.; СПб.: «Центр гуманитарных инициатив», 2013. 560 с. —
(Серия «Книга света»).
Якоб Буркхардт (1818-1897) - швейцарский историк и
теоретик культуры, основоположник культурно-исторической школы в
историографии.
Буркхардт анализирует основные закономерности
всемирно-исторического процесса, основополагающими факторами которого
он считал развитие государства и духовной культуры. Он
анализирует религиозные и социокультурные факторы становления и
функционирования государства, которые в их взаимодействии
определяют облик и судьбы каждой из великих цивилизаций.
Существенное внимание уделено такому аспекту политической
истории, как чередование эволюционных и кризисных периодов
развития государства и общества. Автор стремится уяснить
причины и условия возникновения политических кризисов, выявить
особенности их протекания в разных странах в ту или иную
историческую эпоху и характеризовать некоторые общие их признаки.
Я.Буркхардт подробно освещает феномен великой личности в
истории,обращаясь при этом к историческим периодам,
отмеченным наибольшим динамизмом и внутренней напряженностью.
Именно в такие периоды, которые принято называть
«переломными», наиболее ярко проявляется индивидуальность выдающихся
людей и претворяются в жизнь их замыслы.
© С.Я. Левит, составление серии, 2013
© A.B. Дранов, А.Г. Гаджикурбанов, перевод, 2013
©А.Г. Гаджикурбанов, послесловие, 2013
ISBN 978-5-98712-112-2 © Центр гуманитарных инициатив, 2013

Размышления
о всемирной истории

Предисловие издателя
Когда в 1905 году мой отец, Якоб Эри, за три года до
своей смерти издал данную работу своего дяди, Якоба
Буркхардта, то написал к ней следующее введение:
«Во второй половине июля и в первой половине
августа 1868 г. Якоб Буркхардт провел свой месячный
каникулярный отпуск в Констанце, где и составил первый план
академического курса лекций, представленного здесь публике, чтобы
заглавие никого не смогло ввести в заблуждение, как "Размышления
о всемирной истории" (Weltgeschichtliche Betrachtungen), но
который сам он назвал "Об изучении истории" (Über Studium der
Geschichte). Этот план ученый счел необходимым переработать
осенью, а зимой, когда он стал вести (одночасовой) семинар,
состоялась еще одна переработка, которая и легла в основу
настоящего издания. "Читался" — то есть излагался свободно и
безукоризненно по форме, которой Буркхардт владел в совершенстве, —
этот курс только дважды, а именно, помимо вышеназванного
периода, еще зимой 1870—1871 гг.; кроме того, глава о выдающихся
исторических личностях определила тему трех публичных
докладов, состоявшихся в ноябре 1871 г. в актовом зале городского
музея, там же, где 7 ноября 1871 г. Буркхардт сделал и свой доклад о
счастье и несчастье в мировой истории.
Таким образом, читатель имеет здесь дело с проектом
академических чтений, а не с произведением, предназначенным для
печати, и издатель не только не намеревался избавиться от этой
характерной особенности предлагаемого текста, но и старался по
возможности сохранить в своей обработке стиль устной речи
Буркхардта с присущими ей известными отклонениями от нормы,
как, скажем, довольно частые повторения мыслей, важных для
Буркхардта (такова, например, идея Шлоссера, согласно которой
"власть по самой своей природе зла" ("die Macht ist böse an sich"),
и оставил без изменений замечания о желательном, но так и не
7

предпринятом автором дальнейшем развитии его первоначальных
замыслов.
Условия, в которых создавались «Размышления», делают
понятным и то, что в них Буркхардт не оперирует большим объемом
научной литературы. Местами в тексте проглядывают свидетельства
того, что он в то время обращался к работам Шопенгауэра и Гарт-
мана; нередко встречаются цитаты из Кинэ, Ренана, Прево-Пара-
доля и других французских авторов; однако достаточно часто он
ссылается на упоминаемую лишь на с. 20 небольшую брошюру
Эрнста фон Лазоля, имевшую, во всяком случае, то преимущество,
что она поставила перед ним множество вопросов, ставших
предметом его пристального внимания. О какой-либо законченности
и полноте не могло быть и речи в этих докладах, преследовавших
скромную цель, состоявшую в том, чтобы побудить слушателей к
самостоятельному изучению истории. И пусть тот, кому в этих
текстах будет чего-то недоставать, скажет себе, что этот лектор ждал
дополнений от всех тех, кто «идя своим путем, нашел для себя
гигантскую тему», и что доклады его выполнили свою задачу, если
другие исследователи дополнили их.
Буркхардт охотно выслушивал и поправки, если только они не
высказывались в отвратительном тоне узколобой научной
ортодоксии. От "Размышлений" нельзя требовать, чтобы они во всем,
целиком и полностью находились на высоте последних
достижений современной науки. Уже к моменту их создания кое-что в
них — особенно это касается истории Древнего Востока - было
явно устаревшим, а со временем в ходе неустанных исследований
было обнаружено много нового, что привело к распространению
новых взглядов и суждений. Издатель был не в силах поправлять
Буркхардта и, даже если бы он был способен на это, то не сделал
бы этого. Ведь никто не будет — или не должен — искать у
Буркхардта отдельных фактов в том виде, как их в наши дни
констатирует наука; но попытка глубокого, разностороннего и
высокообразованного мыслителя составить себе с помощью известных ему
фактов картину развития всемирной истории сохраняет свою
ценность вопреки всем ошибкам и заблуждениям.
Если бы Буркхардт до конца своей жизни продолжал работу
над этими лекциями, а не закончил бы ее уже в 1873 г., написав
последние дополнения к ним, он смог бы выработать более
четкие формулировки, дать более строгие дефиниции, и мы смогли
бы заполнить явные на наш сегодняшний взгляд лакуны,
по-иному взглянуть на различные проблемы, затронутые автором. Его
мысли не очень-то востребованы обретшей с тех пор силу
социал-демократией; но то, что он предвидел развитие нынешней
ситуации, также ясно доказывает ряд мест в его "Размышлениях".
8

Думать так его всегда заставляли вопросы церкви и здесь
следует сказать, что под влиянием более либеральной позиции,
которую занял папа Лев XIII по отношению к традиционным
государственным формам, Буркхардт предсказывал наступление для
католицизма гораздо более многообещающей эпохи, чем то
время, когда «трон и алтарь рука об руку стояли на страже своих
консервативных устоев». Протестантской же церкви, о которой
Буркхардт часто говорил, что в ней в полном противоречии с
логикой Да и Нет соединились, он обещал куда менее
благоприятный прогноз, особенно если он видел, что и это направление
в христианстве, порвавшее с мифами, стремится заполучить
власть с помощью большинства голосов тех, кто интересуется
скорее политическими, нежели церковными проблемами.
Так зачем же эти размышления о всемирной истории,
несмотря на все, что о них было здесь сказано, и несмотря на то, что сам
Якоб Буркхардт разумеется не издал бы их в таком виде, сейчас
предлагаются вниманию общественности? Здесь можно было бы
указать на второстепенную, побочную цель этого предприятия -
лекции эти, когда они читались во второй раз, слушал Фридрих
Ницше, и с тех пор, как он в письме барону фон Герсдорфу от
7 ноября 1870 г. написал об этом, вопрос о соотношении
принципиальных взглядов на историю у Ницше и Буркхардта давал пищу
самым различным толкованиям. Теперь на него нетрудно
ответить, правда, к разочарованию, может быть, тех, кто предполагал
близкое сходство их воззрений.
Но это, как было сказано, второстепенная цель.
Распространяться же о главной цели издатель не считает необходимым, и
читатель, в руки которого он хотел бы передать "Размышления",
согласится с ним».
С тех пор, как мой отец написал эти строки, пришли
времена, принесшие больше всемирно-исторических событий, чем
размышлений о всемирной истории. За это время немало книг,
когда-то вызывавших большой интерес, перестали привлекать
читателей, немало авторитетов было свергнуто с их пьедесталов
и так и не смогло вновь утвердиться на них. Вышедшие из-под
пера Якоба Буркхардта «Размышления о всемирной истории»
выдержали суровый экзамен. Они заслуживают быть
прочитанными больше, чем когда-либо — ведь поколение, которое сегодня
берется за книгу, уже не верит в химеры влачащего
бездумно-растительное существование оптимизма о лучшем из миров. Оно
заглянуло в темные глубины бытия и благодарно человеку,
провидческий взор которого больше чем на полстолетия раньше его
заглянул в эти глубины. Благодарно за его мудрое постижение сути
9

вещей. И еще больше — за его смелое, бодрое слово утешения!
Глава о счастье и несчастье во всемирной истории -
назидательное послание нашему времени в высшем смысле этого слова. Ах,
если бы этот человек, настолько отстранившийся от
политической суеты своих дней, жил и учил в наше время!
При подготовке этого нового издания, которое без малейших
изменений является повторением первого, я, сравнивая
рукописный оригинал Буркхардта с редактированным моим отцом
текстом, в полной мере осознал всю сложность и содержание столь
же глубокой и содержательной, как и само произведение, работы,
которую необходимо было совершить, чтобы превратить
лекционный материал в данную книгу. Сказать об этом здесь заставляет
меня не только сыновний пиетет по отношению к отцу, но и моя
благодарность ему как читателя.
Теми же методами, что и мой отец, пользовался также
профессор Эмиль Дюрр, подготавливая важные фрагменты научного
наследия Буркхардта, публикация которых представлялась ему
желательной, в качестве приложения к этому тому. Думаю, что к
моему выражению благодарности ему за это присоединятся все
читатели.
Базель, 24 августа 1928 г.
Альберт Эри

I
Введение
I. Наша задача
Задача, которую мы ставим себе в ходе преподавания этого курса,
состоит в том, чтобы связать ряд исторических наблюдений и
изысканий с определенным, почти случайным, время от времени
меняющимся ходом мысли.
Кратко обрисовав в общих чертах подход к вопросам,
входящим в круг нашего рассмотрения, мы поговорим о трех крупных
силах, трех крупных факторах — государстве, религии и
культуре, после чего сначала рассмотрим их длительное и постепенное
воздействие друг на друга, в особенности подвижного,
подверженного волнейиям и переменам фактора (культуры) на два
других, стабильных, а затем перейдем к рассмотрению ускоренного
хода всего мирового процесса, теории кризисов и революций, а
также эпизодического скачкообразного поглощения всех прочих
движений, общего брожения всей остальной жизни, переломных
периодов и эпох реакции, то есть к тому, что можно было бы
назвать теорией бурь, после этого обсудим такие явления, как
«сгущение» всемирно-исторического процесса, концентрация его
движений в великих индивидуальностях, в которых старое и
новое находит свое совместное сиюминутное и личностное
воплощение как в своих инициаторах и главных выразителях, и,
наконец, в разделе о счастье и несчастье во всемирной истории
попытаемся отстоять нашу объективность, возражая против
переноса субъективных пристрастий и желаний на историю.
Мы не собираемся давать инструкции к изучению истории в
научном смысле слова, а хотим лишь посоветовать, как изучать
историческое в различных областях мира духа.
Затем мы отказываемся от всего систематического; мы не
претендуем на изложение «всемирно-исторических идей», а
удовлетворяемся наблюдением фактов и даем поперечный срез истории
по максимально возможному количеству направлений; и что
самое главное, мы не создаем никакой философии истории.
11

Философия истории — это кентавр, contradictio in adjecto*; ибо
история, то есть координация есть нефилософия, а философия, то
есть субординация есть неистория.
Но философия, в которой нам предстоит разобраться в первую
очередь, намного, если она действительно всерьез берется за
разрешение касающейся всех великой загадки жизни, превосходит
историю, которая в лучшем случае преследует эту цель отнюдь не
удовлетворительно и далеко не прямо.
Только философия должна быть действительной, то есть бес-
предпосылочной философией, пользующейся своими
собственными средствами.
Ведь религиозное разрешение загадки относится к
совершенно особой области и связано с совершенно особой внутренней
способностью человека.
Что же касается качеств и свойств существовавшей до сих пор
философии истории, то она шла за историей и делала продольные
срезы; она действовала хронологически.
С помощью этого метода она стремилась проникнуть в
сущность всеобщей программы мирового развития, в большинстве
случаев относясь к ней в высшей степени оптимистически.
Именно на такой позиции стоит Гегель в своей философии
истории. Он говорит (на S. 12 и далее)**, что единственная мысль, которую
философия приносит с собой, есть простая мысль разума, мысль, что
разум, властвует над миром, что и мировая история развивалась
разумно, и что результатом всемирной истории должно было (sic!) стать
разумное и необходимое шествие мирового Духа - мысли, которые
сначала следовало бы доказать, а не «привносить». Гегель (на S, 18)
говорит о поставленных «вечной истиной целях» и излагает свою
теорию в виде теодицеи, посредством познания позитивного, аффир-
мативного, в котором негативное (говоря популярно, Зло) исчезает,
превращаясь в нечто второстепенное, устаревшее и давно
преодоленное; на S. 21 он развивает свою главную мысль, что всемирная
история является демонстрацией того, как Дух приходит к осознанию, что
он означает сам по себе, чем он является по сути своей; развитие Духа
было развитием в сторону свободы — на Востоке свободу обрел один
человек, позднее, у античных народов, она стала достоянием
немногих, а в новое время свободными стали все. Нашла себе место у Гегеля
(S. 54) и осторожно вводимая теория перфекционизма,
совершенствования, то есть хорошо всем известного, так называемого прогресса.
* Противоречие в определении (лат.)
** Стр. немецкого издания соответствуют стр. 10 ел., 16, 18 ел., 52 русского
перевода: Гегель. Философия истории. М.; Л., 1935.
12

Мы однако не посвящены в цели высшей мудрости и не знаем
о них. Это дерзкое предвосхищение всемирного плана ведет к
заблуждениям, ибо исходит из ложных предпосылок.
Вообще говоря, все хронологически выстроенные философии
истории подстерегает та опасность, что при благоприятном
исходе развития они вырождаются в истории всемирной культуры
(именно в этом, искаженном смысле можно понимать выражение
«философия истории»), но, как правило, они претендуют на
постижение мирового плана и при этом, будучи неспособны к бес-
предпосылочности, они окрашены идеями, которые философы
впитали чуть ли не с молоком матери.
Разумеется, не только философы подвержены расхожему
заблуждению, будто наше время есть время исполнения обетовании
и чаяний всех времен, или близко к этому, и все, что было
раньше, следует рассматривать как рассчитывавшее на нас, тогда как
все бывшее, не исключая и нас, существовало для себя, для
прошлого, для нас и для будущего.
Свои особые права имеет религиозное рассмотрение истории,
великим образцом для которого служит сочинение Августина «De
civitate dei»\ самая выдающаяся из всех теодицей. Здесь мы не
будем касаться этого подхода.
Другие мировые силы также могут толковать и использовать
историю на свой лад, например, социалисты с их историями народа.
Нашим исходным пунктом является единственно прочный,
постоянный и возможный для нас центр — терпеливо
переносящий тяготы и страдания, целеустремленно ищущий и
действующий человек, такой, каков он есть, всегда был и будет;
поэтому наше рассмотрение будет до известной степени
болезненным.
Философы истории рассматривают прошлое как
противоположность и предварительный этап по отношению к нам, достигшим
достаточно высокого уровня развития; — мы же рассматриваем
повторяющееся, константное, типическое как находящее в нас
отзвук, напоминающее нам о чем-то и понятное нам.
Эти мыслители погрязли в умозрительных построениях
относительно истоков и начал, почему, собственно, и вынуждены вести
речь о будущем; мы вполне можем обойтись без теорий о началах
исторического развития, в силу чего от нас и нельзя требовать
теории о его конце.
И все же этот кентавр заслуживает самой горячей
благодарности, с ним всегда приятно поздороваться, встречая его время от
* «О граде Божием» (лат.); здесь и далее (с. 13-97) в подстрочных прим. переводы
A.B. Дранова; дополнены редактором.
13

времени на опушке бескрайнего леса исторических изысканий.
Каковы бы ни были его принципы, все же нельзя не признать, что
он прорубил несколько гигантских просек в этом лесу и подсыпал
немалую толику соли в историю. Достаточно вспомнить хотя бы
о Гердере.
Впрочем, любой метод не бесспорен, нет ни одного, который
был бы общепринятым и общеобязательным. Любой
индивидуум, посвятивший себя исследованию этой огромной темы, идет
своим путем, который может стать и путем его духовного
развития, и в соответствии с этим путем он может выработать и свой
метод.
Поскольку в данном случае наша задача является достаточно
скромной, ибо мы не претендуем на какую-либо систематичность
в ее постановке, мы вправе ограничить диапазон своего
рассмотрения (хвала нам за это!). Мы вправе и должны не только
воздержаться от изучения предполагаемых прабытийных начал и ситуаций, от
всякого рассмотрения истоков, но и ограничиться рассмотрением
активных рас, а в них - народов, история которых дает нам
картины культуры с достаточной и неоспоримой ясностью. Такие
вопросы, как влияние почвы и климата, как движение всемирной
истории с Востока на Запад, все это вопросы, с которых
начинают свои изыскания философы истории, но не мы1, почему мы их
и не затрагиваем вовсе, так же, как и все, имеющее отношение к
космосу, как теорию рас, географические условия трех древних
частей света и т. п.2
Везде, в любой области исследования можно начинать с
первооснов, с истоков, только не в истории. Созданные нами
представления о ней - это, в большинстве своем, просто конструкции,
как это мы увидим особенно в случае с государством, даже
просто отражения нас самих. Выводы, сделанные относительно
народа или расы, имеют ничтожное значение как для народа, так и для
расы. То, что, как нам кажется, мы можем представить как
начало, как исток, относится уже к весьма поздним стадиям развития.
Раннее египетское царство фараона Менеса, например, имело, как
можно предположить, длительную и полную великих свершений
предисторию. А теперь нам пришлось бы задаться даже такими
вопросами, как вопрос, что представляло собой человечество
эпохи свайных построек, или почему мы с таким трудом понимаем
наших современников и близких, и так легко - людей других рас,
и т. д.
Нам не избежать обсуждения, в общих чертах, великой общей
задачи истории, того, что, собственно, должны мы совершить.
14

Поскольку духовное, как и материальное, изменчиво, и смена
эпох постоянно сказывается на формах, образующих одеяние как
внешней, так и внутренней духовной жизни, тема истории
вообще заключается в том, что история делится на два идентичных друг
другу основных направления и исходит из следующих проблем —
каким образом, во-первых, все духовное (alles Geistige), в какой бы
области оно не обнаруживалось, обладает исторической стороной,
с какой оно предстанет как изменение, как нечто обусловленное,
как преходящий момент, включенный в виде составной части в
великое, неизмеримое для нас целое, и каким образом, во-вторых,
все событийно происходящее, все «случающееся» (alles Geschehen),
обладает духовной стороной, с какой оно является частью
непреходящего, вечного.
Ибо духу свойственна изменчивость, а не преходящесть.
А рядом с изменчивостью существует множественность,
сосуществование народов и культур, предстающих, в сущности,
как противоположности или дополнения в отношении друг
друга. Хотелось бы мысленно представить себе гигантскую
ландкарту, составленную на основе бесчисленного количества
этнографических сведений, охватывающих как материальные, так и
духовные моменты, целью которой было бы дать целостную
картину жизни всех рас и народов, отразить их нравы, обычаи и
религии. Хотя и в более поздние, являющиеся продолжением
предшествующих эпох, периоды иногда становится слышно мнимое
или действительное биение общего пульса человечества,
отражающее такие, например, явления, как религиозное движение
VI века до Р.Х., охватившее территорию от Китая до
Ионических островов3, и религиозное движение в Германии в эпоху
Лютера и в Индии4.
А теперь о главном, великом феномене, красной нитью
проходящем через все исторические эпохи — возникает историческая
сила (Macht), власть, имеющая в высшей степени временное,
сиюминутное оправдание; земные формы жизни всевозможного
рода - основные законы и уложения, привилегированные
сословия, тесно связанная со всем земным религия, крупное имущее
сословие, полностью сформировавшаяся общественная мораль,
определенные правовые воззрения развиваются на этой основе
или опираются на нее и рассматриваются современниками как
опоры этой власти, более того, единственно возможные
носители нравственных сил эпохи. Один лишь дух, вечный бунтовщик и
подстрекатель, продолжает свою разрушительную работу.
Разумеется, эти формы жизни противятся изменениям, но крах, в
результате ли революции, вследствие ли постепенного разложения,
крушение моральных и религиозных норм, кажущееся гибелью всего,
15

даже концом света, все же наступает. Но между тем дух созидает
что-то новое, внешняя оболочка которого должна со временем
испытать ту же судьбу.
По отношению к таким историческим силам индивидуум, их
современник, ощущает обычно свое полное бессилие; как
правило, он поступает на службу к той или иной, нападающей или
сопротивляющейся стороне. Мало кто из современников той или
иной эпохи нашел для себя архимедову точку опоры вне
происходящих процессов и событий и в состоянии «духовно преодолеть»
сложившееся положение вещей, причем испытываемое ими при
этом удовлетворение не так уж и велико, и они не могут избавиться
от грустного чувства, вызванного тем, что всех остальных они
покинули, обрекая на служебное, подчиненное существование. И
лишь очень не скоро, в отдаленном будущем, дух полностью
освободится, воспарив над таким прошлым.
Следствием воздействия главного феномена является
историческая жизнь, тысячеликая, сложная, примеряющая самые
различные маски, движущаяся свободно и несвободно, выступающая
то от имени массы, то от лица индивидуума, настроенная порой
оптимистично, порой пессимистически, основывающая и
разрушающая государства, религии, культуры, иногда становящаяся для
себя самой немой загадкой, больше повинующаяся темному
чувству, плоду фантазии, чем силе ума, порой руководствующаяся
исключительно рефлексией и вновь отдающаяся во власть
неясных предчувствий и предвосхищений того, что должно
исполниться лишь в далеком будущем.
Со всем этим многосложным феноменом, в развитие которого
и мы, как люди определенной эпохи, вносим свой посильный,
пассивный вклад, нам и предстоит познакомиться в ходе
нижеследующего обзора.
А теперь вспомним о том, какие большие обязательства взяли мы
на себя по отношению к прошлому, как тому духовному
континууму, который составляет наше ценнейшее духовное достояние.
Все, что хотя бы в самой отдаленной степени может послужить его
постижению, необходимо собирать, не щадя сил и средств, пока
мы не реконструируем во всей полноте духовные горизонты
прошлого. Отношение любого столетия к этому наследию само по себе
уже есть познание, то есть нечто новое, которое усилиями
следующего поколения снова будет превращено, как нечто исторически
ставшее, то есть преодоленное, в наследие.
От этого преимущества первыми отказываются только
варвары, которые никогда не разрывают оболочку своей культуры, как
данную им раз и навсегда. Их варварство — это их неисторичность
16

(Geschichtslosigkeit) и vice versa*. Правда, у них есть саги,
повествующие об их происхождении, и они обладают сознанием своей
несовместимости с врагами, то есть определенные историко-эт-
нографические начала у них присутствуют. Однако поведение их
остается несвободным, скованным расовыми предрассудками; уже
от власти обычая, окованной цепью символов, можно
освободиться лишь с помощью знания о прошлом.
Затем от исторического отказываются и американцы, то есть
образованные, но живущие вне истории, неисторические люди,
которые все же не совсем порвали все связи со Старым Светом.
Эти связи свисают с них, словно старые тряпки, которые они не
в силах сбросить. Эти связи сказываются и в гербах нью-йоркских
богачей, и в абсурднейших формах кальвинистской религии, в
шумихе вокруг духов и привидений и т. д. Ко всему этому
добавляется еще и создание из пестрой толпы иммигрантов
новоамериканского физического типа сомнительного свойства и
долговечности.
Однако наш дух в высокой степени вооружен природой для
осуществления этих задач.
Дух есть сила, направленная на идеальное «схватывание»
всего земного. Он идеален по своей природе, по способу своего
существования, чего нельзя сказать о вещах в их внешней форме.
Наш глаз солнцеподобен, иначе он не видел бы солнца5.
Дух должен превратить воспоминание о своей жизни в
различные эпохи на Земле в свое достояние. То, что некогда было
причиной ликования и отчаяния, ныне должно стать предметом
познания, как, собственно, и в жизни отдельного человека.
Тем самым выражение historia vitae magistra" приобретает
более возвышенный и в то же время более скромный смысл.
Посредством опыта мы хотим стать не только умными (на время), но и
мудрыми (навсегда).
В какой мере результатом этого становится скептицизм?
Конечно, подлинный скептицизм имеет место в мире, где начало и
конец исторического развития неизвестны, а середина его
находится в постоянном движении; ведь улучшения, вносимые со
стороны религии, здесь не рассматриваются.
В известные времена мир переполняется ложным
скептицизмом, в чем мы совершенно не виновны; порой скептицизм
возникает неожиданно, под влиянием моды. В подлинном же,
неподдельном скептицизме потребность никогда не пропадет.
* Наоборот (лат.)
** История - учительница жизни (лат.)
17

Истинному, благому, прекрасному наше рассмотрение,
правильно понимаемое, не причинит ни малейшего ущерба. Истина и
благо окрашены самым различным образом и обусловлены своим
временем; совесть, например, также обусловлена временем; но полная
самоотдача, погружение в лоно обусловленных временем понятий
истины и добра, даже сопряженное с опасностями и жертвами,
содержит в себе нечто безусловно прекрасное, великолепное.
Красота, конечно, могла бы возвыситься над временем и его
изменениями, она вообще создает для себя свой, особый мир. Гомер и Фидий
до сих пор прекрасны, тогда как представления их эпохи об истине
и добре далеко не во всем отвечают нашим.
Но наше умозрение — это не только право и обязанность, но
еще и возвышенная потребность; оно есть проявление нашей
свободы в осознании страшной связанности и несвободы всей нашей
жизни, уносимой потоком необходимости.
Но мы, конечно, часто возвращаемся к сознанию всеобщих и
индивидуальных недостатков нашей способности познания и
прочих опасностей, угрожающих познанию.
Прежде всего мы должны задуматься над соотношением двух
полюсов — познания и намерений, целей, пристрастий и
интересов. Уже в историческом документе наше стремление к познанию
часто наталкивается на плотную «изгородь» намерений,
пытающихся рядиться в одеяния традиции. Но и помимо этого мы
никогда не можем полностью избавиться от намерений, целей и
пристрастий нашего собственного времени и нашей личности, и эта-то
невозможность и является, быть может, злейшим врагом
познания. Надежнейшая проверка этого состоит в следующем —. как
только история приближается к нашему столетию и нашей
драгоценной персоне, мы находим все происходящее гораздо более
«интересным», тогда как, собственно говоря, «интересующимися»
являемся только мы сами.
К этому прибавьте еще непроницаемый мрак, окутывающий
будущее как отдельных людей, так и всего человечества, хотя мы
неустанно устремляем свои взоры в эту тьму, куда тянутся
бесчисленные нити из прошлого, четко различимые и совершенно
очевидные для нашего сознания, но проследить которые мы не в
состоянии.
И если история хоть как-то, пусть в микроскопической
степени, сможет помочь нам решить великую и трудную загадку
жизни, то мы должны вернуться из сферы индивидуальных и
обусловленных временем интересов и забот в сферу, где наш взор не сразу
будет замутнен эгоистическими устремлениями. Быть может,
более спокойное рассмотрение с более дальнего расстояния положит
18

начало изучению подлинного положения наших земных дел, и, к
счастью, в истории древнего мира сохранился ряд примеров,
когда мы с высокой степенью точности можем проследить
становление, расцвет и гибель различных исторических образований по
происходившим в них основным процессам и духовным,
политическим и экономическим факторам любого направления, что
прежде всего относится к истории Афин.
Особенно охотно различного рода намерения, цели и
интересы прикрываются личиной патриотизма, так что главным
препятствием на пути истинного познания является замыкание его в
рамках истории родной страны.
Разумеется, существуют вещи, благодаря которым
отечественная история в глазах каждого будет пользоваться вечным
преимуществом, в силу чего занятие ею есть истинный долг ученого.
Однако эта история потребует в качестве корректива других
широкомасштабных исследований, хотя бы потому, что она
теснейшим образом сплетена с нашими желаниями и опасениями, и
что, занимаясь ею, мы постоянно испытываем стремление
отойти от познания и склониться на сторону желаний, интересов и
намерений.
Кажущаяся большая понятность такой истории основывается
отчасти на нашей куда большей, чем по отношению к другим
видам исторической науки, предупредительности, готовности
понять и принять все, излагаемое ею, - позиция, являющаяся
следствием большого ослепления.
Патриотизм, в развитие которого мы при этом надеемся внести
свою лепту, часто представляет собой всего лишь высокомерие по
отношению к другим народам и уже в силу этого он отклоняется от
пути истины, более того, часто он бывает только способом
примкнуть к какой-либо партии или группировке среди своих же
соотечественников, а нередко выливается даже просто в преследование
и притеснение всех, кто разделяет иную точку зрения. История
такого рода является публицистикой.
С точки зрения такой истории, с жаром формулирующей
метафизические понятия, с жаром отстаивающей дефиниции
Добра и Правды, и объявляющей государственной изменой все, что
находится за их пределами, жизнь человека может не выходить за
рамки филистерского существования и суетного
приобретательства.
Но наряду со слепым восхвалением родины существует и
совершенно другая, более трудная обязанность, состоящая в том,
чтобы развить в себе человека познающего, для которого истина и
родственная связь со всем духовным превыше всего, и который в
ходе этого познания смог бы уяснить для себя свой истинный
19

гражданский долг, если только он уже не взял его на себя в силу
прирожденного темперамента.
В царстве мысли все шлагбаумы устремлены ввысь, все
границы открыты и все преграды устранены. На земле разбросано
не так уж много мыслей и ценностей высшего порядка, чтобы
сегодня какой-либо народ мог сказать — мы полностью
довольны собой, или даже — мы предпочитаем все свое, отечественное;
такой позиции люди не занимают даже в отношении
промышленных изделий, стремясь даже при их равном качестве, равных
таможенных пошлинах и транспортных расходах приобрести
товары по льготной цене, а при одинаковых ценах - изделия
более высокого качества. В области же духа необходимо просто
стремиться к более высокому и высшему, какое только можно
достичь.
Самым верным, самым истинным изучением отечественной
истории будет рассматривающее историю своей страны
параллельно и во взаимосвязи с мировым историческим процессом и
его законами, как часть великого мирового целого, освещаемую
теми же созвездиями, что светили и в другие времена, и другим
народам, которой угрожают те же опасности, и которой
предстоит еще погрузиться в ту же вечную ночь и остаться жить в русле
той же великой всеобщей традиции.
Наконец, стремление к чистому познанию приводит к
устранению или ограниченному использованию понятий счастья и
несчастья, что для всемирной истории необходимо. Объяснение,
почему так должно произойти, мы постараемся дать в последней главе
этого курса; но сначала мы хотели бы поговорить о
противостоящей этим недостаткам и опасностям особой склонности нашего
времени к изучению истории.
2. Склонность XIX столетия к изучению истории
Возникает вопрос, обладаем ли мы качественно более высоким
историческим знанием.
Лазоль (S.10) считает даже, «что о жизни современных народов
Европы уже столько известно, что можно было бы выявить
устремленные к одной цели линии развития и даже сделать выводы
относительно будущего».
Для жизни человечества, так же как и для жизни отдельного
человека, весьма нежелательно знать будущее. И наше
нетерпеливое желание узнать о нем с помощью астрологии поистине глупо.
Если представить себе человека, который заранее знал бы,
например, день своей кончины или положение, в котором он
будет находиться в тот момент, или народ, которому заранее изве-
20

стно, в каком столетии он исчезнет с лица земли, то мы
неизбежно должны будем вообразить себе и все последствия такого
предвидения, которые приведут к полному смятению воли и всех
человеческих устремлений, которые в полной мере развиваются
лишь в том случае, если человек или народ живет и действует
«слепо», ради самого себя, следуя своим собственным
внутренним влечениям и импульсам. Ведь будущее создается только по
мере того, как совершается эта жизнь и эти действия, а если этого
не произойдет, то жизнь человека или народа, как и ее финал,
приобретет иной характер. Заранее известное будущее — это
абсурд.
Но, независимо от нежелательности предвидения будущего,
оно и невозможно для нас. Прежде всего, ему препятствуют
заблуждения познания, проистекающие из наших желаний, надежд
и опасений, а кроме того, наше неведение относительно всего
того, что зовется скрытыми силами, как материальными, так и
духовными, и непредсказуемость духовных воздействий, которые
могут внезапно преобразовать мир. Далее следует принять во
внимание и значительный обман слуха, под влиянием которого
мы живем вот уже четыре сотни лет, с тех пор, как наша
рефлексия и ее умозаключения, проникшие благодаря усилиям прессы
во все поры нашего существования, заглушают своим шумом все
и вся и, казалось, бы поставили в полную зависимость от себя и
материальные силы, которые, тем не менее может быть,
вплотную приблизились к великому победоносному развитию иного
рода, то есть, есть основания полагать, противоположное
духовное течение стоит у порога. Если победит оно, то возьмет к себе
на службу и рефлексию со всеми ее фанфарами и литаврами, пока
снова не придет время других задач и целей. Наконец, в том, что
касается будущего, нам следовало бы помнить о нашем очень
недостаточном знании физиологической стороны биологии
народов.
И все же, думается, наше время лучше оснащено для познания
прошлого, чем какая-либо прежняя эпоха.
В чисто внешнем плане развитию исторической науки в наше
время способствует доступность всех литератур, ставшая
возможной благодаря частым посещениям новых стран и изучению их
языков, в результате широкого распространения филологических
знаний, а также доступность архивов, возникшая благодаря
путешествиям и экспедициям возможность познакомиться с
памятниками с помощью зарисовок и особенно фотографии, массовое
издание источников, предпринимаемое правительствами и
различными обществами и союзами, которые в любом случае носят
более разносторонний характер и больше сосредоточены на ис-
21

тории как таковой, чем это делали конгрегация св. Мавра* и Му-
ратори**.
Помимо этого, существует и ряд внутренних факторов,
способствующих изучению истории, причем в первую очередь назовем
факторы негативного свойства.
К ним относится прежде всего безразличие большинства
государств к результатам исследования, которое ничем не угрожает их
существованию, тогда как их тогдашней форме (монархии)
угрожали несравнимо более близкие и опасные враги, чем история, да
и вообще вся тогдашняя общепринятая практика laisser aller и
laisser dire***, заставлявшая разрешать любой газете публиковать
такие сведения о повседневной жизни, которые совершенно
расходились с интересами властей. (И все же можно утверждать, что
Франция слишком легкомысленно отнеслась к делу. Ее
историографы радикального направления оказали большое влияние на ход
дальнейших событий.)6
Следует указать также на беспомощность существующих
религий и конфессий по отношению к любой интерпретации их
прошлого и настоящего. Мощные научные силы обратились к
исследованию эпох, народов и ситуаций, сформировавших
первоначальные представления, под влиянием или на основе
которых создавались религии. Долгое время большую роль играла
сравнительная мифология, история религий и христианской
догматики.
А теперь перейдем к факторам позитивного характера - прежде
всего, это огромные изменения, происшедшие с конца XVIII века,
которые породили настоятельную потребность в изучении
прошлого, независимо от того, вызывалась ли она стремлением к
оправданию или к обвинению.
Полный движения период, каким было это тридцатилетие
революционной эпохи, чтобы не утратить полностью свое
мироощущение, должен создать для себя такой противовес.
Только осознание прошлого позволяет нам понять весь размах,
всю быстроту и силу движения, в русле которого живем мы сами.
* Видимо, имеется в виду конгрегация мавристов (названа по имени ев. Мавра),
основанная в 1618 г. иезуитами, отделения которой рассматривались как
питомник эрудитов, знатоков средневековых рукописей.
** Муратори, Лудовико Антонио (1672-1750) - итальянский историк,
католический священник, критически изучал источники по истории Италии, «отец»
современной итальянской историографии и открыватель средних веков, корреспондент
Лейбница, представитель реформационного католицизма, оказал значительное
влияние на идеологию австрийского просвещенного абсолютизма.
*** Вседозволенности и возможности писать и говорить что угодно (франц.)
22

Затем, драматическое зрелище Французской революции и ее
обоснование событиями прошлого приучило исследователей
устремлять свой взор на изучение не только материальных, но и
главным образом духовных причинных связей и на их явные
материальные последствия. Вся мировая история, по мере того, как
обнаруживается все большее количество источников, могла бы
дать точно такой же урок, однако эта эпоха учит нас самым
непосредственным и ясным способом. Для исторической науки
современности преимуществом является также то, что принципы
прагматизма в наше время усваиваются на более высоком уровне и
гораздо более широко, чем раньше. История — и по своему
видению предмета, и по манере изложения — стала несравненно более
интересной.
Кроме того, благодаря расширению литературных связей и
развитию общемировых коммуникаций в XIX веке бесконечно
умножилось количество самых различных точек зрения. Далекое
стало близким; на место разрозненных знаний о редкостных,
экзотических фактах из далекого прошлого и дальних стран
приходит постулат, требующий создания всеобщей картины жизни
человечества.
Наконец, не следует забывать и об интенсивных процессах в
новейшей философии, значительных самих по себе и прочно
связанных с общими воззрениями на всемирную историю.
В чем же заключается наша задача теперь, при огромном росте
исторических исследований, охвативших весь
материально-зримый и духовный мир, выйдя далеко за рамки всех прежних
понятий об «истории»?
Для полного ее разрешения не хватит и тысячи человеческих
жизней, тысячи исследователей, наделенных исключительным
талантом и энергией.
Ведь в действительности в исторической науке царит крайняя
специализация, проявляющаяся и в монофафиях, посвященных
мельчайшим историческим фактам и деталям. При этом даже от
самых доброжелательных исследователей порой ускользает всякое
понимание масштабов их предприятия, когда они забывают, какую
часть своей земной жизни должен затратить на знакомство с их
трудом читатель (лично не заинтересованный в рассматриваемом
предмете). Всякому, кто задумает написать монофафию, хотелось
бы посоветовать иметь при себе «Жизнеописание Юлия Агрико-
лы» Тацита, постоянно заглядывать в него и говорить себе — чем
пространнее, тем никчемнее, тем быстрее забывается.
Уже любой справочник по отдельной эпохе или отдельной
отрасли исторического знания дает понять, какое бесконечное мно-
23

жество фактов собрано специалистами. Поистине, картина,
которая может повергнуть в отчаяние начинающего историка!
Нам вовсе нет необходимости беспокоиться о тех, кто решил
целиком посвятить себя изучению истории и даже написанию
исторических работ. В нашу задачу не входит подготовка ученых-
историков и уж тем паче специалистов по всеобщей истории. В
своих замыслах мы ориентируемся на ту способность, которую
всякий человек, получивший высшее образование, мог бы развить
в себе до известной степени.
Ведь мы, как уже было сказано, ведем речь не столько об
изучении истории, сколько об изучении исторического, всего, что
имеет отношение к истории.
Каждый процесс познания фактов в отдельности помимо
своей конкретной, специальной ценности как получение сведений
или формирование мыслей, касающихся какой-то специальной
области, обладает еще и универсальной, всеобщей или
исторической ценностью как свидетельство определенной эпохи развития
вечно меняющегося человеческого духа и, рассматриваемый в
надлежащем контексте, является доказательством непрерывности
развития и вечности этого духа.
Наряду с непосредственным использованием данных науки в
интересах конкретной специальности отдельных ученых, существует
и второй способ их применения, о котором необходимо сказать.
Первейшим предварительным условием явлйется серьезное
изучение какой-то одной дисциплины; необходимо пройти и
закончить академический курс теологии, юриспруденции или какой-то
другой науки, причем не только ради того, чтобы приобрести
необходимую в жизни профессию, осуществив свое жизненное
призвание, а чтобы научиться упорно и систематически работать,
научиться с уважением относиться ко всем дисциплинам, имеющим
отношение к избранной профессии, чтобы упрочить серьезное,
вдумчивое и объективное отношение к изучаемому предмету,
столь необходимое в науке.
Наряду с этим необходимо также продолжать те
пропедевтические штудии, которые открывают доступ ко всему остальному,
прежде всего к различным литературам, то есть имеется в виду
изучение обоих древних языков, латыни и греческого, и по
возможности еще и нескольких новых. Всегда полезно знать лишний
иностранный язык. И сколько бы языков человек ни знал, никогда
нельзя полностью прекращать их изучение, упражняться в них.
Хорошие переводы в чести, но языка оригинала не заменит ни
один из них, ведь он сам по себе, со всем своим словарным
запасом и фразеологией, является бесценным историческим
свидетельством.
24

Далее необходимо дать рекомендацию негативного свойства -
следует избегать всего того, что помогает провести, «убить»
время, которое, наоборот, надлежит всеми силами изыскивать и
беречь, держась в стороне от нынешнего увлечения газетами и
романами, опустошающими дух.
Мы вообще имеем в виду лишь те умы и натуры, которые не
подвержены ординарной скуке и способны к длительным и
глубоким размышлениям, которые в достаточной степени обладают
фантазией и воображением, чтобы не нуждаться в плодах
фантазии других людей, и в том случае, если они и вбирают их в себя,
не становиться ее рабами, а уметь рассматривать ее так же, как и
всякий прочий объект исследования.
Вообще необходимо уметь на время полностью отрешиться от
моментов субъективного характера — личных целей, переживаний
и намерений, целиком обратясь к познанию ради самого
познания; необходимо также уметь рассматривать историческое и в том
случае, когда оно не имеет прямого или косвенного отношения к
нашему благополучию или к нашим невзгодам; и даже если оно
каким-то образом связано с ними, исследователь должен уметь
объективно рассматривать его.
Нельзя также, чтобы духовная работа мыслилась как процесс,
доставляющий только наслаждение.
Все подлинные свидетельства прошлого на первый взгляд
кажутся скучными, ибо являются чужими для нас. Они сообщают
о воззрениях и интересах своего времени, адресуясь к своему
времени, и не обращены к нам, тогда как современная фальшь и
неправда создается в расчете на нас, оснащенная пикантными
деталями и готовая предупредить наши желания и удовлетворить
наши вкусы, как это обычно бывает с поддельными
древностями. В особой степени к явлениям такого рода относится
исторический роман, к которому обращается так много людей,
надеющихся найти в них историю, которая, по их мнению, подвержена
лишь незначительной аранжировке, но в основном изложена
верно.
Обычному полуобразованному человеку вся изящная
литература вообще (за исключением литературы тенденциозной), а что
касается литературы прошлого, то и ее шедевры (произведения
Аристофана, Рабле, «Дон Кихот» и т.д.), кажутся непонятными
и скучными, поскольку он не находит в них ничего интересного
для себя лично, они не задевают его за живое, как нынешние
романы.
Но и в глазах ученого и мыслителя прошлое всегда на первых
порах выглядит чужим и для усвоения его необходимо проделать
определенную работу.
25

И уж тем более доскональное исследование источников по
какому-либо важному предмету, в полном соответствии с
требованиями эрудиции, представляет собой предприятие, требующее
человека целиком.
Одна только история, например, какого-нибудь
теологического или философского учения могла бы занять годы, а уж
изучение истории всей, собственно, теологии, даже если исключить
историю церкви, церковные уставы и правила и т. д., и
рассматривать ее как историю догм и историю науки о церкви,
представляет собой гигантский труд, если вспомнить обо всех patres,
concilia, bullavia*, схоластах, еретиках, новейших догматиках, го-
милетиках и религиозных философах. И хотя при глубоком
погружении в предмет становится видно, как они опровергают и
списывают со счета друг друга, и исследователь знакомится с
методами научных изысканий, научаясь по малой части узнанного
угадывать очертания целого, все же существует опасность, что он
просмотрит, упустит из виду вторую важную половину изучаемых
явлений, скрытую под грудой нагроможденных в беспорядке
сведений, если он не обладает счастливой способностью
предчувствия, которая словно случайно раскрыла бы ему глаза на это.
А еще и опасность упадка творческого пыла, когда слишком
долго занимаешься одним и тем же делом, не вызывающим
особого интереса! За изучение шотландских церковных проповедей
XVII—XVIII вв. Бокль поплатился полным расстройством своих
умственных способностей.
А тут еще призывают стать человеком, обладающим
обширными и многосторонними знаниями, который в нынешнем
понимании этого качества должен, собственно, изучать все на свете! Ведь
все является источником, не только труды историков, но и вся
литература, все памятники прошлого - именно они и являются
единственным источником для изучения самой глубокой
древности. Все, каким-либо образом переданное от прошлого,
сохраненное традицией, так или иначе связано с духом и его
изменениями, являясь свидетельством и выражением его.
Но применительно к нашим целям речь может идти лишь об
источниках, обнаруженных в процессе чтения, источниках как
таковых; пусть теолог, юрист, филолог использует отдельные
сочинения, написанные в прошлом, не только потому, что их
содержание отвечает их узкопрофессиональным интересам, но
имеет значение и в историческом смысле, как свидетельство
отдельных стадий развития человеческого духа.
* Отцах церкви, церковных соборах и папских буллах (лат.)
26

Для того, кто действительно хочет учиться, то есть может
обогащаться духовно, один-единственный удачно выбранный
источник может заменить в известной мере бесконечно многое,
поскольку такой исследователь с помощью простой функции своего
духа находит и ощущает всеобщее в единичном.
Нет никакой беды и в том, если начинающий исследователь
примет, скажем, всеобщее за особенное, само собой
разумеющееся, общепонятное, поверхностное за характерное,
специфическое, глубинно сущностное, индивидуальное за общее; все
корригируется при дальнейшем изучении, да уже и привлечение второго
источника позволяет ему путем сравнения сходных и
противоречащих друг другу моментов сделать выводы, к каким он не
пришел бы, прочитав и два десятка фолиантов.
Но необходимо обладать желанием искать и находить, и bisogna
saper leggere* (по выражению Де Бони). Необходимо верить, что в
любом хламе, в любом мусоре зарыты драгоценные камни
познания, имеющие как всеобщую, так и индивидуальную ценность,
важную лично для нас; одна-единственная строчка какого-нибудь
в общем-то ничем не примечательного автора вполне может стать
причиной того, чтобы перед нами вспыхнул свет, который
определит все наше дальнейшее развитие.
И еще - оригинальный источник всегда имеет преимущество
перед его пересказом, обработкой.
Прежде всего, он излагает факты в чистом виде, так что
сначала нам приходится выяснить, какие же выводы можно сделать на
их основе, тогда как пересказ, обработка уже предваряют эту
задачу и передают факты уже в определенной интерпретации , дав
им определенную оценку, то есть включая их в чуждый им и
часто ложный контекст чьих-то представлений.
К тому же источник дает факты в той форме, которая носит на
себе ясно видные следы своего происхождения или личности
своего создателя, являясь, в сущности, делом его рук. В
оригинальности формы заключена и трудность овладения ею, и ее прелесть
и большая часть ее ценностей, далеко превосходящая значимость
всех пересказов и переработок. Здесь также уместно еще раз
вспомнить, какие преимущества дает знание иностранных языков
по сравнению с использованием переводов.
Наш дух образует настоящее химическое соединение только с
оригинальным источником в полном смысле этого слова, причем,
разумеется, приходится констатировать, что слово
«оригинальный» имеет относительное значение, и там, где оно утрачено, его
место могут занимать второе и третье значения.
* Необходимо уметь читать (итал.)
27

Однако источники, особенно те, к созданию которых имеют
отношение великие люди, неисчерпаемы, так что каждый
исследователь должен перечитывать тысячекратно использованные
книги, ибо они перед каждым новым читателем и новым
столетием предстают в особом обличьи; по-разному они воспринимаются
человеком и в зависимости от его возраста. Может случиться так,
что первостепенный факт, изложенный, например, Фукидидом,
будет замечен кем-то лишь через сотни лет.
Картина, возникающая в нашем воображении под
воздействием искусства и литературы прошлого, постоянно меняется. Может
быть, произведения Софокла повлияют на людей, только что
родившихся, совсем иначе, чем они влияют на нас. В этом нет
ничего плохого, никакой беды, это всего лишь следствие неустанного
развития живой жизни.
Но если мы, не щадя своих сил, усердно и вдумчиво работаем
над источниками, нас рано или поздно ожидает награда —
незабываемые мгновения и предопределенные часы, когда нас,
погрузившихся в изучение, может быть давно открытых и, казалось бы,
хорошо известных вещей, озаряет внезапная вспышка интуиции.
А теперь зададимся трудным вопросом — что должен человек,
не являющийся историком, отметить в выбранных им источниках
и выписать из них?
Фактический материал давно стал содержанием бесчисленных
справочников и пособий; извлекая его оттуда, исследователь
делает массу выписок, на которые он впоследствии, скорее всего, и
не взглянет. И конкретной цели у читателя еще нет.
Но определенная цель может возникнуть перед ним, если он
как следует, еще не делая никаких выписок, вчитается в книгу
какого-нибудь автора; дальше ему следует начать все сначала и
отбирать материал, соответствующий этой частной цели и делать
вторую серию выписок, касающихся всего того, что ему кажется
особенно заслуживающим внимания, пусть это будут даже всего
лишь названия глав и количество страниц с краткой, буквально в
несколько слов, характеристикой содержания.
После этого в работе появится, может быть, вторая, а за ней и
третья цель; возникнут также параллели и контрасты по
отношению к другим источникам и т. д.
Разумеется, «все это способствует насаждению чистой воды
дилетантизма, который извлекает для себя удовольствие из того, что
другим приносит лишь заслуживающие всяческого уважения муки!»
Словечко это, «дилетантизм», особенно дурной славой
пользуется в сфере искусства, где должно быть или ничем, или мастером,
28

посвятив всю свою жизнь избранному делу, ибо в основе
искусства - стремление к совершенству.
В науках же, напротив, мастером своего дела можно стать
лишь в какой-то одной, ограниченной сфере, то есть быть
именно специалистом, и в каких-то областях знания это и должно
быть так. Но если человек не утратил способности к широкому
общему взгляду на вещи, да и вообще не разучился ценить ее, он
должен быть дилетантом в огромном количестве других
областей, по крайней мере из чисто личных расчетов, ради
умножения собственных знаний и обогащения своих представлений о
различных взглядах и точках зрения, существующих по
данному вопросу; в противном случае ученый останется во всем, что
выходит за рамки его специальности, полным невеждой, а при
определенных обстоятельствах и вообще грубым, неразвитым
человеком.
Дилетант же, охотно занимающийся изучением интересующих
его вещей, в течение жизни вполне может стать подлинно
глубоким знатоком в различных областях.
Наконец, следует сказать и о нашем отношении к естествен-
ным наукам и математике, нашим единственным бескорыстным
сотоварищам, тогда как теология и право хотят подчинить нас себе
или хотя бы воспользоваться нами в качестве арсенала, а
философия, стремящаяся встать над всеми, является, собственно говоря,
вольнослушательницей всех наук.
Вопросом, исключает ли категорически изучение математики
и естественных наук всякое историческое рассмотрение, мы при
этом не задаемся. Во всяком случае, обе эти дисциплины не
исключают изучение истории духа.
Одним из величайших фактов этой истории, истории духа,
было возникновение математики. Мы спрашиваем себя, что
раньше всего отделилось от вещей - числа, линии или плоскости? И
как у отдельных народов сложился необходимый консенсус
относительно этого? Каким был момент этой кристаллизации?
А естественные науки - когда и как они впервые отделили дух
от природы и ее обоготворения, от магии природы? Когда и где
они хотя бы в малой степени стали самостоятельной, независимой
целью свободных устремлений духа?
Конечно, и они претерпели ряд изменений, и они временно
поступали на службу, вжатые в рамки системных ограничений и
подвергшиеся опасной канонизации в определенных границах, -
на службу к священникам.
Самые горькие сожаления вызывает невозможность написать
историю духовного развития Египта — самое большее, на что мы
29

способны, это изложить ее в гипотетической форме, наподобие
романа.
У греков для естественных наук наступило время полной
свободы; однако интересовалось ими не так уж много людей,
поскольку основные силы уходили на занятие государственными
делами, философствованием и пластическими искусствами.
За александрийской, римской и арабско-византийской
эпохами следует западноевропейское средневековье, когда естественные
науки стали служанкой схоластики, обосновывавшей только
общепризнанное.
Но с XVI века они являются одним из важнейших критериев в
руках гения времени. И очень часто именно люди с высшим
образованием и профессора замедляют их развитие.
Их преобладание и популяризация в XIX веке — факт,
заставляющий нас непроизвольно задать вопрос, к чему все это должно
привести и как это соотносится с судьбой нашего времени.
Но история — это нечто иное, чем природа, ее деятельность,
возникновение и упадок протекают иначе.
Природа дает возможность видам достичь высшего
совершенства их организма, проявляя величайшее равнодушие к
индивидууму, более того, она даже создает враждебные друг
другу, борющиеся друг с другом организмы, которые, достигнув
приблизительно одинаковой степени органического
совершенства, искореняют друг друга, ведя борьбу за существование.
Такой же образ жизни ведут еще и люди, находящиеся в
первобытном состоянии: их существование похоже на жизнь сообществ
животного царства.
История же представляет собой разрыв с этой природой с
помощью пробуждающегося сознания; правда, в человеке остается
все еще немало от его первоначальной, животной природы,
чтобы заклеймить его наименованием хищного зверя. Высокая
организация, совершенная структура общества и государства
соседствует с полной незащищенностью индивидуума и с постоянным
стремлением порабощать «других», чужаков, чтобы не быть
порабощенными ими.
В природе существуют regnum, genus, species*, в истории -
народ, семья, группа. Движимая прабытийными влечениями,
природа последовательно, органично создает бесконечное множество
видов при большом сходстве индивидуумов; здесь разнообразие (и
уж, конечно, это именно так в рамках единственного вида homo")
далеко не столь велико; между индивидуумами нет никаких рез-
* Царство, род, вид (лат.)
** Человек (лат.)
30

ких различий и разграничений, но все они стремятся к
неравенству, то есть к развитию.
В то время как природа создает организмы, ориентируясь на
несколько исходных, древнейших типов (беспозвоночные и
позвоночные животные, фанерогамы, то есть явнобрачные, цветковые
растения, и криптогамы), организм народа представляет собой не
столько тип, сколько продукт постепенности; он является
специфическим духом народа в его постоянном развитии.
Каждый биологический вид, существующий в природе,
полностью обладает всем, что необходимо для его жизни; если он не
располагал этим, то и не жил бы и не был бы способен к
продолжению рода. Ни один народ не обладает всем, что ему
необходимо, и каждый народ стремится дополнить свое существование, и
чем выше он по уровню своего развития, тем сильнее в нем это
стремление.
Процесс возникновения видов в природе окутан мраком;
может быть, он основан на накоплении переживаний,
наслаивающихся на природные способности и задатки, только процесс этот
осуществляется гораздо более медленным и «допотопным»
способом. Процесс складывания и модификации народности, как о том
свидетельствуют неопровержимые доказательства, обусловлен
частью врожденными свойствами и задатками, а частью также
накапливанием пережитого; только он, поскольку ему содействует
сознательный дух, идет гораздо быстрее, чем в природе, причем
совершенно очевидное влияние на него оказывают как чуждые,
инородные, так и близкие, родственные факторы, с которыми
сталкивается народность.
Если в природе индивидуальные особи, принадлежащие
именно к высокоразвитым животным, не имеют никакого значения для
других особей — за исключением случаев, когда речь идет о более
сильных врагах или о друзьях, то в мире людей выдающиеся
личности постоянно оказывают свое воздействие на окружающих.
В природе вид относительно неизменен; межвидовые гибриды
вымирают или изначально страдают бесплодием. В исторической
жизни гибриды встречаются повсюду - можно утверждать, что это
явление в существенной степени способствует оплодотворению
крупных духовных процессов. Суть истории - изменение.
В природе упадок, гибель является следствием только
внешних причин - геологических катастроф, климатических
катастроф, подавления слабых видов более агрессивными,
благородных более примитивными. В истории конец процесса развития
всегда подготавливается внутренним истощением жизненных
сил. Только после этого внешний импульс может положить
конец всему.
31

π
О трех силах
Темой наших рассуждений будут государство, религия и культура
в их взаимоотношении друг с другом. При этом мы отдаем себе
отчет в произвольности проведенного нами выделения этих трех
сил. Получается так, словно из картины изымается некоторое
количество фигур, а остальное остается без изменений. К тому же это
разделение предназначено служить лишь тому, чтобы обеспечить
нам наглядность изложения, что и без того неизбежно должно
осуществлять всякое проводящее предметную классификацию
исследуемого объекта историческое рассмотрение (причем всякий
раз специальное исследование считает свою специальность, свой
профиль наиболее важным и значительным).
Взаимоотношения выделенных нами трех сил, в высшей
степени чужеродных по отношению друг к другу, не поддаются
координации — даже если две стабильные силы, государство и религию,
и можно поставить в один ряд, то культура будет чем-то
существенно отличающимся от них.
Государство и религия, которые являются выражением
политической и метафизической потребности, обладают по меньшей
мере для данного народа, да и для всего мира, универсальным
значением.
Но соответствующая в узком смысле слова материальной и
духовной потребности культура в данном случае является для нас
воплощением всего того, что спонтанно возникло в целях
развития материальной и как выражение духовно-нравственной жизни,
то есть всего межчеловеческого общения (Geselligkeit), всех
технических достижений, искусств, произведений литературы и
различных наук. Она представляет собой мир движения, мир свободы,
всего того, что не носит универсального характера, не претендует
на общеобязательную значимость.
Ставить вопрос о приоритете между тремя этими сферами было
бы делом совершенно бесполезным — и здесь мы отвлекаемся от
него так же, как и от всяческих спекуляций относительно истоков
и начал исторического развития.
Главной нашей задачей будет прежде всего краткая
характеристика всех трех сил, а затем рассмотрение их взаимовлияния друг
на друга.
32

Порой кажется даже, что они функционально сменяют друг
друга; бывают эпохи по преимуществу политические или
религиозные — эпохи или, по меньшей мере, месяцы, — и, наконец,
времена, по всей видимости, протекающие под знаком служения
великим культурным целям.
Затем часто ситуация, условия эпохи стремительно меняются;
и нередко еще долго существует обманчивое впечатление
относительно того, какая из сил занимает активную, а какая —
пассивную позицию.
И уж во всяком случае в эпохи существования высокоразвитых
культур на всех уровнях жизни присутствуют все три силы
одновременно, в особенности, когда наследие множества
предшествующих эпох наслаивается одно на другое.
1. Государство
Все наши построения относительно истоков и происхождения
государства бесплодны и тщетны, поэтому мы и не будем,
подобно философам истории, ломать голову над этими примордиальны-
ми проблемами. Вопросы, которыми мы задаемся, должны
проливать ровно столько света, сколько необходимо, чтобы увидеть,
какая пропасть разверзлась перед нами - как народ становится
народом? и как он создает государство? Каковы его родовые муки? Где
пролегает та грань политического развития, начиная с которой мы
можем говорить о государстве?
Абсурдна гипотеза об общественном договоре,
предусматривающем создание государства, выдвигаемая Руссо лишь в качестве
вспомогательной гипотетической теории, когда он хочет показать,
не как обстояло дело в прошлом, а как оно должно обстоять
после него, в будущем. Еще не одно государство не возникло на
основе подлинного, то есть добровольно поддержанного всеми
сторонами договора (inter volentes); ведь соглашения, заключавшиеся
между дрожавшими за свою жизнь римлянами и победоносными
германцами — это не настоящие договоры. Поэтому и в будущем
никакое государство не сможет возникнуть подобным образом. А
если бы такое государство когда-нибудь и возникло, оно было бы
слабым созданием, поскольку всегда можно было бы оспорить его
основы.
Традиция, не различающая народ и государство, охотно
останавливается на идее происхождения; народ знает героев,
обладающих личными именами, и отчасти эпонимических архегетов
как мифических представителей его единства7, или же он
располагает темными сведениями то о прамножестве (египетские
номы), то о праединстве, которое впоследствии раздробилось
33

(Вавилонская башня). Но все эти сведения кратки и
мифологичны.
Какое же знание можно извлечь, скажем, из национального
характера применительно к первоначальным истокам государства?
Во всяком случае очень относительное, ибо национальный
характер лишь в крайне незначительных, не поддающихся определению
количествах обусловлен изначальными факторами, представляя
собой, как правило, сумму накопленных событий прошлого,
следствие переживаний, возникая, таким образом, отчасти лишь под
влиянием последующих судеб государства и народа8.
Часто физиономия народа и его политическая судьба
вступают в полное противоречие друг с другом в результате позднейших
изменений и насилий над ним.
Далее. Хотя государство и может быть тем могущественнее, чем
больше оно отвечает характеру всей народности, но ведь оно
отнюдь не сливается целиком с этим характером, а соответствует
лишь какой-то его составной части, задающей тон, какой-то
отдельной сфере, какому-то отдельному контингенту этой
народности, какому-то особому социальному слою.
Или одна лишь правовая потребность уже создала
государство? Ах, этого придется еще долго дожидаться! Думается, до тех
самых пор, пока власть не очистится, чтобы, преследуя
собственную выгоду и стремясь уверенно взять от жизни свое, счесть за
благо успокоить и всех прочих, выведя их из состояния отчаяния.
Но мы не можем разделить и это
благожелательно-оптимистическое воззрение, согласно которому общество является
исходным предварительным условием, а государство возникло для его
защиты, так что и оно, и уголовное право имеют общее
происхождение. Люди - это нечто совершенно иное.
Каковы же были наиболее ранние, продиктованные
необходимостью формы государства? Например, нам хотелось бы знать это
применительно к обитателям свайных построек. Но ссылки на
негров и краснокожих здесь не помогают, как не помогают и
ссылки на религию негров при исследовании вопроса о религии; ведь
белая и желтая расы с самого начала вели себя, разумеется,
совершенно иначе, и темнокожие расы не могут служить для них
образцом или примером.
Нечто существенно иное представляют собой и государства,
существующие в животном мире, гораздо более совершенные,
чем государства, создаваемые людьми, но несвободные.
Отдельный муравей функционирует лишь как часть муравьиного
государства, которое следует рассматривать как некое тело. Целое,
существующее там, неизмеримо превосходит отдельного
индивидуума, являя собой жизнь, состоящую из множества атомов;
34

но уже животные, стоящие на более высокой степени развития,
живут семьей, в крайнем случае стаей. Только человеческое
государство является обществом, то есть до известной степени
свободным, основанным на осознанной взаимности отношений
объединением.
Таким образом, возможны лишь две вещи: а) власть (Gewalt)
всегда первична. Относительно ее происхождения у нас нет
никаких сомнений, поскольку она возникает сама собой в результате
неравенства человеческих натур. Часто государство было не чем
иным, как ее систематизацией. Или же б) в ином случае мы
предполагаем наличие могущественнейшего процесса, особенно
смешения. Вспышка молнии сплавляет разнородные компоненты,
образуя новый металл - скажем, в этом процессе участвуют два
более сильных компонента и один более слабый или наоборот. Так
в целях завоевания или используя его как повод, могли
объединиться три дорийских филы и три готских племени9. Ужасной
властью, на которую наслаивалась существующая реальность, и
которая затем стала силой, являются также норманны в Южной
Италии.
Отзвуки ужасных кризисов, которыми сопровождается
возникновение государства, того, какой ценой совершался этот процесс
первоначально, в самом его начале, слышны до сих пор — в тех
исключительных, абсолютных привилегиях, которые были
издавна предоставлены государству.
Это представляется нам некоей априорной
самоочевидностью, тогда как привилегии эти, думается, являются отчасти
следствием негласной традиции, как это происходит и с рядом
других вещей; ведь множество традиций, о которых не говорится
вслух, существует просто в силу продолжения рода, переходя от
поколения к поколению; мы не можем исключать и такого рода
явлений.
Если кризис, приведший к возникновению государства,
представлял собой завоевание, то первоначальной сущностью
государства, его основной позицией, его задачей, да и всем его пафосом
было, по сути дела, порабощение побежденных10.
В самых ранних представлениях о государстве самые старые
традиции далеко не всегда являются наиболее древними.
Кочевые народы, в том числе и принадлежащие к «высокой» расе,
отдельные индивидуумы которых, как только они попадают в иную
обстановку, сразу же врастают в современную жизнь, вплоть до
наших дней утверждают крайне ошибочный взгляд на вещи —
патриархальный, тогда как древнейшие из сохранившихся
представлений о государстве (у индийцев до возникновения цивили-
35

зации в долине Ганга, иудеев, египтян) говорят о том, что эти
государства уже имели за своими плечами очень давнюю традицию,
связанную о покорением природы и насчитывающую
тысячелетия. Здесь все представляется плодом рефлексии, отчасти в
позднейшей редакции, и в священных заповедях этих народов
(законы Ману, Моисея, Авесты) записано множество правил, по
которым надлежит жить, но которым уже никто не следовал. И
если Египет при Менесе (около 4000 г. до Р.Х.) начинается
только после того, как патриархальные отношения остались далеко
в прошлом, то в Аравии они продолжают жить до сегодняшнего
дня.
Античность довольствовалась рассмотрением трех
аристотелевских форм государственного устройства и их побочных,
выродившихся форм11. Но подлинная градация форм государственного
устройства неизмеримо обширнее и не вмещается в рамки этой
классификации. Нечто совершенно особенное представляет собой,
например, средневековое королевство, носившее, во-первых,
строго наследственный характер, в силу чего смена династий и
узурпация трона были весьма редким явлением, а во-вторых, жившее по
законам личного права и собственности, являющихся
противоположностью всякого суверенитета народа, так что народ никоим
образом не является источником власти, в-третьих, утверждавшее
права частных лиц, соблюдения которых от него можно было
требовать под угрозой междоусобной войны, отказа от уплаты
налогов и от воинской службы, в-четвертых, имевшее очень
ограниченный круг деятельности, будучи со всех сторон окружено
церковными учреждениями, университетами, рыцарскими и
монашескими орденами, городами, корпорациями,
представлявшими собой чистой воды республики, защищенные привилегиями и
статутами, в-пятых, обладавшее неотъемлемым, неиссякаемым, не
умирающим даже в годины величайших бедствий королевским
правом. Можно было бы упомянуть и о мировых монархиях, о
«соединенных штатах», о различных формах завоеваний, как
подлинных, связанных с ассимиляцией и вытеснением коренного
населения, так и мнимых, для которых характерно чисто внешнее,
поверхностное господство пришельцев, о колониальных
владениях и о различии между властью одной лишь коммерческой
фирмы и настоящей колониальной системой, равно как и о законе
эмансипации колоний.
В зависимости от изначальной предрасположенности и
позднейших событий, от воздействия религии и культуры
государства проявляют колоссальные различия, почему у нас и будет
повод поговорить об этом в свете двух последних влияний. Здесь
36

хотелось бы лишь коснуться противоположности между большим
и малым государством и их отношения к внутренней структуре
государственного устройства.
Крупное государство существует в истории для достижения
великих внешнеполитических целей, для сохранения и защиты тех
или иных культур, которые в ином случае погибли бы, для
продвижения по социальной лестнице пассивного контингента
населения, которые, будучи наподобие малого государства
предоставлены самим себе, пришли бы в полный упадок, для спокойного
формирования больших коллективных сил.
Малое государство существует для того, чтобы в мире было
место, где максимально возможное число жителей государства
было бы гражданами в полном смысле слова, цель, в
достижении которой греческие полисы в пору своего наивысшего
расцвета, несмотря на существовавшее в них рабство, далеко
опередили все теперешние республики. Задачей малых монархий
является максимальное приближение к этому состоянию; малые
тирании - и античности, и итальянского Ренессанса—
представляют собой самую непрочную и ненадежную форму
государственного устройства, постоянно испытывая тенденцию к
растворению в более крупном государственном объединении.
Ведь у малого государства нет ничего, кроме реальной
действительной свободы, вследствие чего оно в идеале полностью
компенсирует мощные преимущества крупного государства, даже
его силу; любое вырождение в деспотию лишает малое
государство его почвы, в том числе и превращение его в деспотию по
инициативе «снизу», несмотря на весь шум, которым
обставляется этот процесс.
Каким бы ни было происхождение государства
(«политического объединения народности»), оно докажет свою
жизнеспособность лишь тогда, когда из воплощения насилия (Gewalt) станет
олицетворением силы (Kraft)12.
Дело в том, что пока длится внешний рост, любая власть
стремится к полной завершенности и законченности, как внутренне,
так и внешне, не считаясь с правом слабейших.
Народы и династии действуют здесь совершенно одинаковым
образом, с той только разницей, что у народов решающую роль
играет тяга масс ко всякого рода удовольствиям и наслаждениям,
а у династии государственные интересы. Это не просто жажда
завоеваний, а так называемая необходимость, примером которой
может служить империя Каролингов13.
Если отвлечься от того, что власть делает внутри государства,
от упразднения всех взятых на себя частных прав и распростра-
37

нения понятия власти на все и вся, якобы в интересах всего
общества, вплоть до логического завершения этого принципа в
виде формулы «l'état c'est moi»*, внешняя деятельность власти в
ее наиболее наивной форме представлена в лице старых мировых
монархий, властители которых ведут завоевательную политику и
порабощают, грабят и налагают контрибуции, не останавливаясь
ни перед чем, и, обогатившиеся трофеями и рабами, с триумфом
возвращаются в Фивы или Ниневию, восхваляемые народом как
богоизбранные цари, любимцы богов, - пока не возникает более
сильная мировая монархия. В Европе же Нового времени эпохи
длительного спокойствия перемежаются с периодами
территориальных кризисов, вследствие того, что где-то нарушено так
называемое равновесие (вовсе никогда и не существовавшее).
Иногда оказывается достаточно вспомнить о Людовике XIV,
о Наполеоне и революционных народных правительствах, - что
власть является злом сама по себе, по самой своей природе (Шлос-
сер), что без опоры на религию право эгоизма, отнимаемое у
индивидуума, передается государству. Более слабых соседей
покоряют и присоединяют или каким-либо иным образом ставят в
зависимость — не для того, чтобы они сами не выступили
больше с враждебными намерениями, это как раз беспокоит
победителей меньше всего, а для того, чтобы ими не завладело и не
использовало в своих политических целях другое государство;
порабощению подвергается возможный политический союзник
врага. Для тех, кто хоть раз вступил на этот путь, уже не существует
никаких сдерживающих начал; все допускается, все прощается,
ведь «заняв созерцательную позицию, не добьешься ничего,
разве что раньше времени попадешься в зубы других злодеев», и
«другие поступают точно так же».
Следующий шаг состоит в том, что подобного рода действия
совершаются превентивно, без какого-либо особого повода, по
принципу «Если мы завладеем этим своевременно, то в будущем
нам не придется вести чреватую опасностями дорогостоящую
войн». Наконец возникает неутолимая жажда округления своих
владений; захватывается все, что кажется подходящим и что
можно захватить, особенно «необходимые» участки морского
побережья, при этом используются все слабости, все внутренние недуги
и враги жертвы, обреченной на заклание; страсть к обладанию,
особенно к слиянию мелких территорий, желание учетверить цену
владения при простом удвоении земель и т. д. становятся
непреодолимыми; не исключено, что и само население подлежащих
захвату стран, особенно тех малых государств, где царит деспотизм и
* «Государство - это я» (франц.)
38

где нет свободы, стремится к аннексии собственной территории,
поскольку это обещает ему расширение таможенных границ и
промышленной зоны, не говоря уже об исторгаемых им
искусственных криках боли, присущих современной эпохе.
Злодеяния совершаются, можно сказать, наивно; ведь
чудовищным является эстетическое воздействие правовых последствий
и взаимных обвинений обеих сторон. Власти, к которой страстно
стремятся и которой добиваются путем всевозможных
преступлений, стыдятся, поскольку слово «право» все еще звучит в ушах
людей словно волшебное заклинание, без которого они не могут
обойтись. Поэтому прибегают к софистике, как эти сделал,
например, Фридрих II во время первой Силезской войны, а также к
чистой теории о «неправомочных субъектах».
Происходящее впоследствии действительное слияние с
захваченными владениями не означает нравственного оправдания
захватчика, как и вообще никакие благоприятные результаты не
извиняют предшествующего им зла.
И человечество должно вновь устроиться на почве,
подготовленной ценой самых страшных преступлений и злодеяний,
привлечь для этого свои еще здоровые силы и продолжать
дальнейшее созидание.
Даже государство, воздвигнутое на крови и слезах, на
проклятиях своих жертв, со временем вынуждено создать своего рода
право и принципы благонравия, ибо законопослушные и
благонамеренные постепенно завладеют им.
И наконец еще одно, весьма весомое, косвенное извинение —
суть его в том, что преступник, сам того не подозревая, своим
преступлением способствовал достижению великих, до поры до
времени отдаленных всемирно-исторических целей.
Так рассуждают главным образом люди последующих
поколений, обосновывающие свое преимущество во времени тем, что
сложилось в ходе истории. Однако возникают и контрвопросы —
что мы знаем о целях? И если они и существовали, то нельзя ли
было их достичь иным путем? И разве сотрясение основ
общественной нравственности удачно совершенным преступлением так
уж вовсе ничего не значит?
Во всяком случае, большинство согласится в следующем —
существует королевское право культуры на завоевание и
порабощение варварства, которое отныне должно отказаться от кровавых
внутренних распрей и отвратительных обычаев, применившись к
общепринятым нравственным нормам культурного государства.
Прежде всего люди культуры вправе лишить варварство
содержащейся в нем опасности, его потенциальной агрессивной силы. Но
остается под вопросом, действительно ли варварство цивилизует-
39

ся внутренне, что хорошего может выйти из наследников
властителей и побежденных варваров, особенно принадлежащих к разным
расам, не лучше ли было бы, чтобы они отступили на задний план
и вымерли (как в Америке), не получит ли тогда цивилизованный
человек возможность преуспевать на всей подвластной ему чужой
территории. Во всяком случае нельзя превосходить прежнее
варварство в средствах покорения и усмирения.
Что касается внутренних дел государства, то оно возникло не
в результате отречения от индивидуальных эгоистических
устремлений, оно само и есть такое отречение, нивелирование
таких устремлений, в силу чего подводится постоянный баланс
максимально возможного числа эгоистических устремлений и
интересов, которые в конечном счете полностью сливаются с
интересами государства.
Наивысшее достижение, которого добивается в этом случае
государство — это чувство долга, присущее лучшим его
представителям, патриотизм, существующий в двух формах, на разных
степенях развития — примитивной и на уровне развитых культур,
проявляющийся в народе больше непроизвольно, чем как
высокая расовая добродетель, отчасти питаемый ненавистью к «не
нашим», но у людей образованных представляющий собой
потребность самоотдачи на благо всего общества, возвышения над
себялюбием индивидуума и семьи, если только эта потребность
не поглощается религией и обществом.
Искажением естественного хода вещей и философско-бюро-
кратическим зазнайством являются попытки государства
непосредственно осуществить нравственные нормы и принципы, что
способно и вправе делать одно лишь общество.
Пожалуй, можно согласиться с тем, что государство является
«штандартом права и добра», который должен быть воздвигнут там-
то и там-то, но не более того14. «Осуществление нравственного
закона на земле» усилиями государства тысячу раз должно было бы
потерпеть крушение, натолкнувшись на внутреннее
несовершенство человеческой натуры вообще и лучших людей в особенности.
Вопросы нравственности решаются на совершенно иных форумах,
нежели тот, каким является государство; колоссальной заслугой
государства можно считать уже то, что оно охраняет обычное
право. И скорее всего оно останется здоровым, если будет ясно
осознавать свою природу (а может быть даже и источник своего
происхождения) как чрезвычайного института принуждения.
Благотворная деятельность государства заключается в том, что
оно является оплотом права. Над отдельными индивидуумами
высятся законы и стоят наделенные правом принуждения судьи,
которые охраняют как заключенные между индивидуумами част-
40

ные обязательства, так и вещи, жизненно необходимые для всего
общества, - причем это в гораздо меньшей степени происходит
под воздействием реального насилия, чем из благодетельного
страха перед ним. Безопасность, необходимая для жизни,
состоит в уверенности, что такое, безопасное и стабильное, положение
сохранится и в будущем, то есть жители государства во все время
его существования никогда уже не будут вынуждены браться за
оружие в спорах между собой. Каждый знает, что прибегнув к
насилию, он не умножит ни своего достояния, ни своей власти, а
лишь ускорит собственную погибель.
Государство должно также не допускать столкновения
различных представлений о «гражданской жизни». Оно должно стоять
над партиями; разумеется, каждая партия, каждая сторона в
споре стремится одержать верх, выдавая свои взгляды за всеобщую
точку зрения.
И наконец — в поздних, смешанных государственных
образованиях, в которых находится место для различных, даже прямо
противоположных религий и религиозных представлений (в этом
смысле сегодня все культурные государства носят паритетный,
равноправный характер), государство по меньшей мере
заботится о том, чтобы не только между эгоистическими устремлениями
отдельных людей, но и между различными метафизическими
системами и теориями не возникало кровной вражды не на жизнь,
а на смерть (что и в наши дни при отсутствии государства
неизбежно произошло бы, ибо самые ярые противники начнут свару,
а другие последуют их примеру).
2. Религия
Религии являются выражением вечной и неискоренимой
метафизической потребности человеческой натуры.
Величие религии в том, что она представляет собой целостное
сверхчувственное дополнение к человеку, все то, что он не в
состоянии дать себе сам. В то же время она является отражением
жизни целых народов и культурных эпох, падающим на Великое
Иное, или, говоря другими словами, религия - это отпечаток и
контур, создаваемый этими народами и культурами и
проецируемый ими в бесконечность.
Но отпечаток этот, несмотря на то, что представляется себе
стабильным и прочным, изменчив, он частичен, или целен по
характеру, становясь таковым постепенно или внезапно.
Невозможно провести сравнение, чтобы сказать, какой процесс
был величественнее - возникновение государства или рождение
религии.
41

Но наблюдающим духом овладевает двойственное ощущение -
наряду со способностью рассмотрения, сравнения и анализа он
обладает еще и способностью ощущать величие, воспринимая
колоссальную картину исследуемого явления, которое в момент
своего возникновения, может быть, носило индивидуальный
характер и по мере своего распространения стало всемирным,
универсальным, достоянием всего общества. Здесь перед нами
наивысший предмет, позволяющий исследовать, каким образом
явление общего порядка господствует над бесчисленными умами
и душами, вселяя в них чувство полного презрения ко всему
земному и в себе, и в других, то есть побуждая их к самоубийству
путем аскезы и к мученичеству, которое взыскуется с радостью, но
на которое обрекаются и другие.
Разумеется, предрасположенность к явлениям
метафизического плана и их судьбы совершенно по-разному складываются у
различных народов. Из их числа следует сразу же исключить религии
рас, стоящих на низком уровне развития, как, например,
негритянских народов и т. д., диких и полудиких. Для примордиально-
го периода духовных ценностей они могут служить мерилом в еще
меньшей степени, чем негритянское государство - для начальной
стадии возникновения государства вообще. Ведь эти народы
изначально являются добычей вечного страха; их религии не дают
нам даже мерила для характеристики момента зарождения
духовности, ибо дух там вообще не может зародиться спонтанно.
Но и у стоящих на более высокой ступени развития культурных
народов существует широкий спектр отправления культа главных
богов государства, грубо, без малейшего пиетета навязанных
побежденным — от оргиастических ритуалов и вакханалий и тому
подобных форм насильственной одержимости божеством до
чистейшего и невиннейшего почитания Бога, детского преклонения
перед ним как перед Отцом Небесным.
Столь же широк и спектр отношения религий к
нравственности. Они еще не позволяют делать выводов относительно
религиозно-нравственной предрасположенности тех или иных народов.
У греков, например, нравственность в значительной степени была
независимой от религии и во всяком случае была более тесно
связана с идеальными представлениями о государстве.
Нельзя также считать народы, которым не удалось выйти за
рамки религии, обожествляющей природу, в меньшей степени
способными к усвоению духовных или нравственных ценностей;
так сложилась их судьба, что развитие религии у них остановилось
на весьма наивной стадии своей истории и позже не смогло
подняться над этим уровнем. Ведь момент фиксации играет в
религии столь же решающую роль, что и в деле государственного уст-
42

ройства, будучи независимым от желаний или деятельности
народов15.
Что касается возникновения религий, то нам представляется
невозможным вообще представить себе первичную,
примитивную стадию рождения духовности; ведь мы-то — люди более
позднего происхождения. Против утверждения, гласящего primus in
orbe deos fecit timor* выступает Ренан16, утверждая, что если бы
религии возникали только под влиянием страха, человек
никогда не смог бы подняться до подлинно религиозных высот духа;
религии, считает он, не были также изобретены, как полагали
итальянские софисты XVI в., наивными, простоватыми и
слабыми людьми, иначе самые благородные души никогда не были бы
и самыми религиозными; религия скорее является созданием
нормальных людей. Сколь бы верно ни было это утверждение, в
религии все же предостаточно страха и боязни. Мы находим у
первобытных народов отчасти полный благоговейного преклонения,
отчасти страха культ природной стихии, сил и явлений природы,
затем культ предков и культ фетишей, когда человек вкладывает
чувство своей зависимости в отдельный, лично ему принадлежащий
предмет. Эти религии отчасти схожи со страшными детскими
снами, чьи кошмарные образы человек старается умиротворить,
а отчасти с тем изумлением, которое он испытывает при виде
небесных светил и стихий природы; у народов, еще не сумевших
создать литературу, они являются единственным свидетельством
духа.
Во всяком случае, более верным предположением является не
то, которое исходит из наличия изначального сознания Бога, а то,
которое берет за основу длительное существование неосознанной
метафизической потребности. Какое-то значительное или
страшное событие или человек, наделенный даром основателя религии,
заставляют осознать ее; то, что и без того живет, сокрытое от
посторонних, в душах более одаренных соплеменников, находит свое
выражение; процесс этот может повториться в ходе смешений и
разделений народов.
Как бы то ни было, решающую роль в любом случае играет
чувство зависимости человека от каких-то более могущественных сил,
страх, примешивающийся к субъективному ощущению
собственной силы и способности к совершению насилия.
Поскольку поводов для страхов, то есть к умиротворению
ужасного, много, то наиболее весомой презумпцией
приоритета, обладает политеизм17; вышеупомянутое единство примитив-
* Первым в мире богов страх сотворил (лат.)
43

ного сознания Бога — не что иное, как иллюзия, беспочвенная
греза.
Может быть, прабытийное чувство страха было величественным,
ведь объектом его была бесконечность: ведь с началом религии в
жизнь вошли ограничение, уменьшение, предел (Definition),
которые сделали очень благое дело; может быть, людям внезапно
показалось, что теперь-то они знают, как следует действовать. И страху
была предоставлена возможность искать себе новый уголок на
службе у фетишей и демонов.
В какой мере религии являются основанными?. Во всяком
случае, они, как создания отдельных людей или следствия
отдельных событий, то есть скачкообразных моментов фиксации,
возникают наподобие лучей, испускаемых источником света18. Часть
людей поддерживает начинание, так как основатель религии или
событие затрагивает именно ту сторону метафизической
потребности, которую ощущают наиболее активные, наиболее
жизнеспособные люди; к ним присоединяется большая масса людей,
поскольку она не может противиться этому и еще потому, что все
определенное обладает громадным преимуществом перед
неясным, нестабильным и анархическим. Эти массы в первую очередь
сильнее всего и легче всего привлекают внешние формы и
обряды той или иной религии, которые они и поддерживают (тогда
как суть любой религии остается для них недоступной), пока
более сильная власть, обладающая достаточно прочной
«оболочкой», за которую люди смогут держаться, не перевернет их
представлений, дав толчок и с внешней стороны, после чего они
встанут на ее сторону.
Постепенно религии не могли возникать', иначе они не несли бы
на себе победного отблеска времени своего наивысшего расцвета,
который является отражением великого единовременного
момента. Религии, известные нам из истории, называют имена своих
основателей или реформаторов (то есть тех, кто давал направление
великим кризисам), и даже религии, отчасти обожествляющие
стихийные силы природы, и религии политеистические могли
возникнуть в результате простого слияния ранее возникших,
некогда основанных культов. Это были порой внезапные, порой
постепенные перевороты и объединения, но никогда это не было
постепенным возникновением.
Иногда возникновение религии сплетается с возникновением
государства; более того, случается так, что религия становится
основой для создания государства (храмовые государства). Ставит
ли религия впоследствии государство себе на службу и как она
вообще к нему относится, мы обсудим позднее.
44

Что такое народы, предрасположенные к религии, и что такое
стадии развития культуры? Метафизической потребностью
обладают все народы во все времена и все они придерживаются какой-
либо некогда обретенной религии.
Однако на роль прародителей религии, выходящей за рамки
привычного круга представлений, в меньшей степени годятся
народы, целиком погруженные в земную жизнь, в мир труда и
практических интересов, чем народы, склонные к созерцательности,
которая для тех, кто добывает себе средства к жизни, затрачивая
меньше труда, может стать своего рода образованием, получившим
очень широкое распространение, без нынешнего разделения
людей на образованных и необразованных, затем - это народы,
отличающиеся большой умеренностью и воздержанностью нравов и
нервной возбудимостью, при которых человек с тонким и ясным
умом может занять господствующее положение, не отдавая дани
ни чудесам, ни чему-либо сверхъестественному, каким-нибудь
видениям; у таких народов может иметь место также и более
длительная подготовка, своего рода религиозная беременность.
Большое значение положений и выводов Ренана заключается в том, что
он знает эти ситуации in concreto* кладя их в основу своей
истории первоначального христианства.
Народы, живущие земной жизнью и интересами практической
деятельности и труда, воспринимают религию из рук
экстатически-созерцательных народов, постепенно наполняя ее
собственным духом. Так произошло еще в эпоху Реформации в Англии и
Голландии, где не было оригинальных, самостоятельных
реформаторов, и тем не менее эти страны сумели встать во главе
протестантизма. Также греки и римляне, народы земной жизни, не
сумели, в отличие от индусов, своими силами преобразовать свою
религию, а взяли себе ad hoc** за образец иудеев (христиан).
Мы с трудом представляем себе крупные религиозные
кризисы, чем и объясняется наш вечный спор вокруг спекулятивных
идей в религиях. Одним они будут всегда казаться ошибочными,
другим - результатом более поздних заимствований; к единому
мнению противоборствующие стороны прийти не в состоянии.
Одни будут всегда видеть в этих идеях реликты древней
мудрости, даже отголоски светлой юности человечества, другие — с
большим трудом обретенное позднее достояние.
Но несмотря на наши очень незначительные способности
представить себе то состояние экзальтации, в котором
пребывали люди в момент рождения какой-либо религии, и особенно
* Конкретно (лат.)
'* Для этой цели (лат.)
45

полное отсутствие критичности, свойственное таким временам и
таким людям, именно это состояние, сколь бы кратковременным
оно ни было, оказало решающее влияние на все, что
впоследствии произошло в будущем — оно подарило той или иной
религии ее колорит, ее мифы, а подчас и ее институты, и ее
священнослужителей.
Позднейшие «институты» религии представляют собой
отдельные остатки или отголоски общей ситуации, существовавшей в
момент ее возникновения, как, например, монастыри являются
наследниками общин первоначального христианства.
Со временем из основателей и свидетелей возникновения
религии возникает некая постоянная коллегия - и здесь потребность
создания корпорации для отправления религиозных обрядов
может соединиться с постепенно формирующимся исключительным
правом на жертвоприношения, проклятия и т. п.
У религий, возникших в более поздние периоды, такого рода
вещи подтверждаются историческими свидетельствами; древние
же религии дошли до нас в виде едва приоткрытого свитка
метафизических сведений, обломков исторических и культурных
традиций прошлого, древних народных воспоминаний
всевозможного рода19, давно рассматриваемых самими народами как некое
единство, ставшее общим неотъемлемым символом их души20.
Лазоль21 подразделяет религии на три следующие большие
группы: а) пантеистические системы Востока и политеистические
религии Запада, первые в наиболее яркой форме представленные
индийцами, вторые — эллинами; б) монотеизм иудеев и его
запоздалый преемник, ислам (причем сюда же Лазоль счел
необходимым отнести дуализм персов); в) тринитарное учение, которое с
самого начала выступает не как национальная, а как мировая
религия (причем она складывается на базе всемирной империи).
(Впрочем, такой же всемирный характер носит и буддизм).
Этой классификации, проведенной в соответствии с
основными воззрениями и происхождением, можно противопоставить
немало и других систем классификации22, и прежде всего ту,
которая не только группирует религии, но и выделяет отдельные
периоды и слои приверженцев одной и той же религии. В
соответствии с этим складывается следующая классификация: а)
религии, делающие усиленный акцент на потустороннем мире,
обещающем загробное возмездие и воздаяние, а также
обладающие некоторыми эсхатологическими чертами; б) религии,
которые в значительной степени или совсем лишены этих качеств, и
которые, как религия древних греков, светло и радостно
вглядывающаяся в природу человека и в мир жизненных представлений
индивидуума, выстраивают лишь бесцветную картину потусто-
46

роннего мира, мало думая об этом и перепоручая эсхатологию
как физическую проблему философам. Философы же эти
отчасти склонялись к третьему решению, а именно: в) к
метемпсихозу, явным или негласным коррелятом которого является вечность
мира. Сюда относится великая вера индийцев, пытающаяся
проникнуть в Европу в форме учения альбигойцев; Будда же хочет:
г) избавить людей и от этого способа продолжения жизни
посредством нирваны.
В высшей степени удивительным является чрезвычайно
сильное совпадение основополагающей идеи конца света у христиан
и скандинавов, тем более, что последние при этом не ведут и речи
о личном потустороннем существовании индивидуума и их Валь-
халла - это чертог, в котором находят упокоение лишь павшие
герои. Величественная, детально и обстоятельно прописанная
эсхатология, опирающаяся в сочинениях Отгона Фрейзингенского23
на библейское учение о пришествии Антихриста незадолго до
конца света или об освобождении Сатаны после тысячелетнего
заточения24, в целом дает представление о взглядах на эти вещи в эпоху
христианского средневековья. Согласно скандинавской традиции25,
человечество ожидают три года крайнего упадка нравов,
предшествующих величайшим вселенским катастрофам. Эти сумерки
нравственности, падение нравственных сил и есть сумерки богов,
рагнарёк (Ragnarök), слово, которым обозначается не следствие,
а причина конца света. Боги и созванные ими в Вальхаллу герои
падут в битве с силами ночи, после чего вспыхнет мировой пожар,
из пламени которого родится наконец обновленный мир с новым,
еще не названным по имени верховным божеством, и новый,
юный род человеческий. Между двумя этими представлениями
находится «Муспилли»26, где пророк Илья сражается с
Антихристом и убивает его; но кровь, сочащаяся из ран пророка, стекает на
землю , которую сразу же охватывает пламя мирового пожара.
Общим в воззрениях христиан и древних скандинавов является
следующее - создаваемый ими идеал словно знает, что ему даже
если он и будет воплощен в жизнь, угрожают смертельные враги,
которые окажутся сильнее его и принесут ему гибель, после чего
однако вскоре (по Кириллу Иерусалимскому после трех с
половиной лет, а по Отгону Фрейзингенскому сорока двух месяцев
власти Антихриста) наступит расплата за все. Идеал чувствует, что
он слишком свят для этого мира.
С той ролью, которую играет учение о потустороннем мире и
самых сокровенных тайнах жизни и смерти, то выходящее на
передний план, то отступающее в тень, порой, хотя и далеко не
всегда27, связано формирование более сильной или слабой власти
47

священнослужителей, зависящей от того, в какой - большей или
меньшей — степени они связаны с учением о потустороннем мире.
Связи эти могут иметь и другие, посюсторонние источники и
причины, такие, как магическая сила их ритуалов, позволяющая
подчинять своей воле действия богов, теургия, распоряжение
сведениями о приговоре богов для оценки той или иной ситуации,
наконец соединение священства и искусства врачевания,
отчасти благодаря более близким отношениям с богами, отчасти
благодаря знанию священных ритуалов и обрядов, а отчасти в силу
воззрения, согласно которому болезни являются наказанием за
совершенные прегрешения — в том числе и в прошлой жизни -
или следствием происков бесов, с которыми священник может
встретиться28. Само собой разумеется, что власть священника в
конце концов признается государственными или национальными
религиями.
Миссионерскими становятся в целом только религии,
основанные на учении о потустороннем мире, и даже не все они,
например, миссионерство не было свойственно египтянам и зендам.
Миссионерский пыл обусловлен не только силой той или иной
религии, ведь как раз очень сильные религии удовлетворяются
тем, что или презирают все, что противоречит им, или
уничтожают эти верования или, в крайнем случае, сожалеют о них, - он
обусловлен содержанием религии и в значительной степени
именно тем содержанием, которое связано с учением о потустороннем
мире, ибо ради земной жизни вряд ли кто-нибудь взял бы на себя
труд миссионерства и стал бы искать все новых и новых
приверженцев своей веры.
Отсюда с настоятельной силой возникает вопрос, не
содержало ли иудейство, распространившееся на Ближнем Востоке и в
Римской империи с 50 г. до н. э. по 50 г. н. э., фарисейского
учения о потустороннем мире29. Или люди становились его
приверженцами без какой-либо миссионерской деятельности с его
стороны? Может быть, земные упования на пришествие Мессии и
были отражением представлений о потустороннем мире?
Во всяком случае, все восточные мистериальные культы,
получившие распространение в Римской империи, имеют отношение
к потустороннему миру. Да и само христианство пользовалось у
римлян влиянием главным образом благодаря его обещаниям
блаженного бессмертия.
Может быть вообще только религии, основанные на учении о
потустороннем мире, являющиеся в то же время сильными в
догматическом отношении религиями, располагают теми
исполненными энтузиазма личностями, в обязанности которых входит или
48

привлечение новых приверженцев или уничтожение всего и вся.
Самыми рьяными проповедниками становятся в особенности
новообращенные, которые раньше были ярыми противниками этой
религии.
Совершенно логичным и лишь внешне кажущимся
парадоксальным образом мы причисляем сюда также распространителей
буддизма, обещающего остановить переселение душ,
представляющее собой восточную форму бытия потустороннего мира30.
Полной противоположностью религий, выполняющих
миссионерские функции, является классический, в особенности римский
политеизм, который хотя и распространяет на Западе влияние
своих богов, но главным образом принимает в свой пантеон богов
других народов. Он является национальной религией, которая
стала имперской религией, претерпев при этом, однако,
значительную модификацию.
И здесь мы сталкиваемся с противоречием между
национальными и мировыми религиями, которое отчасти совпадает с
противоречием, обусловленным отношением к потустороннему миру.
То и другое представляет человеческое-сверхчеловеческое на
совершенно различных ступенях, одни под покровом, другие без
него.
Национальные религии возникли раньше. Они тесно связаны
с историей определенных народов, имеют богов, в задачу
которых входит защита или устрашение данного народа; в своем
поведении они героичны и горды пока народ процветает, но при
этом сохраняют общую надежду на то, что когда-нибудь все
народы сойдутся для поклонения богу Иегове на гору Мориах;
теперь же они еще разделены национально, более того внутренне
столь же усилены, как внешне изолированы и прозелитичны; по
отношению к другим народам они, как мы видели на примере
греков и римлян, то политеистически дружественны,
дружелюбны, признают свою близость, склонны к обмену божествами, то
полны презрения и за исключением персов не склонны к
преследованию.
Этим религиям противостоят мировые религии: буддизм,
христианство, ислам. Они возникли поздно: их сильнейшее средство
воздействия носит обычно социальный характер — уничтожение
каст, провозглашение своей религии религией бедных и рабов,
выступая тем самым и антинационально, тогда как ислам оставался
религией победителей. Они отказываются от священного языка и
переводят свои тексты на народный язык; это же относится к
исламу, сохраняющему Коран на арабском языке и требующему
ограниченного знания арабского. Лишь ограниченным
сохранением священного языка можно считать, что католическая церковь
49

сохранила в отправлении своего культа для великой политической
цели латынь; и рассматривать как единичный факт странную
судьбу коптского национального языка, который стал священным
благодаря тому, что копты, которые говорят и понимают только по-
арабски, сохранили на непонятном им теперь народном языке
переведенные некогда на коптский язык письмена и ритуальные
обряды.
Мировые религии привели к величайшим историческим
кризисам. Они знают с самого начала, что являются мировыми
религиями и хотят быть таковыми. Различие разных религий в жизни
народов исключительно по своему значению. Сравнивая их
сначала друг с другом, мы обнаруживаем, что одни из них вообще почти
лишены познаваемого догмата. У них вообще либо не было
священных текстов, либо они потеряны и заменены произведениями
поэзии и искусства. Эти религии удовлетворяются более мягким или
более суровым возмездием богов, пышными или скромными
церемониями. Их жизнь мало обусловлена религией. Философия и
просвещение могут легко выявить и высказать весь смысл
подобной религии, и мы все легко знакомимся с ней.
В других религиях существуют священные тексты и
духовенство, и строгие правила, регламентирующие жизнь вплоть до
мельчайших подробностей. Их догматизм может быть очень
искусственным, переходить в одном случае в секты правого толка, в
другом — в философию.
Народ мало что знает об этом и удовлетворяется внешней
формой. Но его жизнь может быть тесно и прочно связана с культом.
Примером служит религия брахманов.
И наконец появляются великие и догматические в своей
сущности мировые религии, в которых догмат (а не культ) требует
господства над отдельной душой. Оценке земной жизни
предоставляется мириться с этим, как ей заблагорассудится.
Гораздо сложнее определить степень значимости одной и той
же религии в различные эпохи и у различных слоев ее
приверженцев.
Во временном отношении следует различать первичную стадию
существования религии или наивную стадию, вторичную стадию,
когда религия становится традиционной, и третичную, когда у
религии уже есть свое прошлое, свои древности, теснейшим
образом связанные с национальными воспоминаниями, а местами
и становящиеся опорой национального сознания.
А о значении религии для различных слоев общества следовало
бы сказать, что религии высокоразвитых культурных народов
всегда существуют на этих трех и даже еще большем числе стадий в
зависимости от отношения к ним различных социальных слоев и
50

культурных влияний. Здесь уместно вспомнить о политеизме
образованных римлян или о сегодняшнем христианстве, которое у
одной части общества предстает в своей внешне-иерархической
форме, у другой — как комплекс религиозных догм, у третьей в
кротком, благочестиво-набожном обличье, а у многих в виде
простой религиозности, вполне искренней или поблекшей, давно
утратившей первоначальное очарование.
Ненадежность наших оценок здесь весьма велика. Для нас,
например, представляется сомнительным, в какой мере
византийская религия еще имела какое-то отношение к религиозности в
условиях, когда наряду с догматическими распрями духовенства,
прибегавшего к самым хитроумным и каверзным приемам в
споре, исключительно большое значение придавалось чисто внешним
формам торжественного богослужения и церковного
церемониала, а личность человека подвергалась деспотическому унижению,
но и здесь мы не вправе спешить с преждевременными
оценками - лучшие качества византийцев всегда были связаны с той
религией, которая и теперь заслуживает называться солью
тамошней земли.
А теперь поговорим о распаде религий и о сопротивлении этому
процессу. Например, какая-то религия изначально обосновывает
священное право, то есть тесно сплетается со всем
гарантированным ею состоянием общества, или она создает иерархию,
существующую рядом с государством, но поддерживающую
политические контакты с ним. Эти внешние учреждения религии, тесно
связанные со всем материальным и опирающиеся на массы и их
привычки, могут чисто внешне поддерживать такую религию
бесконечно долго, так же, как сохраняются старые деревья,
совершенно сгнившие внутри, но живущие благодаря коре и листьям,
да еще и производящие при этом весьма величественное
впечатление; но дух уже давно во многом покинул эти учреждения, зав*
ладев новым, ясно сознаваемым метафизическим элементом, на
основе которого он мог бы создать новую, способную к борьбе и
победе, религию, противостоящую прежней.
Те же частности, которые дух создает тем временем, получают
название ересей и в результате подвергаются преследованиям или
поношениям.
И даже народы, живущие под неусыпным надзором, весь круг
мышления которых, казалось бы, тщательно ориентирован на
требования господствующей религии, порой внезапно — слой за
слоем — становятся жертвой ереси. Вспомним о возникшей под
влиянием манихейства маздакидской ереси в империи Сасани-
дов, о приведших к созданию ряда государств ересях ислама, об
51

альбигойцах XII и XIII веков, этих неоманихейцах, верящих в
переселение душ, что соблазнило их задаться вопросом, а не в том
ли предназначение метемпсихоза, чтобы еще раз перечеркнуть
христианство. И всякий раз ересь оказывается признаком того,
что господствующая религия уже не соответствует в достаточной
степени той метафизической потребности, которая некогда
создала ее.
Сила сопротивления религий очень различна в зависимости от
того слоя или той власти, которые ее защищают. Малые
государства, где sacra* тесно связана с гражданским обществом или
государством, могут, может быть, защитить себя от новой ереси или
религии лучше, чем крупные мировые империи с их
нивелированной культурой и широко развитой системой различного рода
контактов и общения, которые подчинили себе малые государства,
поскольку теми уже овладела усталость. Для таких —■ крупных —
государств, может быть, было легче удерживать отдельные
народы в узде именно потому, что они оставили нетронутой их
религию. Вряд ли христианство смогло бы внедриться в духовную
жизнь полисов V и IV веков до Р.Х; римская же империя открыла
ему все двери, оказывая лишь политическое сопротивление.
Существовали еще и очень легкие, быстрые и массовые
переходы от религии к религии31; но в своих постулатах все религии
выдвигают притязания на вечное существование, которое будет
длиться по меньшей мере столько же, сколько и весь
существующий мир, и каждая из них наполнена извечным человеческим
содержанием, отчасти оправдывающим эти притязания.
Ужасно такое явление как религиозные войны, особенно среди
приверженцев религий, в которых идея потустороннего мира
является преобладающей, или нравственность целиком и полностью
связана с существующими формами религии, или религия
приобретает ярко выраженный национальный характер и в ее лице
народность защищает себя. Ужаснее всего такие столкновения
происходят у цивилизованных народов — средства нападения и
защиты применяются без всяких ограничений; общепринятая
нравственность и обычное право полностью упраздняются в угоду
«высшей цели», всякого рода сделки и посредничество с
отвращением и ненавистью отвергаются; люди хотят всего или ничего.
Что касается возникновения преследований, то сначала следует
отметить первоначальную стадию при рассмотрении случаев
богохульства — люди опасаются из-за совершенного врагом религии
кощунства подвергнуться наказанию божества и поэтому хотят
* Букв.: священное; здесь: религия (лат.)
52

выдать замешанных в этом, чтобы не разделять их страданий.
Подобное может происходить — достаточно вспомнить об
афинских процессах против безбожников и осквернителей религии —
и в условиях самого толерантного политеизма, как только его
приверженцы встретят прямое сопротивление.
Существенно отличаются от этого действия сторонников
прежде всего мировых религий и религий, основанных на идее
потустороннего мира.
Они противодействуют не только уже произведенным на них
нападкам, но и борются против самого существования, пусть даже
тайного, метафизики, отклоняющейся от принципов их учения,
используя для этого все, даже самые крайние средства, и ведя
борьбу так долго, как только возможно.
Религия зендов хотя и не жаждет обращать в свою веру, но
проявляет крайнюю ненависть ко всему, что не согласно с их
учением об Ормузде; Камбис разрушает египетские храмы и умерщвляет
Аписа; Ксеркс опустошает святилища Греции.
Ислам также не занимается миссионерством, а если и
прибегает к этой деятельности, то временами и в отдельных местах; он
распространяется, пока он еще способен на это, не с помощью
миссионерства, а благодаря завоеваниям, находя существование
платящих подати и налоги гяуров даже удобным, но убивая их
презрением и жестоким обращением, а в приступах ярости идя
даже на массовые убийства.
Христианство же, начиная с IV в., претендует на
исключительное владение душой и совестью отдельного человека и
пользуется мирскими средствами, о чем позже еще пойдет речь, словно это
вещь само собой разумеющаяся, в борьбе с язычниками и в
особенности против еретиков-христиан. И эта религия, победа
которой означала триумф совести над насилием, теперь огнем и мечом
искореняет совесть тех, кто с нею не согласен.
Чудовищна сила утверждения христианства. Мученик,
выживший после перенесенных им пыток и мук, навсегда
становится неотступно преследуемым, не столько из жажды
возмездия, сколько из-за того, что он ставит дело, которому служит,
превыше всего. Может быть, и без того его земная жизнь
представляла для него мало ценности; страдания и смерть приносят
ему даже наслаждение. (Подобные вещи происходят и вне
пределов христианства, даже вне рамок религии, причем это ни в
коей мере не говорит об объективной ценности отстаиваемого
дела).
Теперь, бесконечно заботясь о душе человека, церковь
оставляет ему только выбор между следованием ее догмам (ее
силлогизмам) и сожжением на костре. Ее ужасная предпосылка заклю-
53

чается в том, что человек вправе судить о правильности или
ложности мнений себе подобных.
Подразумевается или часто признается, что с ложным
учением, подобным вечному проклятию, в силу чего оно завладевает
невинными душами и даже целыми народами, необходимо
бороться всеми возможными средствами, что смерть относительно
небольшого числа людей не должна приниматься во внимание
перед угрозой вечного проклятия, тяготеющего над целыми
народами.
Во всяком случае, что до тех пор, пока истинная вера не
воссияла во всей своей ясности и полноте, в массах царило грубое
неведение истины, а в душах лжепророков еретических учений
вряд ли гнездилось что-либо, кроме злобы. «On est bien près de
brûler dans ce monde-ci les gens que Ton brûle dans l'autre»*.
Спасение души объявляется делом первостепенной важности,
даже путем похищения детей и жестокого воспитания.
Среди учителей церкви уже св. Августин выступал
сторонником кровавых преследований донатистов**: «Не мы преследуем вас,
а ваши собственные дела» (то есть, поскольку донатисты в силу
своего безбожия отложились от церкви). «И какая же в том
несправедливость, если эти люди подвергаются наказанию за их
грехи и по повелению правительства, люди, коих Бог совершаемым
здесь над ними судом и наказанием наставляет на путь истинный,
дабы не впали они в огнь вечный? Сначала они должны доказать,
что они не еретики и не схизматики, и лишь потом жаловаться».
Св. Иларий и св. Иероним высказываются не менее сурово, а в
средние века папа Иннокентий III грозит государям, обязывая их
вести борьбу с еретиками, призывая выступить в крестовый
поход против них, обещая в награду за это новые земли и
отпущение грехов, как за поход в Святую Землю. На практике,
разумеется, от врагов - язычников или еретиков - избавлялись лишь путем
их физического уничтожения. Альбигойцев ведь на самом деле
истребили полностью.
Словно повинуясь роковым велениям Немезиды, церковь все
больше превращалась в полицейский институт, что отражалось и
на ее иерархах.
Приверженцы Реформации не меньше, чем сторонники
католической церкви, думали о вечном проклятии, in praxi***, однако,
* И в этом мире готовы сжигать тех людей, которых сжигают в другом (франц.)
** Донатисты - христианская секта в Сев. Африке; называлась по имени
епископа Карфагенского Доната. Одно из главных требований - личное совершенство
священнослужителей. После выступления блаж. Августина на Карфагенском
соборе в 411 г. секта утратила свое влияние. Существовала до VII в.
*** На практике (лат.)
54

предоставляя решать вопрос об этом Богу, за исключением
некоторых тяжких грехов, например, злостного богохульства, тем
самым вновь возвращаясь в обстановку первоначальных
преследований.
Великие духовные движения XVIII в. сильно подорвали
традицию религиозных преследований. Не говоря уже о том, что
светская власть перестала вмешиваться в дела религии, поскольку в эту
эпоху сформировалось новое понятие о государстве, решающее
значение имело, пожалуй, то, что — не без влияния учения
Коперника — интерес к вопросам потустороннего мира отступил на
задний план, что стало mauvais genre* и признаком жестокого сердца
возиться с «вечным» проклятьем, грозящим душам людей, и что
был сформулирован постулат о вечном блаженстве для каждого,
куда более мягкий, не требующий насилия и мук.
Просветительская философия и «терпимость» XVIII века,
имевшая своих ревностных сторонников и даже мучеников, изменившая
духовный мир, причем ни один человек не присягнул ни одному
пункту ее программы, в свою очередь, конечно же была своего рода
религией, что можно сказать и о той или иной философии
античности, например, о стоицизме: чтобы обрисовать данное явление в
самых общих чертах, скажем, что сам образ мышления, без догм,
собраний и особых обязательств для своих сторонников,
разнообразие которых весьма велико, может полностью приобрести
качество религии или секты.
А теперь об упадке религий. Для этого еще далеко недостаточно
то, что называют внутренним разложением - духовного отпадения
отдельных категорий населения от религии (будь то секта внутри
населения или социальная группа образованных, способных к
рефлексии людей). Недостаточно и существования новой,
гораздо лучше отвечающей метафизическим потребностям
современности, религии.
Отпавшие от религии редко подвергаются преследованиям и
искореняются или отдаются на волю собственному
непостоянству и происходящим с ними метаморфозам. Образованные
сословия, отошедшие от господствующей религии под
воздействием культурных влияний, снова (как о том свидетельствует судьба
почти всех романских народов) возвращаются к ней или снова
налаживают с ней добрососедские отношения из соображений
предусмотрительности (тогда как у народа религия издавна
является существенным компонентом культуры). Рядом со старой
религией может возникнуть новая, которая пойдет в мир своим
* Дурным тоном (франц.)
55

путем, но она никогда не сможет по собственной воле вытеснить
старую, даже если массы будут на ее стороне - если только не
вмешается государственная власть, не останавливающаяся перед
насилием.
Любая высокоразвитая религия является, как можно
предполагать, относительно вечной (то есть вечной до тех пор, пока
существуют исповедующие ее народы), если ее противники не смогут
обратить эту власть против нее. Насилию подчиняются все
религии, если оно осуществляется последовательно, особенно в тех
случаях, когда речь идет о такой единственной в своем роде,
необходимой человечеству мировой империи, как Римская. Без
насилия или без размеренно осуществляемого насилия религии
продолжают жить, постоянно черпая новые силы из духа масс, и в
конце концов они вновь привлекают на свою сторону светскую
власть. Таковы религии Востока.
С помощью государственного насилия брахманизм сумел
искоренить буддизм в Индии. Без императорского законодательства,
складывавшегося от Константина до Феодосия, единая, греко-
римская религия смогла бы существовать до сегодняшнего дня.
Без полного, осуществлявшегося светской властью, по крайней
мере, время от времени (и в случаях необходимости связанного с
применением самых крайних мер) насилия Реформация никогда
не смогла бы утвердиться на своих позициях. Она снова утратила
все те территории, где это преимущество светской власти ею не
было использовано, и вынуждена была оставить в покое
значительное число католиков. Так даже молодая и кажущаяся
сильной религия может частично, в отдельных областях потерпеть
поражение и уйти из районов, упоминавшихся выше, быть может,
навсегда. Возникает вопрос, совпадет ли в будущем рождение
новой религии с «благоприятным моментом для ее упрочения».
3. Культура
Культурой мы называем всю сумму процессов развития духа,
которые происходят спонтанно и не претендуют на универсальное
или обязательное для всех значение.
Она непрерывно воздействует на оба стабильных института
жизни, модифицируя и разлагая их — за исключением тех
случаев, когда они полностью подчинили ее себе, заставив служить себе
и ограничив се в соответствии ее своими целями.
Как правило* культура представляет собой критику обоих
институтов, своего рода часы, отмечающие время, когда форма этих
учреждений больше не соответствует их содержанию.
56

Кроме того, культура — бесконечно разнообразный и
многоликий процесс, в ходе которого наивное и соответствующее расовым
особенностям действие преображается в ставшую предметом
рефлексии возможность, а в ее последней и высшей стадии — в науке
и особенно в философии - в чистую рефлексию.
Однако общей внешней формой культуры по отношению к
государству и религии является общество в самом широком смысле
этого слова.
Каждый из элементов культуры, так же, как и государства, и
религии, проходит периоды своего становления, расцвета, то есть
полного самоосуществления, упадка и умирания и продвижения
посмертной жизни в русле общепризнанной традиции (если у него
есть для этого возможности и он достоин этого); бесчисленное
количество элементов культуры продолжает жить и неосознанно,
как достояние, обретенное родом человеческим от какого-нибудь
забытого народа. Такое неосознанное накопление результатов
культурной деятельности народами и отдельными людьми
следовало бы всегда иметь в виду32.
Вершину любой культуры образует чудо духовности: языки,
источник происхождения которых, независимо от характера
отдельного народа и его языка, находится в душе, иначе вообще было бы
невозможно научить глухонемых разговаривать и понимать
звучащую речь; только встречным внутренним стремлением души
облечь мысль в слова можно объяснить возможность такого
обучения33.
Но кроме того языки еще являются и самым
непосредственным, в высшей степени специфическим проявлением духа
народов, его идеальным образом, самым долговечным материалом, в
котором народы запечатлевают субстанцию их духовной жизни,
особенно в словах великих поэтов и мыслителей.
Здесь открывается бескрайнее поле для исследований,
направленных как «вверх», с целью изучения первоначального
основного значения слов (этимологический анализ с помощью
сравнительного языкознания), так и «вниз», в область развития
грамматики и синтаксиса, беря за основу корни, процесс,
который можно проследить на примере глаголов, существительных,
прилагательных и их бесчисленных флексий.
В целом выясняется, что чем древнее язык, тем он богаче;
высокая духовная культура с ее шедеврами появляется только тогда,
когда язык уже «увядает».
Вначале, в период своего расцвета, язык, по всей
вероятности, был в высшей степени виртуозным «исполнителем» — для
«игры» он, казалось, использовал все органы чувств, в особенно-
57

сти слух, в том числе у древних греков и германцев. Огромное
богатство флексий наверняка было накоплено вместе с
формированием словарного запаса, не позднее, а, может быть,
существовало и еще раньше, так что совершенный инструмент был готов
заранее, еще до его практического применения, что позволяло
говорить все, что угодно, тогда как сказать нужно было еще очень
немногое. Только грубая историческая жизнь и победа вещей над
языком притупила его изощренное изящество.
Однако и обратное влияние некогда существовавшего языка на
духовную историю отдельных народов исключительно велико.
По мнению Лазоля (S. 28), последовательность развития
культуры была следующей — за этапом освоения горного дела
(имеется в виду определенная степень производства металлов)
последовали этапы скотоводства, земледелия, мореплавания, торговли,
ремесел, общественного благосостояния; только после этого,
утверждает исследователь, из ремесла возникли искусства, а из них
после всего — наука34. Все это предстает какой-то путаницей, ведь
источником одних из этих видов деятельности являются причины
материального порядка, других — духовная потребность. Но
взаимосвязь их на самом деле очень тесна и не позволяет вычленять
отдельные явления, рассматривать их обособленно, в отрыве от
всех прочих. Рядом с материальной деятельностью,
осуществляемой по своей воле, с охотой, а не в силу одного лишь рабского
смирения, рождается и излишек духовных сил, пусть зачастую и
очень незначительный. Эти силы быстро выполняют - одну за
другой — две функции.
Das ist's ja, was den Menschen zieret,
Und dazu ward ihm der Verstand,
Daß er im innern Herzen spüret,
Waß er erschafft mit seiner Hand.
Этот духовный излишек используется для придания
определенной формы изготовленной вещи - как украшение, как ее
окончательная, самая совершенная отделка; - оружие и
предметы утвари, описанные Гомером, великолепны, уступая
своей красотой разве что только облику богов; — или же он
становится осознанным духом, рефлексией, сравнением, речью-
произведением искусства; — и прежде, чем сам человек узнает
об этом, в нем просыпается совершенно иная потребность, чем
та, исходя из которой он начал свою работу, потребность,
которая овладевает им и продолжает влиять на него и в
дальнейшем.
58

Вообще никогда не бывает так, чтобы в человеке действовала
только какая-то одна сторона его натуры, в его деятельности
участвует вся совокупность его способностей и возможностей, даже
если отдельные его стороны «работают» слабее, неосознанно.
Но и без того эти явления следует оценивать не с позиций
бесконечного разделения труда и специализации нашего времени, а
исходя из представлений эпохи, когда все виды человеческой
деятельности были теснее связаны друг с другом.
И, наконец, вовсе не обязательно подыскивать в качестве
базиса для возникновения всякого духовного явления материальный
повод, хотя в конечном счете он и обнаруживается. Раз уж дух
однажды осознал самого себя, в дальнейшем он создает свой мир,
опираясь на собственные силы.
Самым необычным, исключительным феноменом являются, во
всяком случае, искусства, более загадочные, чем науки; в этом
отношении три вида изобразительного искусства нисколько не
отличаются от поэзии и музыки.
Все пять искусств, казалась бы, вышли из культа или издавна
были связаны с ним, однако они существуют также и до культа, и
без него. К счастью, мы и здесь воздержимся от рассмотрения
начального периода развития искусств.
Шиллеровские «Художники» не вполне исчерпывают вопрос о
месте искусства в мировой культуре. Недостаточно представить
прекрасное как промежуточный пункт на пути к истине или как
средство воспитания для ее восприятия; ведь искусство в
значительной мере существует ради самого себя.
Науки отчасти представляют собой духовную сторону
практически необходимой и неизбежной деятельности и
систематическую сторону бесконечно-множественного, то есть являются
великими собирательницами и устроительницами всего того порядка,
что реально существует и без их содействия, — отчасти же они
продвигаются вперед и открывают то же самое, будь то единичный
факт или закон, - наконец, философия предпринимает попытку
обосновать высшие законы всего сущего, которое также
существует и без нее, и до нее, то есть вечно.
Совершенно иначе состоит дело с искусствами; они не имеют
дела с тем, что существует и без них, а также в их обязанность не
входит открытие законов (именно потому, что они не являются
науками), их задачей является изображение жизни более
высокого порядка, которой без них не было бы.
Основой их являются те таинственные колебания, которым
подвержена душа. То, что возникает под влиянием этих
колебаний, этих движений души, является уже не индивидуальным и
59

временным, преходящим, а наполненным символическим
значением и вечным.
Великие художники прошлого ничего не знали о нас, и трудно
сказать, насколько их занимала мысль о будущих поколениях; но:
...Wer den Besten seiner Zeit genug getan,
Der hat gelebt für alle Zeiten!
Из мира, времени и природы искусство и поэзия черпают
общезначимые, всем понятные образы, которые являются
единственным вечным среди земных созданий, представляя собой
второе идеальное творение, свободное от пут определенной,
конкретной эпохи, бессмертно-земное, язык, понятный всем
народам. Тем самым они являются крупнейшими представителями
данной эпохи, так же, как и философия.
Внешне их произведениям уготована судьба всего земного и
переданного от поколения к поколению, однако произведение
живет достаточно долго, чтобы освобождать, воодушевлять и
духовно объединять людей на протяжении тысячелетий.
И здесь нам, отдаленным потомкам, приходит к счастью на
помощь наша восстанавливающая способность, которая
посредством аналогии по фрагментам реставрирует целое. Воздействие
искусства сказывается в отрывке, в очертании, в скупом намеке,
и особенно сильно — во фрагменте, будь то античные скульптуры
или мелодии.
О нашей предпосылке, согласно которой творящий испытывает
ощущение счастья, речь пойдет позже.
В большинстве искусств, даже в поэзии, на художника, как и
на его аудиторию может, разумеется, оказывать весьма сильное
влияние и содержание (все желанное, ужасное, чувственно
привлекательное). Ведь большинство людей считает, что искусство -
это подражание физически существующему, единичному,
непрочному, недолговечному, и существует, собственно, для того, чтобы
впечатляюще изобразить и «увековечить» то, что является для
людей важным в силу иных причин.
Но, к счастью, существует архитектура, в которой более чисто,
чем где-либо еще, и независимо от всего вышеперечисленного,
выражается идеальная воля. Здесь отчетливее всего видно, что
представляет собой искусство, несмотря на его бесспорно
большую зависимость от целей, преследуемых автором, и на его
зачастую длительную привязанность к традиционным приемам и
стереотипам.
Архитектура доказывает, каким свободным от побочных
содержательных намерений является или может являться любое другое
60

искусство. Особого рода параллель к архитектуре образует
музыка, в которой подражание как раз и считается самым большим
недостатком.
Высочайшее и самое раннее служение, которому искусство
посвятило себя, не видя в том никакого для себя унижения, было
служение религии35. Разумеется, эта далеко не всегда
способствовало развитию искусств; ведь метафизическая потребность,
которую представляет религия, может носить такой характер, что
частично (как в исламе) или полностью (как в пуританстве)
отказывается от искусства или даже преследует его.
Подлинное искусство не черпает из земной реальности ни
задач, ни поводов для творчества, свободно вздымаясь и опускаясь
в стихии переживаний и настроений, возникающих при встрече с
земной жизнью. Горе тому, кто скрупулезно свяжет искусство с
фактами, и уж тем более со сферой мыслимого!36
Поучительнее всего в данном случае пример поэзии, которая
создает новые факты, новую реальность, а не повествует о том, что
уже существует, и которая своеобразием своих мыслей и чувств
являет высшую противоположность и высшее дополнение
философии37.
Как прозвучали бы мысли эсхиловского Прометея в
философии? Изображенные поэтически, они сообщают нам, во всяком
случае, чувство ужасного.
Существующие внутри культуры отдельные области
вытесняют, заменяют и обусловливают друг друга. Происходит
постоянная смена мест и положений.
Некоторые народы и некоторые эпохи оказывают предпочтение
тем или иным областям, проявляя особый талант в их
художественном изображении.
Появляются могучие индивидуальности, задающие искусству
тон и направление, исследователями которых со временем
становятся целые эпохи и народы, впадающие в конце концов в
полную односторонность и не признающие ничего другого.
С другой стороны, нам, возможно, будет очень трудно решить,
в какой степени элемент культуры, придавший, как нам теперь это
представляется, особый колорит целой эпохе, в
действительности определял характер тогдашней жизни™. Филистерство и власть
всегда существовали рядом, и нам всегда необходимо
остерегаться обмана зрения в отношении всего духовно великого в данную
конкретную эпоху.
Отдельные элементы культуры и стадии развития культуры
различных областей и районов оказывают влияние друг на друга
первоначально главным образом посредством торговли, которая
распространяет изделия более высоко развитых и специально
61

обученных определенным профессиям людей, делая их
доступными для всех остальных. Разумеется, при этом далеко не всегда
рождается религиозный энтузиазм, вызванный желанием подражать
высокому примеру. Этруски и народы, живущие по берегам
Понта Эвксинского, охотно покупают или заказывают для себя
прекрасные вещи греческой работы, причем такое общение остается
на уровне простого обмена. Но история культуры знает
неисчислимое множество случаев, когда от народа к народу, от
профессии к профессии, от духа к духу протягивались магнетические и
судьбоносные связующие нити. Любое стремление пробуждает
ответное стремление, по крайней мере намерение: «Это мы тоже
можем!» — Пока, наконец, различные культурные народы в ходе
относительно равномерного развития не предстанут воплощением
той бесконечно сложной взаимосвязи всех видов деятельности,
того всеобщего их переплетения, которое нам сейчас
представляется само собой разумеющимся.
И, наконец, мы познакомился с крупнейшими пунктами
духовного обмена, какими были Афины, Флоренция и другие
города, где среди местного населения складывалось сильнейшее
предубеждение, что здесь человеку доступно и подвластно все, что
именно здесь собралось лучшее общество, какое только можно
себе представить, и что здесь человек найдет величайший, да что
там, единственный побудительный стимул и обретет
достойнейшую награду.
В силу этого такие места порождают из среды своих
собственных сограждан непропорционально большое количество крупных
индивидуальностей, благодаря которым они и дальше
продолжают оказывать свое влияние на окружающий мир. Это не имеет
ничего общего с «большими возможностями для образования»,
существующими в современных крупных (и даже средних!)
городах, поскольку такие возможности создают лишь «натасканных»
посредственностей, которые благодаря своему терпению и связям
в обществе, дающим им определенные преимущества, рано или
поздно добиваются установленных обществом постов, допуская
при этом и критику, но лишь самого общего характера, — нет,
здесь речь идет о пробуждении высших сил под воздействием
вещей экстраординарных, исключительных. Здесь не «таланты
пробуждались», а гений взывал к гению.
Главным условием существования любой высокоразвитой
культуры, если даже не брать в расчет такие обменные пункты
первого разряда, является общительность (Geselligkeit). Она -
подлинная противоположность кастам с их односторонне
развитой, хотя и относительно высокой, частной, замкнутой
культурой, которая может найти себе оправдание в области техничес-
62

кого развития, в создании и совершенствовании внешних
исторических форм, но в сфере духовности, как тому нас учит
главный пример - пример Египта, является образцом застоя,
ограниченности и высокомерия по отношению к внешнему миру.
Может быть, только принудительно передаваемое по наследству
владение различными ремеслами удерживало такие общества от
возврата к варварству.
Общительность же, даже при сохранении сословий, в большей
или меньшей степени приводит все элементы культуры, от
наивысших духовных до самых незначительных технических видов
деятельности, в соприкосновение, так что они образуют гигантскую,
тысячекратно переплетенную цепь, которую в отдельных местах
возбуждает один удар электрического тока. Одно существенное
новшество в области духа и души может также и внешне мало
интересующихся этими вопросами людей побудить к тому, чтобы по-
иному взглянуть на свою привычную, повседневную
деятельность39.
Наконец, то, что носит название высшей общительности,
создает, в частности, необходимый для искусств форум.
Искусства не должны быть зависимы в существенных вопросах от
общительности, особенно от таких ее ложных побочных форм, как
болтовня современных салонов и т. п.40, но должны взять от
общительности мерило понятного, без чего им грозит опасность
совершенного отрыва от реальности и ухода в «заумь», или стать
достоянием узких, молящихся на них кругов.
И, наконец, об истинном и мнимом отношении культуры к
нравственности41. Густав Фрейтаг (в своей работе «Bilder aus der
deutschen Vergangenheit», Bd. I) в отношении, например, XVI и
XVII вв. оперирует тезисом о росте «чувства долга и честности»
(S. 13) или «духовности, деловитости, честности» (S. 16). Но
аргументы, говорящие о продажности, распутстве и особенно о
насилии и «жестокости» прошлых времен или о свирепости,
вероломстве и т. п. варваров— неверны. Ведь люди оценивают
все именно в соответствии с той степенью внешней
безопасности для жизни, без которой мы уже не можем существовать, и
осуждают прошлое на том основании, что эта жизненная
атмосфера не существовала в то время, тогда как и теперь, как только
безопасность исчезает, например, во время войны, поступают
сообщения о всевозможных зверствах и преступлениях42. Ни душа,
ни мозг человека не увеличит в историческое время своих
возможностей, тогда как его способности давно уже были
сформированы полностью!43 Поэтому наша изначальная уверенность в том,
что мы живем в эпоху нравственного прогресса, выглядит в выс-
63

шей степени смехотворно по сравнению с «опасными»
временами, когда свободная сила идеальной воли в сотнях высочайших
соборов устремлялась к небесам. Добавьте сюда еще нашу
пошлую ненависть ко всему разнообразному, многоликому, к
символическим празднествам и к наполовину или совершенно
бездействующему, наполовину или почти совсем уснувшему праву,
наше отождествление нравственного с темностью и нашу
неспособность понять все многоцветное, пестрое, случайное.
Разумеется, речь не идет о том, чтобы вернуться душой в средневековье, а
о понимании. Наша нынешняя жизнь - дело, коммерческая
сделка, торговая операция, тогдашняя же была бытием; народ как
целостность почти не существовал, но народное начало процветало.
Таким образом, то, что принято считать прогрессом и
нравственностью, представляет собой: а) осуществляемое благодаря
разносторонности и полноте культуры и б) посредством
чрезвычайно усилившейся государственной власти обуздание
индивидуума, которое может привести его к форменному отречению от
самого себя, особенно в условиях одностороннего господства в
обществе принципа извлечения денежной прибыли, который в
конечном счете гасит любую инициативу. В равной степени
пострадали также инициатива и сила, необходимые для нападения
и защиты.
Но нравственность как сила в наши дни ничуть не выше и в
чисто количественном отношении ни в чем не превосходит ту
нравственность, что существовала в так называемые «грубые»
времена. Готовность пожертвовать своей жизнью ради других людей
проявляли уже столпники. Понятия добра и зла, даже счастья и
несчастья, существующие в различные эпохи и в различных
культурах, могут в общих чертах почти совпадать.
Даже в росте интеллектуального развития можно усомниться,
поскольку с прогрессом культуры разделение труда все больше
будет сужать рамки сознания индивидуума. — В науке кругозор
исследователей, занятых исключительно конкретными
открытиями единичных фактов, уже накануне полной ограниченности. -
Ни в одной из областей жизни способности индивидуума не
увеличиваются вместе с ростом всего целого; культура вполне могла
бы споткнуться о собственные ноги.
Главное, в частности, не в том, какие оттенки принимают
понятия «добро» и «зло» (поскольку это зависит от особенностей той
или иной культуры и религии), а в том, как живут люди - готовы
ли они, руководствуясь чувством долга, пожертвовать ради других,
таких, как они есть, своими эгоистическими интересами или нет.
Только начиная с Руссо прошлое en bloc44 стало
представляться нравственным, причем оценки эти исходили из предположе-
64

ния, что человек вообще добр по самой своей сущности, но что до
сих пор его доброта не имела возможности проявить себя, и теперь,
когда человек придет к власти, она должна будет обнаружиться во
всей силе и славе! Тем самым (в период Великой французской
революции) присваивалось право начать судебный процесс против
всего прошлого. Однако с полным высокомерием верят в
нравственное превосходство современности, собственно говоря, лишь
в последние десятилетия, когда и древность не сбрасывалась
окончательно со счетов. При этом втайне делалась оговорка, что
сегодня зарабатывать деньги легче и безопаснее, чем когда-либо; как
только этому процессу начнет угрожать какая-либо опасность,
развеется и переполняющее наших современников возвышенное
чувство.
Христианство, как можно предположить, рассматривало себя
как спасительный прогресс, но только для своих приверженцев,
создав рядом с собой еще более жестокий и злой век, поставив
условием бегство от этого мира.
Своеобразие высокоразвитых культур заключается в их
способности к ренессансом. Один и тот же или пришедший позднее
народ частично воспринимает — в виде своего рода
наследственного права или в силу восхищения перед увиденным - культуру
прошлого, делая ее достижения частью своей культуры.
Эти ренессансы следует отличать от религиозно-политических
реставраций, с которыми они порой совпадают по времени.
Возникает вопрос, как далеко заходил этот процесс в эпоху создания
иудейского царства после вавилонского пленения и в период
основания Персидской державы Сасанидами. При Карле Великом оба
процесса соединились: реставрация позднеримской империи и
ренессанс позднеримской христианской литературы и искусства.
Ренессансом чистого типа был итало-европейский Ренессанс
XV и XVI веков. Его отличительными признаками являются
спонтанность его протекания, сила его воздействия, его
«убедительности», благодаря которой он и побеждает, его более или
менее активное распространение во всех мыслимых сферах
жизни, например, в воззрениях на государство, и, наконец, его
общеевропейский характер.
Если мы рассмотрим теперь культуру XIX века как всемирную
культуру, то найдем, что она продолжает традиции всех времен,
народов и культур, а литература нашего времени является
мировой литературой.
Важнейшее приобретение приходится здесь на долю
воспринимающей произведения искусства аудитории. Существует
великолепный, всесторонний, молчаливый уговор проявлять объек-
65

тивный интерес ко всему, обращать весь мир — и прошлый, и
сегодняшний - в духовное достояние.
Даже располагая ограниченными возможностями, в наши дни
человек, имеющий более глубокое образование, более тонко
воспитанный, гораздо глубже и полнее наслаждается чтением нескольких
своих любимых классиков и созерцанием природы, и гораздо лучше
понимает, в чем счастье его жизни, чем это было в прошлом.
Государство и церковь уже не так сильно препятствуют этому
стремлению и сами постепенно начинают ориентироваться на
самые различные точки зрения. Для подавления разноречивых
мнений отчасти не хватает власти, отчасти - желания. Все сильнее
крепнет уверенность в том, что в условиях кажущегося ничем не
стесненным развития культуры жить лучше, чем в обстановке ее
подавления; о том, как культура при этом на самом деле
оказывается покорной служанкой, речь пойдет позднее.
Определенные сомнения уже вызывает выгода, полученная
приобретателями, которые, в сущности, являются прогрессивным,
всегда устремленным вперед элементом общества, одержимым
элементарной страстью: 1) к еще большему ускорению средств
общения, 2) к полному устранению еще существующих препон и
ограничений, то есть они стремятся к созданию универсального,
всемирного государства. Расплатой за это становится
колоссальная конкуренция во всем - от самого крупного до самого
мелкого, и полная беспомощность. Занимающийся приобретательством
культурный человек очень хотел бы как можно быстрее многое
узнать и многим насладиться, но с болью в сердце он вынужден
предоставить лучшее другим; другие должны получать за него
образование, как другие молились и пели во славу всемогущего Бога
средневековья.
Разумеется, существует большое число культурных людей
среди американцев, которые в большинстве своем отказались от
истории, то есть от непрерывности духовного развития, желая
наслаждаться искусством и поэзией лишь как формами роскоши45.
В самом горестном положении находится в эту эпоху
искусство и даже поэзия, внутренне не нашедшие себе места в этом
лишенном верных ориентиров мире, в этой отвратительной среде,
где наивности художественной продукции угрожает серьезная
опасность. То, что художественная продукция (имеется в виду
истинное творчество, ибо неистинное живет легкой жизнью)
продолжает, тем не менее, жить, объяснимо лишь сильнейшим
влечением к нему.
Последняя новость в мире — требование образования как
неотъемлемого права человека, которое является затаенной
жаждой благополучия.
66

4. Об историческом рассмотрении поэзии
Спор о рангах между историей и поэзией окончательно улажен
Шопенгауэром46. Поэзия дает больше для познания сущности
человечества; об этом же говорил уже Аристотель: και φιλοσοφωτερον
και σπουδαιότερον ποίησις ιστορίας έστίνή («поэзия
философичнее и глубже истории»), и это истинно именно потому, что
возможности, лежащие в основе поэзии, гораздо богаче и выше по
своему качеству, чем возможности самого величайшего из
историков, и что воздействие, которое она должна оказывать, гораздо
сильнее, чем воздействие истории.
Зато история находит в поэзии один из своих важнейших
источников, один из самых чистых и прекрасных.
История должна быть благодарна поэзии прежде всего за
познание сущности человечества вообще, а кроме того за богатые
сведения о той или иной эпохе и национальных особенностях
различных народов. Поэзия для исторического рассмотрения
является образом вечного начала в народах, при этом
поучительным во всех отношениях, и, кроме всего прочего, часто
единственным или лучше всего сохранившимся свидетельствам
прошлого.
Далее мы рассмотрим феномен поэзии сначала с точки зрения
ее внешнего положения в различные времена, у различных
народов и слоев населения, всякий раз задавая себе вопрос: кто поет
или пишет и для кого он это делает? И уж только после этого мы
поинтересуемся содержанием и духом поэзии.
Прежде всего поэзия представляется явлением высочайшего
значения как орган религии.
Гимн не только прославляет богов, но и свидетельствует об
определенной степени развития культа, ее определенном уровне
развития священнослужителей, думаем ли мы при этом о гимнах
арийцев на берегах Инда или о псалмах и гимнах
первоначального христианства или средних веков, или о церковных
песнопениях протестантов, высшего свидетельства религиозной жизни,
особенно в XVII в.
Одним из наиболее свободных и величайших проявлений
духовной жизни всего Древнего Востока является еврейский пророк
с его теократически-политическими проповедями.
Создатель «Теогонии» (Гесиод) представляет момент, когда
греческий народ нуждался в своде своей безгранично богатой
мифологии и обрел его.
Существовавшая уже в начале VIII в. «Велюспа» (то есть речь
велы, прорицание провидицы) является ярчайшим примером
67

мифологических песнопений скандинавов; помимо обычного
мифа оно содержит еще и пророчество о конце света и
рождении новой земли. Но и последующие за ним мифологические
песни «Эдды» исключительно богаты мифами и образами, а
также бесконечным перечнем имен и предметов. Образ земного и
потустороннего мира, включающий в свою очередь
теологические компоненты, нарисован с исключительно своеобразной
фантазией47; весь тон произведения нарочито загадочный,
подлинно провидческий тон.
Затем появляется эпос и исполнявшие его певцы. Он заменяет
собой всю историю и значительную часть божественного
откровения как выражение национальной жизни и первостепенной
важности свидетельство потребности и способности народа
увидеть и изобразить свои собственные типические черты. Певцы, в
которых эта способность была развита в высочайшей степени,
поистине великие люди.
Значение эпоса полностью меняется, как только наступает
эпоха литературы, поэзия становится литературным жанром, а
прежнее устное исполнение на народный лад уступает место чтению;
но окончательно ситуация меняется лишь с того времени, когда
между высокообразованными и необразованными вырастает
перегородка, разделяющая их стена; можно только страшно удивиться
тому, что при всем этом Вергилию удалось достичь столь высокого
ранга в литературе, быть властителем дум всех последующих
поколений и самому стать своего рода мифом.
Какой же гигантской кажется шкала, отделяющая эпического
рапсода от современного романиста!
Античная лирика занимала самые различные позиции по
отношению к миру: как коллективная лирика на службе религии, как
искусство общительности на службе симпозиума, затем (у Пинда-
ра) как глашатай спортивных побед, а также как субъективная
лирика (у эолийцев), пока и здесь с появлением
поэтов-александрийцев не происходит превращение лирики в жанр литературы,
чем в большинстве своем является также римская лирика и
элегия.
В средние века лирика становится важным жизненным
проявлением многочисленного космополитически настроенного
дворянства; она в схожих формах создается в Южной и Северной
Франции, у немцев и итальянцев, и сам способ, каким она
распространяется в придворной среде, уже является
культурно-историческим фактом большого значения.
Затем мейстерзингеры стремятся как можно дольше удержать
лирику в рамках канонов школы, объективной манеры. Но нако-
68

нец наступает - рядом с постоянно существующей народной
поэзией, в которой объективное предстает как бы в субъективной
форме — полная эмансипация субъективной лирики в
современном смысле слова, связанная с дилетантской свободой формы и с
новым отношением к музыке, в которой итальянцы достигли
подлинных художественных высот под руководством академий.
О драме лучше поговорим позже. Судьба поэзии Нового
времени вообще определяется ее сознательным
литературно-историческим отношением к поэзии всех времен и народов, по
сравнению с которой она выглядит как подражание или отголосок. Но
что касается поэтов, то, пожалуй, стоило бы специально
как-нибудь рассмотреть вопрос о положении личности поэта в мире и о
том колоссальном изменении ее значения, которое она претерпела
от Гомера до наших дней.
Если мы теперь рассмотрим поэзию с точки зрения ее
содержания (Stoff) и духа, то прежде всего обнаружится следующее: она и
без всего вышесказанного очень долго является единственной
формой сообщения, так что можно было бы говорить даже о
несвободной поэзии; она сама является древнейшей историей и всю
мифологию народов мы узнаем в большинстве случаев в
поэтической форме и как поэзию; кроме того, она как гномическая,
дидактическая поэзия представляет собой древнейший свод этических
представлений, «сосуд этики», в гимнах она непосредственно
прославляет религию; наконец, в качестве лирики она
непосредственно показывает, что люди различных эпох считали великим,
ценным, прекрасным, ужасным.
Но вот наступает великий кризис поэзии: в прежние времена
содержание и считавшаяся необходимой строгая форма были
тесно связаны друг с другом; вся поэзия представляла собой только
выражение национальных и религиозных чувств и представлений;
кажется, будто дух народов непосредственно обращается к нам,
как некая объективная реальность, так что Гердер был прав,
характеризовав народную песню и народную балладу как «Голоса
народов в песнях», стиль этой поэзии выглядит раз и навсегда
сложившимся, возникшим на основе неразрывного единства
содержания и формы.
Затем у всех народов, достигших более высокого уровня
развития культуры, литературу которых мы знаем достаточно полно, на
определенней стадии развития — у греков пограничной вехой в
этом процессе можно было бы назвать Пиндара — происходит
поворот в поэзии — от необходимого к тому, что захочется, от
общенародного к индивидуальному, от строго определенного,
ограниченного числа изображаемых характеров и типов к
бесконечному многообразию.
69

С этого времени поэты становятся вестниками своего
времени и народа в совершенно ином смысле, чем раньше; они
выражают уже не объективный дух времени и народа, а свои
собственные субъективные взгляды и чувства, которые часто носят
оппозиционный характер, но как культурно-исторические
свидетельства не менее поучительны, чем и прежние, только с
другой стороны.
Это особенно проявляется в свободном выборе и в новизне
содержания. Прежде скорее содержание выбирало поэта, который
до известной степени был словно скован цепями, теперь же все
совершенно иначе.
Здесь следовало бы сказать об историческом значении
внедрения сказаний о короле Артуре в эпические произведения
западноевропейских поэтов из дворянского сословия, вследствие чего
у немцев все старинные народные саги, а у французов сказания о
Карле Великом в известной степени отошли в тень. Стиль
остался прежним, но из содержания исчезли признаки конкретной
национальности. И среди этих произведений артуровского цикла
был создан немецкий «Парсифаль».
Впоследствии важнейшим свидетельством жизни любой
эпохи, любого народа стало то, что они требовали от искусства, что
читали, декламировали, пели.
Цикл древнегерманских саг, цикл сказаний о Карле Великом
и артуровский цикл впоследствии в поэзии и прозаическом
романе у французов, немцев и итальянцев ожидали самые различные
судьбы; в определенной степени наряду с этими жанрами в
литературе утвердилась также легенда, и одновременно наблюдается
появление, а местами и преобладание фаблио, рассказов, шван-
ков и новелл, широкое распространение басен о животных и т. д.,
тогда как для современного Востока особое
культурно-историческое значение имеет сказка. Наконец, в творчестве великих
итальянцев (Боярдо, Ариосто) совершенно новую стилистическую
обработку получает цикл сказаний о Карле Великом; здесь мы
находим почти совершенно свободное, повинующееся лишь
творческой фантазии авторов, дальнейшее развитие содержания в
классической форме.
Затем эпическое начало переходит в роман, который
позволяет характеризовать всю его эпоху по степени его
популярности, по его содержанию и по составу его читательской
аудитории. По сути своей, роман — это произведение, созданное для
уединенного чтения. Только здесь начинается читательский
голод по все новому содержанию. Роман должен иметь
единственную форму, в которой поэзии еще удается приблизиться к той
огромной массе людей - их она хочет видеть своими читателя-
70

ми — он должен давать широчайшую картину жизни,
постоянно опираясь на реальность, то есть пользоваться методом,
которой мы называем реализмом. Обладая этим качеством, роман
находит для себя интернациональный круг читателей; одной
страны уже недостаточно, чтобы удовлетворить разгоревшиеся
аппетиты публики; поэтому происходит обмен романами
(разумеется, очень неравный) между Францией, Германией,
Англией и Америкой.
Пора вспомнить и о драме, поговорить как о ее месте в жизни
общества, так и о ее содержании и духе. Сам образ существования
драмы и то своеобразное значение, которое ей придавалось,
говорит о ее определенном социальном положении, в большинстве
случаев связанном с отправлением религиозного культа. Но по
своему содержанию драма целиком и полностью является одним
из авторитетнейших свидетельств тех или иных народов и эпох,
однако именно поэтому такое случается далеко не всегда,
поскольку требует стечения счастливых обстоятельств и даже при
высочайшем развитии данного народа драма наталкивается на
сопротивление внешних препятствий, которые могут даже совершенно
уничтожить ее. Драма порой — вспомним об английском театре и
английской революции — наживает себе смертельных врагов, что
только вновь является доказательством ее силы и значения. —
Существенной предпосылкой существования драмы является
наличие сценических представлений и театров. Только для чтения
драма никогда бы не возникла.
Предрасположенность к драматическому искусству кроется
глубоко в природе человека, как о том свидетельствует уже драма
народов, находящихся на недостаточно высоком, среднем уровне
культурного развития, драма, которая с помощью пантомимы,
изобилующей воплями и гимнастическими номерами, стремится
к шутовскому, фарсовому подражанию реальной
действительности.
Китайская драма не выходит за рамки буржуазного реализма.
То, что мы знаем о возникшей относительно поздно и, может
быть, только под влиянием греческой драматургии, индийской
драме, является искусственно созданной поэзией, эпоха расцвета
которой была недолгой48; у истоков ее мы и здесь видим
религиозное действо, празднества в честь бога Вишну; но им так и не
удалось стать театром. Главный недостаток индийской драмы - а
недостаток этот очень поучителен — состоит в недооценке земной
жизни и ее конфликтов, а также в недостаточном понимании
необходимости показать на сцене сильную, борющуюся с судьбой
личность.
71

Напротив, аттическая драма проливает потоки света на жизнь
Аттики и всей Греции.
Первоначально представление было общественным делом
первостепенной важности, борьбой в высшем смысле, которую поэты
вели в соревновании друг с другом, которое вскоре привело к
конкуренции дилетантов49. А теперь, в связи с проблемой содержания
и формы необходимо рассмотреть вопрос о возникновении
трагедии «из духа музыки». Протагонист остается «эхом» Диониса и
все содержание — только миф, избегающий обступающей его
нередко истории. Господствует твердое намерение изображать
человека только в виде определенных типов, а не в соответствующих
реальности образах, и в связи с этим - убеждение в
художественной неисчерпаемости глубокой древности, когда жили и
действовали боги и герои.
Что только не пришлось сделать, пока из скромных дионисий-
ских празднеств не возникла древняя аттическая комедия, важный
жизненный орган эпохи и города, живших необычайно
насыщенной духовной жизнью! Ее невозможно «пересадить» на почву
театра последующих эпох, космополитический характер носили
только средняя и новая комедии с комизмом, основанным на
конфликте сословий, и с любовной интригой. Эти комедии перешли
к римлянам и в конце концов создали основу для современной
комедии, но они никогда не были важными жизненными органами,
без которых невозможно представить себе существование народов.
У римлян театр рано стал местом удовлетворения тупой,
бездуховной жажды зрелищ, означающей смерть драматической поэзии.
Когда она вновь ожила в эпоху средневековья, содержание ее
могло быть только духовного плана. Со времен отцов церкви
античный театр нес на себе клеймо тяжкого проклятия и хотя
актеры (гистрионы) и существовали, на них смотрели как на людей
низшего сорта, бесчестных и недостойных50. Часто в монастырях,
а потом и в городских церквах разыгрывались рождественские или
пасхальные представления (ludi de nativitate Domini, ludi paschales).
Так религия, стремящаяся к тому, чтобы найти себе выражение в
тысячах самых различных художественных образов (во множестве
картин, украшающих порталы церквей и соборов скульптурах,
окнах и т. д.), в совершенно наивной форме пришла и к
драматургической обработке тем священной истории и религиозных
легенд; под влиянием теологов, стоящих у кормила власти в
области религии, драма обретает также сильный аллегорический
компонент.
Но при этом, в отличие от аттической трагедии, свободно
интерпретировавшей древние мифы и создававшей на их основе
множество различных образов, религиозная драма оставалась не-
72

свободной. Аттическая трагедия стремилась к тому, чтобы в
образах идеальных героев заговорило общечеловеческое; мистерия
(собственно) средневековья была и оставалась частью
религиозного культа, будучи привязана к определенной истории.
Миряне — как актеры (горожане и ремесленники), так и
зрители - не могли долго удовлетворяться таким положением
вещей; возникло аллегорически-сатирическое «моралите»,
появились также пьесы, совмещавшие сцены из Ветхого Завета и
светской истории, и в саму священную историю проникали
жанровые сценки, даже весьма скабрезного свойства, пока, наконец,
из этой драматургии не выделился шванк и т. д. в качестве
особого жанра.
Одновременно с этим процессом в Италии отделение от
мистерии происходило в основном путем подражания античной
трагедии и внешне продолжавшей традицию Плавта и Теренция
комедии. Со временем повсюду произошел переход от дававшихся
от случая к случаю, в связи с теми или иными религиозными
датами, представлений к регулярным, профессиональным
спектаклям, от игры горожан к игре актеров.
Если мы зададимся вопросом, в какой мере и в каком смысле
театр у различных народов Западной Европы стал национальным
или по меньшей мере популярным, нам придется вновь
обратиться к примеру Италии. Но у итальянцев последующих поколений,
несмотря на ставшую притчей во языцех выдающуюся
способность итальянцев к актерству, расцвета серьезной драмы не
произошло; на ее место пришла опера. Но в других странах
сословие актеров продолжало считаться недостойным, а участие в
представлениях некоторой части публики сомнительным; призер
придворных спектаклей не всякому помогал избавиться от этих
сомнений. Даже положение Шекспира (поданным исследований
Рюмелина) было исключительно непрочным и зависимым.
Английский театр ограничивался Лондоном и королевским двором,
что уже не дает никакой возможности применять к нему термин
«национальная сцена», в самом же Лондоне представители
высшего городского сословия избегали посещать театр,
поддерживаемый лишь молодыми аристократами и немногочисленным
классом купцов и промышленников, которых смертельно
ненавидели те, в чьи руки вскоре должна была перейти власть над
всей страной. И шекспировское направление в драме еще до
этого было вытеснено со сцены другим (комедией характеров
Бомонта и Флетчера).
Гораздо более национальной во всех своих направлениях
(включая и священные действа), в этом отношении — вылитая
копия греческой драмы, является испанская драма, без которой
73

испанская нация не мыслила себе жизни. При королевском дворе
была своя труппа; но театр зависел не от двора, и не от роскоши
больших городов, а от вкусов нации, в которой актерское
дарование, способность к актерству - также широко
распространенное явление. К тому же «действа», «аутос» долго (вплоть до
нынешнего столетия) были связаны с религиозным культом, что не
помешало им вылиться в комедию, богато представленную
образами современных героев.
Что касается европейской драмы и театра в XVIII в., то
бросается в глаза резкое падение их популярности и все большее
ограничение круга их деятельности крупными городами (во Франции
это почти только один Париж). Однако наряду с этим в ту эпоху
появляются знаменитые актеры, вскоре получившие европейскую
известность. Постепенно драматическое творчество начинает
преобладать над сценической практикой и потребностью в ней, так
что драма становится литературным жанром, существующим вне
сцены, как это было и с афинскими поздними драмами,
предназначенными для чтения или по меньшей мере для декламации.
Наконец в драматической литературе (с произведениями Дидро и
др.) возникает тенденциозное начало.
В XIX в. и особенно в наше время театр представляет собой
место для развлечения, для отдыха и рассеяния как скучающих, так
и уставших от работы людей. Конкурентами на его сцене в суете
больших городов являются пьеса, феерия и в особенности опера.
Театры приобретают гигантские размеры, что уже препятствует
восприятию более тонких впечатлений; публика любит резкие
драматические эффекты, которые нагнетаются все сильнее и сильнее;
театр стал коммерческим предприятием, как в наши дни роман и
многое другое, что еще называется литературой.
Но зато мы лучше знаем теоретически, что было хорошего во
всей драматической поэзии и почему.
Но сегодня вообще остается открытым вопрос, в какой мере о
духе современных наций можно судить по их потребности
воспринять со сцены реальное осуществляемый на ней идеальный образ
жизни.
В заключение можно было бы сказать еще несколько слов об
историческом рассмотрении прочих искусств, причем мы не будем
касаться отношения человечества на различных стадиях его
развития, в ту или иную эпоху, к музыке, которая в свою очередь
является совершенно самостоятельным, особым миром.
Но таким же является и отношение человечества к
изобразительным искусствам, в силу чего возникает вопрос - каким
образом история говорит посредством искусства?
74

Это происходит прежде всего путем строительства
монументальных сооружений, служащих подчеркнутым выражением
власти, делается ли это во имя государства или религии. Можно было
бы удовлетвориться и сооружением наподобие Стоунхенджа, если
бы у данного народа не было потребности говорить с помощью
форм.
Благодаря этой потребности возникают стили; но путь от
религиозно-монументального замысла до его осуществления, до
создания, скажем, Парфенона или Кёльнского собора не
близкий.
А затем монументальное проявляется в строительстве замков,
дворцов, вилл и т.д., в том числе и ради жизненного комфорта.
Здесь стремление к монументальности является одновременно и
выражением, и стимулом определенных настроений, одних — у
владельца, других - у постороннего наблюдателя.
Так характер целых народов, культур и эпох выражается общим
состоянием их строительного дела как внешней оболочки их
бытия.
Искусство в религиозные, монументальные, наивные эпохи
является неизбежной формой всего того, что представляется
человеку священным или могущественным, в силу чего и в
скульптуре, и в живописи прежде всего находит свое выражение религия,
во-первых, в типах, причем египтяне, народы Востока, греки,
люди средневековья и новейшее искусство представляют
божественные или, по меньшей мере, священные предметы и темы в
соответствующем их представлениям образе возвышенного,
облагороженного человечества, и, во-вторых, в историях, причем
искусство возникает ради того, чтобы как бы сменить манеру, тон и
сам язык рассказываемого мифа, священной истории и легенды.
В этом состоят его главнейшие, долгосрочные, неисчерпаемые
задачи, которыми вообще определяется масштаб его действий,
когда оно узнает, на что оно способно.
Но и здесь, в скульптуре и живописи, искусство со временем
становится роскошью, украшением жизни; возникает светское
искусство, отчасти светски-монументальное, находящееся на
службе у власти, отчасти на службе у толстосумов; выделяются
такие второстепенные жанры, как портрет, жанровая сцена,
пейзаж, в особенности соответствующие материальным
возможностям и вкусам заказчиков; здесь искусство также является
выражением настроений и их возбудителем.
Со временем человек начинает думать, что искусство служит,
ему; он использует его как орудие роскоши и до сих пор больше
эксплуатирует его второстепенные или чисто орнаментальные,
75

украшательские формы, считая их главными формами искусства;
более того, искусство становится предметом
времяпрепровождения и пустой болтовни.
Однако наряду со всем этим искусство сознает свое высокое
положение как самостоятельную, служащую только самой себе
власть и силу, которой нужен лишь повод и беглое
соприкосновение с жизнью, чтобы самостоятельно, опираясь на собственные
силы, создавать творения высочайшей ценности.
Постигая это великое таинство, большой художник, в душе
которого все это происходит, рисует нам гигантскую картину,
уходящую ввысь и вдаль, независимо от того, является ли она
непосредственным выражением народного духа, религии, высших
ценностей, некогда господствовавших — или проявлением свободного
полета индивидуального духа. Отсюда и магическая власть (а
сегодня еще и высокие цены) оригиналов.

Ill
Рассмотрение шести обусловливающих моментов
Рассмотрение шести обусловливающих моментов не имеет
систематизирующего значения, да и в чисто содержательном плане
вызывает определенные сомнения, поскольку понятия условность
и обусловленность очень быстро и незаметно сменяют друг друга
и до сих пор почти невозможно определить, какое из них
преобладает, особенно в далеком прошлом.
И все же эта схема является очень подходящим «футляром» для
ряда исторических наблюдений самого различного значения и
уровня, сделанных на материале всех времен, наблюдений,
обладающих определенной научной ценностью, но не
вписывающихся, тем не менее, в вечную систему классификации. Она
представляет собой — воспользуемся в качестве примера другим образом —
лишь тот самый удар по стакану с водой, от которого начинают
расти кристаллы льда.
История ведь вообще самая ненаучная из всех наук, хотя она и
дает много ценных знаний. Строгие определения понятий присущи
логике, а не истории, где все находится в расплывчатом состоянии,
в постоянных переходах и смешивании разнородных элементов.
Философские и исторические понятия существенно отличаются от
логических и по своему характеру, и по происхождению; понятия
логики должны быть как можно более четкими и замкнутыми,
законченными, тогда как понятия философии и логики — как можно
более расплывчатыми, «текучими» и открытыми.
Таким образом, именно исследователь, «невинный» в
вопросах систематизации, скорее всего способен порекомендовать эту
схему. Ведь быстрый переход от одной эпохи и, соответственно,
народа к другим эпохам и народам все же дает возможность
провести реальные параллели между ними, чего не может дать
философия истории, исходящая из принципа хронологической
последовательности. Она придаст большее значение противоречиям
и несходствам между следующими друг за другом, сменяющими
друг друга временами и народами, мы — сходствам и родству; там
речь идет больше об изменениях, о становлении нового, иного
качества, у нас - об аналогиях и сходствах.
77

Спустя значительный промежуток времени один и тот же
феномен повторяется с поразительной точностью, по крайней мере,
по своей сущности, пусть даже он будет облачен в совершенно
другой «костюм».
Никогда ни одно явление не существовало без воздействия на
него обусловливающих факторов, как и само не было лишь
обусловливающим, определяющим другие явления фактором, всегда
одновременно в одной ситуации господствует одно, в другой -
другое, определяющее характер и ход жизни; везде речь идет лишь
a potion*, о преобладающем в данный момент.
Целесообразной нам представляется следующая схема: 1)
культура, обусловленная влиянием государства; 2) государство,
обусловленное влиянием культуры; 3) культура, обусловленная влиянием
религии; 4) религия, обусловленная влиянием культуры; 5)
государство, обусловленное влиянием религии; 6) религия, обусловленная
влиянием государства, причем преимущество этой схемы
заключается в том, что всякий раз рассматриваемый предмет обращается в
свою противоположность.
Но еще больше преимуществ дает та схема, которая
объединяет обе стороны обусловленности той или иной силы, начиная с
факторов, обусловливающих развитие культуры, за которыми
следуют факторы, определяющие развитие государства и, наконец,
религии. Это в большей степени хронологический принцип
исследования, при котором — хотя на этом не следует делать особого
акцента - явление более раннее рассматривается в начале, а
более позднее - в конце.
Мы охотно готовы удовлетвориться при этом простой
перестановкой, последовательным рассмотрением явлений, исключая
одновременную двойную обусловленность явления Л" явлениями
Уи Ζ Однако повторения при обсуждении нашей темы, какой бы
ни была сама схема, неизбежны.
1. Культура в ее обусловленности государством
Мы опять отказываемся от рассмотрения всякого рода начала и
истоков, оставляя в стороне даже вопрос о том, что следует
считать возникшим раньше - государство или культуру, или же они
формировались одновременно. Вопрос, в какой мере право
является отражением влияния государства на культуру, мы можем
здесь лишь затронуть. Поскольку при почти полном отсутствии
государства и без всякой помощи с этой стороны право, тем не
менее, может быть достаточно прочным в качестве простого обы-
* По преимуществу (лат.)
78

чая (как, например, у древних германцев), напрашивается вывод,
что не следовало бы рассматривать государство как
единственную предпосылку права.
Далее: мы ограничиваем круг нашего исследования подлинно
культурными государствами и не касаемся, например, кочевых
народов, которые знакомились с культурой в отдельных местах —
в пунктах торгового обмена, в прибрежных городах и т. д., а
также государств-сателлитов с их культурой «второго сорта», какая
была, например, у кельтов.
Основным примером для нас является, бесспорно, Египет,
бывший, может быть, праобразом и образцом для всех древних
азиатских деспотий, сравнимым в более позднюю эпоху с
государствами ацтеков в Мексике и инков в Перу.
Где бы ни обнаруживалась культура, внедрившаяся и во все
поры сложной и развитой жизни городов, везде на этих ранних
стадиях развития государство является более сильным
компонентом, хотя более древние элементы могут, как уже было
сказано, по-прежнему полностью опираться на свои собственные
силы.
Государство еще, может быть, отчетливо помнит, что оно
сложилось с невероятными усилиями в ходе тысячелетних трудов и
жестокой борьбы и отнюдь не является само собой
разумеющимся, спонтанной кристаллизацией; религия укрепляет его с
помощью священного права и дает ему совершенно необходимую
власть; все знания, все мыслительные способности, как и все
физические силы и средства поставлены на службу этой двойной
власти; высшая интеллигенция — священнослужители, халдеи, маги —
обступает трон.
Отчетливо видным признаком господства над культурой
является придание ее развитию одностороннего направления и полное
ее подчинение власти. Поскольку это совершается усилиями
религии, речь в следующей главе пойдет об этом. Но и само
государство принимает в этом участие.
Сюда же относится и вопрос о замкнутости, об
ограниченности общения с внешним миром. Обусловлено ли это в большей
степени запретами государства, национальным высокомерием или
чисто инстинктивной ненавистью, страхом и отвращением ко
всему «чужому»?51 Культура по природе своей склонна к общению и
примирению, улаживанию конфликтов; но создание культурного
государства обошлось ценой таких усилий, пока все не было
приведено хоть в какой-то порядок, что извне не ожидается ничего
хорошего, а одни беды и неприятности.
Со временем государство, разумеется, систематизирует такой
примитивный образ мыслей, придавая ему законодательную форму.
79

Нагляднейшим признаком такого взгляда на вещи является
отсутствие мореходства у народов, населявших побережье моря,
какими были египтяне и жители нынешней Мексики, тогда как
уже первобытные народы (как, например, население Антильских
островов в доколумбову эпоху) использовали его. Зато в Египте
существовала превосходная система навигации по Нилу; персы
же устраивали по всему нижнему течению Тигра искусственные
пороги, чтобы ни один чужеземный флот не проник в их
страну52.
Что касается кастовой системы, то она, может быть, имеет
двойное происхождение: священнослужители и воины могли
существовать издавна, уже в период возникновения государства;
остальные же касты, связанные с другими занятиями, по всей
вероятности, сложились позже. И все же решающее слово
относительно того, чтобы каждый продолжал занятие своего отца,
оставалось, скорее всего, за государством, нежели за
священнослужителями; ведь если бы такое распоряжение исходило от
них, они запретили бы и всякое общение между кастами,
свидетельств чего история Египта, по крайней мере, не
предоставляет, за исключением свинопасов, представлявших своего рода
отбросы общества, тогда как в Индии такой запрет все еще
существует53.
Из этого сильнейшего отрицания индивидуального начала и
возникает, может быть, впоследствии относительно высокая
обособленная культура (Partialkultur), которая может найти
оправдание в области техники, в совершенствовании унаследованных от
предков, исторически сложившихся вещей чисто внешних,
преходящих (хотя ткачество, столярное дело, производство стекла и т. д.
не претерпевают никаких изменений), в области же духовной
жизни она влечет за собой, по меньшей мере, застой, ограниченность,
высокомерие по отношению к внешнему миру. Ведь свобода
индивидуума, которая здесь нарушается, вовсе не означает
произвола, возможности делать каждому все, что ему угодно, а
неограниченность познания и общения, а также свободу творческого
влечения, то есть именно то, чему такая культура препятствует.
Все это в древнем Египте привело, разумеется, к тому, что обе
высшие касты, вне всякого сомнения, совместными усилиями
насильственно подчинили себе высокое искусство и науку,
довольно сомнительным образом объявив их священными. Обретя
священное право, государство с его помощью заключило
дозволенное знание и дозволенное искусство в рамки системы, отобрав
наиболее существенное для определенной касты, причем
искусство продолжало, разумеется, служить власть имущим всеми
способами и с величайшей преданностью и самоотвержением; оно
80

стремилось при этом создать высшие формы проявления
монументального начала и в условиях некогда прекращенного
развития достичь наивысшей сохранности стиля, который, правда, был
обречен на медленное внутреннее отмирание и неспособность к
«омоложению».
Чего только не делали также государства ассирийцев,
вавилонян, персов и т.д., чтобы помешать развитию индивидуального
начала, которое в те времена считалось чуть ли не воплощением
зла? Скорее всего, оно стремилось повсюду, то здесь, то там,
вырваться на волю, но стало жертвой гражданских и религиозных
ограничений и запретов, кастовой системы и т. п., так и не получив
возможности оставить по себе хоть какой-нибудь след.
Величайшие гении техники и искусства ничего не могли изменить в
примитивных, уродливых царских дворцах Ниневии; убогая
архитектура и раболепная, холопская скульптура продолжали
господствовать столетиями.
Нельзя исключать и принуждения, применявшегося с
положительными намерениями; возможно, уже в древних мировых
монархиях существовал феномен в духе Петра Великого, когда
деспот навязывал своему народу против его воли чью-то чужую
культуру, заставляя его стать мировой державой.
Противоположностью деспотиям после отмирания когда-то
реальной существовавшей, пусть даже и не установленной
навечно кастовой системы и действовавшего порой священного
права стал свободный полис античного мира, единственным
известным предшественником которого был финикийский город. В
нем обретает значимость многое и разнообразное, постигаемое
в изменении, не знающее самого себя, сравнивающее и
описывающее, в нем нет священных книг, содержащих твердо
установленную доктрину города и определяющих его культуру. Здесь, по
крайней мере, профессия человека не зависит от его
происхождения; хотя чисто технические занятия как обывательские, не
требующие особых знаний и способностей, ценятся невысоко, но
земледелие и чаще всего торговля пользуются уважением.
Хотя и относительно поздно, начинает оказывать свое влияние
Восток, стремящийся обуздать индивидуальное начало с помощью
союза жрецов, опираясь при этом на идею потустороннего мира
в форме метемпсихоза; однако правление Пифагора в Кротоне и
Метапонте имело непродолжительный успех.
Однако государство все же оказывало на культуру сильное -
как позитивное, так и негативное - воздействие, определяя ее
развитие и повелевая ею, прежде всего требуя от каждого
индивидуума, чтобы он был гражданином. Каждый индивидуум
ощущал, что он является неотъемлемой частью полиса, что полис
81

живет в нем. Но это всемогущество полиса существенно
отличается от всемогущества современного государства.
Современное государство хочет только одного — чтобы никто не
скрылся от него в экономическом плане, полис же стремился к тому,
чтобы каждый служил ему на деле, реально, почему он и
вмешивался во многое, что в наше время отдано на волю
индивидуума.
Совсем рядом находится Спарта, искусственно и страшно
жестокими мерами сохраняющая положение, сложившееся в
далеком прошлом в результате завоевания. Этим, а также внутренним
измельчанием искусственного пафоса и тем самым стилем жизни,
о котором шла речь, обусловливается и особый характер ее
внешней политики.
В процессе высвобождения индивидуального начала
государственная система Греции под влиянием охвативших общества
самых противоречивых чувств, от любви до ненависти,
переживает период особенно бурного развития. Это наносит культуре
сильнейшие удары. Каждый конфликт, каждый разрыв
отношений носит безжалостный характер и часто приводит к страшным
по своей жестокости, направленным на полное уничтожение
противника столкновениям различных политических групп, и к
изгнанию целых слоев населения, особенно наиболее образованных.
Однако в конце концов громкая слава и блестящее образование
преодолевают все препятствия. Только в греческой государственной
системе все силы раскрепощенного индивидуума приобретали ту
мощь и тот размах, которые позволяли добиться наивысших
достижений во всех сферах человеческой деятельности. Следует все
же заметить, что вся культура, особенно искусство и наука,
существовавшие в прочных, стабильных тираниях, развивалась так же
успешно или еще более интенсивно, чем в условиях свободы;
более того, без существования таких (порой длившихся целые
столетия) «остановок» она вряд ли достигла бы своего
наивысшего развития; и Афинам понадобилось пережить свою эпоху
тиранов, Писистратидов.
В общем, можно сделать следующий вывод: обусловленная
требованиями гражданского долга культура в любом случае была
более благоприятной для развития ремесел, профессиональных
навыков, воинских подвигов и политической деятельности (причем
непрерывного и очень интенсивного), чем для развития знания,
основу которого составляет спокойное собирание сведений и
фактов. Время для него пришло позже, в эпоху деспотического
правления диадохов, с его стабильной политической жизнью и
досугом, когда Полибий (главным образом, касаясь географии) мог
сказать: «После того, как люди дела оставили тщеславное занятие
82

войной и политикой, они использовали повод посвятить себя
научным занятиям»54.
Затем Рим спас прежде всего все культуры древнего мира,
какие еще только существовали к тому времени и которые вообще
можно было спасти. Рим — это прежде всего государство и его
изучение не нуждается в рекламе; ведь здесь в конце концов был
создан полис, который не только повелевал, как Афины в V веке до
н. э., клиентелой численностью в 16—18 миллионов душ, но со
временем и всем миром - причем не только с помощью
государственной формы (ведь с ней за сотню лет до Цезаря дело
обстояло самым прискорбным образом), но и с помощью
государственного духа, благодаря глубочайшей убежденности индивидуума в
том, что он - гражданин государства, властвующего над всем
миром. Колоссальная сила, проявленная и в нападении, и в
обороне, развившаяся в период от самнитских войн до войны с
Персеем и возвестившая о начале нового отрезка всемирной истории
(σωματοειδές Полибия), продолжала оказывать свое влияние и
впоследствии, и не растрачивалась, как это бывало у греков, в
разрозненных вспышках, а накапливалась в ожидании кесаря, который
смог наверстать большие упущения, спасти Рим от переселения
народов, и затем полностью подчинить его себе и реорганизовать.
Империя, возникшая тогда, в любом случае неизмеримо
превосходит все древние мировые монархии и вообще является
единственной Империей, заслуживающей при всех своих недостатках,
это имя. При этом вопрос заключается не в том, желательны ли
вообще мировые монархии, а в том, выполнила ли или нет
римская империя свою задачу, состоявшую в великой унификации
древних культур и распространении христианства, которое лишь
одно могло спасти основные провинции империи от нашествия
германцев. Без римской всемирной монархии не было бы
непрерывности образования.
В высшей степени значителен тот факт, что и разорванная на
части империя вновь и вновь стремится к единству; в период
кризиса, наступившего после смерти Нерона, единство империи еще
не подлежит сомнению; в кризисную эпоху после смерти Ком-
мода и Пертинакса ее спасают ценой кровопролитных битв; но
даже после эпохи тридцати тиранов Аврелиан еще раз
восстанавливает ее самым блистательным образом, а его наследники
защищают ее от многочисленных узурпаторов. Как притязание на
былое величие империя вновь возвышается при Юстиниане, как
преобразованная реальность - при Карле Великом. И процесс
этот не является только результатом властолюбия, он
происходит в силу того, что отдельные части империи сами стремятся к
целостности. Тем временем обрела зрелость церковь, из апостоль-
83

ских могил провозгласившая Рим владыкой мира, вложив новый
смысл в это слово.
Если мы теперь зададимся вопросом о первоначальной
подготовке Рима к выполнению этой грандиозной задачи в ранний
период его истории, то увидим народ, живущий исключительно
интересами государства, войны и земледелия, с очень слабо развитой
культурой.
Необыкновенным счастьем для мировой культуры явилось
пристрастие к эллинизму, овладевшее римлянами - хотя в то же
время они проявляли явные опасения в связи с разлагающим
влиянием чуждого духа. Только ему и ничему другому обязаны мы
продолжением непрерывной духовной традиции.
Отношение римской империи к культуре было терпимым, не
более того. Государство, конечно, желало, в общем, осуществлять
какую-то деятельность в этой области, хотя бы ради vectigalia\ но
не очень хорошо представляло себе, как справиться с этой
задачей. Рим занимался только проблемами собственной власти,
государственного управления, и заботился лишь о том, чтобы все его
подданные продолжали исправно выплачивать ему проценты.
Рим во время правления более достойных, более разумных и
терпимых императоров даровал усталому миру спокойную
частную жизнь, и относился ко всем вещам духовного плана
либерально, а к искусствам благожелательно, в той мере, в какой они
служили прославлению его власти.
Дурные императоры устраивали массовые убийства богатых
людей как в Риме, так и провинциях, лишая культуру
безопасности и уверенности в себе, хотя это и происходило лишь
временами. И если Домициан повелел выкорчевать множество
виноградников, то при Траяне их было разрешено сажать снова.
Таким образом, при почти всеобщей терпимости культуры и
религии могли сближаться, уравниваться на значительных
территориях. Разрушающее воздействие на культуру империя стала
оказывать только в IV в., причиной этого была свирепая финансовая
система, предписывавшая заключать под стражу владельцев
недвижимости за невыплату налогов с их местности. Последствием
этого было даже бегство римских граждан к варварам, в то время
как множество и других бед и невзгод приводило к сокращению
численности населения.
Господство варваров-завоевателей над культурными
народами длится порой очень долго, чуть ли не вечность, как о том
свидетельствует пример турецких завоеваний. То, что такого не про-
* Налоги (лат.)
84

изошло в эпоху переселения народов, вызвано тем обстоятельством,
что завоеватели и жители завоеванных стран не были разделены
стеной религиозной розни, и что тем самым между ними
возможно было общение, от уровня и характера которого в таких
ситуациях зависит все. Но все же вновь возникшее государство
замедляло развитие культуры, что далеко не всегда является
несчастьем - особенно способствовало такому замедлению
создание новых каст, новых привилегированных слоев. Одна из них,
а именно клир, священство, существовала давно и была
унаследована от прошлого, другая же, вышедшая из дружинной среды
дворянства, была новой.
Рядом с этими двумя слоями, у которых есть своя отдельная,
стоящая особняком культура, и между ними с величайшими
усилиями появляется главный носитель новой культуры: город,
который со времени гибели Римской империи снова представляет
все ветви культуры и с XII в. даже отнимает у церковных
иерархов искусство; ведь великие произведения позднего
средневековья созданы горожанами, бюргерами. Вскоре в Италии от
церкви эмансипируется и наука. Так пришло время, когда отдельные
малые государства, коммуны, сплошь были представителями
всесторонне развитой культуры, тогда как специфический мир
образованных людей, дворянство и духовенство, переживали
упадок, а придворная среда была лишь «сборным пунктом»
дворянства.
Здесь перед нами положительная сторона раздробления
государственных форм и возникновения системы малых государств,
которые принес с собой средневековый порядок жизни. На
основе каролингского государства посредством странного расчета
образовалась прежде всего национальная и в то же время
провинциальная государственная форма и жизнь, которую в равной
мере бесполезно и хвалить, и порицать. И все это продолжало
осуществляться и в мелочах: всем уровням власти в обмен на
определенные обязательства были предоставлены какие угодно права,
так что в государстве господствовала постоянная система
замещения должностей, при которой понятие службы, должностных
обязанностей исчезало. Это был самый ненадежный и
беспомощный способ получения с какого-либо капитала ренты и от
затрат - доходов, расчленение и ослабление власти, которое
нашему опьяненному властью столетию представилось бы безумием и
несчастьем, системой, при которой управлять государством в
теперешнем смысле слова невозможно. Однако вещи, не имеющие
совсем никакого значения для культуры своей эпохи,
недолговечны, тогда как ленная система просуществовала длительное
время. Люди той поры развивали свои добродетели и пороки, исходя
85

из тогдашнего состояния общества; личность могла
самовыражаться свободно и действовать по своей доброй воле; в этом и
состоял ее пафос. А теперь, по мере вырождения цеховой
системы, культуру стали окружать — разумеется, и в городах-
чудовищные ограничения; только здесь дело было, в сущности, не в
государстве, а в самой культуре, ограничившей свой диапазон
корпоративными интересами и пристрастиями.
Но с приходом к власти императора Фридриха II, в лице его
южноитальянской империи появляется современное,
централизованное, сильное государство, опирающееся на практику
норманнских тиранов и образцы мусульманского правления, самым
безжалостным образом подчинившее своей власти также и культуру,
особенно посредством торговой монополии, ставшей
прерогативой государства — достаточно вспомнить о пользующейся
всевозможными привилегиями торговле, которую сам Фридрих вел по
всему Средиземноморью. — Здесь государство вмешивается во все
частные отношения, так что королевские должностные лица
(bajuli) регулируют даже размер заработной платы; старое
налогообложение различных видов деятельности пополнилось целой
кучей новых и очень тягостных налогов; если сборщики налогов
не проявляют достаточной твердости, Фридрих как к последнему
средству давления прибегает к помощи сарацин и в конце концов
даже назначает сарацин на должности судей; того, кто не уплатит
налогов в срок, отправляют на галеры; в местности,
отказывающиеся платить налоги, посылаются военные гарнизоны,
состоящие из немцев или сарацин. К этому добавилась точная
кадастровая перепись, тайная полиция, принудительные займы, шантаж
и вымогательства, запрет на браки с чужеземцами без
специального разрешения, строжайший надзор за обучением в
Неаполитанском университете, наконец, порча монеты и широкое
применение монополий, в результате чего 75% доходов от торговли
солью, железом, шелком поступали в казну государства; крупные
преступления, совершаемые государством в отношении общества,
явились тем препятствующим развитию культуры барьером,
которые отделил Южную Италию от остальной Европы. О каких
либеральных симпатиях к этому великому Гогенштауфену могла
идти речь?
Наследники Фридриха, итальянские тираны, должны
действовать, по меньшей мере, более осторожно, избегая доводить своих
подданных до отчаяния. Но во всей остальной Европе еще далеко
до такой концентрации власти. И там, где она возникает,
существует надежный критерий, позволяющий судить, насколько
власть искренна, ставя во главу угла общий интерес; признак такого
положения — то, что государство отделяет право от сферы приме-
86

нения своей власти, с особой объективностью рассматривает дела,
связанные с вопросами фиска, а процессы против
государственной казны и жалобы на его чиновников разрешает передавать в
ведение независимых судов.
Лишь вскользь упомянем власть, существовавшую в Испании,
власть исключительно расточительную и разрушительную,
сложившуюся на основе смешения светских и религиозных
элементов иначе, нежели в других странах. Наиболее ранним образцом
полностью завершенного современного государства, обладавшего
наивысшей и жестко применяемой властью почти над всеми
ветвями культуры, является государство Людовика XIV и его
подражателей55.
Являясь, собственно, насильственной реставрацией,
направленной против подлинного духа времени, который, начиная с
XVI в., стремился, судя по всему, к политической и
интеллектуальной свободе, эта власть возникла в результате союза
французских королей с римским правом со времен Филиппа Красивого,
а также с идеями Ренессанса, опиравшегося частью на
демократические утопии, частью на принципы абсолютизма. Этому
способствовала склонность французов к единообразию, равнодушие
к опекающей их власти и готовность к альянсу с церковью.
Разумеется, такое скорее монгольское, чем европейское чудовище,
носившее имя Людовика XIV, в средние века было бы отлучено
от церкви; но теперь он мог действовать как обладатель
исключительных прав и единовластный владелец тел и душ своих
подданных.
Большим злом является то, что там, где один начинает, другие
уже не чувствуют себя вправе отстать от него ради собственной
безопасности. Это могущественное государство нашло своих
почитателей, подражавших ему по мере сил и возможностей и в
большом, и в малом, оставшись таким же и после того, как
Просвещение и Революция наполнили его совершенно новым содержанием
и когда оно уже называлось не государством Людовиков, а
Республикой. Только в XIX в., как будет показано несколько позже,
культура, насколько это возможно, берет государство к себе на
службу, и начинается спор о том, кто для кого должен являться
обусловливающим и определяющим началом, спор, на фоне
которого происходит нынешний всеобъемлющий кризис понятия
государства.
Что касается отношения к предпринимательству и внешней
торговле, то система Кольбера усилиями самого Людовика XIV.
переродилась в систему чистой эксплуатации и злоупотреблений.
Существовали принудительно созданные отрасли промышленно-
87

сти, принудительно насаждаемые культуры, принудительно
основанные колонии, принудительно построенный военно-морской
флот - вещи, в которых немецкие «султаны» изо всех сил
подражали своему французскому образцу, однако в результате
всеобщего гнета и выжимания последних соков развитие скорее
сдерживалось, чем поощрялось; подлинная инициатива
повсюду пресекалась.
Реликтом этой политики и сегодня являются отрасли
промышленности, пользующиеся покровительственными пошлинами;
внешне государство действует на благо индустрии, в сущности же
имеет в виду только собственные интересы.
При этом государство привыкло вести агрессивную внешнюю
политику, содержать большие постоянные армии и использовать
прочие дорогостоящие способы принуждения любого рода, оно
перешло, короче говоря, к «сепаратной», обособленной от
остального мира жизни, которая полностью отказалась от выполнения
его собственной высшей задачи. Эта жизнь знала лишь одну
отраду — пустое, тусклое наслаждение властью; она превратилась, в
некий псевдоорганизм «в себе и для себя».
А теперь об отношении к духу. При Людовике XIV — как
главнейший и в высшей степени характерный результат его
правления - происходит отмена Нантского эдикта и изгнание из
страны большого числа гугенотов, крупнейшая жертва, которая
когда-либо была принесена Молоху «единства» или, по сути дела,
представлению короля о власти.
Затем государство (после того, как была произнесена фраза
«l'état c'est moi»* сначала выдвигает доктрину государственной
власти, несовместимую с общеизвестными истинами и
противоречащую и культуре и даже религии56.
Затем систематически производится снятие с постов одних и
повышение в должности других, причем первая мера
превращается в преследование определенных групп образованных людей, у
тех же, кто не подвергается преследованиям, отбивают охоту ко
всякому проявлению свободного чувства.
При этом дух охотно идет навстречу политической власти. То,
чего она не заставляет делать, делают в угоду ей сами, по своей
воле, чтобы заслужить ее благосклонность. Здесь следовало бы
сказать несколько слов о достоинствах и недостатках всех
академий.
Литература и даже философия, прославляющие государство,
становятся лакейски услужливыми, а искусство - лакейски
монументальным, то есть они творят только то, что способно по-
* «Государство - это я» (франц.)
88

нравиться при дворе. Дух всеми путями старается устроиться на
казенный кошт, приспосабливаясь к «данности»57. Наряду с
художниками, состоящими на жалованье, и художниками, желающими
такое жалованье получать, существует и свободное искусство,
сохранившееся только у эмигрантов или у авторов развлекательных
произведений, создаваемых на потребу простому народу.
В то же время королевские дворы становятся образцом для
всего общества; только их вкус является решающим.
Со временем государство само содержит всевозможные
учебные заведения и не терпит ничьей конкуренции, если только это
не конкуренция церкви. Разумеется, оно не может целиком
передоверить духовные дела обществу, поскольку оно порой
устает и дало бы отдельным сферам жизни прийти в полный
упадок, если бы их не поддерживала более сильная воля. Вообще,
когда государство на поздних стадиях своего развития,
утрачивает первоначальную энергию и устает, оно может в силу
необходимости, вынужденно, стать наследником и защитником
всего, что принадлежит к сфере культуры и что без его помощи
умерло бы, как это бывает в Америке, где многого не хватает, так
как государство не ставит перед собой такой задачи. Такова
обусловленность культуры государством на поздних этапах его
развития, в корне отличающаяся от более ранней, примитивной
обусловленности.
Однако постепенное привыкание к полной опеке со стороны
государства убивает в конце концов любую инициативу; от
государства ожидают всего, отчего при первой же смене власти
выяснялось, что от него требуют всего, взваливают на него все. Об
этом новом изменении хода вещей, когда культура
предписывает государству его программы (особенно те, которые,
собственно, следовало бы адресовать обществу), желая сделать из него
ответственного за проведение в жизнь принципов нравственности
и всеобщего помощника, сильнейшим образом изменив само
понятие государства, мы поговорим позже.
В таких условиях порой на время насильственно утверждается
авторитарное государство и деспотическое правительство с
помощью традиций насилия и имеющихся в его арсенале средств для
удержания власти, опираясь на привычку. Но эта центральная
династическая власть есть нечто совершенно иное, чем общая
«усредненная» воля народов, понимающая усиление власти в совсем
ином смысле слова.
Современное стремление народов к единству и к созданию
крупных государств, которые — даже в тех случаях, когда они
(как союз американских штатов) видят опасность, угрожающую
их существованию, и казалось бы, движутся по пути раздела,
89

утверждают свое единство самыми решительными мерами -
кажется в своей основе порой спорным, а перспективы его-
неясными.
Правда, среди намеченных целей называется, в частности,
достижение высшего уровня развития культуры (словно это
было руководящим принципом государства): обеспечение
беспрепятственного общения и обмена, свобода передвижения и
местожительства, повышение эффективности всех и всяческих
устремлений и намерений путем придания им
общенационального значения, объединение разобщенных сил, увеличение
уровня доходов членов объединений, упрощение сложных
организационных форм. Всегда ведь хватает ловкачей, полагающих
что они напишут программу культурного развития для
полностью объединенного государства.
Но в первую очередь народу нужна (проявляет ли он такое
желание для вида или на самом деле, всерьез) власть. Жизнь в
малом государстве с отвращением отвергается как нечто позорное,
недостойное; любая деятельность в его интересах не
удовлетворяет активного и инициативного индивидуума; люди стремятся
стать частью чего-то большого, тем самым ясно доказывая, что
власть для них является первостепенной целью, а культура - в
лучшем случае лишь второй. И особенно люди хотят, чтобы с их
коллективной волей считались во всем мире, в пику другим
народам.
Вот почему на первых порах любые попытки децентрализации,
любого добровольного ограничения власти на благо отдельных
областей и культурной жизни бесперспективны. Люди хотят еще
большего усиления центральной власти.
И здесь власть сама по себе становится жестокой, злой, вне
зависимости от того, кто ее осуществляет. Это уже не проявление
твердости и настойчивости, а ненасытная, неутолимая жажда, ео
ipso*, в силу чего внутренне несчастная и вынужденная делать
несчастными других.
При этом общество неминуемо попадает в руки тщеславных и
нуждающихся в сохранении своей власти династий как
представителей единственно «великих людей» и т. д., то есть таких сил,
для которых именно дальнейшее процветание культуры значит
меньше всего.
Но тот, кто хочет власти, и тот, кто хочет культуры - может
быть, оба они лишь слепые орудия третьего, еще неизвестного?
* Тем самым; в силу своей природы; сама по себе {лат.)
90

2. Культура в ее обусловленности религией
Большие притязания на материнскую опеку над культурами
выдвигают религии, да ведь религия и является одной из
предпосылок всякой культуры, заслуживающей этого названия, и может
отвечать требованиям именно каждой в отдельности из
существующих культур.
Да, религии удовлетворяют две различные потребности
человека, метафизическую и духовно-материальную. Однако в
действительности одна потребность побеждает другую и заставляет ее
служить себе
Сильная, развитая религия проникает во все сферы жизни и
кладет свой отпечаток на любое движение духа, на любой элемент
культуры58.
Разумеется, со временем все эти сферы и все эти вещи
реагируют на религию; саму сущность ее душат в зародыше те
властители дум и душ, которых религия когда-то втянула в сферу своего
воздействия. «Освящение всех жизненных взаимоотношений и
взаимосвязей» имеет свою судьбоносную сторону.
Любая религия, если брать ее в чистом виде, должна была бы
всеми силами служить государству и культуре, то есть именно тем
сферам, которые находятся вне круга ее основных интересов, и
создавать на основе своих принципов совершенно новое
общество. Ее представители, то есть ее иерархи, могли бы заменить
любых других правителей. И когда вера стала традицией и
«окаменела», она уже не могла больше оказывать помощь культуре,
оставшейся прогрессивной и стремящейся к изменениям;
культура осталась пленницей.
Эта опасность особенно велика в государствах, обладающих
священным правом59; здесь объединенная власть государства и
религии держит культуру в узде.
Кроме того, уже само содержание религии, ее учение, может
окружить культуру, даже высокоразвитую, очень строгими и
жесткими ограничениями60.
Прежде всего, занятие вопросами потустороннего мира может
полностью оттеснить на задний план проблемы мира земного,
посюстороннего. На заре истории мы уже встречаем египетскую
религию, основанную на почитании культа мертвых, которая
заставляла египтян приносить столь большие жертвы ради
строительства гробниц. А на исходе античности мы снова находим
мрачное созерцание и аскезу, проповедующую отвращение к земной
жизни.
Так христианство начинало не только проникать во все поры
римской культуры, но и заменять ее. В IV в. церковь побеждает
91

арианскую ересь и, начиная с правления Феодосия, империя и
ортодоксальная религия становятся синонимами. И теперь
единство церкви становится не только более важным делом, чем
единство империи, но церковь вытесняет и почти всю прочую
литературу; нам почти ничего неизвестно об образе мыслей
мирян; аскеза внешне придает окраску всей тогдашней жизни.
Все устремляется в монастыри; мир старой образованности,
подвергающийся жестоким мучениям и со стороны государства,
похоже, хочет закончить свои дни в безбрачии. Решающее
слово во всем принадлежит только церкви и варварам; иерархи
церкви являются могущественнейшими лицами, отправление
культа и догматические споры — главным делом (даже в глазах
народа).
Однако при этом культуре неслыханно повезло в том, что, по
крайней мере, в Европе (правда, до известной степени и в
Византии) государство и церковь образовали всеподавляющее единство,
и что в ту эпоху варвары основывали светские, первоначально
чаще всего арианские империи.
Это единство осуществил и ислам, который в существенной
степени властвует над своей культурой, определяет ее характер и
стиль. Он знает лишь одну, неизбежно деспотическую форму
государственного правления, унаследованную от великого
халифата всеми династиями как нечто само собой разумеющееся —
полноту и совершенство светски-духовной, теократической власти.
Таким образом, все части бывшей мировой империи повторяют ее
в мелочах, то есть носят арабизированный и деспотический
характер. Любая власть исходит от Бога в том же смысле слова, что и у
евреев.
Ислам, эта до ужаса немногословная, лаконичная религия,
своей сухостью и безотрадной простотой принес культуре скорее
больше вреда, чем пользы, что происходит также только потому,
что он делает народы, принявшие его, совершенно
неспособными перейти к другой культуре. Простота ислама очень
облегчила его распространение, но она сочеталась с той крайней
односторонностью, которая обусловлена жестким монотеизмом61, и
всякому политическому и правовому развитию противостоял и
противостоит убогий Коран; право остается наполовину в
компетенции духовенства.
Пожалуй, лучшее, что можно было бы сказать о культурном
влиянии Корана, это то, что он не осуждает деятельность как таковую,
поощряет живость и подвижность (осуществляемую посредством
путешествий) — на чем и основано единство этого вероучения от
Ганга до Сенегала — и исключает совершенно вздорную,
жульническую восточную магию.
92

Но даже самая отвлеченная созерцательность и самая суровая
аскеза христианства принесла культуре меньший ущерб, нежели
ислам, если принять во внимание следующее.
Помимо всеобщего бесправия перед деспотизмом и его
полицией, бесчестности всех, кто связан с властью62, что не может
компенсировать ни всеобщее равенство, ни отсутствие дворянства и
духовенства, у мусульман развивается дьявольское высокомерие
по отношению к немусульманскому населению своих стран и к
другим народам при периодическом возобновлении войны за веру,
высокомерие, которым мусульмане отгораживаются от все еще
непропорционально большей части мира и его понимания.
Единственные жизненные идеалы полярно противоположны:
князь и аскетически-циничный суфийский дервиш, к которым
относится и бродяга вроде Абу Сеида. Свобода и
индивидуальность могут найти убежище разве только в сатире, бродяжничестве
и «покаянии».
В сфере образования бросается в глаза преобладание языка и
грамматики над содержанием, софистическая философия, в
которой свободу и значительность сохранила лишь ее еретическая
сторона, а также жалкая историческая наука, равнодушная ко всему,
что находится вне ислама и раздираемая партийными и
сектантскими разногласиями относительно всего, что входит в круг
религиозных представлений ислама, и совершенно недостаточный
уровень развития естествознания перед лицом не скованного никакими
запретами эмпирического знания. Приверженцы ислама долго не
проводили тех исследований и открытий, не делали тех, на которые
они были бы способны в условиях свободы, им недоставало
общего стремления к философскому обоснованию мира и его законов.
Исламская поэзия характеризуется прежде всего полным
неприятием эпических жанров, поскольку в них может сохраниться
душа отдельных народов; Фирдоуси проник сюда только
контрабандным путем. К этому добавляется еще и смертельная для
эпоса ориентация на поучительность, тенденция, согласно которой
повествовательный жанр достоин внимания лишь как оболочка
общеизвестной мысли, как притча, парабола. Все остальное
нашло убежище в изобилующей персонажами, но бесформенной
сказке. Кроме того, ислам не знает драмы. Фатализм делает
невозможным объяснять судьбу человека переплетением страстей и
обстоятельств; — да, может быть, и сам деспотизм препятствует
установлению поэтически объективного взгляда на вещи.
Невозможна здесь и комедия, уже по той причине, что ислам не терпит
разнородного, смешанного общества, и что все настроения
комедийного характера уже нашли свое выражение в анекдоте, шутке,
притче, искусстве фокусников, жонглеров и шутов и т. д.
93

В изобразительном искусстве в условиях ислама
сформировалась лишь архитектура, которую создавали сначала персидские
зодчие, а позже она развивалась с использованием
византийского и вообще любого стиля и материала. Скульптура и живопись
практически отсутствуют, поскольку правоверные мусульмане не
только соблюдали предписания Корана, но и выходили далеко за
их рамки. Можно только представить себе, какой ущерб при этом
был вообще нанесен духу.
Наряду с этим существует, разумеется, лживая картина
цветущих, многонаселенных, богатых, славящихся своими ремеслами
исламских городов с князьями-поэтами, с сильными мира сего,
известными благородством души, как, например, в Испании при
правлении Омейядов и после них.
Но вырваться за эти рамки, к тотальности духовного бытия
никто не мог и здесь, и неспособность к изменениям, к
включению в другую, более высокую культуру и здесь означала конец,
ускоренный военно-политической слабостью в борьбе против
Альморавидов, Альмохадов и христиан.
Воздействие религии на культуры, естественно, в очень сильной
степени зависит вообще от их значения в жизни63, однако не только
от их значения в современную эпоху, но и в прошлом. Религия в
решающий момент духовного развития оставляет в духе народа след,
который невозможно стереть. И если впоследствии и будут открыты
все двери в свободную культуру, интерес, может быть, даже
продиктованный наилучшими побуждениями, к тому, что было запрещено
в прошлом, исчезнет. Ведь уже не возвратится тот момент, когда
должна была расцвести данная ветвь культуры в связи с общим
повышением уровня жизни нации. Как не вырастают вновь некогда
выкорчеванные дремучие леса, так и отдельные люди, и целый народ
обретают известные вещи или в юности, или никогда.
Кроме того, в отношении культуры вообще можно задать
вопрос, вправе ли мы считать ее обязательное распространение,
начиная с какой-то стадии развития, желательным, не
предназначено ли тому, что сейчас ломается и умирает, не развившись,
возникнуть в будущих народах и культурах как нечто
совершенно новое и впервые родившееся, чтобы хоть когда-нибудь
существовать во всей своей непосредственности.
Меньше всего препятствовали развитию культуры обе
классические религии как религии без иерархии священнослужителей,
без священного писания и без придания особого значения
потустороннему миру.
Мир греческих богов и героев был идеальным отражением мира
людей, равнявшихся на богов и героев всякий раз, когда ими вла-
94

дело высокое стремление к подвигам или жажда наслаждений. Это
было обожествлением культуры, но все же не ее «окаменением»,
ибо бог огня становился умелым кузнецом, богиня молний и
волны - покровительницей культуры и искусства, а также разумных
и здравомыслящих людей, бог пастушеских стад — властителем
дорог, передачи известий и всех видов общения и транспорта.
Римляне обожествляли буквально любой вид человеческой
деятельности, вплоть до pulchra Laverna*.
У древних религия оказывала дальнейшему развитию миру
мысли лишь ничтожно малое сопротивление; когда же поэзия
перестала быть воспитательницей человека, им завладела
философия и получила право вести его к монотеизму, атеизму,
пантеизму.
Продолжавшая жить религия неизбежно выхолащивалась,
превращаясь в простую веру масс, в переживающую упадок мантику,
искусство предсказаний и ясновидения, и, начиная со II в. н. э.,
она снова распахнула свои черные крылья над изнемогшей
культурой. Последующая конкуренция этой религии с внедрявшимся
в жизнь общества христианством привела ее к неизбежному
поражению.
Отдельно следует рассмотреть еще искусство в его
обусловленности религией64.
Искусства, каким бы ни было их происхождение, в любом
случае провели свои важнейшие, решающие годы юности на службе
у религии.
Уже заранее должны были или могли существовать
изображения реальных существ и предметов, как скульптурные, так и
плоскостные, сделанные с помощью краски, украшения построек,
зачатки повествовательных жанров и пение, в котором человек мог
излить душу, а также, может быть, и очень искусный танец; если
рядом со всем этим уже и существовала религия, то эти вещи все
же не состояли у нее на службе.
Но только религия и религиозный культ вызывали те движения
души, которые были в состоянии вложить во все это высшие
чувства и помыслы; только религия и культ способствовали
созреванию в искусстве понимания высших законов и заставили
отдельного художника, который в противном случае не знал бы, что
такое творческая самодисциплина, соблюдать стиль; то есть
сохраняется однажды достигнутый уровень, отличающийся от
продолжающего существовать наряду с этим критерием народного вкуса
(который, может быть, издавна предпочитал все слащавое,
пестрое, ужасное и т. д.).
' Прекрасная Лаверна (лат.) - богиня наживы, воров и обманщиков.
95

Одновременно с этим возник религиозный страх; изображение
богов защищало от ужасных картин действительности, гимн
очищал и облагораживал душу.
Впоследствии и деспоты вполне могли использовать в своих
целях искусство, созданное под влиянием духовенства.
Однако со временем искусство не только сохраняется на
известном уровне, но и удерживается от стремления «ввысь», то
есть до поры, до времени его дальнейшее развитие, достижение
новых высот пресекается в результате освященного религией
застоя; однажды достигнутое ценой неимоверных усилий
считается священным, что особенно заметно в начальный период и на
закате древнего культурного мира, как доказывает пример Египта
и Византии.
Египет остался стоять там, откуда начал, так никогда и не
осмелившись сделать шаг в сторону индивидуального начала,
проявив полную неспособность перейти к чему-то новому. «Sint, ut
sunt, aut non sint»* следует сказать о его художниках.
Однако наибольшему порабощению подверглось искусство
Византии, некогда великое и в условиях свободы способное, быть
может, на еще большие достижения; здесь искусству позволялось
освещать лишь «священные» темы, да и то лишь в патентованном
«наборе» и разрешенными изобразительными средствами,
установленными раз и навсегда; искусство становится более
схематичным, чем когда-либо.
Где-то, как в исламских странах, искусство насильственно
ограничивается посредством религии, даже полностью отрицается,
как это делают кальвинизм и пуританство, под властью которых
церковное неприятие художественных образов, художественного
творчества неизбежно распространяется и на жизнь вообще.
Греки, однако, хотя иератический, «священный» стиль и
продолжал существовать, прорвали все преграды, хотя и делалось это
все еще в рамках служения религиозному культу. Появился
большой, свободный стиль эпохи наивысшего расцвета, затем на
смену ему пришла богатая история перемен в искусстве,
происходивших одновременно с обращением искусства к светской тематике
и, наконец, приведших к воспеванию индивидуального и
сиюминутного.
Отход отдельных искусств от религиозного культа прошел, как
можно предположить, следующие стадии:
Сначала в значительной мере освобождается поэзия,
создавая нейтральный, героический, лирический мир прекрасного;
* Пусть будут такими, как они есть, или пусть вовсе не будут {лат.)
96

да ведь и у евреев, и у греков поразительно рано уже
существовала дидактическая поэзия. Религия раньше всех избавилась от
нее, дав ей свободу; ведь она давно уже обзавелась
необходимыми ритуалами и усерднее всего сохраняла те из них, что
возникли в самый ранний период ее существования, наряду с
которыми смогла утвердиться и свободная поэзия назидательного,
возвышающего душу характера, по мере того, как свободная
власть фантазии над священными темами уже не вызывала ни
малейших сомнений. Хранилищем мифа, где он продолжает
существовать, остается, кроме того, народный эпос, поскольку
миф неотделим от народного сказания. Но потребность в
светской поэзии возрастает по мере того, как все обретшие
письменную форму сведения, предназначенные для сохранения и
передаче потомству, становятся вообще всецело связаны с
поэтической формой.
Затем от религии одна за другой отделяются сферы познания,
если религия не остается владычицей положения с помощью
священного права, и, наконец, возникает совершенно светского
характера наука.
И все-таки существует предположение относительно того, что
вся поэзия и весь дух когда-то служили делу религии и были
тесно связаны с жизнью храма.
В отличие от Них изобразительное искусство дольше, и в
значительной части своих произведений и навсегда остается на
службе у религии, или же тесно с ней связано (поскольку дело имеет,
как мы увидим позже, две стороны).
Религия дает архитектуре ее высочайшую задачу, а скульптуре
и живописи бесспорный, всеми признанный, всем понятный круг
мыслей, однородную, распространенную во многих странах
идеологию.
Но исключительно важную роль играет в искусстве
единообразие для формирования стилей; оно содержит в себе требование
вечной молодости и новизны того, что было создано в далеком
прошлом, в соответствии со священными принципами, носящее
и монументальный характер; это является причиной того, что
тысячекратно изображенные мадонны и снятия со креста
представляют собой не нечто жалкое, убогое, а шедевры в своем полном
расцвете.
Ни одна из повседневных задач не дает этого преимущества. В
них в силу их постоянного изменения не может быть создан стиль;
нынешнее повседневное искусство существует во многом по той
причине, что до него были и все еще есть священные стили;
можно сказать, без Джотто — Ян Стен был бы иным и, вероятно,
менее значительным.
97

И наконец религия предоставляет музыке ни с чем не
сравнимую эмоциональную сферу. Правда то, что музыка создает
внутри этой сферы, религия сама могла бы глубоко пережить в своей
полуопределенности.
3. Государство в его обусловленности религией
Давно было признано, что религия представляет собой важнейшую
связующую опору человеческого общества65, поскольку только она
в действительности является хранительницей того морального
уклада, который скрепляет общество. Несомненно, что и при
формировании государств — по всей вероятности, после опасных
кризисов, - религия имела определяющее значение и с тех пор оказывает
устойчивое влияние на весь ход государственной жизни.
Этим влиянием объясняется возникновение священного,
упроченного жрецами права. Таким образом, государство должно было
обрести возможно большую прочность, а тем самым служило
вначале как государям, так и жрецам.
Даже если эта появившаяся двойная власть сама по себе и не
способствовала удвоенным злоупотреблениям, она, к несчастью,
препятствовала развитию всего индивидуального. Всякий разрыв
с устоявшимся порядком рассматривался как святотатство и
потому преследовался жесточайшими наказаниями и пытками: при
таких окостеневших формах благочестия дальнейшее развитие
было невозможно.
В подобном положении дел имеется и светлая сторона, так как
во времена, когда индивидуальное начало обуздано, усилиями
государственной и жреческой власти могут совершаться
действительно великие дела, достигаются великие цели, открываются
важные знания, и целый народ может найти в этом способ
самовыражения, проявить свой энтузиазм и гордость по отношению к
другим народам. Те народы, которым присуще священное право,
действительно появились на свет для какой-то цели и оставили в
истории глубокий след, поэтому в высшей степени важно изучить
пример хотя бы одного такого народа, чтобы увидеть, как в нем
сдерживалась индивидуальность единичного и лишь целое могло
стать индивидуальным.
Священное право становится в высшем смысле роковым для
народов, которые когда-либо служили ему. В самом деле, они
никогда уже больше не будут отвечать на зов свободы; рабский дух
ранних поколений будет передаваться с кровью их потомству
вплоть до наших дней. А какое тормозящее влияние это
состояние оказывает на духовную культуру, мы уже видели на примере
Древнего Египта.
98

Таким образом, священные книги представляют собой в высшей
степени поучительный пример не сами по себе, но лишь тогда,
когда дополняются и иным взглядом на вещи — что именно данный
народ позволял подавлять и подавлению чего он препятствовал.
К этому добавляется и то обстоятельство, что, как правило,
раньше или позже к господству приходит деспотия,
опирающаяся на религию в своекорыстных целях.
Своеобразную картину представляют государства,
сложившиеся вокруг храмов и оракулов в Передней Азии, включая и
Аммоний. Здесь религия оказывается основополагающим,
единовластным началом, пусть даже для небольшого круга людей.
Последние редко обладали подданными, чаще всего им
принадлежали храмовые рабы - подаренные храму, или происходившие
из племен, обращенных к служению богам в результате
священных войн, или иным способом.
Дельфы и Додона также могут в этом случае называться такого
рода государствами-святилищами. По закону Дельф, из
некоторого числа семей, происходивших от Девкалиона (Δελφών αριστεις,
ίχνακτες), избирались по жребию пять правящих верховных
жрецов, к которым в качестве высшей инстанции присоединялся еще
и совет амфиктионов66.
В данном случае можно вспомнить интересное сообщение Ди-
одора о секуляризации одного такого жреческого государства,
осуществленной в Мероэ Эргаменом67. Наконец, достойно
упоминания достигшее своего расцвета около 100 г. до н. э. дакско-гетское
теократическое государство, в котором наряду с царем правил и
некий бог (т. е. человек в качестве бога)68.
Однако величайшие, исторически наиболее значимые, самые
могущественные теократии встречаются вообще не в
политеистических религиях, но в таких, которые — может быть, в результате
резкого скачка - вырвались из политеизма и были учреждены,
появились и сформировались как реакция на политеизм. Так,
например, мы видим, что евреи постоянно стремились к теократии
сквозь все превратности их истории, и это ярче всего проявилось
в позднейшем воспроизведении ее в образе храмового государства.
Они верили во всемирное господство не столько своего народа,
сколько своей религии: все народы должны прийти поклониться
горе Мориах. Правда, порой во времена Давида и Соломона и
еврейская теократия также выступала в облике светского
деспотизма, но периодически еврейский народ вновь пытался отделить от
ее сущности все то, что хотели примешать к ней государство и
мирская культура.
99

Религия брахманов появилась посредством превращения
арийского политеизма в пантеизм, религия же Зенд\ наоборот,
возникла в результате величайшего его преобразования в невиданную еще
форму дуализма. Последнюю можно рассматривать только как
нечто единственное и внезапно провозглашенное одной великой
(величайшей) индивидуальностью, что упраздняет всякие
сомнения в реальном существовании личности Зардушта".
Такая религия мыслилась как в высшей степени
теократическая; весь видимый и невидимый мир, также как и вся прошлая
история (Шахнаме), разделялась в соответствии с двумя
началами и, едва ли индивидуализируемыми, сопутствующими им
явлениями. При этом доминирующим был пессимистический мотив:
прежде любимый богами повелитель заканчивал свои дни как
злодей в тенетах Аримана.
Вновь следует обратить внимание на ту легкость, с какой
осуществлялся смысловой переход при взаимной обусловленности
религии и государства: все вышеизложенное не помешало
реально существовавшему персидскому царству (по крайней мере, ахе-
менидскому), полностью присвоить себе выгоды появления на
земле Ормузда и считать себя находящимся под его неусыпной и
исключительной заботой, в то время как само оно фактически
представляло собой отвратительную восточную деспотию.
Именно благодаря этой иллюзии это царство считало все для себя
дозволенным и прибегало к самым гнусным средствам расправы над
своими противниками. Маги — а их влияние на жизнь было
несравненно меньшим, чем у брахманов, — являлись только
хранителями тех или иных придворных предрассудков, а не
наставниками и охранителями. В целом мы видим союз государства и
религии, в высшей степени губительный для обоих.
Вообще мало кому бросается в глаза, что нравственность
получает от такого дуализма лишь ничтожную пользу. Она априорно
рассматривается как несвободная: ведь Ариман так настойчиво
совращает добрые души, пока они не начинают творить зло.
Однако в дальнейшем потустороннее воздаяние не заставляет себя
ждать.
Данная религия была настолько могущественной, что
возбуждала в персах высокомерный гнев против всякого идолопоклонства.
Она вообще была глубоко пропитана национальным пафосом и
потому достаточно сильна, чтобы привести его к возрождению.
* Традиционное обозначение древнеиранской религии (иногда - Зенд-Авеста),
основанной на древнейших текстах «Авесты». Здесь и далее подстрочные
примечания и переводы принадлежат А.Г. Гаджикурбанову.
** Заратуштра (авестийское имя) - основатель религии зороастризма (от греч. Зо-
роастр); также Зардушт (среднеиран.)
100

Вслед за македонцами и парфянами пришли Сасаниды, которые
в своих великих политических проектах опирались на этот пафос
и, как казалось, восстановили в чистоте древнее учение. Правда,
впоследствии и дуализм не выстоял под напором ислама.
Поскольку он представлял собой насильственно упрощенную картину
мира, то по логике вещей должен был уступить еще более
упрощенной; одна абстракция замещалась при этом другой, более
доступной для понимания.
В связи с упоминанием о возрождении религии Зенд во
времена Сасанидов можно было бы сказать вкратце несколько слов о
подобного рода реставрациях вообще. При этом мы полностью
отвлекаемся от рассмотрения тех из них, в которых учитывались
только последствия гражданских войн (включая сюда
восстановление; Мессении во времена Эпаминонда, как впрочем и Реставрацию
1815 г., когда государство лишь поощряло церковь), и далее — от
реставраций, которые только еще должны осуществиться.
Имеются ввиду умонастроение еврейского народа, возложившего свои
чаянья после разрушения второго храма на восстановление
третьего, и греков, связывающих свои надежды с храмом Айя-София.
Реставрации же, о которых идет речь у нас, почти всегда
представляют собой восстановление утраченной в прошлом
государственности и единства народа посредством религии или же с ее
помощью. В качестве важнейших примеров, наряду с приведенным
нами возрождением при Сасанидах, можно назвать возрождение
еврейского народа при Кире и Дарий; империю Карла Великого,
в образе которой церковное предание утверждало как бы
восстановление времен Константина и Феодосия, а также создание
Иерусалимского королевства в результате первого крестового
похода.
Что касается величия, которым отмечены эти реставрации, то
оно определяется не их успехом (тем более что он по большей
части был меньшим, чем позволяла надеяться первоначальная
оптическая иллюзия), а тем напряжением, которое при этом
прилагалось, усилием, направленным на воссоздание некоего желаемого
идеала, то есть, не чего-то действительно существовавшего, но его
преображенного в памяти образа. А поскольку все окружающее
уже претерпело изменение, этот образ выглядит на таком фоне
очень необычно, а то, что остается в разности, представляет
собой уже как бы апробированную старую религию.
Мы должны еще раз69 вернуться к вопросу об исламе с его
погашенным чувством родины и жалкими, пропитанными
религией государственными и правовыми формами, за пределы которых
101

подвластные ему народы так никогда и не вышли. И в этом
случае государство как политическое образование демонстрирует нам
в высшей степени неинтересный образ, где, можно сказать, с
самого начала сверху донизу проявляются черты одного и того же
безоглядного деспотизма. Это верно как для истории халифата,
так, затем, в противовес логике вещей, и для его эпигонов. Но в
высшей степени интересно, однако, почему так случилось и
должно было случиться: ведь это было обусловлено самим исламом
и его господством над гяурами, что и породило чрезвычайное
сходство исламских государств от Тахо до Ганга, которые
различались только большей или меньшей степенью устойчивости и
таланта их правителей. Лишь у сельджукской знати
обнаруживаются проблески попыток раздела власти.
Создается впечатление, что мусульмане почти с самого начала
не слишком усердствовали в своей вере в потусторонний мир.
Никакое отлучение на западный манер не имело силы, никакое
моральное устрашение не принималось деспотом всерьез, и тем легче
было ему придерживаться взглядов ортодоксии или какой-либо
господствующей в его время секты70. Между тем, по отношению к
справедливым деспотам обнаруживались очень трогательные
чувства со стороны подданных, хотя правители могли как-то проявлять
свое влияние только в ближайшем своем окружении. И тогда
может возникнуть вопрос, насколько вообще ислам (подобно
древнему парсизму или византинизму) представляет дух
государственности. Он гордится именно тем, что он есть ислам, и к этой
простейшей из всех религий нельзя никак подступиться даже через
исповедующих его: в нем злодея нельзя лишить таинств, фатализм
спасает его во всем, насилие и подкуп стали привычными. Тот, кто
не может или не хочет мусульман истребить, пусть лучше оставит
их в покое; можно отобрать у них их пустынные, истощенные и
лишенные растительности земли, но нельзя добиться их
действительной покорности вне рамок государства, основанного на
Коране. Умеренность в потребностях дает им высокую степень
индивидуальной независимости, а их рабская сущность и господство над
гяурами поддерживает в них пафос презрения к любому роду
труда, кроме земледельческого.
Своеобразную устойчивость проявляет османская
государственность; ее можно, наверное, объяснить тем, что ее силы
расходуются на насильственное удержание власти. Но всякое приближение к
западной культуре представляется безусловно губительным для
мусульман, начиная с займов и государственных долгов.
Полную противоположность по отношению к характеру
государства и религии Древнего Востока представляют во времена
102

своего высшего развития греческий и римский мир. Здесь религия
существенным образом обусловлена государством и культурой;
существуют государственные и культурные религии и боги —
государственные и культурные боги, но нет государства как государства
божьего, а отсюда нет здесь и иерархии.
Итак, хотя в эту эпоху религия была обусловлена государством
(позже мы еще вернемся к классической древности), все
преобразилось начиная с христианской империи. Можно утверждать: это
был величайший переворот, который когда-либо происходил в
истории. Мы уже видели (с. 91 ел.), в какой степени культура была
обусловлена религией в последующие времена христианских
императоров и далее в византийскую эпоху. Вскоре почти то же
произошло в отношении государства, и с тех пор вплоть до наших
дней здесь и там мы имеем дело с тем или иным вмешательством
метафизических начал во всю политическую сферу, во все войны
и т. д. Даже там, где эти начала не являются ключевыми, они все
же оказывают влияние на окончательные решения или же
привносятся задним числом (например, в идущей в настоящее время71
великой войне).
Византинизм развивался сходным с исламом образом и в
частом взаимодействии с ним. Однако основанием византийской
власти в целом и способом осуществления ее иерархии всегда
является четко выделенное учение о потустороннем мире. Последнее
было свойственно уже позднему язычеству, у византийцев же к
этому добавилось in concreto еще и церковное отлучение,
сохраняющее свою силу также и после смерти. Речь идет прежде
всего о в высшей степени неоднородном, можно даже сказать,
этнически неопределенном рудименте Римской империи с его
неприступной столицей, с его огромным арсеналом средств и
военно-политических навыков, позволивших Византии
растворить в себе грандиозное славянское нашествие и вновь по частям
возвратить себе утраченное. Но отношение зависимости
меняется: вплоть до иконоборческой тяжбы в существенных вопросах
господствует церковь, она же судит и признает империю только
соразмерно ее преданности задачам церкви, так же как
писатели судят об императорах исключительно в соответствии с тем,
насколько последние способствуют церковным интересам72. Даже
Юстиниан должен был утверждать себя главным образом в
качестве представителя ортодоксии, как ее меч и гарант ее
завоеваний73. В соответствии с этим церковь и гарантирует империи
послушание народов и счастье на земле. Начиная с Константина все
императоры вынуждены были участвовать в теологических
спорах.
103

Это продолжалось до тех пор, пока, наконец, Лев Исавр не
начинает самостоятельно теологизировать. Возможно, что уже у
него, во всяком случае, у Копронима и его последователей
подспудно утверждается политическая мысль — снова самому взять
тетрадь в руки и стать независимым по отношению к клиру и
монашеству. И тем не менее, империя снова становится ведущей
частью целого и определенно выступает в качестве таковой во
времена македонской династии и Комнинов. Более высокий
духовный импульс церкви угасает, что находит свое выражение в
затухании всех значимых ересей. И, как само собой разумеется,
императорская власть, государство и ортодоксия имеют с тех пор
один и тот же ценностный статус. Ортодоксия уже перестает быть
опасной для империи, а скорее превращается в духовный стержень
царства. Религия служит ему в качестве символа национального
духа, обращенного даже больше против франков, чем против
магометан.
В это время религия вступает в свою примечательную последнюю
стадию: она еще один раз (1261) участвует в деле воссоздания
государства. Затем, после 1453 г., став воплощением национальной идеи,
она начинает замещать утраченную государственность и неизменно
выступает за ее восстановление. Тот факт, что она так реально
существует под властью турок без опоры на государственную власть,
может служить свидетельством ее жизненной силы или ее полного
омертвения.
В германских государствах времен Великого переселения
народов мы обнаруживаем прежде всего знаменательное стремление
власти попытаться с помощью арианства обойтись без соучастия
иерархии.
Эта попытка в ходе времен повсеместно терпит поражение;
ортодоксальная церковь вновь становится госпожой и
добивается для себя подобающего политического статуса. Впоследствии мы
не можем провести различения между церковью и ее
иерархическим воплощением, поскольку в данном случае речь идет только о
том, что собой представляет церковь в каждый определенный
момент истории.
Правда, Западу счастливым образом удается избежать
отождествления религии и государства. На грани реального и
потустороннего образуется в высшей степени своеобразная имущественная
корпорация, участвующая в высших органах власти и права, в той
или иной мере обладающая суверенитетом.
Церковь многократно оказывается в состоянии упадка, всякий
раз вызванного вторжением в нее мирского духа алчности и стрем-
104

лением хотя бы к частичному его удовлетворению. Но тогда ей или
же, по крайней мере, ее центральному учреждению, папству,
обычно спешат на помощь светские власти, спасающие или морально
оздоравливающие ее. Это Карл Великий, Отгон Великий, Генрих
III. В их намерение входит и далее использовать церковь как
instrumentum imperii* и при этом — на всем пространстве Запада.
Но всякий раз властители добиваются противоположного
результата. Империя Карла раскалывается на части, а церковь
становится могущественней, чем была. Вырванная из глубочайшего
упадка Генрихом III, она возносится на недосягаемую высоту по
сравнению с его преемниками и со всеми мирскими властями.
Ведь ленное государство существует, собственно, только в
раздробленных образованиях, в то время как церковь а) также
представляет собой частное образование в том, что касается имущества и прав,
но б) по отношению же к королевской власти обладает, как
правило, сверхмощью, то есть, оказывается при этом не только
частью, но и целым.
Так церковь утверждается в своем единстве и силе духа на фоне
разнообразия и слабой организованности государств. Начиная с
Григория VII, она принимается поглощать государство, если же
при Урбане II эта тенденция и ослабевает, церковь все-таки
становится повелительницей от Запада до Востока.
Однако, начиная с XII века, в церкви ощущаются издержки от
перерастания ее в безмерное «царство мира сего», груз которого
начинает превышать ее религиозные и духовные силы. Она
оказывается в противоборстве не просто с учением вальденсов о
первоначальной церкви, но и с пантеистической, а также и с
дуалистической доктриной, включающей в себя учение о метемпсихозе
(у Амальрика Венского и у альбигойцев).
Тогда она принуждает государство дать ей как нечто само
собой разумеющееся право быть brachium saeculare". Когда же она
получает это право, то может легко перейти от положения
«необходимо одно» к тезису «только одно дозволено». Так, Иннокентий
III, благодаря своим инструкциям, исполненным угроз и
обещаний, одерживает победу.
Но с этих пор церковь выступает как торжествующая
бесцеремонная реакция против собственного духа времени, как
полицейская сила; она привыкает к крайним мерам и уже в новой форме
конструирует будущее средневековье.
При этом она по характеру своей собственности и власти
тысячами нитей сплетается с миром и фактически должна уступать
* Орудие власти (лат.)
" Светской десницей (лат.)
105

свои высокооплачиваемые должности знати разных стран - даже
орден бенедиктинцев становится помещичьим. Далее, на нижних
уровнях иерархии повсеместно идет погоня за бенефициями, и
людьми правит дух jus canonicum* и схоластики; помещики,
адвокаты и софисты становятся самыми важными персонами. Мы
видим картину всеобщих злоупотреблений и величайший пример
порабощения религии ее собственными учреждениями и
представителями.
А поскольку теперь устойчивость ортодоксии обеспечивается
чисто полицейскими мерами, при том, что власть имущие в
глубине души становятся равнодушными к ее судьбе, то можно
усомниться, может ли еще такая организация, и далее управляя
показным образом, вообще представлять собой религию. К
этому добавляется и особенное отношение церковного государства
к итальянской политике, истинное же благочестие находит себе
прибежище в орденах с суровым уставом, у мистиков и
отдельных проповедников.
Тогда же и должен был зародиться в церкви дух
абсолютного консерватизма, при котором никакие изменения уже не
могут быть для нее благоприятными, а любое движение вызывает
подозрение, поскольку запутанный характер ее собственности
и власти в любом случае должен будет претерпеть от этого
ущерб.
Она вступает в борьбу прежде всего с государствами, где
набирает силу централизованная власть (в Южной Италии и во
Франции при Филиппе Красивом) и вынуждает их — и то с
различными исключениями — отказаться по крайней мере от крупных
конфискаций. Церковь горячо придерживается изживших себя
форм власти и собственности, как и окостеневших доктрин,
исключительно для того, чтобы оставить в неприкосновенности
теорию властных полномочий, в то же время с жадностью хватая все,
что остается ей сверх того, покуда не завладевает третью всего
богатства74. И все это только в малой мере шло на ее собственные
духовные нужды, большая же часть доставалась лишь тем
могущественным людям, которые силой навязывали ей себя.
И уже значительно позднее того, как определилось
противоречие между церковью и той религией, которой церковь должна
была соответствовать, она в конце концов вступает в
несомненное противоречие с со сложившимися вокруг нее
государственными образованиями и культурными силами. Отсюда временами
следуют соглашения с государством, которые фактически
представляют собой частичные уступки последнему, как, например,
* Канонического права (лат.)
106

конкордат с Франциском I. Правда, подобные соглашения
предотвратили в этих странах Реформацию.
Начиная с Реформации, церковь, с одной стороны, вновь
серьезно становится на позиции догматизма, но церковь времен
Контрреформации, с другой стороны, будет гораздо более
отчетливо сохранять свой реакционный характер, нежели при
Иннокентии III. С этих пор характерной чертой католицизма (с
небольшими исключениями, например, в демагогии Лиги) становится
ориентация на союз трона и алтаря; и тот, и другой осознают
щекотливый статус своего обоюдного консерватизма
сравнительно с духом современных им народов. Церковь хоть и не
питает теплых чувств к государству, но тяготеет к такого рода
государственной власти, которая в наибольшей мере выражает
готовность и оказывается способной осуществить
преследования в ее пользу. Церковь встраивается в современное ей
государство, подобно тому, как некогда она встраивалась в
феодальные отношения.
И наоборот, ей совершенно однозначно противен
современный политический народный дух, и она сама нисколько не
соглашается с ним75, хотя и допускает76, чтобы отдельные ее
форпосты (духовные лица и миряне, не понимающие, в какую они
при этом впадают ересь) заключали соглашения и были
посредниками в разного рода умеренных формах пограничных
отношений с ним.
Церковь отвергает народный суверенитет и утверждает
божественное право правительства на власть77; она исходит при этом
из испорченности человеческой природы и любой ценой решает
задачу спасения души78; ее важнейшим творением является
современная идея легитимности.
В средние века она соизмеряла себя с тремя сословиями, к
одному из которых принадлежала. И наоборот, церковь ужасает
современное конституционное представительство, так же как и
демократия. Сама же она в глубине своей прежде всего стала еще
больше приверженной аристократизму, а в конечном счете
всегда — монархизму.
Она проявляет терпимость только в том случае и в той мере,
насколько ее вынуждают к этому. Вместе с тем церковь
беспощадно преследует всякое подозрительное для нее духовное движение.
В Германии и Швейцарии, также как в Швеции и Дании,
протестантские церкви с самого начала были государственными,
поскольку там правительства меняли веру и учреждали церкви.
Кальвинизм, будучи сначала церковью тех западных народов, над
107

которыми стояли преследующие его католические правительства,
в Голландии и Англии также принял вид государственной церкви,
хотя в Англии это произошло в форме учреждения с независимой
собственностью и с представительством в палате лордов. В этом
случае к кальвинизму был привит росток ленного порядка.
Школы в католических и протестантских странах частично
попадают под влияние государства, а частично — церкви.
После признания столь тесной взаимосвязи и столь
многообразных взаимоотношений между государством и религией
задачей нашего времени становится разделение государства и
церкви. Она является логическим следствием толерантности, т. е.
неизбежного и фактически утвердившегося безразличия
государства [к вопросам веры], которое связано с растущим влиянием
принципа всеобщего равноправия. А поскольку существующее
государство дает право высказаться каждому, то указанное
происходит само собой. Ведь одно из глубочайших убеждений
нашего времени заключается в том, что различия в вере уже не могут
обусловливать различия в гражданских правах; в то же время эти
гражданские права простираются очень далеко: на общее право
исполнения должностей и возможность налогообложения для
содержания тех учреждений, в которых субъект участия не
принимает.
В то же время понятие государства претерпело новые
изменения как сверху, со стороны власти, так и снизу, со стороны масс;
в результате этого государство уже не подходит на роль спутника
церкви. Таким образом, понятие церкви нисколько не
выигрывает от того, что остается неизменным, в то время как понятие
государства уже не то, каким было раньше. Ведь влияния религии
недостаточно, чтобы принудить государство к сохранению
существовавших до сих пор отношений.
Необходимо принять к сведению, что государство в наши дни -
в особенности в Германии и Швейцарии79- является
паритетным во-первых сверху, благодаря тому, что с начала нынешнего
века в результате смешений, территориальных уступок, мирных
договоров и т. д. оно включает в себя так называемых
«государственных бюргеров» различных конфессий (причем в
значительных квотах с той и с другой стороны) и должно гарантировать
своему населению равные права. Оно прежде всего признает две или
несколько религий или церквей в качестве государственных,
оплачивает их духовных лиц — государство должно это делать,
поскольку оно поглотило ранее принадлежащую им собственность
и надеется удовлетвориться таким решением проблемы. Этого и
в самом деле было бы достаточно, если бы внутри всех отдельных
108

религиозных общин не обнаружился глубокий разлад между
ортодоксией и Просвещением. А уж здесь поддержание паритета
оказывается задачей вовсе не из легких! Ведь опереться на
приоритет «большинства» не удается, поскольку его невозможно
утвердить ни на основе авторитета, ни фактически.
Во-вторых, если речь идет о том, чем должно определяться
государство, то со стороны широких масс все больше и больше
место религии занимает культура (в широчайшем смысле этого
слова). Культура уже диктует государству в целом его сегодняшние
программы.
Со временем, однако, церкви так же охотно пойдут на разрыв
своих связей с государством, как это делает государство по
отношению к ним. Если мы уподобим их в нынешнем состоянии
кораблю, который некогда плыл против волн, но уже с давних
времен привык стоять на якоре, то они снова научатся плавать, как
только окажутся в открытом море. Ведь в Америке даже
католицизм научился этому! Тогда они снова станут составными
частями и свидетельствами свободы.
4. Государство в его обусловленности культурой.
Государство на его более ранних стадиях, особенно в его
единстве с религией, было по отношению к культуре
обусловливающим началом. Поскольку в его возникновении участвовали
чрезвычайно разнообразные факторы, в первую очередь
моментальные факторы в высшей степени насильственного порядка,
то нет ничего ошибочней, чем представлять его в качестве
отображения или творения культуры, присущей в те времена тому
или иному народу. Поэтому более ранние формы развития
государства полностью входят в круг этих первоначальных
условий их существования80.
Однако, насколько нам известно, к таким ранним формам
принадлежат прежде всего финикийские города. Уже существующие
в этих городах умеренно монархическая или республиканская,
аристократическая или плутократическая формы господства
древних, обладающих правом наследственной власти родов наряду с
царями, свидетельствует о том, что они возникли по культурному
замыслу. Их появление было в определенной мере процессом
спокойным, систематическим, они свободны от всякого священного
права, а также от кастового духа81.
Понимание финикийцами мира и их рефлексия над самими
собой вырастают уже из их колониальных основ. Еще на родине
одни из городов являются колониями других: так, например, Три-
полис был в равной мере основан Сидоном, Тиром и Арадусом;
109

в частности, первые в полном смысле слова полисы основывают
свои первые заморские колонии.
Поскольку их культура сродни коммерческой сделке,
определенные интересы должны искусственно утверждаться с помощью
задабривания, подкупа и поддержания занятости масс. Этому
служит периодическая отправка части их в колонии, которая
представляет собой нечто совершенно иное, нежели насильственное
перемещение, единственно знакомое деспотизму.
Опасность для таких городов представляли наемники (уже в
Тире были такие) и кондотьеры, а также внешние враги; они
легко (как правило) подчинялись чужому господству, тем более,
если могли полностью утвердить свою культуру и под иной
властью, что было важнее всего. Нигде в таких городах дело не
дошло до тирании, и они продержались по крайней мере достаточно
долго.
При полной неразборчивости в средствах здесь
обнаруживается и высокий патриотизм, а падкость до наслаждений мало
расхолаживает их. При этом они имеют громадные заслуги перед
культурой; их флаги развевались от Офира до Корнуэла, а если они
даже и оттесняли всех других и временами делали своим ремеслом
похищение людей, то тем не менее показали миру первый пример
свободной, непринудительной способности к передвижению и
деятельности. Кажется, ради одного этого только и существовало
у них государство.
А теперь обратимся к греческим полисам. Мы уже видели (с. 81 ),
насколько далеко простиралась в них власть государства над
культурой. В данном же случае, во-первых, следует в целом отметить, что
с самого начала в колониях культура (торговля, ремесло, свободная
философия и т. д.) была определяющим началом, и более того - что
колонии и возникали ради этого, когда люди покидали родину, не
желая подчинаться здесь суровым государственным законам. И, во-
вторых, прорыв к демократии следует рассматривать как торжество
культуры над государственной властью, где культура проявляет себя
как рассудочность. Совершился ли он тогда, когда культура стала
общим достоянием, оторвавшись от тех слоев или каст, которые
были ее носителями, или, возможно, все произошло наоборот, и
культура стала общим достоянием, когда совершился прорыв в
демократию, — это в принципе не имеет значения.
Во всяком случае, пришло время, когда у нас, поздних
наследников Афин, по крайней мере больший интерес вызывает
своеобразие их как очага культуры, нежели особенности их
государственного устройства, что служит для нас побудительным
мотивом, чтобы специально остановиться на этом
единственном в своем роде городе.
ПО

Достаточно вспомнить про выгоды его расположения на таком
удобном архипелаге, про особо счастливое, ненасильственное
смешение племен82, каждая вновь присоединившаяся часть
которых в первую очередь обогащает его новыми импульсами, про
высокую одаренность и многосторонность ионийцев; про то
значение, которое имеет запоздавшая власть эвпатридов и, в свою
очередь, разрыв с этой властью и возникновение равноправного
гражданства везде, где есть граждане. Наряду с мощнейшим
общественным началом одновременно вырывается из оков и
индивидуальное, которому пытаются противостоять такими наивными
средствами, как остракизм, а затем и процессы против стратегов,
против бесчестия и финансовых злоупотреблений. И так
проходит перед нашим взором неописуемая действительность V века:
индивидуумы могут утверждаться только или совершая нечто
немыслимое во славу государства (как Перикл), или преступая его
законы (как Алкивиад). Эта специфическая активность толкнула
Афины на жуткую борьбу за существование, которая сломила их.
Но за этим следует их дальнейшая жизнь в качестве духовной
силы, очага того пламени, которое стало независимой от полиса
могучей потребностью эллинов: дух внезапно обнаружил свои
космополитические черты. Особенно поучительными в этом
смысле оказываются также и отголоски героической саламинской
эпохи во времена Демосфена, где желание предстает перед нами
вне возможности своего осуществления и где мы видим
дальнейший облик изношенной демократии: услаждающие себя и
истощенные Афины последних веков.
Какую немыслимо богатую пищу для исторического
познания дает нам этот город! Каждый, получающий образование,
должен заглянуть сюда, чтобы суметь связать нечто
обособленное в себе с этим общим центром. Греческая философия,
возникшая на почве разных племен, слилась в Афинах воедино;
Гомер принял в Афинах известный нам облик; греческая
драма, представляющая собой объективацию духовного в
чувственно воспринимаемом и одновременно подвижном, есть почти
исключительно детище Афин; аттицизм в последующем стал
стилем, значимым для всех поздних греков. И даже в
последующие времена исключительная предрасположенность
древнего мира в целом (в том числе и римлян) в пользу греческого
языка, как самого мощного и гибкого органа всего духовного, также
опирается на традицию Афин.
И наконец, даже искусство, может быть, самое независимое от
Афин из всех других выражений греческого духа, все же обязано
Афинам Фидием и другими величайшими художниками и
находит в них свое важнейшее средоточие.
111

Это может послужить поводом подумать о том значении,
какое имеет признанный всеми центр духовного обмена,
носящего в то же время непринудительный характер. Если известный
нам Тимур сгонял в Самарканд всех художников,
ремесленников и ученых оттуда, где он опустошал страны и уничтожал
народы, то им оставалось разве что умереть в этом городе. И даже
искусственная концентрация специалистов в наших
современных столицах далеко отстоит от того духовного общения, какое
мы видим в Афинах. Эти господа приезжают сюда, лишь
будучи знаменитыми, и мало кто из них что-то впоследствии еще
совершает, во всяком случае, делает далеко не лучшее из того, что
мог бы; так что приходишь к мысли, что им, собственно,
следовало бы возвратиться обратно в провинцию. Мало что они
могут дать взамен — ведь в наше время, когда законодательно и
финансово утвердилось понятие духовной собственности, мысль
о взаимном обмене может вызвать лишь резкую неприязнь.
Только действительно значительное время может что-то давать
и брать взамен, не нуждаясь в словах. Нынче нужно быть очень
богатым, чтобы предложить себя без всяких оговорок, не
«рекламируя» свои идеи в свою пользу, без грызни за приоритет. К
этому добавляется и духовная чума нашего времени -
оригинальничанье; со стороны воспринимающих оно соответствует
потребности в эмоциях у утомленного человека. В
противоположность этому в древние времена могло проявляться
общественное согласие, когда благодатное влияние свободного
рынка обмена давало возможность выразиться всему максимально
истинному, простому и прекрасному: это согласие попросту
продлевалось и впредь. Ярчайший пример этого являет
искусство, которое (уже во времена его расцвета) строилось на
воспроизведении превосходных образцов в скульптуре, стенной
живописи и, безусловно, в других жанрах, памятники которых
до нашего времени не дошли. Оригинальностью нужно
обладать, а не «стремиться к ней».
Но для того, чтобы снова вернуть себе это пространство
свободного духовного обмена, необходимо вспомнить, что далеко не
всякий народ был удостоен столь высокой привилегии.
Государство, общество и религия могли принимать жесткие,
окостеневшие формы, пока высвобожденный индивидуальный дух не смог
создать себе такое пространство. Политическая власть настаивает
на своем, чтобы исказить положение вещей. Новейшие
мегаполисы, поддержанные грандиозными официальными проектами в
искусствах и науках, способствуют лишь отдельным дисциплинам, а
не целостному духу, который может быть спасен только свободой.
Более того: как бы упорно человек ни держался за мегаполисы и
112

как бы долго он ни учился, ему следовало бы подчиниться более
сильному импульсу, вырваться наружу и реализовать полученную
силу в мире вовне. Но вместо этого он цепляется за столицы и
стыдится жить в провинции, которая нынче истощена частично тем,
что те, кто может, уходят, а те, кто вынужден остаться,
неудовлетворены своим положением. Превратное стремление к достижению
социального статуса постоянно хоронит лучшие надежды. И в
былые времена иной застревал в Афинах, но не в качестве
служащего с пенсионным обеспечением.
Все подобного рода опыты в средние века не свободны и не
направлены на дух как целое, но отличаются относительной
мощью и своеобразием. Такую арену представляет каста
странствующих рыцарей со своим укладом жизни и со своей поэзией. Она
достигает большой однородности в своих произведениях, в
отличающем их характере.
Средневековый Париж может похвастать господством
схоластики, к чему можно с еще большим правом присоединить
достижения в отдельных видах образования и в общей
рациональности. Но это свойства касты, которая, всякий раз соприкасаясь с
жизнью (если иссякали питающие ее источники), не слишком
ярко могла себя проявить.
Также и любое заседание папской курии, где можно было
невероятно много услышать и невероятно многому научиться,
оставляло за собой не больше, чем мутный осадок злословия.
В новые времена мы всегда имеем дело только с двором, с
резиденциями и т. д. На место Афин может быть поставлена только
Флоренция эпохи Возрождения.
Подлинное воздействие свободного духовного обмена
проявляется в отчетливости всякого выражения и определенности того,
что составляет предмет интереса, в отказе от произвола и причуд,
обретении масштабности и стиля, взаимовлиянии искусств и
наук. Произведения любого времени совершенно отчетливо
выдают, возникают ли они при подобного рода влиянии или нет.
Его минимальным выражением оказывается общепринятое,
более благородным — классическое. При этом позитивные и
негативные стороны постоянно переплетаются между собой.
В Афинах дух также выступает свободно и открыто или же
мерцает как бы сквозь тонкую оболочку, благодаря простоте
экономической жизни, удовлетворенности умереннымми занятиями
земледелием, торговлей и индустрией, величайшей скромности
жизненных потребностей. Легко и возвышенно высвобождаются
из этой действительности возможность участия в государственной
деятельности, красноречие, поэзия и философия.
113

Мы не находим в них никакого сословного разграничения,
никакого отделения образованных от необразованных, никаких
ухищрений, для того чтобы формально подражать кому-то или
превзойти его. Не было участия «ради приличия», отсюда и
истощения от перенапряжения, никакого филистерского хождения в
неглиже наряду с помпезными вечеринками и празднествами, но
господствовала размеренная пластичность. Праздники были
регулярными и не требовали мучительного напряжения.
Именно так становится возможной та общительность,
которая следует из диалогов Платона или, например, из «Пира» Ксе-
нофонта.
Напротив, не было перегруженности музыкой, которая у нас
сглаживает различия несовместимых начал, но не было и
жеманства, сопровождающего пошлую скрытую злобу. Людям было что
сказать друг другу, и они не пренебрегали этим.
Так сложилось обоюдное понимание: ораторы и драматурги
полагались на публику, подобной которой больше уже не было
никогда. У людей доставало времени и духа для понимания
вещей самых высоких и самых утонченных, поскольку они не были
поглощены погоней за прибылью, статусом и стремлением к
ложным приличиям. Они обладали способностью к
возвышенному, а наряду с этим — к утонченным намекам и к грубейшим
остротам.
Все наши сведения об Афинах говорят о том, что даже самые
крайние формы выступают здесь в единстве с духом и в духовном
выражении. Тут нет скучных страниц.
Тогда в них отчетливей, чем где-либо, выступает
взаимодействие между всеобщим и индивидуальным. Поскольку
складывается устойчивый локальный предрассудок, предполагающий, что
в Афинах возможно все, что тут мы имеем дело с лучшим
обществом и с самыми значимыми, даже единственными в своем роде,
побудительными причинами, город в самом деле порождает не
сравнимое ни с чем многообразие значительных индивидуумов и
дает им возможность взрасти. Афины хотят всегда возвышаться в
единичностях; выделиться в них есть дело безмерного честолюбия,
и за эту цель ведется страшная борьба. Время от времени Афины
откровенно примеряют для себя тот или иной облик, отсюда и
такое отношение к Алкивиаду, какое не проявлял к своим
сыновьям никакой иной город. Хотя Афины знают, что второго Алки-
виада они не перенесут.
Однако вследствие кризиса к концу пелопоннесской войны
заметным становится сильное падение этого духа честолюбия,
насколько он выражал себя в политической сфере, и поворот к
специализации, в особенности к такой, которая уже не имеет от-
114

ношения к государству. В то время как в отдельных
дисциплинах Афины еще могли снабжать специалистами половину мира,
и тем более продолжали активно выражать себя в науке и в
искусстве, их демократия превратилась в поприще самовыражения
официальных посредственностей. Удивительно то, что они
знали чрезвычайно хорошие времена даже после того, как
произошло скорое и злосчастное вырождение политической сферы,
причины и обстоятельства которого столь наглядно представлены у
Фукидида.
К этому вырождению присоединяется то обстоятельство, что
демократия хочет утвердить такую империю, какая значительно
более пристала бы аристократии (как это было в Риме и Венеции),
а также то, что демагоги стали эксплуатировать подобный пафос
господства. К этому добавляются все иные невзгоды, а также и
великая катастрофа.
Все то, что в других местах выступает в смешанных, случайных
и неявных формах, здесь проявляется явно и в типическом
выражении,, ярчайшим проявлением чего становится правление
тридцати тиранов.
И чтобы обеспечить полноту передачи традиции, ко всему
этому присоединяется политическая утопия Платона как косвенное
свидетельство того, почему погибли Афины.
Однако нельзя переоценить значимость той единственной
парадигмы, где причины и следствия проявляются более отчетливо,
силы и индивидуумы предстают большими, а памятники - более
многочисленными, чем где-либо.
Нельзя сказать, что идеализированный образ древних Афин
является продуктом какого-то иллюзорного пристрастия, но
скорее можно вести речь о реальном существовании такого города, где
знание изливается более широким потоком, чем обычно.
Соответственно, Афины оказываются ключом, отпирающим и иные
двери, существованием, выражающим человеческое более
многосторонне.
Что же касается греческой демократии в целом, то постепенно
государственное устройство совершенно лишается своего блеска
и час от часу становится все более сомнительным. Так, рефлексия,
которая, как думают, является силой, созидающей новые
политические формы, на самом деле оказывается началом всеразрушаю-
щим - прежде всего на словах, потом неудержимо реализующимся
в делах.
Рефлексия появляется как политическая теория и
превращает государство в своего ученика; это было бы невозможно, если
бы истинная политическая воля, обладающая гибкостью, уже не
115

была в состоянии глубокого упадка. Одновременно она
способствует названному упадку и полностью истощает эту самую, все
еще наличествующую, податливую политическую волю-
примерно так, как это происходит с искусством, когда оно попадает
в руки эстетики.
И горе тогда государству, имеющему в качестве соседа
Македонию, а в перспективе — готовый на все Рим!
В демократиях, клонящихся к упадку, такого рода
сверхдержавы имеют необратимо преданных им сторонников, и ими не
всегда становятся люди подкупленные — ослепленные тоже могут
стать таковыми.
Конечно, можно задаться вопросом, одолевается ли в
действительности государственная власть рефлективной культурой, или
же причина заключается скорее в одностороннем партийном
эгоизме (не говоря уже о демагоге как индивидууме). Какой-то один
элемент выступает на фоне чрезвычайно усложненных
первичных жизненных основ и завладевает вниманием в мгновения
растерянности и усталости; он выдает себя за самое существенное
и даже за целое как таковое и вызывают зачастую всеобщее
ослепление, которое прекращается только в тот момент, когда
действительно испытанное, унаследованное целое очевидным
образом расшатывается и становится жертвой ближайшей
подвернувшейся силы.
Как государство, Рим во всех фазах своего развития
оказывается выше своей культуры, поэтому мы говорили о нем еще
раньше (с.83).
За ним следует смутное государственное устройство германо-
романских королевств времен Великого переселения народов. Как
государственные образования они представляют собой грубые
полуфабрикаты временного варварского характера, а там, где
энергия покорения исчерпывает себя, они обречены на скорый
распад. А именно — теряли устойчивость и неотвратимо
вырождались династии; междоусобные войны, своеволие князей и
внешние вторжения были в порядке вещей. По сути дела, здесь не
имели сил ни государство, ни культура, ни религия. Лучшее, что еще
могло произойти в таких странах — это восстановление
германских обычаев, как это было у алеманнов во времена франков.
И хотя эти порядки были частично обусловлены реакцией
романского элемента, он оказывал влияние не своим образованием
или своими изжитыми наслаждениями, а, подобно германскому
началу, скорее действовал грубым и беспорядочным образом. И как
мы знаем о римлянах по Григорию Турскому, они тоже выступали
именно в качестве примитивной силы.
116

То, что утратила в силе власть, раньше других в целом
унаследовала церковь; но власть, по сути, разлетелась на куски, которые
впоследствии оставались просто незавершенными, беспорядочно
рассеянными фрагментами власти.
Тогда Пипиниды по меньшей мере вырывают Францию из
этого развала, и последняя при Карле Великом вырастает далее в
мировую монархию.
Нельзя сказать, что при Карле государство было зависимым от
культуры, она была третьим наряду с государством и церковью
началом. Но и она не смогла сдержать быстрого распада империи
и вскоре вновь отступила перед волной варварства, которая
кажется более жестокой, чем в предыдущих VII и VIII веках.
Конечно, если представить себе, что империя Карла во всем
своем блеске продолжила свое существование еще на сто лет, то
культура получила бы перевес и стала бы из третьей силы первой.
В этом случае городская жизнь, искусство и литература
определили бы в целом характер времени и уже не было бы средневековья,
мир перескочил бы через него и тотчас перешел бы к
Возрождению в период его расцвета (но не начала); а церковь, как бы Карл
ей ни покровительствовал, даже в малейшей степени не достигла
бы своей позднейшей власти.
Мы, однако, находим здесь слишком много лишь внешне
обузданных варварских сил, которые просто ненавидели каролингскую
культуру83 и обычно только выжидали появления первого слабого
правительства. Прежде всего, эти «великие» силы вынуждены
были делить свою власть с церковью; но когда нависли внешние
угрозы и нашествия норманнов доказали, что священники умеют
только бегать, то оказалось, что в каждой местности мог
повелевать лишь тот, кто показал свою силу для отстаивания себя, и
наряду с этим — для защиты другого.
Так получила свое начало ленная система, в которую
полностью включилась также и церковь, храня свое имущество и права.
На первый взгляд кажется, что эта система служит
исключительным препятствием для культуры, задерживая ее развитие, и
именно не по причине превалирования государственного начала,
а вследствие его слабости84. Ведь мы имеем дело с таким
государством, которое должно открыто признавать неспособность
своими силами, т. е. силами королевской власти, обеспечить порядок
и право, которое находится в двусмысленных отношениях с его
крупными, средними и малыми элементами и которое сохраняет
свою целостность только в силу обычая и вследствие своей
бездейственности, или по крайней мере при содействии и по
требованию церкви. Государственная жизнь в провинции намного
превосходит центральную; это государство, которое в Италии
117

фактически распадается на несколько полностью суверенных
частей, а в других регионах (в Германии) даже оказывается не в
состоянии сохранить национальное единство в борьбе против
гуситов, поляков, швейцарцев и бургундов.
О том, что представляла собой ленная система в своих
частностях, мы уже сказали выше (с. 85). Мир в ней полностью разделен
на касты. В самом низу находятся беспомощные зависимые
крестьяне (vilain). Лишь постепенно, вырастая при грозных
обстоятельствах, поднимаются бюргеры, затем идет знать, которая благодаря
своему рыцарскому статусу полностью отделена от государства, в
то время как единичный человек благодаря идее космополитизма
лишь идеально высвобождается из него. Выступая в качестве
универсального высокоорганизованного военного сословия, знать
воплощает в себе общественный энтузиазм западного типа; далее
идет церковь, представленная в образе многочисленных
корпораций (монастыри, обители, университеты и т. д.). И почти все это
связано с имеющими ограниченные возможности крупным
землевладением и ремеслом и с той неописуемой беспомощностью во
всякой политической деятельности, о которой у нас уже шла речь.
Даже исследование этих бесконечных разделений и степеней
зависимости представляет трудность; едва ли мы постигнем, что
здесь представляет собой каждый, что он думает, что обязан и что
имеет право делать, как обходится с вышестоящими, низшими и
равными себе.
Однако хотя всякая власть была раздроблена, отдельные
фрагменты того, что впоследствии стало государственной
властью, находились под сильным влиянием ее парциальной
культуры, так что эта культура оказывается чуть ли не определяющей
частью. Всякая каста - рыцари, клир, бюргеры - в сильнейшей
степени обусловлена этой культурой, что первую очередь
относится к рыцарству, которое в чистом виде культивировало
общительность.
И пусть даже индивидуальное начало еще находится в
связанной форме, но это происходит не в пределах духовного
пространства касты: здесь личность могла свободно проявить себя и
развивать добрую волю. Таким образом действительно существовало
очень много возможностей для подлинной свободы. Мы видим
здесь бесконечное богатство, но не индивидуумов, а ступенчатых
форм жизни. В тех или иных местах в разные времена царит bellum
omnium contra omnes\ что, как мы уже отмечали (с. 63), нельзя
оценивать по современным нам критериям обеспечения
безопасности.
* Война всех против всех (лат.)
118

Может быть, именно наше время пользуется плодами этого
замедленного движения, тем, что унифицированные формы
деспотизма не истощили еще тогда силы народов. Кроме того,
мы должны более осторожно подходить к оценке реальностей
средневековья уже хотя бы потому, что те времена не оставили
в наследство своим потомкам государственных долгов.
Затем постепенно наступило время современного
централизованного государства, которое принципиально стало господствовать над
культурой и определять ее, благословляемое Богом и
владычествующее, как султан85. Такая королевская власть, как во Франции и
Испании, уже потому безмерно превосходила культуру, что она
представляла вершину главных крупных религиозных партий. Рядом
стояли родовая знать и клир, потерявшие к этому времени
политическую власть, но фактически еще сохранившие социальные
привилегии. Когда в результате революции эта самодержавная власть
государства стала называться не Людовиком, а Республикой, и все стало
по-иному, многое было поколеблено, за исключением одного - как
раз такого унаследованного нами понятия государства.
Именно в XVIII веке начинается и с 1815 года семимильными
шагами спешит навстречу великому кризису современная
культура. Еще во времена Просвещения, когда государство внешне
оставалось тем же, что и раньше, оно было отодвинуто на задний
план людьми, которые не только дискутировали на злобу дня, но
в качестве philosophes, господствовали над миром: посредством
Вольтера, Руссо и др. Contrat social* Руссо стал, возможно, более
значительным «событием», чем Семилетняя война. Прежде всего
государство попадает под мощное господство рефлексии,
философской абстракции: заявляет о себе идея народного
суверенитета86. И тогда начинается эпоха приобретательства, связи и
общения, а интересы, связанные с ними, все больше и больше
выступают в качестве мироопределяющих.
Государство как форма принуждения раньше других испытало
это в системе меркантилизма. Следом пришла политическая
экономия в различных школах и сектах и уже даже стала
ходатайствовать об идеале свободной торговли, но лишь с 1815 г. постепенно
начали упраздняться ограничения на любой вид деятельности, вся
цеховая система, всякое препятствие для производства.
Действительной реальностью стало движение в формах земельной
собственности и ее приспособление к нуждам индустрии, а Англия с
ее мировой торговлей и промышленностью становится всеобщим
примером.
* Общественный договор {франц.)
119

Англия открыла миру массовое применение каменного угля и
руды, массовое использование машин в промышленности и
создала крупную промышленность, она сделала машины —
пароходы и паровозы - средством сообщения; опираясь на открытия в
физике и химии вызвала внутреннюю промышленную
революцию и завоевала господство над мировым потребительским
рынком благодаря хлопку. К этому нужно прибавить безмерное
господство кредита в широчайшем смысле слова, эксплуатацию
Индии, расширение колонизации до Полинезии и др. В то же
время Соединенные Штаты овладели почти всей Северной
Америкой, и еще ко всему этому была открыта для торговли
Восточная Азия.
При взгляде на эти обстоятельства может показаться, что
государство играет всего лишь роль полиции для защиты этой тыся-
челикой деятельности. Промышленность, которая в свое время
ожидала от него всяческого содействия, в конце концов требует от
государства, чтобы оно только устраняло препятствия. Кроме того,
промышленность желает максимально возможного расширения
зоны своего обогащения и максимального усиления своего
могущества.
Именно в это время идеи Французской революции оказывают
наиболее сильное политическое и социальное воздействие.
Конституционные, радикальные, социальные устремления становятся
действенными на основе принципа равноправия и с помощью прессы
мощно пробиваются к общественности; науки о государстве
становятся общим достоянием, а статистика и политическая экономия
превращаются в арсенал, из которого каждый выбирает оружие,
соразмерное его природе. Любое движение обретает экуменический
размах. Однако церковь воспринимается лишь в качестве
иррационального элемента: хотят религии, но без церкви.
А с другой стороны, государство утверждает свою власть как
унаследованную и по мере сил требующую расширения, и
настолько независимо от всего остального, насколько позволяют
обстоятельства. Везде, где государство может, оно делает право на
применение силы без его санкции попросту иллюзорным. Оно еще
рождало и рождает династии, бюрократии и военщину, которые
полны решимости сами составлять для себя программу действий
и не терпят диктата.
Из всего этого складывается великий кризис понятия
государства, и в это время мы живем.
Снизу и до самых верхов особые права государства уже не
получают признания. Все становится проблематичным. Рефлексия
относительно идеи государства требует в основе своей
переменчивости форм в соответствии с ее прихотями.
120

Но одновременно она предписывает государству обладание все
более и более масштабной принудительной властью, чтобы оно
могло осуществить все возвышенные программы, которые эта
рефлексия выдвигает перед ним; весьма раскованные
индивидуумы требуют при этом крепчайших пут для индивидуальности под
эгидой всеобщего.
Таким образом, государство частью должно стать
воплощением и выражением культурных идей каждой из партий, а частью —
видимым облачением гражданской жизни, и при этом проявлять
свое всемогущество только ad hoc*. Оно должно все мочь, но
ничто ему уже не позволено, главным образом ему не разрешается
защищать от кризисов свою существующую форму — и в конце
концов все же остается желание снова разделить с ним полноту
власти.
Тогда форма государственности оказывается все более
проблематичной, а объем власти — все большим. Последняя выражается
также и в геофафическом смысле: государство должно охватывать
всю принадлежащую ему нацию и еще другие; возникает культ
единства государственной власти и размеров государства.
Чем основательней утрачивается священное право государства
(укорененная в прошлом воля распоряжаться жизнью и
собственностью), тем больше оно получает светских прав. Кроме
того, корпоративные права отмирают; уже ничто не стесняет
государства. В конечном счете люди становятся чрезвычайно
чувствительными ко всякому различию и уже не удовлетворяются
тем упрощением и нивелированием, которые им гарантирует
великая держава. Жажда приобретения, главная движущая сила
современной культуры, в действительности требует наличия
универсального государства для поддержания сферы обращения.
Однако серьезным противовесом такому государству является
своеобразие отдельных народов и свойственное им понимание
смысла власти.
Между тем, то тут, то там слышны жалобные призывы к
децентрализации, самоуправлению, упрощениям в американском духе
и др.
Самое же важное — это то, что границы между компетенцией
государства и общества грозят быть совершенно размытыми.
Сильнейший импульс всему описанному процессу дала
Французская революция, провозгласив идеи прав человека87, в то
время как государство должно быть удовлетворено уже тем, что в его
конституции удается разумно сформулировать хотя бы перечень
гражданских прав.
* Для данного случая {лат.)
121

Как правильно заметил Карлейль, при этом следовало бы,
безусловно, хоть как-то принять к сведению реальную значимость
человеческих обязанностей и возможностей, а также допустимый
для страны уровень производства.
Новейшая редакция прав человека содержит требование права
на труд и существование.
Самые важные проблемы люди уже не хотят перепоручать
обществу, поскольку желают невозможного и полагают, что лишь
принуждение со стороны государства может все это гарантировать.
Мало того, что в современной литературе и публицистике
имеют широкое хождение такие понятия, как «устройство» и
«учреждение» (и таким способом все повсеместно хотят придать
им реальный статус), но фактически государству в растущем
списке его обязанностей просто навязывается все, что придет на
ум и что, как подозревают, не в состоянии сделать общество.
Везде пробиваются новые потребности и соответствующие им
теории, но наряду с ними также появляются и долги - самая
великая, удручающая насмешка XIX века. Такой способ
изначального разбазаривания собственности будущих поколений
указывает на бессердечное высокомерие как его существенную
черту.
* * *
Конец же этой песенки один: каким-то образом вновь входит в
моду идея неравенства людей между собой. Между тем, одному
Богу известно, как выберутся из создавшегося положения
существующее государство и само понятие государства.
5. Религия в ее обусловленности государством.
К религиям, обусловленным государством, принадлежат прежде
всего две религии классических времен.
И пусть нас не вводят в заблуждение многочисленные
выражения благочестия у Горация: «dis te minorem quod geris imperas»\ или
у Цицерона в de legibus I, 7 (и далее), или же у Валерия Максима,
I: «omnia namque post religionem ponenda semper nostra ci vitas duxit...
quapropter non dubitaverunt sacris imperia servire»**.
Какой бы характер ни носила их религия88, греки и римляне
составляли светское общество; они (по крайней мере во времена
* По божьей воле ты приказываешь слабейшим, что считаешь нужным (лат.)
** Ибо наше государство всегда полагало на первом месте религию, а все
остальное - после нее.., потому и не сомневались в том, что власть стоит на службе у
богов (лат.)
122

их высшего развития) собственно и не представляли себе, кто
такой священник; они знали устойчивые церемонии, но не закон и
не письменное откровение, которые возвышали бы религию над
государством и всей остальной жизнью.
Их поэтически очеловеченные, способные к взаимной вражде
боги, с одной стороны, весьма отчетливо представляют собой
яркие типы государственных богов, в специальную обязанность
которых входит защита государства; Аполлон, кроме всего прочего,
является богом поселенцев колоний и должен в Дельфах отвечать
на их запросы.
И даже если боги мыслятся как распространяющие свое
покровительство на всех эллинов, и на варваров и на весь мир (идея,
легко доступная позднейшей рефлексии), то все же благодаря
своему имени они локализуются и становятся ответственными за
отдельный город, государство или же за специальную жизненную
сферу.
Если бы у греков и римлян были священники и какая-то
теология, то, конечно, они не создали бы свое совершенное,
основанное на человеческих потребностях и связях государство89.
Единственный пример, когда римская религия намеренно
проявила прозелитизм, — это, возможно, романизация галльских и
иных богов народов Севера и Запада; христиан же во времена
императоров никто и не принуждал к обращению, а лишь к
отказу от осквернения святынь. Но и в том, и в другом случае речь шла
об интересах государства.
Весь же остальной древний мир, Восток, государства со
священным правом и т. д. в значительно большей степени зависимы
от религии, которая скорее удерживает их культуру в
определенных рамках, нежели культура удерживает ее. Разве что, как мы уже
отмечали выше, со временем заявляет о себе деспотизм, он
присваивает божественные прерогативы и выступает в сатанинском
обличьи.
Религии утверждают свой идеальный характер прежде всего
тогда, когда они в страдании выражают свой протест против
государства, что и составляет для них огненное испытание на пробу, в
котором, безусловно, гаснут многие высокие порывы, поскольку над
ними нависает реальная опасность быть искорененными
государством, представляющим иную, нетерпимую к другим форму
религиозности. Христианство является в сущности страдающей
религией, и его учение существует для страдающих. Из всех религий после
буддизма оно меньше всего склонно вступать в какой-либо союз с
государством. Уже его универсальность противоречит этому. Как же
случилось, что оно завязало теснейшие связи с государством?
123

Основание этому было положено еще в очень ранние времена,
сразу же после апостольского века. Решающим обстоятельством
было здесь то, что христиане II и III веков принадлежали к
античному миру, и при этом во времена единого государства. Так
церковный дух поддался искушению духа государственности,
сообразуясь с его примером. Христиане любой ценой старались создать
новое общество, с огромными усилиями вычленили свое учение
в качестве ортодоксального из массы побочных доктрин,
рассматриваемых как еретические, и даже придали своей общине
существенно иерархический характер. Многое уже приняло мирской
облик; можно вспомнить времена Павла Самосатского и
сетования Евсевия.
Таким образом христианство уже во времена гонений было
разновидностью объединяющей имперской религии, а когда
при императоре Константине наступил перелом, община стала
вдруг настолько могущественной, что оказалась чуть ли не
способной поглотить государство. В это время она превратилась по
меньшей мере в сверхмощную государственную церковь. И на
протяжении всего Великого переселения народов вплоть до
византийских времен, на Западе же - в течение всего
средневековья — религия была, как мы знаем (с. 102), определяющим
началом по отношению к государству. Мировая монархия Карла
Великого, как и государства Константина и Феодосия, была по
существу, христианской; и если церковь, возможно,
испытывала опасения стать объектом злоупотребления с их стороны, то
это беспокойство было недолгим - империя развалилась, а
церковь во времена средневековья оставалась по крайней мере
более могущественной, чем все остальные организации, которые
существовали наряду с ней.
Но всякое соприкосновение с мирским оказывает на религию
сильное обратное влияние; с любой организацией внешней
властной структуры необходимо связано внутреннее разложение,
поскольку во главе ее становятся совсем другие люди, чем во
времена ecclesia pressa*.
Последствия такого заражения церковного духа
государственностью таковы: во-первых, во времена позднеримской и
византийской империи, когда, как считается, империя и церковь
полностью перекрывают друг друга, и церковь при этом составляет как
бы второе государственное образование, указанный параллелизм
и порождает в ней ложное чувство власти. Вместо того, чтобы
быть нравственной силой в жизни народа, она, политизируясь,
сама превращается в государство, то есть, во вторую политичес-
* Церкви гонимой (лат.)
124

кую силу, с неизбежно следующим отсюда внутренним
обмирщением ее служителей. Власть и собственность— это то, благодаря
чему в истории западной церкви святыни все больше и больше
заполняются непризванными. Власть, однако, уже сама по себе
есть зло.
Вторым следствием была невероятная переоценка единства ввиду
тесной связи обоих составляющих (государства и религии). Эта
традиция, как мы видели, восходит своими корнями к ранней церкви
и ко временам гонений. Но ecclesia triumphans* уже применяет все
инструменты власти для утверждения единства и все больше делает из
своего единства инструмент власти; она все никак не может
насытиться им и в конечном счете наполняет все существование своими
оборонительными сооружениями и траншеями. Это верно как
применительно к западной, так и к византийской церкви. Напрасно
время от времени всплывает представление о том, что божество
радуется многообразным формам своего почитания.
В настоящее время никто в западном мире не верит в догму о
ecclesia triumphans, какой она была, например, в V веке. Мы
постепенно привыкли к зрелищу религиозного многообразия, которое,
особенно в англоязычных странах, проявляется в единстве с
широко распространенной религиозностью, и наблюдаем смешение
религий, равенство их и т. д., утвердившиеся среди смешанного
населения — это то, о чем в прежние времена никто и не мечтал.
Современная история догматов восстанавливает справедливый
взгляд на ереси, поскольку, как мы знаем, в те времена в них
зачастую выражалось все лучшее достояние человеческого духа и души.
Но какие гекатомбы были принесены в жертву единству —
этой воистину идее-фикс! Эта идея-фикс могла достичь своего
полного развития только в силу того, что политизированная
церковь исполнилась абсолютной жажды власти. Догматическое же
обоснование единства и его поэтическое возвеличение как tunica
inconsutilis" представляется делом второстепенным.
Вместе с Реформацией, которая совпала со временем, когда
современное, опирающееся на силу государство, уже находилось в
стадии своего стремительного развития, приходит грандиозное
всеобщее изменение обеих сторон.
В крупных государствах Запада, за исключением Англии,
Контрреформация провозглашает «союз трона и алтаря», т. е.
стремясь утвердиться, церковь еще раз обращается к brachium
saeculare"*. С этих пор они оказываются тесно переплетенными.
* Церковь торжествующая (лат.)
* Туники без шва (лат.)
'* Светской руке (лат.)
125

Так, например, в Испании Филиппа II мы едва ли смогли бы
определить, что и кому из них принадлежит, и тем не менее церковь,
невероятно много сделавшая для государства, первая
способствует тому, чтобы распространить обанкротившееся испанское
правление на возможно большее число стран. При Людовике XIV
католицизм также принципиально становится instrumentum
imperii, и свой грандиозный акт запугивания церкви король
(пусть даже подстрекаемый клиром своей страны) осуществил в
основном из жажды политического униформизма,
направленного против намерений папы.
В новейшее время равенство сторон в этом союзе все более
утрачивается, и он становится опасным для каждой из них, то
есть далеко не столь полезным, каким было священное право
для деспотических государств древности. В то время как
принципы могут быть вечными, интересы при всех обстоятельствах
подвержены изменениям; и вот уже вместо союза принципов
мы все больше и больше имеем дело с союзом интересов, о
которых очень трудно судить, сколь долго они еще будут
двигаться совместно. Как бы церковь ни выдавала себя за
консервативную силу, в дальнейшем государство видит в церкви не опору,
а обузу.
А во Франции государство будет питать смертельную ненависть
к католической церкви в той мере, в какой оно все больше
приближается к способу мышления Великой французской революции
и становится ее сторонником. Церковь, однако, вследствие
конкордата Наполеона I от 1801 года самым роковым образом становится
государственным институтом согласно универсальной
предпосылке, по которой все состояние дел должно быть подчинено
государству и организовано им. В самом начале революции был издан
constitution civile du clergé* от 1791 года, но единственный момент,
когда государство и церковь могли успешно разойтись, был
пропущен. Юридическое разделение 1795 года пришло с опозданием,
поскольку к этому времени церковь уже выступала в образе
мученицы.
Таким образом, эти политические обстоятельства существенно
определяют не только церковь, но и религию. Сейчас церковь
находится под защитой и на содержании государства, которое не
достойно ее и непристойно относится к ней. Но в том случае, если эта
государственная власть перейдет в иные руки, церковь может
вызвать чрезвычайную враждебность со стороны государства и при всех
обстоятельствах будет затронута общим кризисом европейской
государственности, о котором у нас уже шла речь (с. 120).
* «Гражданский кодекс духовенства» (франц.)
126

В большинстве католических стран дело обстоит в большей или
меньшей степени подобным же образом; государство намеревается
объявить о распаде союза между троном и алтарем как о не
приносящем выгоду, но католическая церковь слишком мало
полагается на свои собственные силы и слишком захвачена поисками
внешней опоры.
Готов ли Собор к определенному решению?
Однако со стороны государства выглядело бы смешным, если
бы оно чувствовало расположение к «либеральным прелатам»,
которые могли бы доставлять беспокойство его бюрократии.
Правительству Североамериканских Штатов совершенно
безразлично, насколько ультрамонтанистами или «просвещенными»
являются их католические епископы.
* * *
Дополнение 1873. После того, как правительства давно стали
тяготиться своими отношениями с католической церковью (разве что
Луи Наполеон смог воспользоваться ее помощью для поддержания
своей власти, а Пруссия со своей стороны позволила ей все и
удостоилась благословений Пия IX), после того, как современная
демократия и индустриальный дух вызвали с ее стороны все большую
враждебность, церковь посчитала необходимым привести на
Ватиканском Соборе свои притязания в единое целое. Уже давно
существовавший «Силлабус» стал в своих важнейших чертах церковным
законом, а догмат о непогрешимости папы венчал всю систему.
Все mezzi termini* были исключены, все казавшиеся столь
полезными переходы либерального католицизма и ему подобных
полностью дезавуированы, разумные отношения церкви с
государствами были представлены как затруднительные или
невозможные; в целом положение католицизма в мире стало
невероятно сложным.
Какова же была цель? Прежде всего нужно исключить всякую
преамбулу предстоящей войны 1870 года; каждому было ясно, что
война на пороге, но и в случае победы Наполеона дело церкви вряд
ли обернулось бы лучшим образом.
Это не было просто теоретическим высокомерием. Если
проводится столь радикальное преобразование в структуре
католической церкви, и от нее требуется столь же безоговорочная
покорность, на которую она в конечном счете соглашается, то в
основании этой деятельности должна была лежать весьма
значимая практическая установка.
* Средние понятия (итал.)
127

Резкое натягивание поводьев в пользу единства могло выглядеть
необходимой противоположностью всеобщему развитию
современного духа в предвидении скорой утраты dominium temporale*,
поскольку церковь нигде не могла надеяться открыто прибегнуть
к оружию и должна была полностью исключить этот фактор из
своих расчетов.
И наконец, обратимся к нынешнему столь разному
отношению правительств к церкви. Большинство из них воспринимает
сложившееся положение вещей как исключительно
теоретическую прихоть папства, которую можно ему простить. Германия же
и Швейцария, напротив, принимают борьбу с полной
серьезностью. Самое большое затруднение состоит в том, чтобы
конституировать отлученных в новую церковь и создать для них новый
клир.
Но единственно правильное решение о разделении церкви и
государства само по себе дается с трудом, и многие государства уже
не хотят отделения, поскольку их пугает действительно
независимые религия и церковь. Как правило, точно так же рассуждают и
радикалы.
* * *
Протестантская государственная церковь, возникшая благодаря
собственным усилиям в бурях XVI века, с самого начала должна
была чувствовать свою зависимость от государства и воспринимать
ее даже более обостренно. Но без нее Реформация в большинстве
стран была бы, несомненно, похоронена, поскольку масса
неопределившихся в вере вскоре снова вернулась бы в старую церковь, а
также поскольку старая церковь и без того повела бы свои
государства на бой против государств с новой церковью. Кроме того,
существование государственной церкви было неизбежным хотя бы
ради сохранения способности к обороне.
Неизбежным было также и то обстоятельство, что церковь
превратилась в ветвь государственной власти. Запуганная и
остававшаяся для государства элементом власти все то время, пока оно
прикрывало ее своим авторитетом, церковь со времен
Просвещения все больше и больше становилась для него обузой, хотя
государство еще временно оставалось для церкви прикрытием.
Она может пойти на риск превращения из государственной
церкви в церковь народную, распавшись на множество
независимых церквей и сект, если только когда-нибудь кризис идеи
государства зайдет достаточно далеко90.
* Господство над временным (лат.)
128

Особая опасность грозит прежде всего англиканской церкви с
ее владениями, конституционными привилегиями и
высокомерием при статистически исчисляемом множестве адептов
бесправных второстепенных церквей.
Европейские державы обеспечивают непрямую поддержку
всех опекаемых или терпимых ими религий: полиция и
законодательство этих стран делают чрезвычайно затруднительным
появление каждой новой религии (которое вообще невозможно без
права на объединения и ему подобным), если таковая еще может
появиться.
Таким государством, которое внутри страны в наибольшей
степени преобразовало церковь в государственный институт и
одновременно использует ее внешним образом в качестве
политического инструмента, является Россия. Ее народ инертен и терпелив,
но зато государство прозелитично и нетерпимо (к польскому
католицизму и прибалтийскому протестантизму).
Византийская же церковь продолжает свое существование под
турецким господством даже и в отсутствии государственности в
качестве представителя и опоры византийского народного духа.
Но что стало бы в России с религией и культурой без
государственного принуждения? Религия, наверное, распалась бы, оставив
после себя немногих просвещенных и шаманствующее
большинство.
6. Религия в ее обусловленности культурой
При обсуждении вопроса об обусловленности религии
культурой речь идет о двух соприкасающихся, но разных феноменах.
Во-первых, религия частично может возникнуть в результате
обожествления культуры. Во-вторых, религия может
претерпеть существенные изменения под влиянием культур разных
времен и народов или же быть затронутой ими. И вот со
временем в средоточии самой культуры вырастает критика религии. В
особенных случаях к этому присоединяется также и обратное
влияние искусства на религию, с которым она вынуждена
считаться.
В религиях классических времен, а в большей или меньшей
степени почти в любом политеизме — ввиду того, что почти
везде в них бытуют боги войны и земледелия, — мы находим наряду
с обожествлением природы и астральных сил совершенно
наивную форму обожествления отдельных ветвей культуры91.
Первичным оказывается обожествление природы, к которому затем
прививается обожествление культуры. Впоследствии, однако,
когда природные боги превращаются в этические и культурные
129

божества, эта сторона религии в конечном счете становится
превалирующей.
Здесь нет речи об изначальном разладе между религией и
культурой, ведь обе они в высшей степени тождественны друг
другу; религия со временем обожествляет сколь угодно много
разных видов деятельности, наделяя их именами богов как их
покровителей92. Но тогда легкость, с какой творятся боги,
заставляет все-таки задуматься и вплотную подводит мифолога к
вопросу: «В состоянии ли ты действительно перенестись в это время
и к этому народу»? Однако родственного сочувствия хватит
разве только на то, чтобы лишь умозрительно представить себя в
таком мире, где каждая новая мысль немедленно находит для
себя форму поэтического обожествления, а позже — и
соответствующую себе вечную художественную форму, и где столь
многое может остаться недосказанным, поскольку высказывается на
языке искусства.
Конечно, впоследствии такая религия становится слишком
удобной мишенью для критики со стороны философии,
представляющей собой высшую ступень развития культуры. А после
философии с ее критическим греческим духом незаметно
подкрадывается и постепенно набирает силу мысль о потустороннем и,
несомненно, с помощью кесаря одним ударом кончает с этой
религией.
Политеизм германцев тоже знает своих культурных богов.
Наряду с чисто стихийными чертами, характеризующими многие
образы богов, в них проявляются и культурные черты: это
кузнецы, пряхи, ткачихи, создатели рун и др.
Аналогом этого является в средние века культ заступников и
отдельных святых, как например, св. Георгия, св. Криспина и
Криспиниана, св. Козьмы и Дамиана, св. Элигия и др. Но они
представляют собой простой отголосок античных культурных
богов93. А как бы выглядел Олимп сегодняшних промышленников,
если бы они оставалиь язычниками?
Однако никогда никакая религия не была полностью
независимой от культуры определенных времен и народов. А именно, когда
она полностью суверенно господствует, опираясь на буквально
трактуемые святые писания, и, по видимости, направляет все по
своей воле, когда она «переплетена со всей жизнью в целом», эта
жизнь, в свою очередь, неминуемо будет оказывать на нее
воздействие и переплетаться с ней. Позже религия не будет получать от
внутреннего переплетения с культурой никакой пользы, а скорее
будет ощущать угрозу, но вопреки этому религия в той мере, в
какой она сохраняет действительную жизнеспособность, будет
действовать именно таким образом.
130

В своей истории христианская церковь прежде всего
претерпевает ряд модификаций, соответствующих постепенному
вступлению в нее все новых народов: греков, римлян, германцев, кельтов.
В каждое время она становится совершенно другой религией, т. е.
каждый раз основная настроенность оказывается
противоположной прежней. Ведь человек совсем не так свободен, чтобы во имя
«откровения» абстрагироваться от культуры своего времени и
своего сословия.
Но принуждение порождает лицемерие и нечистую совесть94.
Христианство апостольских времен меньше всего
соприкасается с культурой, в нем доминирует ожидание возвращения
Господа, которое в сущности и объединяет общину. Приближается
конец света и вечность, с легким сердцем можно отринуть мир и его
соблазны, пришествие коммунизма кажется само собой
разумеющимся, а при общей умеренности и нужде — не вызывающим
сомнений, что совершенно отличается от тех обстоятельств, когда он
вступает в конфликт с духом наживы.
В эпоху языческих императоров исчерпавшую себя идею
пришествия сменяет ожидание загробного мира и Страшного суда; но
в религию со всех сторон вторгается греческая образованность и
одновременно с ней - пестрота Востока. Ереси и гностические
полурелигии, наверное, взорвали бы все изнутри, если бы оно
пребывало в покое, предоставленное самому себе: скорее всего,
именно гонения сделали возможным дальнейшее существование
одного господствующего взгляда.
Тотальное преобразование происходит во времена христианских
императоров. Церковь становится аналогом империи и ее единства
и даже превосходит их. Церковные иерархи превращаются в
могущественных персон, во власти которых находятся необъятные
сборы и бенефиции всей империи. И тогда же, с одной стороны,
одерживают победу греческая диалектика, создающая изощренные
тринитарные понятия, и догматический дух Востока, привыкший
к уничтожению инакомыслящих, что совершенно не было
свойственно классическому миру: ведь даже преследования христиан со
стороны языческих императоров не были направлены против
христианского образа мыслей. С другой стороны, влияние притока
больших масс людей в церковь сказалось в том, что место религии
занял культ, т. е. он в той мере насытил религию церемониями,
поклонением иконам, усыпальницам и мощам святых и т. д., в
какой это соответствовало потребностям этих масс, в глубине души
еще остававшихся язычниками.
Византийское христианство отличается тем, что оно является
религией закабаленной нации, и, по мере сил участвуя в
порабощении народа, оно не оказывает никакого свободного воздей-
131

ствия на его нравственность, поскольку принуждение
распространяется только научение и внешнюю дисциплину.
Ортодоксальность и строгость поста удовлетворяют потребностям жизни, а
умеренный и скупой народ легко переносит аскезу. И хотя
сирийский, египетский и африканский дух, уже начиная с VII века,
перестал оказывать влияние на Византию, но только после того, как
он свершил свое злое дело. Последующие дополнения питаются
больше славянским суеверием, верой в вампиров и т. д., там и тут
смешанными с возродившимся античным суеверием.
Христианство в Абиссинии, как и у других полностью пришедших в
упадок или духовно бесплодных народов, фактически уживается с
вполне языческим содержанием.
Что касается латинского христианства раннего средневековья,
то здесь мы прежде всего не слышим голоса германцев-ариан и
можем говорить о них только гипотетически. Главное слово
принадлежит только ортодоксальным епископам и другим иерархам.
В конце концов после крушения германского арианства, при
скорой варваризации и обмирщении епископата, единственно
оставшегося к этому времени верным ортодоксии, вся
письменная культура, как кажется, ограничивается пределами одной
организации, которая тогда и задает тон всей традиции. Сказывается
общее влияние бескультурья; лишь бенедиктинцы владеют пером
и обеспечивают определенный уровень латинского образования
(хотя благодаря своему богатству сами постоянно находятся под
угрозой обмирщения). Господствующим кругозором, который
ранее был в целом церковным, становится монастырский; люди
знают лишь свое монастырское окружение, а единичные сведения
из внешнего мира получают только в качестве дополнения. О
народной жизни того времени мы узнаем лишь в той мере, в какой
она граничит со стенами монастыря и вступает в связи с
монашеской жизнью, что, впрочем, составляло тогда одно из важнейших
жизненных отношений. Таким образом, когда возле
монастырских ворот встречались два столь различных мира — народная
фантазия и монашество — и обменивались здесь тем немногим, что
было у них общего в их жизни и в мироощущении, historiae*
отступали перед местными преданиями, легендами и annales**.
Грозило наступление времен, когда могла быть утрачена возможность
обозревать мир и мировую историю.
Население же требует от церковников только аскезы (от
имени многих, которые не нуждаются в ней) и перманентных чудес.
Отвечая (бессознательно) этим народным предрассудкам, церковь,
* Исторические сочинения (лат.)
'* Хрониками (лат.)
132

как носительница магической силы, использует ее в качестве
базиса своей светской политической власти.
Удивительным представляется тот факт, что вера в чудеса и
аскеза отходят на задний план95 после спасения империи Каролин-
гами и в период их власти (в царствование Карла Великого о них
речь почти не идет), а в IX и X вв. вновь обретают свою прежнюю
силу, так как каролингская культура снова уступает место
первобытному способу мышления народа. Мир чувств в X в. почти
такой же, что и в VI и VII вв.
На первый взгляд, христианство XI в. демонстрирует самое
безоговорочное подчинение культуры религии, какое когда-либо
существовало. Усилившееся к тому времени, вполне достойное
уважения стремление многих бенедиктинских монастырей
отступает перед клюнийским фанатизмом. Занимая в лице Григория VII
папский трон, он с этого момента обращает свои постулаты к миру.
Но следует задаться вопросом, не отражает ли само это папское
господство лишь внедрение в церковь своего рода разновидности
мирского начала, не представляет ли тот воинственный дух,
который выступал в спорах за инвеституру в образе militia S. Petri* лишь
некоторую скрытую мирскую силу тогдашнего мира и его
культуры? Идея крестовых походов во всяком случае представляла собой
смешанный, духовно-светский идеал.
XI в. осуществляет этот идеал и охвачен не только им; он
завершается мощным волеизъявлением все более и более
охватываемого пламенем Запада.
В XII в. деятельная реакция быстро распространяется на
Западе. Пробудившиеся силы, грандиозные мирские интересы
рыцарства и бюргерства бессознательно составляют конкуренцию
церкви. Сама церковь становится менее благочестивой и
обмирщается; несомненны признаки падения аскетизма — его место
занимают церковное строительство и искусство. Наступает
время светского рассудка, появляются парижские школы и великие
ереси в Нидерландах, на Рейне, в Италии, и особенно в Южной
Франции, с их частью пантеистическими, частью
дуалистическими учениями. Возникает вопрос, насколько эти ереси
свидетельствуют о вторжении элементов чужой культуры и насколько
они являются простым свидетельством религиозного подъема в
предшествующие времена. Второе, во всяком случае, верно
применительно к представителям ecclesia primitiva", вальденсов.
Затем следует период XIII—XV веков, когда церковь предстает
в облике победившей реакции, даже полиции. Средневековый
* Воинства св. Петра (лат.)
'* Церкви первоначальной (лат.)
133

уклад вновь укрепляется, привыкшая к крайним средствам
иерархия действительно заполняется крупными помещиками и
канониками, наука выступает в виде схоластики, полностью
подчиненной интересам церкви, преимущественно
нищенствующих орденов.
Народная же религия совершает в это время чрезвычайно
примечательный переход; она настолько тесно переплетается с
тогдашней народной культурой, что трудно сказать, которая из них
преобладает. Народная религия вступает в союз со всей
внутренней и внешней жизнью человека, со всеми ее душевными и
духовными способностями вместо того, чтобы вести с ними борьбу.
Народ, отмеченный высокой религиозностью, серьезно занятый
спасением своей души, в первую очередь именно с помощью дел
служения, уже не может искать выхода в пантеизме и дуализме.
Мистики также ортодоксальны и непопулярны. Люди очень
пекутся о непрерывности культа даже при отлучении. Глубокое
погружение в страсти Христовы, приобретший чрезвычайное
значимость культ гостии и служение Марии - все это уже имеет
значение как принципиальный протест против всякой ереси. В
наивно политеистическом культе заступников, патронов города и
цеховых святых96 проявляется действительное разделение
божественной силы. Вспомним также популярные сказания о Марии,
духовные драмы, множество обычаев того времени, наивность
религиозного искусства.
Несмотря на все злоупотребления, пытки, отлучения и т. д.
религия данной эпохи имела то большое достоиинство, что она
широко вовлекала в служение себе все высшие способности человека,
особенно фантазию. В то время как иерархия подчас становилась
в высшей степени ненавистна народу, религия была
действительно народной — не только доступной массам: они жили ею, она была
их культурой.
Здесь можно было бы задаться вопросом, не является ли
истинным признаком жизненности религии то обстоятельство, что она
всякий раз на свой страх и риск соединяется с культурой?
Христианство свидетельствало о своем росте пока оно использовало
новую догматику, культовые и художественные формы, т. е. вплоть
до Реформации. И только в последние времена появились на
горизонте сомнительные приметы: бесстыдная жажда власти
высших чинов, внушающие ужас папы, рост могущества дьявола в
процессах над ведьмами (частью инспирированных как народом,
так и доминиканцами).
Реформационное христианство сводит спасение к одному
внутреннему процессу, то есть, к оправданию верой и к снисканию
благодати посредством веры, наряду с которыми кальвинизм выд-
134

вигает учение о благодатном избрании. Именно в
противоположность католическому принципу деятельного служения и
устанавливается в качестве главной догмы новое учение. Как
переменчивы все эти доведенные до крайности положения!
И вот религия «очищена», то есть она остается теперь без
всяких внешних дел и обязательств, в которых, как представляется,
повсеместно находит себе убежище деятельное служение. Она
больше не должна иметь ничего общего с одной из
могущественных способностей человека — с фантазией, как исключительно
греховной и мирской, вводящей в заблуждение потенцией, и ей
для этого следует «стать устремленной вовнутрь». Для этого
необходимы были досуг и образование, то есть, непопулярные
средства, в той мере, в какой они добиваются общего содействия без
применения силы. Ко всему этому необходимы и огромные
усилия, чтобы удержать оставшуюся, ничем не занятую фантазию от
побочных проявлений. Это стало главной причиной того, что
Контрреформация, по крайней мере в искусстве, вновь
насильственно восстановила связи с народной фантазией; помпезность стала
характерной чертой барокко.
Далее последовала реставрация религии в ее
раннехристианском понимании со своим вечно значимым смыслом. Но
произошло это в весьма отдаленную от нее эпоху, среди захваченных
производственным духом, мощно поднимающихся народов, во
времена бурного подьема образования, который впоследствии под
давлением двух ортодоксии - католической и протестантской —
был вынужден облечься в форму молчаливого почитания.
Вдвойне (в качестве фантазии, то есть искусства и
преображения жизни, и в качестве образования) отвергнутая и
порабощенная культура направила тогда свою энергию в русло скрытого
мятежа вплоть до XVIII в., когда в литературном движении открыто
выразился дух отвержения, проявивший себя по отношению к
католической церкви в форме чистого отрицания, а по отношению
к протестантской - как претворенный в универсальный разум, как
переход в Просвещение и гуманизм, а также в качестве
индивидуальной религиозности, соответствующей душевному миру и
фантазии отдельного человека. В конечном счете и официальный
протестантизм, обязанный своим происхождением духовному
процессу, уже не мог не идти на уступки.
Остановимся на более современном отношении христианства к
культуре. Прежде всего, культура в качестве научного
исследования и философии показывает христианству его человеческое
происхождение и его обусловленность человеческим, она
рассматривает священные тексты как обычные тексты.
Христианство, возникнув, как и все религии, в совершенно некритически
135

воспринимаемые моменты жизни и в среде воодушевленных и
абсолютно не терпящих возражения людей, уже не может в sensu
proprio* и в буквальном значении утвердиться относительно
какой-либо всесторонней духовной жизни. В свете рационального
воззрения на природу и историю попытка утвердить нечто
запредельное представляется невозможной. И чем настойчивее
делается такая попытка, тем упорней противная сторона
склоняется к критике и исключению всего мифического. При этом все
же следует осознавать, что в наше время господства
односторонней культуры нам трудно верить и представлять себе, во что
другие люди когда-то верили и в какой форме они это выражали. Мы
неспособны ясно понять в далеких от нас временах и народах ту
односторонность и упорство в мученичестве, которые
оказываются неизбежными при религиозных кризисах становления.
Мораль, отделенная от религии, пытается по мере
возможности стать самостоятельной. Религии в позднейшие времена охотно
опираются на мораль в ее различные формах, утверждая свое
родство с ней. Однако против этого существуют два возражения. Во-
первых, в теоретическом плане это концепция существования
нравственности, независимой от религии и основанной
исключительно на внутреннем зове. Во-вторых, тот факт, что в общем и
целом нынешняя практика долженствования определяется в
бесконечно большей степени чувством чести и чувством долга как
таковым, чем религией. Отчетливые свидетельства этого мы
находим еще во времена Ренессанса. Искусственные христианские
прививки к ветви добрых нравов всегда, однако, оставались
безрезультатными. Правда, остается спорным, долго ли еще устоит
чувство чести в качестве «последней дамбы на пути всеобщего
потопа».
Особым свидетельством отделения морали от христианства
является, в частности, сегодняшняя, исходящая из
оптимистических предпосылок, филантропия: стремясь помогать людям и
способствовать их деятельности, она скорее является коррелятом
духа предпринимательства и утверждения посюстороннего мира,
чем плодом христианства, которое практикует лишь раздачу
собственности или же милостыню. Поскольку, далее, мы
наблюдаем ускоренный прогресс в распространении либеральных
представлений о потустороннем, мораль абстрагируется от идеи
будущего воздаяния. И в целом современный дух претендует на
толкование великой загадки жизни независимо от христианства.
В-третьих, мирская жизнь и ее интересы, не говоря уже о той
разновидности оптимистического мировоззрения, которая наде-
* В собственном смысле (дат.)
136

ется достичь идеального состояния на земле, становятся сильнее,
чем все остальное. Могучее движение, утверждающее временное
и мирское, и разнообразные формы труда, включающие также
свободную духовную деятельность, когда в материальном
смысле уже нет свободного времени для созерцания, — все это
находится в резком противоречии с реформационной доктриной,
которая (идет ли речь об оправдании или об избрании по благодати)
сама по себе трудна для постижения и, кроме того, никогда и не
могла бы быть доступна каждому. Однако полный контраст
обнаруживается при сравнении самого раннего христианства с
более изощренным христианством наших дней (за исключением
разве что траппистов). Нас уже не устраивает смиренное
самоуничижение и рассказ о правой и левой щеке; мы хотим
утвердить сферу общественной деятельности там, где мы родились;
нужно работать и зарабатывать много денег, вообще позволять
миру вторгаться в любую область, даже если мы ненавидим
красоту и наслаждение. Короче, при всей нашей религиозности мы
все-таки не хотим отказываться от преимуществ и благодеяний
новейшей культуры и тем самым вновь даем еще одно
доказательство такого преображении, какое претерпело представление
о потустороннем мире.
Кальвинистские страны, которые еще со времен Реформации
были самыми предприимчивыми, пришли к компромиссу
англоамериканского типа между кальвинистским пессимизмом в
теории и ненасытным приобретательством на практике. Тем самым
они оказали большое влияние на страны остального мира, но,
надо полагать, не могли серьезно относиться к своему
представлению о petit nombre des élus*.
Вызывающим сомнение средством современной ортодоксии
является согласие на «солидарность консервативных интересов»,
на примыкание к государству, которое уже не слишком готово к
взаимопониманию, на поддержание мифа любой ценой и т. д.
Однако христианство так или иначе возвратится к своей
фундаментальной идее о страданиях этого мира; но как на достаточно
долгий срок возможно будет совмещать волю к жизни и
творчеству в нашем мире с подобной идеей — об этом мы судить не
можем!
* * *
Дополнение 1871. Кто может сказать, не стоим ли мы на пороге
великого религиозного кризиса? Зыбь на поверхности мы заме-
* Небольшом числе избранных (франц.)
137

чаем быстро, но фундаментальное изменение — только через
десятилетия.
* * *
В конечном счете в качестве дополнения к ранее изложенному
(с. 129) можно сказать и о специфической обусловленности
религии искусством и поэзией.
Как искусство, так и поэзия с давних пор в высшей степени
способствовали выражению религиозного. Но всякая вещь,
получив свое выражение, опредмечивается и развенчивается.
Уже язык совершает предательство по отношению к вещи: «ut
ubi sensus vocabulum regere debeat, vocabulum imperet sensui»97, и
это усугубляется тем фактом, что неисчислимое множество
людей которые, не будучи призваны к этому, должны были бы иметь
дело с вещами, довольствуются тем, что могут обойтись
словами.
Полнейшее предательство совершает искусство тогда, когда
оно, во-первых, разбалтывает смысл религии, т. е. удаляет из
религии начало глубокого благочестия и заменяет его зрением и
слухом, утверждает образы и события вместо чувств, лишь на
мгновение обостряя их восприятие. Во-вторых, искусству доступно
высокое и независимое свойство, вследствие которого, однако,
оно реально заключает со всем существующим на земле только
временные союзы, ждущие своего расторжения. И эти союзы
очень свободны, поскольку искусство может только загораться
религиозными и иными задачами, но самое существенное
извлекает из своей тайной жизненной основы.
Правда, придет время, когда и для религии станет очевидным,
как свободно обходится со своими предметами искусство, как оно
по своему усмотрению преобразует материю и т. д. Она возьмется
тогда за опасную во все времена реставрацию робкого, ушедшего
в прошлое стиля - стиля иератического, который должен
изображать в вещах только священное. Это стиль, отвлеченный от
тотальности живого явления и обладающий свойством естественным
образом наряду с присутствующей в нем полнотой
одушевленности (ибо такого рода искусство вкусило от древа познания),
ожидать еще и присутствия чего-то великого.
С этим связаны брюзжащая манерность и осмотрительность
современного католического искусства и музыки. И кальвинизм,
и методизм слишком хорошо понимают, почему они вынуждены
силой изгонять искусство, так же как это знал и ислам.
Возможно, в этом случае мы имеем дело с неосознаваемым влиянием
пессимизма раннего христианства, который не был настроен изобра-
138

жать что-либо даже и в том случае, если бы греховность твари не
отбила у него охоту к ее изображению.
Все дело заключается в природных качествах, присущих
народам и религиям. Непосредственным отражением всего этого
являются времена, когда искусство помогает определять
содержание религии. Так, например, было, когда Гомер и Фидий
создавали для греков их богов, когда в средние века круг образов,
особенно в изображении Страстей, выстраивал в
последовательности весь порядок богопочитания и молитв, или когда
религиозно-церемониальная греческая драма выражала в созданных ею
образах coram populo* высшие вопросы бытия, а католические драмы
средневековья и autos sagramentales" отдавали на откуп грубой
народной фантазии священные события и деяния, нисколько не
боясь профанации98.
Действительно, искусство оказывается удивительно
навязчивым союзником религии и даже в самых щепетильных
обстоятельствах не дает изгнать себя из храма; оно представляет религию в
образах, даже если она утратила свой свет (по крайней мере для
образованных людей и даже для некоторых художников,
например, для Пьетро Перуджино). В поздней Греции, в Италии эпохи
Ренессанса религия продолжает жить (исключая суеверие) по сути
лишь в форме искусства.
Но религии весьма ошибаются, полагая, что искусство просто
состоит у них на службе.
Искусство в лице своих высших и главных представителей не
служит даже той или иной профанной культуре, хотя часто и
складывается подобное впечатление, когда умелые и знаменитые люди
снисходят до иллюстраций филистерской литературы.
* Перед народом (лат.)
** Священные действа (исп.)

IV
Исторические кризисы
Если в предшествующих рассуждениях речь шла о постепенных и
длительных воздействиях и переплетениях великих мировых сил,
следующих одна за другой или соседствующих друг с другом, то в
настоящем случае мы хотели бы обратиться к процессам
ускоренного характера.
Они демонстрируют свое громадное отличие, а наряду с ним все
же и удивительное сродство во многих отдельных чертах,
основанное на общем для них всех человеческом начале.
Тем не менее, необходимо предварительно выделить
простейшие кризисы, протекание и воздействие которых нам
недостаточно известно, или те, о которых мы можем догадываться,
основываясь на их более поздних состояниях.
К ним относятся древние переселения народов и нашествия.
Они происходили либо в силу внутренней необходимости, как
переселение этрусков из Лидии в Италию, либо в силу традиции
ver sacrum (весны священной) у древних и, в особенности, у
народов Средней Италии, либо в результате внезапного
внутреннего волнения, как при восстании номадов для великих завоеваний
вследствие появления в их среде крупных индивидуальностей
(монголы под началом Чингисхана и арабы под руководством
Мухаммеда).
Наивные народы в таких случаях рассматривали чужие земли
как дар их собственных национальных богов и под их же
поручительством осуществляли искоренение туземных обитателей этих
земель, как например, израильтяне в Ханаане.
Несколько легковесно-оптимистическое представление о
плодотворности подобных нашествий мы находим у Лазоля".
Опираясь исключительно на событие германского нашествия на
Римскую империю, он пишет: «Всякий великий народ, когда он в
своей совокупности уже не может больше нести в себе известный
нерастраченный заряд природных сил, которые могли бы осве-
140

жить и омолодить его, приближается к своей гибели и может
возродиться благодаря затопляющей его варварской силе».
Но ведь не всякое нашествие есть омоложение, а лишь такое,
которое осуществляет молодой, несущий культуру народ по
отношению к народу со старой культурой.
Монголы — поскольку мы имеем здесь дело не с post hoc*, а с
propter hoc** - оказали на азиатское магометанство воистину
смертоносное воздействие, после которого его духовные
производительные силы, бывшие до этого на высоком уровне развития, уже
не смогли подняться. Напротив, ничто не доказывает, что сразу
после Чингисхана появились какие-либо великие персидские
поэты; те, что нам известны, или родились и получили образование
еще перед его нашествием, или же, подобно суфиям, вообще не
зависели от своего земного окружения. Кризисы, правда,
порождают великое, но оно может стать в своем роде и последним. Даже
и то, что две-три последующие, полностью мусульманизирован-
ные монгольские династии еще строили роскошные мечети и
дворцы, мало что доказывает. В целом же все монголы (в той мере,
в какой они не включали в себя турок) были совсем чуждой и
духовно уступающей расой, о чем свидетельствует их высший
духовный продукт, а именно Китай.
И даже высокоразвитые кавказские расы вследствие своей
воинственности и расположенности к кочевничеству в сочетании со
специфической религией оказались обреченными на
перманентное варварство, то есть, на неспособность влиться в более
высокие культуры, как например, османские турки в качестве владык
прежней византийской империи.
Сам ислам уже несет с собой некоторое варварство, мы видим
в этом случае противоречие между двумя религиями —
порабощающей и порабощенной. Сюда присоединяются отсутствие
возможности совместного проживания (Konnubium), постепенное
привыкание к постоянному дурному обращению и даже
медленное искоренение порабощенного народа, при инфернальном
высокомерии победителей, их привычка к полному презрению
человеческой жизни; превращение этого господства над другими в
составную часть их пафоса.
Спасение же возможно только при совместимости обоих
народов на одной территории, а для исцеляющего совместного
проживания эти народы должны по крайней мере принадлежать к
одной расе, если исключить возможность последующего
подъема расы, стоящей на более низкой ступени развития. И даже в
* После этого (лат.)
" Вследствие этого (лат.)
141

этом случае все будет выглядеть скорее распадом. Вспомним
дикое запустение германских королевств, сложившихся на
территории прежней Римской империи. То, что германцы вели
ужасную жизнь, проявляется в противоречащих их национальному
характеру изменах. Создается впечатление, что германцы
утратили свойственные их расе качества и взяли от римлян только
худшее. Но со временем положение устоялось, и возникли
подлинно новые нации; надо было только долгое время терпеть.
Итог: существует здоровое варварство, в котором дремлют в
скрытой форме высокие качества, но существует также и чисто
негативное и разрушительное варварство.
Далее, можно очертить представление о войне как о кризисе
народа вообще и как о необходимом моменте для более высокого
развития100.
К убожеству всего земного относится то, что отдельный
человек только тогда достигает, как ему кажется, полного осознания
своей ценности, когда он сравнивает себя с другими и в
зависимости от обстоятельств действительно дает им это почувствовать.
Государство, закон, религия и нравственность прилагают все
усилия, чтобы обуздать подобную склонность единичного человека,
то есть, загнать ее вглубь индивидуума. Тогда открытое
следование этой склонности станет для отдельного человека
смехотворным, невыносимым, пошлым, опасным, предательским.
Однако, взаимная агрессия под тем или иным предлогом
временами становится для некоторых народов допустимой и
неотвратимой. Главный же предлог — это якобы отсутствие для
народа иного выхода: «если не мы это сделаем, то сделают другие».
Множество самых разнообразных внутренних причин
возникновения войн, зачастую чрезвычайно сложных, мы оставляем пока
вне нашего рассмотрения.
Народ действительно в полной мере познает силы своей нации
только в войне, в соперничестве с другими народами, поскольку
лишь тогда проявляется эта сила. И народ впоследствии будет
стремиться достигнуть этой точки, чтобы закрепиться на ней;
масштаб его притязаний в общем увеличивается.
Как философское обоснование благодетельности войны
приводят изречение Гераклита: πόλεμος πατήρ πάντων (война — отец
всего). Лазоль делает вывод (S. 85), что антагонизм — причина всякого
становления: лишь из спора противоположностей возникает
гармония, rerum concordia discors101 или discordia Concors102, где имеются в
виду движущие живые силы, а не силы такого рода, когда одна -
победоносная, а другая — раздавленная. Да, выходит, что война есть
нечто божественное, мировой закон, присутствующий во всей
природе, — ведь не случайно у индийцев был бог разрушения, Шива. Воин
142

исполнен пафоса разрушения, войны очищают атмосферу как
грозовые ураганы, укрепляют нервы, потрясают души, утверждают
героические добродетели, на которых первоначально строились
государства в противовес расслабленности, фальши и трусости. Вникнем
же в слова Г. Лео о «свежем и веселом ветре войны, который
выметет весь золотушный сброд».
Наш итог: люди остаются людьми как в мире, так и на войне;
бедствие земного бытия они равно разделяют в обоих случаях. В
целом же господствующим оказывается значительный оптический
обман в пользу тех партий и представляющих их индивидуумов, с
интересами которых как-то совпадают наши интересы.
Длительный мир не только расслабляет, он способствует
появлению множества плачущих, боязливых, жалких существ, которые
без него не могли бы появиться, но теперь с громким воплем кое-
как цепляются «за право» существовать, занимают места,
принадлежащие подлинным силам, и коптят небо, а в общем
оскверняют национальное достоинство. В войне вновь восстанавливается
уважение к истинной силе, жалкие же существа по крайней мере
принуждаются к молчанию.
Таким образом война, которая представляет собой подчинение
всей жизни и собственности задаче достижения одной внезапной
цели, обладает громадным нравственным превосходством над
чисто насильственным эгоизмом отдельного человека; она
развивает силы для служения всеобщему, причем именно высшему
всеобщему, выражаясь в дисциплине, которая одновременно дает
выход высшей добродетели героизма. Действительно, она одна
раскрывает перед людьми величественное зрелище
универсального подчинения всеобщему.
И поскольку, далее, только действительная сила может
гарантировать долгий мир и безопасность, а война утверждает
действительную силу, то в такой войне заключен будущий мир.
Но война должна быть по возможености справедливой и
почетной, прежде всего, оборонительной войной, как греко-персидская
война, которая способствовала всестороннему развитию сил
эллинского мира, или война Голландии против Испании.
Затем, это должна быть действительно война за общее
существование. Перманентные мелкие распри, например, заменяют
войну, но не обладают ценностью кризиса; зачинщики
междоусобиц в Германии XV в. очень удивлялись, сталкиваясь со
стихийной силой, подобной силам гуситов.
Но и дисциплинированные кабинетные войны XVII и XVIII вв.
приносили не более чем беду.
Совершенно особый случай представляют собой современные
войны; хотя они и являются составными частями огромного все-
143

общего кризиса, но каждая из них сама по себе не обладает ни
значимостью, ни размахом подлинного кризиса; гражданская
жизнь остается при них в своей старой колее, и именно жалкие
плачевные существа продолжают свое существование. Эти
войны, однако, оставляют после себя невероятные долги, т. е. они
подготавливают самый значительный кризис в будущем. И сама
их краткость лишает их ценности в качестве кризисов:
отчаянные силы не обретают полноту своего напряжения, а потому и не
могут победоносно утвердиться на поле сражения. Между тем
только благодаря им могло бы осуществиться действительное
обновление жизни — другими словами, примиряющее
упразднение старого существования новым, исполненным
действительной жизни.
В конце концов, нет необходимости, как и в случае с
названными выше нашествиями, предрекать при каждом обнаруженном
разрушении некоторое, якобы следующее отсюда, омоложение.
Наш земной шар, возможно, уже постарел (при этом неважно,
насколько стар он sensu absoluta*, т. е. насколько быстро он
вращается вокруг Солнца, ведь он может быть при этом весьма
юным). Нельзя предвидеть, когда окостеневшие великие страны
обретут новую возможность после прохождения их звездного часа
вступить в новый; таким же образом и целые народы могут
подвергнуться уничтожению, не продолжив своего существования в
качестве элементов в составе других народов.
Тем более, что часто справедливое сопротивление
оказывается совершенно бесполезным, и самое большое, что здесь можно
сделать, — это по крайней мере сохранить, как это сделал Рим,
славу Нуманции для следующих веков, да и то в таких случаях,
когда победитель оказывает уважение к величию покоренных.
Жалким выглядит допущение, что любое событие включено в
некий проект мироустройства; это служит плохим оправданием
для его реализации, поскольку всякое успешно осуществленное
насилие является по меньшей мере скандальным, т. е. плохим
примером. Единственным уроком, вынесенным из удавшегося
злодеяния, совершенного сильнейшим, следует считать, что
земную жизнь вообще не стоит оценивать выше, чем она того
заслуживает.
Прежде всего, следует дать общую характеристику кризисов.
Еще в далекой древности нации нередко распадались в
результате выступления классов и каст против деспотизма или
гнетущего священного права; в обоих случаях вступает в действие рели-
* В абсолютном смысле (лат.)
144

гия, и на этом пути могут появиться новые народности и религии.
Однако, мы недостаточно знаем о протекании духовных
процессов.
Затем следуют многочисленные, но уже более известные нам
кризисы в греческих государствах, которые происходят в
круговороте царской власти, аристократии, тирании, демократии и
деспотии. Они подлинны, но локальны и могут быть приведены
только для беглого сравнения; в Греции процесс рассеялся на
множество отдельных локальных процессов, и даже
Пелопоннесскую войну нельзя считать великим национальным кризисом,
который мог бы рассматриваться в качестве перехода к великой
державе. Этого не произошло ни при македонской власти, ни даже
под господством Римской империи, которая оставила за
опустошенной Грецией столько автономии, и даже свободы взимания
налогов, что могло сохраниться представление о сохранности
полиса.
Риму же, при всех его так называемых революциях, удалось все-
таки избежать настоящего, великого, глубинного кризиса -
другими словами, протекания истории под господством масс. Рим уже
был мировой империей прежде, чем начались революции. В
Афинах V в. массы, составляющие господствующий город, хотели
править империей в 18 миллионов душ, обладая аттической
гегемонией, пока по этой причине не погибли и империя, и город. В
отличие от них, власть в Риме все время переходила от одних
могущественных лиц к другим. При этом у Рима в те времена уже не
было таких врагов, какими были для Афин Спарта и Персия;
Карфаген и диадохи уже давно были разгромлены, и Рим имел дело
уже только с постоянной опасностью в лице кимвров, тевтонов и
Митридата.
Атак называемые гражданские войны, начиная с Гракхов, дают
следующую картину: против пользующегося исключительными
благами, все более и более вырождающегося нобилитета
выступают обедневшие граждане, латины, италики, рабы. Правда,
руководят ими прежде всего сами nobiles в лице своих отдельных
представителей, пусть даже и в качестве народных трибунов, или таких
людей, как Марий. Сам же нобилитет, связанный огромными
масштабами уже имеющейся у него или ожидаемой из провинций
собственности, может, во-первых, уступать только в малом, а,
во-вторых, удерживается в состоянии осады, благодаря его собственным
разоренным сыновьям - таким, как Катилина.
Затем Цезарь, узурпировав власть, спасает Рим от всех
настоящих и будущих катилинариев. Он не стремился к военному
деспотизму, но фактически решал все благодаря своим преданным
солдатам. Потому и так называемая последняя гражданская вой-
145

на, которую вели его избалованные наследники, также является
делом солдат.
Семейство Юлиев затем спокойно завершило искоренение
нобилитета, начатое Марием и гражданскими войнами. Империя же
тогда действительно означала мир, несомненно обеспечивающий
безопасность внутри государства. Революции в отдельных
провинциях имели свои особые, очевидные причины в социальных
отношениях, как, например, галльские восстания против aes alienum*
или восстания Флора и Сакровира во времена Тиберия. Или же
это были яростные вспышки религиозного характера, как,
например, восстание иудеев под началом Бар-Кохбы при Адриане. Все
это носит чисто локальный характер.
Единственной опасностью остается склонность как
преторианцев, так и пограничных легионов к провозглашению императоров.
Сюда относятся и так называемые кризисы после смерти Нерона
и Пертинакса, которые являются грозными мгновениями, но не
истинными кризисами. Никто не хочет изменять форму империи,
великие императоры занимают армии великими войнами; в
конечном счете узурпаторы III столетия играют воистину спасительную
роль. Делалось все мыслимое, чтобы Рим оставался тем, что он
есть. Дух римского господства всегда продолжает быть достаточно
сильным и в провинциалах, например, в императорах-выходцах из
Иллирии, чтобы удерживать целое на плаву.
Рекомендации к совершению органических изменений и
другие благие советы, которые временами пыталась давать тогдашним
императорам наша новейшая наука, в любом случае опоздали. И
пока Рим существовал, уже ничего не менялось по произволу и тем
более по практическому умыслу, но живущие в нем проживали
свою жизнь так, как она складывалась.
Под властью Константина и его преемников существование
империи продлевается постепенным становлением
ортодоксально-христианского общества и церкви, встраивающейся в
основание разваливающейся империи. И все время ее существования она
должна заимствовать силу у светской власти в деле беспощадного
преследования ариан и язычников. И наконец, когда уже
ортодоксия полностью организована и берет под свою сень какую-то часть
традиции древности, империя может отмереть.
Подлинные кризисы вообще-то редки. В различные времена
гражданские и церковные дрязги наполняли воздух весьма долгим
и громким шумом, не вызывая при этом никаких витальных
преобразований. Примерами таких событий, при которых
политическая и социальная основа не претерпевает потрясений и даже не
* Долгов (лат.)
146

ставится под вопрос и которые в силу этого также не могут
считаться подлинными кризисами, являются война английских Алой
и Белой Роз, в которой народ следовал за двумя дворянскими
придворными партиями, и французские реформационные войны, где,
собственно, все дело решалось между двумя дворянскими
фракциями, и речь шла о том, будет ли король стоять над ними или
присоединится к какой-либо одной из них.
Возвращаясь к Риму, заметим, что истинным кризисом в
данном случае можно считать лишь Великое переселение народов.
Оно в высшей степени отражает его характер: слияние новой
материальной силы со старой продолжает свое существование в
духовной метаморфозе, превращаясь из государства в церковь.
Этот кризис не схож ни с одним из известных нам и
оказывается единственным в своем роде.
Между тем, анализируя кризисы в истории великих культурных
народов, но учитывая при этом и несостоявшиеся кризисы, мы
выводим отсюда следующий универсальный феномен.
При чрезмерно усложнившемся жизненном состоянии, где
государство, религия и культура в своих в высшей степени
абстрагированных формах горизонтально и вертикально рядополагаются
друг с другом, где большинство вещей в их тогдашнем устроении
теряют свою вполне оправданную взаимосвязь с истоками, один из
элементов должен со временем обрести безмерный масштаб или
власть и по закону земного бытия злоупотреблять ею, в то время
как остальные элементы должны претерпевать столь же
безграничное ущемление.
Однако подавленная сила может при этом в зависимости от
своей предрасположенности или утратить, или повысить свою
пластичность, а дух народа в высшем смысле этого слова может
осознать свое приниженное положение. В последнем случае где-
то каким-то образом прорывается энергия, благодаря которой
внешний порядок вещей нарушается. Он или подавляется -
против чего господствующая власть, если она достаточно
проницательна, находит противоядие, - или же это, неожиданно для всех,
вызывает кризис всего общего состояния, распространяющийся в
колоссальном масштабе на все столетие, на все или многие
народы одного формационного круга. Ведь от этого зависят сами по
себе нашествия вовне и извне. Мировой процесс внезапно
обретает пугающую быстроту; стадии развития, на которые в других
условиях требуются века, кажутся пролетающими за месяцы и
недели, как летучие фантомы, и на этом завершаются.
Возникают вопросы, какие кризисы можно было бы ослабить
и почему этого не произошло.
147

Кризис Римской империи ослабить было нельзя, поскольку он
имел своим основанием стремление молодых, плодотворных
народов к занятию южных, обезлюдевших земель; оно было
разновидностью физиологической компенсации, отчасти протекавшей
вслепую.
Аналогично развивался и процесс распространения ислама.
Сасаниды и византийцы должны были быть совсем другими, чем
они были, чтобы суметь противостоять тому фанатизму, который
обещал погибшим рай, а победителям — наслаждение господством
над миром.
Напротив, в существенных моментах можно было ослабить
кризис Реформации и, весьма вероятно, смягчить казусы
Французской революции.
В Реформации возможно было бы удовлетвориться реформой
клира и умеренным, остающимся под полным контролем
господствующих слоев уменьшением церковной собственности.
Генрих VIII и Контрреформация доказывают, что вообще было
возможно. Ведь тогда в обществе царило недовольство, а в
сознании людей не было всеобъемлющего позитивного идеала новой
церкви.
Но уже сложнее было избежать насилия во Франции в 1789 году,
поскольку в умах образованных слоев общества господствовала
некая утопия, а в массах накопились опыт ненависти и ожидание
мщения.
Однако касты, как иерархия в целом, так и старая французская
знать, были абсолютно неисправимы, даже при том, что многие
отдельные индивиды ясно видели раскрывающуюся бездну. В этот
момент более досадным было желание сохранить единство с себе
подобными и при этом несомненно погибнуть, чем быть обязанным
пережить всеобщий потоп хотя бы в возможности. Даже
независимо от подобного вероятностного рассуждения, дела уже могли
находиться в слишком плачевном состоянии, чтобы касты
оказались способными исправиться. Здесь, наверное, могло сыграть
свою роль возобладавшее предвидение того, что какое-либо
могущее появиться движение оказалось бы под властью иных,
внешних ему стихий.
Вопрос о том, является ли дух времени, распространяющий
кризисы, простой суммой многих сходно мыслящих единичных
субъектов, или, скорее, как думает Лазоль (S. 24 f.), высшей причиной
их брожения, можно оставить пока в стороне, так же как и
вопрос о свободе или несвободе вообще.
В конечном счете, стремление к периодическим великим
изменениям лежит в самом человеке, и какой бы степени среднего
человеческого счастья он ни достиг, он вместе с Ламартином в один
148

прекрасный день (и это совершенно правильно!) воскликнет: «La
France s'ennuye!»\
По-видимому, важной предпосылкой возникновения кризисов
являются очень хорошо развитая система сообщения и
распространение уже сходного способа мышления о разнообразных
предметах на большие расстояния.
И вот, когда пробьет час и будет готов настоящий материал,
самые разные люди, едва ли знающие друг о друге, будут
захвачены им через сотни миль с быстротой электрического разряда.
Сообщение летит по воздуху, и в каждом единичном событии, о
котором идет речь, люди постигают все, пусть даже это звучит как
глухое: «нужны перемены».
Именно во время Первого крестового похода громадные
массы людей после первой проповеди поднялись в течение немногих
месяцев, даже недель, навстречу новой неведомой родине или
верной смерти.
Точно так же случилось и во время Крестьянской войны,
когда одновременно на сотнях маленьких территорий крестьяне были
захвачены одним чувством.
Хотя Франция в 1789 г. достигла определенной однородности
в своей структуре, и сообщение было активным, оно было далеко
не таким, как сейчас; только взамен этого образованные слои
отличались очень большой однородностью мышления.
В противоположность этому можно утверждать, что наше
время, с его непрерывной системой сообщения, менее расположено
к кризисам и что избыток времени, остающегося для чтения,
рассуждений и поездок, даже в обычной жизни скорее притупляет
человека. Правда, если вдруг кризисы все же наступят, железные
дороги сыграют в этом свою роль, о двойственности которой мы
будем еще иметь возможность поговорить.
Городское население более подвержено кризисам в силу его
склонности к рассуждениям и более доступно влиянию демагогов,
но во времена различных кризисов ужасные опасения, возможно,
вызывает сельское население.
Что касается физиогномики начальной стадии кризиса, то
бросается в глаза прежде всего негативная, обвинительная сторона,
совокупный протест против прошлого, смешанный с образами,
пугающими еще большей, невиданной силой. И если последние
переоцениваются Бэконом103, все же они являются чем-то, что
способствует прорыву, т. е. разрушению публичного порядка в его
существующей форме. Здесь свое роковое влияние оказывают в
* «Франции скучно!» (франц.)
149

особенности те взвинченные натуры, которые после первых же
эксцессов превращаются в сигнальщиков бедствий.
Кризис, начавшийся под влиянием одного фактора, влечет за
собой мощный попутный ветер многих других обстоятельств,
когда все отдельные участники кризиса остаются в полном неведении
относительно той силы, которая будет определять ход событий. И
отдельные субъекты, и массы в общем списывают на счет
последнего предшествующего состояния все то, что их гнетет, в то
время как причиной этого являются по большей части такие вещи, в
которых сказывается несовершенство самих людей. Для того,
чтобы убедиться в этом, достаточно бросить лишь один взгляд на
убожество всего земного, на рачительность природы в ведении дел
человеческой жизни; правда, как правило, господствует мнение,
что история делает это лучше, чем природа.
В конечном счете, в этом участвуют все, кто хочет иного
порядка, чем был до сих пор.
А ответственными за все предыдущее состояние делают
исключительно тех, кто отвечал за него в прошлом, поскольку уже
хотят не только что-то изменить, но и осуществить возмездие, а к
мертвым подступиться уже нельзя.
Пошлое геройство по отношению к такого рода виновным, в
особенности, когда можно их поодиночке настичь и преследовать,
сопровождается страшной несправедливостью относительно
всего предшествующего: все выглядит так, словно одна половина
вещей подверглась разложению, а другая с уже давно существующим
напряжением ждет всеобщих перемен.
Единственно благодаря слепой коалиции всех тех, кто хочет
каких-то перемен, вообще оказывается возможным выбить клин
из-под существующего положения вещей; без них старые
установления, хороши они или плохи, утвердились бы навсегда, т. е.
вплоть до гибели соответствующей нации.
При таких обстоятельствах, правда, могут складываться такие
союзы, которые в самом начале радостно бросаются навстречу
кризису, и он не может остановить их, даже если возникнут
подозрения, что со временем они отстранят инициаторов
революции, и уже другие силы смогут повести ее дальше.
И пока стоит вопрос, в какой мере может идти речь о
достижении желанного или просто достойного быть желаемым, история
прибегает для этого к совершенно невероятным способам и
поднимает ни с чем не сравнимый шум. Подобный феномен
обнаруживается также и в жизни отдельного человека: с огромным
пафосом принимаются решения, которые должны вызвать к жизни
нечто необычайное, однако впоследствии оборачиваются
ординарной, но необходимой судьбой.
150

А сейчас речь пойдет о позитивной, идеальной стороне
человеческих начинаний. Она связана с тем, что действительное
начинание принадлежит не самым убогим, а самым возвышенным;
именно они окружают блеском возникающий кризис, с помощью
красноречия или иных личных дарований.
И вот начинается великолепное сумасбродство надежды, на
этот раз в колоссальных масштабах, для целого огромного слоя
народа. В массах протест против прошлого смешан так же с
блистательными, фантастическими образами будущего, что
было бы невозможно при хладнокровном рассуждении. Порой
в этом может проявляться глубинная черта того или иного
народа, а может быть, здесь сказываются ревматические спазмы
старения, заглушаемые требованиями предстоящего
омоложения общества. В ответ на уговоры Медеи Пелиды варят в
чудодейственной воде своего собственного отца, но он остается
мертвым.
Засвидетельствовано, что в такие кризисные времена снижается
число обычных преступлений: даже злодеи оказываются
захваченными величием момента104. И даже Шамфор, оставаясь в своих
«Максимах» и «Характерах» при оценке земной жизни в целом
заядлым пессимистом, с началом революции становится
воинственным оптимистом.
Такой момент исполненного надежд возбуждения рисует Фу-
кидид в эпизодах, где речь идет о переговорах перед отправкой
сицилийской экпедиции (VI 24). В настроении афинян
перемешались надежда на захват страны, на завещанные потомками Эгисфа
сокровища и надежда на продолжение выплаты военного
довольствия. К этим настроениям присоединилась и молодежь,
«желающая увидеть и узнать далекую страну и исполненная надежд
сохранить себе жизнь». Везде можно было увидеть группы людей,
сидящих полукругом и чертящих на земле карту острова105. К
этому прибавилась еще и инспирированная тайными врагами
лихорадка процесса гермакопидов.
Первый крестовый поход потому и имел такое огромное значение,
что его устойчивые всемирно-исторические последствия раскрылись
в совсем иной области, нежели страстно желаемая Палестина, а
именно, в сознании масс, как сообщает Гвиберт, любопытным образом
всплывали фантастические небесные и земные образы.
Вспомним и видения Карла VIII. Поход в Италию,
представлявшийся неправомерно значимым, чуть ли не началом
мирового кризиса, оказался лишь началом эры вторжений.
И напротив, во время Крестьянской войны именно начало ее.
не представлялось ничем фантастическим, а вмешательство хили-
астов было только вторичным106.
151

И даже в английской революции нет ничего подобного. О ней
можно вообще здесь не говорить, поскольку она ни на одно
мгновение не поставила под угрозу гражданскую жизнь, даже не
возбудила высшие силы нации, в первые свои годы приняла форму
медленного правового процесса и в основе своей уже в 1644 г.
попала в руки парламентской армии и поставленного ею
собственного Наполеона, который спас нацию от возможных для нее 1792—
94 гг. Кроме того, всякий подлинный кальвинизм и пуританизм
исконно пессимистичны для того, чтобы создавать в воображении
блестящие картины, а потому не потрясли страну и шутовские
проповеди индепендентов.
В противоположность им совершенно блистательно
проявляется господство первоначального фантастического образа в
«Тетрадях 1789 года»107, где доминирует дух Руссо с его учением о
доброте человеческой природы и ценности чувств как гарантии
добродетели. Это был период празднеств и знамен, последним
блистательным моментом которого был праздник на champ de
Mars* 1790 года. Казалось, что в такие мгновения приходят в
движение все человеческие способности и надежды.
Мы слишком легко принимаем этот идеальный образ за
специфический признак свойственного кризису духа, в то время как это
лишь свадебная церемония, за которой следуют злые будни.
Никогда нельзя будет правильно оценить степень и значение
кризиса, и в особенности масштаб его воздействия, оставаясь в его
начале, поскольку решающей является не столько программа,
сколько, наверное, масса наличного горючего материала, то есть
число и расположенность не просто страдающих, но уже давно
склонных ко всеобщим переменам людей. Одно несомненно:
настоящие кризисы при сопротивлении материала только и
разгораются, не настоящие же или не полные истощаются на этом, хотя
ранее, возможно, и могли создавать чрезвычайно значительный
резонанс.
Если в начальный момент, представляющийся решающим,
проблема отодвигается в будущее и лишена определенности, то
партия обновления считает это своим преимуществом: ведь со
стороны противника можно было бы ожидать стремления ее
ликвидировать, но этим стремлениям не дано осуществиться. Вспомним
кризис на рынке в Мюнстере в 1534 году, давший без борьбы
победу сторонникам второго крещения. Но в общем большое
значение имеет тот факт, на чьей стороне окажется фантазия. Кризис
должен руководить ею, если он не желает уступить. Он делает это
посредством демонстраций, ведь даже простая демонстрация мо-
* Марсовом поле
152

жет служить свидетельством силы и, как правило, должна быть
таковой; нужно показать, на какие уступки должна пойти
предшествующая власть.
Официальной ареной кризисов являются большие собрания
земель. Но они быстро устаревают и оказываются несовместимыми
с существованием действительно могущественного властителя
(как это подчеркивал в 1815 году Наполеон)108. Подлинным
барометром власти можно считать скорее клубы и гетерии, которые
могут каждое мгновение быть преобразованными в соответствии
с реальным состоянием дел и обладают свойством
благонадежности.
После первой стадии кризиса, пока снимается давление старого
порядка и подвергаются преследованию его представители, уже
всплывает феномен, вызывающий столь недоуменное удивление,
а именно, - что первоначальные вожди движения отстраняются и
замещаются другими.
Это происходит потому, что подобные деятели являются
инструментом самых разных сил, а в данный момент лишь одна из них
обнаруживает себя в качестве ведущей силы, и она уже влечет за
собой остальные или уничтожает их. Так, к примеру, Английская
революция скорее начиналась кавалерами, но решающим образом
осуществлялась лишь круглоголовыми; это свидетельствовало о
том, что движущей силой революции был, в сущности, не
конституционный правовой дух, а индепенденты.
Или же вожди были захвачены (своей или чужой) фантазией,
и при относительно смутном состоянии сознания, без всякого на
то призвания, а исключительно благодаря духу красноречия,
встали во главе движения.
Либо это были тщеславные и честолюбивые люди, такие, как
Петр Амьенский и его приспешники в начале крестовых походов:
они считали себя родоначальниками, а были на самом деле лишь
жалкими феноменами или симптомами, — подвигаемые другими,
но полагавшие себя ведущими деятелями движения.
Пестрый и сильно натянутый парус мнит себя причиной
движения корабля, хотя он всего лишь улавливает ветер, который
может подуть в другую сторону или совсем прекратиться.
Те же, кто проявлял хоть малейшую усталость или больше не
поспевал за все ускоряющимся движением, на удивление быстро
оказывались смещенными. В кратчайшее время могло вызреть
второе поколение активных людей, представлявших собой
только критическое время и его характерные существенные движущие
силы; они ощущали более слабую связь с предыдущим
состоянием, чем представители первой волны. В такие моменты власть
менее всего склонна терпеть разрывы: там, где один человек или
153

какая-то партия обрушиваются от утомления или погибают,
стоит наготове кто-то другой, который, в свою очередь, сам тоже
может совсем не соответствовать моменту, но тем не менее
понимает, что в это мгновение все кристаллизуется вокруг него. В
людях живет молчаливое предположение, что всякая власть
должна в конечном счете осуществляться рациональным образом, то
есть на долгий срок признавать всеобщие предпосылки
существования и с честью их нести. Даже так называемая анархия с
возможной для себя быстротой претворяется в отдельные элементы
власти, или в представительства, пусть и отдаленные, всеобщего
начала. Норманны в Северной Франции, как позже и в Южной
Италии, начинали действовать как разбойники, но скоро
основывали крепкие государства.
В целом же кризисы обнаруживают примеры быстрейшего
перехода от необузданности к повиновению, и наоборот. Всякая же
связанность и подчиненность подавляют чувство
ответственности и сопряженное с ним ощущение морской болезни.
При дальнейшем своем движении крупный кризис вовлекает в
игру такие «социальные факторы», которые вызывают ужас у его
идеалистически настроенных родоначальников. Речь идет о
нужде и алчности, рождающихся частично из-за прекращения
гражданского сообщения, частично вследствие открывшихся
возможностей для разбоя, а частично благодаря безнаказанности.
В зависимости от обстоятельств, кризис по своему
содержанию выразится в том, что он будет или привлекать на свою
сторону религию, или иметь ее своим противником, или же вызовет
раскол в самой религии, ее разделение на две части, что
одновременно придаст столкновению всех сил характер религиозных
войн.
И вся остальная жизнь оказывается захваченной брожением
и включается своими бесчисленными дружескими и
враждебными элементами в этот кризис. Может даже показаться, что он
несет с собой и впитывает в себя всю движущую способность
этого времени, подобно тому, как при эпидемии какой-то
определенной болезни активность других болезней уменьшается;
прыжки, колебания, отступления и новые прыжки сменяют друг
друга в соответствии с главными побуждениями
соответствующего момента.
Когда скрещиваются два кризиса, то более сильный кризис
растворяется более слабым. Дважды противоположность между
Габсбургами и Францией отодвигалась в тень и заглушалась
противоположностью между Реформацией и Контрреформацией, то
есть, до 1589 г., а затем все произошло вновь, начиная со смерти
Генриха IV, и так вплоть до Ришелье.
154

Место борьбы между гуситами и католиками фактически занял
конфликт между богемцами и немцами — в такой форме, что
богемская сторона получила резкую славянскую окраску.
А сейчас нужно сказать несколько слов о силах, устремленных
в противоположных направлениях. Таковыми являются все
существующие до этого времени общественные установления, которые
давно превратились в настоящие законы, даже приняли характер
закона. С их существованием всеми способами связаны
нравственность и культура, а кроме того и индивидуумы, являющиеся
их носителями в прошлом и привязанные к ним идеей долга и
всеми своими преимуществами. (Против этого, возможно,
существуют различные рецепты, но нет лекарства).
Отсюда — ожесточенность борьбы, разнузданность страстей с
обеих сторон. Каждая партия защищает свое «самое святое»:
здесь — абстрактный долг верности и религию, там — новый
«мировой принцип».
И при этом — полное равнодушие к применяемым средствам,
даже обмен оружием, когда тайный реакционер играет в
демократа, а «поборник свободы» пользуется всеми возможными
насильственными средствами.
Вспомним разложение греческой государственной жизни во
время Пелопоннесской войны, которое описывает Фукидид (III,
81-83); оно оказывается реакцией на терроризм демоса и
сикофантов по отношению к тем, кто хоть что-то из себя представлял.
Когда мы читаем про ужасы Керкиры, мы понимаем, что весь
эллинский дух переживал потрясение. Война, которая и в общем
является наставницей в насилии, позволяла различным партиям
призывать иностранные интервенции, запоздалые вспышки
ярости навёрстывались последующим возмездием, даже в языке
изменилось значение всех выражений. Все спешили опередить друг
друга в злодеяниях, вступали в гетерии, чтобы получить
возможность вопреки закону проталкивать свои интересы, а их связь
держалась на общем для всех преступлении, клятвы примирения были
обесценены; в образе действий предпочтение отдавалось
коварству, так что люди старались быть злыми и ловкими, а не
добрыми и бесхитростными. Везде царили жажда господства, корысть,
честолюбие; те, кто стоял вне партий, были обречены на гибель из
одной только зависти к их честности, любого рода низость
находила себе место, простота была высмеяна и исчезла, а общий тон
стал оскорбительным.
Необходимость любой ценой сохранить за собой успех ведет в
такие времена к полной беззастенчивости в выборе средств и к
тотальному забвению первоначально провозглашенных принци-
155

пов. Это приводит к компрометирующему весь кризис
терроризму, делающему невозможным любое подлинное, плодотворное,
творческое деяние. Как правило, терроризм в самом начале
использует для своего оправдания популярный предлог внешней
опасности, в то время как сам он рождается из взвинченной ярости против
почти неуловимого внутреннего врага, также как и из потребности
в получении легких средств управления, и из растущего осознания
численного превосходства его противников. В дальнейшем
существование террора становится само собой разумеющимся, поскольку
в случае его ослабления сразу же последует воздаяние за все уже
совершенное. Несомненно, что в случае внешней угрозы акты
насилия должны еще только участиться, что и было в Мюнстере в 1535 г.
Для такого искаженного взгляда на вещи полное уничтожение
противника кажется единственным спасением, и не должно быть
пощады ни детям, ни наследникам; colla biscia muore il veleno*.
Когда всех охватывает настоящая жажда охоты за призраками,
уничтожению подвергается определенная категория людей в
соответствии с установленным принципом их отбора. В то же
время величайшие массовые бойни, анонимные и осуществляемые
наугад, дают только ограниченный эффект, поскольку
проводятся от случая к случаю, а названные выше казни повторяются и
могут быть бесконечными. Это осуществлялось в греческих и
итальянских республиках сколь можно часто, и даже проскрипции
обезумевшего стареющего Мария, направленные против
нобилитета как касты вообще, входят в то же число (87—86 гг. до н. э.).
Оправдание всему этому находили в утверждении, что противник,
если бы он мог, поступил бы точно так же.
Величайшую ярость вызывают эмигранты, которым
приписывают (или делают вид, что приписывают) чрезмерное
могущество, гиперболизируя их значение. Считается почти что разбоем,
если кому-нибудь удается избежать насилия или смерти. Когда
князья, такие, как великий герцог Козимо или Франческо
Медичи, отравляют ядом беглецов из своих владений,
скрывающихся от них в других странах, то весь мир возмущается этим, когда
же власти республик бросают в тюрьмы или казнят оставленных
на произвол судьбы родственников этих же эмигрантов,
подобные действия рассматриваются как «политические меры».
Вместе с тем терроризм бьет по самому кризису: la révolution dévore
ces enfants** - каждая последующая ступень кризиса пожирает
также и представителей предшествующей, как слишком
умеренных.
* Вместе со змеей умирает и яд (итал.)
'* Революция пожирает своих детей (франц.)
156

Хотя кризис оказывает возможное влияние на многие народы
одного культурного круга (особенно подверженными его
воздействию оказываются малые государства), переплетаясь с
господствующими в нем, подавляемыми силами и страстями и находя
своеобразное отражение в духе этих народов, тем не менее у себя
на родине он может уже находиться в состоянии истощения и
распада, когда его первоначальное стремление оборачивается своей
противоположностью; другими словами, наступает то, что
называется реакцией.
Причины этого могут быть следующие:
1. По обычным человеческим меркам, за предшествующими
безмерными излишествами может последовать истощение.
2. Массы, чья возбудимость только в начале оказывается
высокой, отходят от действий или же просто становятся
равнодушными. Они могут сохранить добытое, но, скорее всего, уже не
пойдут далее определенного порога; только по неосмотрительности
можно предположить, что они безусловно будут оказывать
поддержку, ведь мнения большей части крестьян вообще никто
особенно и не спрашивает109.
3. Всякий раз, когда возникает насилие, кризис пробуждает к
жизни определенную часть дремлющих сил; они занимают тогда
свое место, требуя в этой суматохе своей доли в добыче, и
оказывают поддержку движению, нисколько не задумываясь о его
первоначальных идеальных мотивах. Большинство и гвельфов, и
гибеллинов XIII в. имели подобное умонастроение.
4. Поскольку на эшафот восходят преимущественно те, в ком
наиболее отчетливо воплощается каждый кульминационный
всплеск кризиса, то в их лице со сцены сходят наиболее сильные;
так называемое второе поколение выглядит уже более слабым,
даже эпигонским.
5. Оставшиеся в живых носители движения внутренне
изменяются: часть из них хочет наслаждаться, часть — спастись.
И даже когда causa* продолжает жить, оно все-таки попадает в
чужие руки и утрачивает свою неотразимость. Немецкая
Реформация вплоть до 1524 г. была делом народа и вполне приспособлена
к тому, чтобы в недалеком будущем полностью одолеть старую
церковь; в это время ее как будто подняла на свои плечи
Крестьянская война, чтобы стремительно пронести через все стихии.
Печальный исход этого предприятия имел длительные
разрушительные последствия, во-первых, потому, что там, где
Реформация победила, она стала делом правительств и догматических
систематиков, а во-вторых, из-за укрепления католических пра-
* Дело, причина {лат.)
157

вительств, она уже не смогла проникнуть в Северо-восточную
Германию. Пример анабаптизма в Мюнстере в этом случае еще кое-
что значит.
Пришедшее в дальнейшем отрезвление представляется
невероятным даже независимо от наступивших всеобщих бедствий. Люди
с величайшим терпением принимают самое жалкое правительство
и сносят то, из-за чего еще недавно перевернули бы все вверх
ногами. В Англии при Карле II полностью приносят в жертву тех
самых пресвитериан, которым он был обязан короной110.
Подобное отрезвление, как показывает Французская
революция, может сопровождаться блестящими внешними успехами и
совершенно бедственным внутренним положением; оно
принципиально отличается от ожесточения, наступающего после
поражения, и имеет, очевидно, иные источники.
Правда, некоторые представления, связанные с
первоначальным движением, прочно сохраняют свое существование. Такой
была для Франции идея равенства, хотя революция наивным
образом полагала, что она воспитала людей еще и свободными.
Революция и саму себя считала явлением свободы, но была
попросту лишена этой свободы, подобно лесному пожару. Однако по
сравнению с затраченными гигантскими усилиями и страстями,
выступающими в период кризиса, устойчивый результат кажется
на удивление ничтожным111. Конечно, обозреть в совокупности все
в той или иной мере действительные следствия какого-либо очень
значительного кризиса можно только по завершении большого
отрезка времени, пропорционального величине кризиса. Речь идет
о так называемом добре или зле, то есть, о чем-то желательном или
нежелательном для соответствующего наблюдателя, поскольку за
пределы этого он все же не выходит. Возникает вопрос, в каких
образах кризисное явление воплощает свойственное ему
специфическое содержание при своем вторичном или третичном
проявлении.
И величайшее счастьем можно считать, если кризис не
становится жертвой иностранной интервенции или же не попадает в
подчинение наследственному врагу. Уникальный пример
демонстрируют нам гуситы, у которых, наряду с жесткой террористической
партией, в городах постоянно утверждала себя и партия
умеренная (позже названная партией чашников). В момент отражения
внешнего нападения она присоединилась к партии террора, но
затем, когда последняя истощила себя, ликвидировала ее,
самовластно привела революцию в пропасть и целое столетие
принципиально диктовала свою волю.
158

Пелопоннесская война первоначально была схваткой двух
гегемонии, которые, как одна, так и другая, повели против персов
всю Грецию, и даже хотели ее воспитывать] В начале войны
противоречия между ними достигают такой максимально возможной
остроты, что даже Перикл и иные ораторы представляют их как
противоположность борющихся между собой мировоззрений.
Правда, это не помешало отпавшей по своей воле Спарте
господствовать впоследствии на исторической сцене благодаря
персидским деньгам.
Следует сказать и об обратном влиянии вновь возникшего
разделения имуществ. В данном случае нужно констатировать
прежде всего определенный физиологический факт,
заключающийся в том, что кризис несет на своих волнах известное
число способных, решительных и хладнокровных людей. Они
видят в этом кризисе только возможность обделывать свои дела и
выдвинуться112, и будут желать того же и при противоположных,
да и вообще при любых обстоятельствах. Этот род сорвиголов,
скорых на любой грабеж и захват добычи, любой ценой
удерживается на поверхности и чувствует себя так надежно, что
никакое более возвышенное стремление не собьет его с толку.
Конечно, тот или иной из них попадает в ловушку обстоятельств
и погибает113, но сам род таких людей остается вечным, в то
время как число исконно начинавших, идейно ориентированных
предводителей численно ограничено и по мере нарастания
кризиса непрерывно сокращается. Бессмертна на земле лишь
пошлость114. Но этот людской род задает тон уже при новых
хозяевах.
И тогда уже любая собственность, даже секуляризованная,
может предательски изменить свое предназначение. Еще Перикл
предсказал, что сокровища Дельф когда-то смогут быть
использованы для подкупа, а уже после того, как Ясон из Фер и Дионисий
Старший обратили на это внимание, предсказание сбылось в
священной войне. Стремление обладать церковным имуществом
послужило сильнейшим побудительным мотивом также и для
Реформации.
Правда, в конечном счете новая собственность рассматривает
в качестве самого существенного фактора не кризис, благодаря
которому она возникла, а саму себя и собственную сохранность:
кризис не должен идти вспять, но скорее должен остановиться
именно тогда, когда собственность оказывается спасенной. Так,
новые собственники во Франции 1794—95 гг. были исполнены
отвращения к прежним порядкам, но в той же мере испытывали
и тоску по деспотической власти, которая гарантировала бы им их
собственность, а свобода — Бог с ней!
159

Так же обстояло дело и по завершении альбигойской войны.
430 ленников в Миди были заинтересованы в том, чтобы
французская корона больше не досталась графу Тулузскому, и при этом
вопрос о его еретичности вовсе уже и не поднимался. То есть, в
глубине души ленникам было все равно, являются ли
принадлежащие им крестьяне альбигойцами или католиками.
В греческих государствах утверждение прав на собственность
изгнанных или истребленных партий, осуществляемое от имени
некоего начала, называется ли оно демосом или аристократией,
легко переходит в тиранию, при которой ни демократия, ни
аристократия прав не получают.
И в этом свою роль играют войны и милитаризация. Войны и
армии в определенной мере неизбежно возникают вследствие
необходимости укрощения тех регионов и сил внутри страны,
которые возмущены кризисом. К примеру, Кромвель должен был
воевать в Ирландии, а французские генералы - вести военные
действия против федералистов и Вандеи. Частично это
вызывается стремлением отразить агрессию угрожающего
иностранного государства, как, в частности, это было при сопротивлении
оранжистов испанцам115, а французов— коалиции, начиная с
1792 г.
Это движение уже само по себе нуждается во внешней власти,
направляющей различные разрозненные силы в некоторое единое
русло. Но, как правило, оно опасается обратной реакции власти
на ее принципы116 и дает это знать прежде всего посредством
террора против своих генералов. В определенном смысле сюда же
относятся процесс против флотоводцев после битвы при Аргинус-
ских островах и совершенно особенным образом - действия
французов в 1793 и 1794 гг.
Только найти виновных не удается, поскольку о них еще не
знают.
Когда же кризис захлебывается и наступает эпоха утомления,
то устоявшиеся инструменты прежней власти, полиция и армия
словно сами собой организуются в свою старую форму. Однако
нечто в них, отмеченное смертельной усталостью, неминуемо
попадает в руки самого сильного, который уже наготове стоит рядом,
и оно выразит себя не во вновь избранных и умеренных
собраниях, а в солдатах.
Теперь мы имеем дело с государственными переворотами. Они
представляют собой устранение сохранившегося после кризисов
конституционного представительства с помощью военной силы
при рукоплесканиях или равнодушии нации, на что отважились
Цезарь в 49 г. до н. э., Кромвель в 1653 г. и оба Наполеона. При
этом конституционное начало, по-видимому, остается в прежней
160

форме и реконструируется, и даже расширяется, подобно тому,
как Цезарь усилил сенат, а Наполеон III восстановил suffrage
universelle*, которое было ограничено законом от 31 мая 1850 года.
Но военный дух после некоторых ступеней становления
неотвратимо влечется к монархии, и именно в ее деспотической
форме: он творит государство по своему подобию.
Не всякая армия так скромно отступает в тень, как армия
Кромвеля, которая, несомненно, появилась лишь на время
Английской революции и потому не могла примыкать к прежним
военно-монархическим учреждениям. Она не обеспечила
королевскую власть и самому Кромвелю, а была и осталась
деспотически-республиканской. Реставрация монархии последовала
не благодаря ей, а вследствие обмана ее Монком. И тогда армия
растворилась в приватной жизни, а подобно ей — и
американская армия после последней войны. И то, и другое случилось в
истории совершенно не милитаристских наций.
Если же кризис в конечном счете влияет на другие нации та-
ким образом, что там укрепляются совершенно противоположные
режимы (вопреки тенденциям к подражанию)117, а в той стране,
где этот кризис начался, он точно таким же образом переходит в
свою противоположность, то все остальное просто разрешается
национальными войнами, ведущимися одной деспотией против
другой.
Деспотический режим, складывающийся после кризисов,
является прежде всего проявлением целенаправленной властности и
услужливой покорности, при которых развязанные руки государства
вновь оказываются прочно связанными. Этот режим покоится не
на прямом признании властью своей неспособности к правлению,
а скорее на воспоминаниях о некогда пережитых ужасах произвола
случайных людей, с их бесцеремонностью и внушаемым ими
страхом. Отречение, которого жаждут от существующей власти,
связано не столько с ее собственной природой, сколько с
представлением о беззаконной шайке насильников.
Время от времени и аристократии осуществляют отречение по
собственной воле. Примером служит римская республика,
утверждающая диктатора: ведь «creato dictatore magnus plebem metus
incessit»118. Венецианская аристократия постоянно держала над
собой и своим народом дамоклов меч Совета десяти, как бы не
доверяя самой себе.
Но особенно легко отрекаются подчас демократии. В Элладе
того, кто может сломить или изгнать их аристократию, они де-
* Всеобщее избирательное право (франц.)
161

лают тираном, предполагая при этом, что он будет усердно
исполнять их постоянную волю. Если же это выходит не совсем так,
как они задумали, то демагог Гибрей может сказать тирану Ев-
тидему в Миласе: «Евтидем, ты являешься необходимым злом в
нашем государстве, ведь мы не можем жить ни с тобой, ни без
тебя»119.
Какой-нибудь деспот может сделать бесконечно много
хорошего, но только не учредить законную свободу; вспомним, что
Кромвель правил Англией, поставив в каждом округе генерала. Издай
деспот свободную конституцию, он не только будет сам вскоре
отстранен, но и замещен другим, более мелким деспотом, а не
свободой. Последняя оказывается до поры до времени
нежелательной, поскольку до этого она побывала в слишком плохих руках.
Можно вспомнить то, как нынешняя Франция боится своей
собственной тени.
Следующим, сопровождающим деспотизм явлением, может
оказаться расцвет материального благосостояния, который
стирает воспоминание о кризисе. Но и в этом случае деспотизм
имеет свои собственные глубинные последствия: он не создает
гарантий в самом себе, выступает в персонифицированной
форме и обременен необходимостью применения актов внешнего
насилия, связанных с обладанием унаследованной им силой,
даже если насильственные действия рассматриваются им лишь
в качестве метастазов предшествующих внутренних
беспорядков.
Далее речь пойдет о реставрациях. Их следует, пожалуй,
отличать от рассмотренных выше: там упоминалось о воссоздании
народности и государственности, здесь же, напротив, говорится о
восстановлении позиций победившей партии в пределах одного и
того же народа, то есть, о партийных политических
реставрациях, которые осуществляются после кризисов вернувшимися домой
эмигрантами.
Быть может, эти реставрации представляют собой
восстановление справедливости, даже восстановление разрушенной
целостности нации, но на практике оказываются тем более опасными,
чем более масштабным был предшествовавший им кризис.
Уже на примере греков мы видим, как многие изгнанные
граждане вновь возвращаются в свои города, но поскольку они по
большей части вынуждены иметь дело с новыми владельцами, это
не способствует счастью ни их самих, ни их городов.
В то время как они добиваются восстановления из остатков
первоначальной формы некоторых прежних структур, им
приходится столкнуться с новым поколением, которое выросло с
162

момента начала кризиса и уже имеет своей стороне Privilegium
juventutis*. Вся эта новая поросль живет на почве разрушенного
предшествующего мира, по большей части не неся за него
ответственности, и потому рассматривает реставрацию прошлого,
которой от нее добиваются, как покушение на унаследованные
права. Сознание продолжает жить соблазнительной картиной
легкости, с которой некогда был совершен переворот, и,
напротив, постепенно утрачивает память о пережитых при этом
страданиях.
Было бы желательно, чтобы эмигранты никогда не возвращались
или, по крайней мере, не приносили с собой требований
возмещения, чтобы они приняли на себя все пережитое как свою земную
участь и признали бы действие закона о сроке давности, который
вынес бы резолюцию не просто в соответствии с числом прошедших
лет, но соразмерно с масштабом происшедшего разрыва120.
Молодое поколение, от которого требуют, чтобы оно
занималось самим собой, как раз и не делает этого, но замышляет новое
ниспровержение в качестве возмещения за пережитое бесчестье —
и вновь поднимается дух обновления. Но чем чаще и
решительней стремление к обновлению побеждается уже существующими
порядками, тем неотвратимей их окончательное крушение
вследствие воздействия новых структур второго и третьего порядка. Les
institutions périssent par leurs victoire" (Ренан).
Порой же появляется какой-нибудь философ со своей
утопией, как и в какой мере с самого начала должен быть организован
народ в своей прошлой и в своей возможной истории, чтобы не
поддаться призраку демократии, заново не пережить
Пелопоннесской войны и нового вмешательства персов. В частности,
платоновское государство и можно рассматривать как учение, которое
дает возможность предотвращать кризисы. Но ценой какой
несвободы должна быть куплена эта возможность! Возникает вопрос,
как скоро сами эти утопии будут взорваны очередной
революцией. В платоновском государстве это вовсе не представляется
невозможным: как только между его философами начнутся распри,
все остальные угнетенные сословия будут править сами.
Бывают случаи, когда утопист уже существует в реальности и
сам помогает разжечь огонь революции, как это сделал Руссо с
помощью своего Contrat social.
Прежде всего, в качестве похвалы кризису можно сказать
следующее: страсть есть мать всех великих начинаний; имеется в виду
* Привилегия юности (лат.)
'* Учреждения погибают от своих побед (франц.)
163

действительная страсть, имеющая своей целью нечто новое, а не
просто крушение старого. Неведомые силы пробуждаются в
индивиде и в массах людей, и даже небо светит другим светом. То,
что существует, получает возможность утвердиться в своих правах,
поскольку все ограничения теряют под собой почву или
начинают ее терять.
В соответствии с возрастом, в котором находится тот или иной
народ, кризисы и фанатические формы их проявления следует
рассматривать как истинные признаки жизни, а сам кризис - как
вспомогательное средство природы, сродни лихорадке, его же
фанатические крайности — как знаки того, что существуют вещи,
которые ценятся выше, чем собственность и жизнь. Но оставаясь
дрожащим за свою жизнь эгоистом, не нужно занимать позиции
исключительного фанатизма по отношению к другим.
В целом, все духовное развитие происходит рывками и
скачкообразно, как в индивидууме, так и в различных совокупностях
индивидуумов. Кризис следует рассматривать как новый узел
развития.
Кризисы очищают почву — прежде всего, от множества
жизненных форм, из которых жизнь уже давно испарилась, и которые иначе
по их историческому праву нельзя было бы устранить из мира. Это
положение распространяется и на существующие в обществе
организмы, которые обладают призрачным бытием: не имеют права на
существование и тем не менее в течение времени в высшей степени
застраховали себя для обычной жизни и преимущественно несут в
себе вину за пристрастие ко всему посредственному и ненависть к
любой исключительности. Кризисы устраняют также непомерно
разросшуюся боязнь перед всякими «помехами» и порождают на
свет здоровых и мощных индивидуумов.
Особое отношение кризис имеет к литературе и искусству,
правда, в том случае, если он не оказывает на них
непосредственного разрушительного воздействия, или же если это влияние не
связано с сохраняющимся подавлением отдельных духовных сил:
в культуре ислама стало невозможным существование
скульптуры, живописи и эпоса.
Именно в этом случае простое волнение в обществе или совсем
не вредит искусству и литературе, или вредит мало. Среди
всеобщей неуверенности непосредственно выступают на сцену великие,
скрытые до того времени духовные силы, подчас совершенно
сбивая с толку паразитирующих на кризисе. А вот профессиональные
болтуны утрачивают в эти страшные времена все свои
способности121.
Оказывается, что мощные мыслители, поэты и художники
именно в силу того, что они являются сильными людьми, любят
164

атмосферу опасности и ощущают радость в свежих воздушных
струях. Великие и трагические переживания придают зрелость
духу и наделяют его новым масштабным взглядом на вещи, более
независимой оценкой земного мира. Без крушения Западной
римской империи книга Августина De civitate Dei* не стала бы столь
значительной и независимой книгой; в свою очередь, Данте
сочинял Divina commedia" в изгнании122.
Художникам и поэтам нет необходимости прямо описывать и
даже возвеличивать содержание соответствующего кризиса, как
это делали Давид и Монти, поскольку человеческая жизнь в
результате наполнилась новым содержанием, и люди снова узнали,
что они любят и что ненавидят, что представляется
незначительным и что относится к условиям человеческого существования.
«Quant à la pensée philosophique elle n'est jamais plus libre qu'aux
grands jours d'histoire»*", говорит Ренан. Философия расцветала в
Афинах вопреки опасностям и напряжению афинской жизни,
которая в основе своей протекала как непрерывный кризис
борьбы с террором, вопреки войнам, процессам по преступлениям
против государства и благочестия, вопреки сикофантии,
рискованным путешествиям, вследствие которых можно было быть
проданным в рабство и др.
И напротив, в совершенно спокойные времена частная жизнь
усыпляет своими интересами и удобствами настроенный на
творчество дух и лишает его величия. Но в полной мере
пробиваются на первый план просто талантливые люди, отмеченные тем,
что искусство и литература представляются им формами
спекуляции, способом обратить на себя внимание, что эксплуатация
присущей им сноровки для них не в тягость, поскольку нет на их
пути избытка гениальности. А часто речь идет не только о
талантах.
В этом случае личность, отмеченная великой оригинальностью,
и обреченная на умолчание и забвение, должна дожидаться
грозового времени, когда сами собой упраздняются все издательские
контракты вкупе с правами на перепечатку; в это грозовое время
и публику составляют уже другие люди, а протекции, которые до
сих пор опекали и «занимали» людей sui generis*"*, сами собой
прекращают свое существование.
Чтобы описать специфические черты, характеризующие
кризисы нашего времени, сошлемся на наши предыдущие рассужде-
* «О Граде Божием» (лат.)
** «Божественная комедия» (итал.)
*** «Что же до философской мысли, то никогда она не бывает столь свободной, как
в великие исторические времена» (франц.)
"** Своего рода (лат.)
165

ния (с. 119), где мы пытались показать, каким образом в
настоящее время культура задает государству свою программу.
Кризисы в обществе обусловлены преимущественно
повседневным, далеким от всякой чрезвычайности, а потому - в
зависимости от обстоятельств - возбуждающим или притупляющим
сознание влиянием прессы и средств сообщения; и каждый раз
они имеют определенный экуменический характер.
Отсюда и множество contrefaçon*: искусственно созданные
кризисы, ложные, ориентированные на поверхностное возбуждение,
внушения, неоправданные подражания неподходящим примерам,
рукотворные прививки к угасшим кризисам, которые при своей
кончине порождают на свет нечто совсем иное, нежели
обусловленное и обещанное ими, — то, что изначально было в них
заложено и что давно можно было в них увидеть, но что открылось
лишь задним числом.
Красноречивый пример представляет Франция 1848 года, где
внезапно пробившаяся на свет республика должна была уступить
натиску духа собственности и наживы, о мощи которого до этого
мало кто имел представление.
Многое, впрочем, и сейчас оказывается в плену слов, прежде
чем стать элементом кризиса.
В эти времена новыми компонентами оказываются
противостоящие кризисам правовые убеждения. Прошлые кризисы
имели своим противником божественное право, которое в случае
победы могло прибегать к крайним мерам наказания. В настоящее
время, наоборот, господствуют всеобщее избирательное право,
простирающееся на все, начиная с выборов, а также абсолютное
равенство гражданских прав и т. д. Именно отсюда главный
кризис начнет когда-нибудь свое наступление на гения стяжательства
нашей эпохи.
Свое особое отношение к революции, реакции и войне имеют
железные дороги. Тот, кто действительно овладевает ими или их
материальным составом, может лишить подвижности целые
народы.
Но на горизонте угрожающе маячит возможное переплетение
современного кризиса с могучими войнами народов.
Мы должны отказаться от мысли обсуждать здесь учение об
упадке и гибели наций123. В качестве параллели к ним могут
служить фантастические представления различных народов и
религий, о которых у нас выше (с. 46) уже шла речь; нужно прежде
всего указать на VIII книгу Отгона Фрейзингенского, а также на
хронику ересей Себастьяна Франка124. Идея предположительных
* Подделок (франц.)
166

изменений земного шара рассматривается в книге о гибели наций
Декандоля125.
Дополнения о происхождении и особенностях сегодняшнего кризиса
Длительный мир после 1815 г. внушил ложное представление
о том, что достигнуто равновесие сил, которое может длиться
вечно. Во всяком случае, с самого начала мало кто принимал во
внимание подвижность духа народов.
Реставрация и провозглашаемый ею принцип легитимности,
который представлял собой не что иное, как реакцию на дух
Французской революции, восстановили в самой неадекватной форме
определенное число прежних форм жизни и права и некоторые
территориальные границы, обнаружив полную неспособность
вычеркнуть из жизни более отдаленные последствия Французской
революции. Ими являются фактически высокий уровень правового
равенства (налоговое равенство, право на занятие должностей,
равное распределение наследства), подвижность земельной
собственности, промышленное применение всякой собственности, паритет
концессий во многих уже сильно перетасованных странах.
Да и государство не хотело отказываться ни от одного из
завоеваний революции, а главное — от понимания грандиозности
масштабов принадлежащей ему власти, выросшей за это время,
наряду с прочим, в результате террора и имитируемого всеми
наполеоновского цезаризма. Это властное государство само
постулировало равенство даже там, где оно предоставляло своей
знати придворные и военные должности в качестве добычи.
Все это противоречило духу народов, которые вели войны с 1812
по 1815 гг. под знаменем высочайшего национального подъема.
Пробудился критический дух, который не желал уже успокоиться,
несмотря на всю потребность в покое, и прилагал отныне иной
масштаб ко всему существованию. Казалось, что общественным
вопросам придавалось еще мало значения, и даже пример
Северной Америки мало что значил, однако выдвинутые собственными
народами требования наполнили правительства беспокойством.
Если бы не интервенция великих стран, самые слабые из
правительств, установленных в результате реставрации, были бы
вскоре низложены; это Италия 1820/1821 гг., Испания 1823 г. В этих
странах впоследствии стали неизбежными преследования всех
склонных к размышлению классов.
Правда, в этом случае возникает вопрос, сколь долго великие
страны могли в общем сохранять единство, то есть, удерживать
сложившуюся после 1815 года систему. В сложившихся условиях
особое значение приобрел восточный вопрос: всеобщее соотноше-
167

ние сил, реальное или мнимое равновесие могло в любое
мгновение измениться самым недопустимым образом вследствие
частичного или тотального преобразования Османской империи,
которая стала доступной для возможного ad hoc* воздействия.
Поводом послужило восстание греков, действительными же
основаниями были жажда власти и традиционная программа России, а
далее и обнаружившееся в деятельности Каннинга стремление
Англии к сделкам во внешнеполитических вопросах и в отношениях с
континентальным либерализмом. При этом Англия упускала из виду,
что подобным образом нельзя надолго удержать дело в руках.
Самую первую официальную брешь в систему 1815г. внес
русско-английско-французский договор от 1827 г., направленный на
освобождение Греции, следствием которого были Наварин,
русско-турецкая война 1828 и Андрианопольский мир 1829 гг.
Одного лишь удовлетворения общественного мнения было
недостаточно, все ждали большего — особенно во Франции.
Несомненно, даже при самом корректном поведении
Бурбонов в государстве постоянно витало ожидание взрыва;
унижение 1815 г. должно было быть смыто крушением династии с ее
пособниками. Отсюда и временное слияние либералов с
бонапартистами. Правительство, не лишенное положительных черт,
вызывало к себе ненависть из-за его потворства злопамятности
эмигрантов и из-за того, что в нем видели выразителя
интересов одной лишь католической церкви; оно воплощало
смертельную вражду церкви к Французской революции.
И когда наступила Июльская революция 1830г., вызванное ею
европейское потрясение по своему значению вышло далеко за
рамки исключительно политического процесса.
Австрия, Пруссия и Россия внешне оставались теми же; но
повсюду в качестве средства спасения признавалась
необходимость конституции, насколько она могла приниматься всерьез. На
Западе сложился четверной альянс, долженствующий обеспечить
Испании и Португалии благодеяния конституционного порядка
под эгидой Англии и Франции. В Германии, в существовавших
тогда отдельных государствах, начала образовываться
конституционная жизнь, но под присмотром двух великих держав; в Италии
же, где дело дошло до окончательных, но исключительно
локальных революций и попыток создания республик, последовали
всеобщие репрессии и как реакция на них — заговоры giovine Italia*,
для участников которой идея единства уже выходила за пределы
простого федерализма.
* В данном случае (лат.)
'* Молодая Италия (шпал.)
168

Народы раздробленной Германии и Италии, у которых
конституционная система носила жалкий характер или же ее не было
вовсе, с завистью и удивлением взирали на Францию и Англию
как на великие державы, которые одновременно были великими
национальными и при этом конституционными государствами. В
то же время подавление польского восстания определило
последующую физиономию русской политики. Только одно устойчивое
территориальное изменение произошло за это время: Бельгия
отделилась от королевства Нидерландов.
Но конституция способна утолить пробудившуюся жажду
свободы столь же мало, сколь и все земное. Прежде всего,
французская Конституция была сама по себе весьма несовершенна:
избирательный ценз был настолько узким, что позже парламентская
палата не смогла помочь помешанному на поставленных ею
целях правительству, поскольку сама опиралась на ничтожное
меньшинство населения. К тому же, искусственно созданы были такие
условия, когда программа правительства le paix à tout prix**
вызывала ненависть. Луи Филипп мог бы передать обеспечение этой
своей мирной программы парламентской палате, опирающейся на
значительно более широкий базис, даже на всеобщее
избирательное право.
В Западной Европе в 1840-е годы происходило формирование
всеобщего политического радикализма, то есть, такого образа
мыслей, который связывал все существующее зло с
предшествующим политическим состоянием и его представителями и хотел
обрести спасение посредством переворота и переустройства
базиса в соответствии с абстрактными идеалами, но при этом уже
с более активным привлечением политического опыта Северной
Америки.
И с 1840-х годов, частично как следствие того состояния, в
котором находились крупные фабричные города в Англии и
Франции, начинается развитие социалистических и
коммунистических теорий, которые превратились в полноценные
общественные построения, будучи неизбежными спутниками и
следствиями не стесняемого ничем сообщения. Реально существующая
свобода давала достаточно большие возможности для
беспрепятственного распространения таких идей, так что согласно Ре-
нану, начиная с 1840 г. их общедоступность становится весьма
ощутимым фактом. При этом господствовала величайшая
неопределенность относительно того, какими и насколько
значительными будут противостоящие силы и права. В какой мере
* Мир любой ценой (франц.)
169

можно заблуждаться в своих правах на оборону, показал уже
февраль 1848 года.
Это состояние нашло свое отражение в современной литературе
и поэзии. Оно дало о себе знать в насмешливом тоне,
неприкрытом брюзжании и мировой скорби в их новой,
пост-байронической версии.
Между тем происходит опасное внутреннее опустошение в
одной из господствующих консервативных держав - Австрии,
появляются идеи панславизма, и прежде всего в русской
официальной публицистике, а также, наконец с 1846 года,
начинается движение в Италии. На сторону последнего становится в
1847 г. Англия, что равно решению помочь опрокинуть ту самую
Австрию, которая одна только и могла еще вести дотируемую
континентальную войну в пользу Англии. Начатая Каннингом
и опирающаяся на выборное большинство либеральная
английская внешняя политика была в то время продолжена Пальмер-
стоном.
В то время как европейский горизонт был целиком охвачен
духом революции и предвестием социального краха, в Швейцарии
началась гражданская война, сопровождаемая колоссальным,
несоразмерным выражением симпатий и антипатий, и это только
потому, что в ней видели показатель общего положения дел.
Но вот началась Февральская революция 1848 года. Среди
всеобщего крушения она принесла с собой внезапное прояснение
горизонта. Ее наиболее значительным, хотя и краткосрочным
результатом было провозглашение единства Германии и Италии, в
то же время социализм показал себя не столь могущественным,
как предполагалось ранее, поскольку даже июньские события в
Париже почти сразу же вернули власть в руки прежних
монархически-конституционных сил, а дух собственности и наживы начал
развиваться еще стремительней, чем когда-либо. За поворотным
пунктом, который начинается со сражения у Кустоццы,
последовала, однако, всеобщая реакция, в целом восстановившая
существовавшие прежде формы и границы. Она восторжествовала в
октябре и ноябре 1848 года в Вене и Берлине, и с русской
помощью - в 1849 г. в Венгрии.
Когда же Францию охватило новое беспокойство в связи с тем,
что социализм, как казалось, оправился от своего поражения и
твердо рассчитывал выиграть майские выборы 1852 г., этот
кризис был заглушён государственным переворотом 2 декабря 1851
года. Единственно правильное решение, которое еще в 1848 г.
могло заключаться в принятии и утверждении некогда существо-
170

вавшей республики, уже далеко не соответствовало ухудшившимся
обстоятельствам 1851 г.
Однако, из-за исключительно половинчатого характера
проявления реакции, большинство государств оказалось в состоянии
полностью противоречивом.
Наряду с тем, что все еще существовали династии, бюрократии
и военное сословие, сохранял свое существование и внутренний
кризис духа, полностью предоставленного самому себе.
Общественность, пресса, безмерно разросшееся сообщение везде
могли сказать решающее слово и настолько тесно сплелись с
производством, что их уже нельзя было ущемить, не причинив ущерб
последнему. Промышленность повсеместно стремилась
участвовать в мировой индустрии.
Одновременно события 1848 года привлекли более
пристальное внимание правителей к народу. Луи Наполеон отважился на
предоставление всеобщих избирательных прав на выборах, и
другие стали ему подражать; в больших крестьянских массах
увидели консервативный элемент, правда, не приняв в расчет его
возможное влияние после выборов на все и вся (учреждения, налоги
и т.д.).
С ростом объемов всевозможных сделок у предпринимателей
сложился следующий взгляд на вещи: с одной стороны,
государство должно быть лишь прикрытием и гарантом их интересов и их
образа мыслей, которые с этого момента естественным способом
выступают в качестве главной цели, к которой стремится мир;
предприниматели даже желали бы, чтобы этот образ мыслей стал
господствующим в соответствии с конституционными
установлениями государственной власти. С другой стороны, они
преисполнены глубокого недоверия к практике конституционных свобод,
ведь последние скорее могут быть использованы негативными
силами.
Наряду с этим, в качестве универсального выражения и
Французской революции, и реформационных требований
Нового времени, оказывает свое влияние на изменения в обществе
так называемая демократия, то есть, продукт слияния тысяч
разнообразных источников, мировоззрение в высшей степени
разнородное в соответствии с исповедующими ее слоями общества, но
единое в одном. А именно, поскольку для демократии власть
государства над единичным субъектом никогда не может быть
слишком велика, она стирает границы между государством и
обществом, вверяя в руки государства все то, что общество не станет
творить по своему умыслу, но постоянно стремится все видеть в
проблематичной и подвижной форме, требуя, в конечном счете,
171

для отдельных каст особых прав на работу и на социальное
обеспечение126.
Между тем, политическое положение в Европе становилось все
более угрожающим, год 1848 существенно изменил и, в частности,
глубоко потряс все сложившиеся политические позиции.
Самые сильные правительства должны были испытывать
стремление к продвижению за пределы своих границ.
В такие времена вновь неминуемо заявляет о себе восточный
вопрос — он выступает всякий раз, когда Европа бурлит.
Глубокое недовольство немецкой и итальянской наций
(отныне представляемой Кавуром), достигло такой степени, что с ним
обязательно должны были считаться и великие державы.
Все в совокупности правительства должны были стать в высшей
степени едиными, чтобы утвердить существующие границы и так
называемое равновесие.
Крымская война была представлена как последняя достигнутая
цель, но в действительности главным здесь было упрочение Луи
Наполеона на его новом троне, и основанием для него могли
быть соображения либерального, клерикального и военного
порядка.
Величайшей ошибкой Австрии, или же, если она не могла
иначе, величайшим ее несчастьем было то, что она, вследствие
постоянных внутренних потрясений, не могла поддерживать одну из
сторон любой ценой, а ведь, возможно, именно благодаря своей
поддержке западных сил или России она смогла бы преодолеть эти
потрясения.
Англия обнаружила свою слабость, которую она выказывала во
всех войнах, в которых участвовали большие массы людей, и,
кроме того, она должна была оплачивать еще и внешнюю войну при
усмирении индийского восстания. Таким образом полностью
воспроизвелась бы испытанная форма ведения войны, когда,
одновременно с осуществляющей морскую войну Англией,
континентальную войну вела бы субсидируемая Англией Австрия.
Вместо Австрии, благодаря решающему шагу Кавура, в войну
вступила Сардиния, и тем самым фатально завязался итальянский
вопрос, разрешенный Парижским договором 1856 года.
В таком положении дел берет начало и в корне ложная
политическая установка Луи Наполеона. Вместе с Англией он угрожал
Фердинанду Неаполитанскому; однако, учитывая свое положение
во Франции, представлявшее для него постоянную опасность, он
делал упор на принцип национализма: ведь ввиду
националистических брожений он должен был знать, что из этого принципа
берут начало сильные Италия и Германия; он даже неоднократно
172

предлагал Пруссии большие куски Германии. Короче, Луи
Наполеон вел себя как ученый, например, как философ или
естествоиспытатель, который констатирует существование различных сил
в соответствии с тем, приятны они ему или внушают отвращение.
Здесь же следует вспомнить его старое обязательство по
отношению к итальянским тайным союзам, о котором ему напомнило
покушение Орсини, в то время, когда он должен был дать
гарантии французским клерикалам и всем консервативным силам.
Прибавим к этому и его мнимое господство над всем, что вообще
могло случиться.
Итальянская война 1859 г. представляла для него опасность во
всех отношениях. Эта война еще больше потрясла его верного
союзника Австрию, поскольку она усилила Пруссию, а Австрия
предпочла бы уступить Венецию, чем дать в то время Пруссии за
ее помощь право на первенство над всем Германским союзом. Луи
Наполеон воздержался от решения возвратить итальянцам
Венецию и весь Рим в целом, и при этом даже вынашивал идею союза
итальянских государств под председательством папы! Но он уже
не мог сдерживать итальянские события 1860 года, хотя
общественное мнение по большей части приписывало их авторство ему,
а Англия, собственно, и была той силой, которая, вопреки его
амбициям и из соображений локальной популярности, помогла
ему все завершить, нанеся при этом смертельный удар интересам
Австрии, направленным на сохранение раздробленной на части
Италии.
Все, предпринимаемое в дальнейшем Луи Наполеоном,
характеризуется неопределенностью планов, которым занимались его
нация и армия.
К североамериканской войне партий он присоединил еще и
мексиканскую, когда он вместе с Англией хотел что-то сделать в
Америке, а смог только одно: а именно, способствовать
расторжению Союза. А тот факт, что Англия не прилагала при этом всех
своих усилий, конечно, установить было невозможно, этого
предусмотреть он не мог.
Как узурпатор, он оказался неспособен реально собрать
вокруг себя партию внутренних преобразований или даже
конституционных свобод, которая спасла бы его от заговоров,
восстаний рабочего класса и т. д. Вместо этого, с каждым днем все
более подозрительным становится его союз с клиром в
результате сентябрьского соглашения 1864 г. И все же священники и
крестьяне существенно определили результаты выборов на
основе suffrage universelle.
Между тем, Россия в результате освобождения крестьян,
освобождения прессы и польского восстания 1862 г. пришла в колеба-
173

тельное движение, литературным выражением которого стал в
настоящее время радикальный панславизм; в какой мере
правительство удерживает его под своим контролем или же само
находится под его влиянием, остается под вопросом.
К этому присоединился уже не поддающийся сокрытию факт
заката Англии вследствие воссоединения победоносного Союза
(Североамериканских Штатов). В прямой пропорции с данными
обстоятельствами обостряются проблемы Ирландии, а бурление
рабочего класса становится все опасней.
И наконец, немецкий вопрос зашел по меньшей мере так
далеко, что обе великие державы должны были непосредственно им
заниматься.
Это происходило в конкуренции с вопросом о конституции, в
особенности в Пруссии. Предприниматели и мыслящие классы
общества посредством определения статей о бюджете и времени
занятости фактически пытались подчинить себе государственную
власть, и их успех доказал, что проблема национального единства
является несравненно более значительной: она проглядывает
сквозь все другие проблемы.
По истечению торжеств 1862 и 1863 гг., которые также
названы были годами конфликтов, грянула Датская война, вызванная
чрезмерной опрометчивостью датчан, которую совместно вели две
великие державы.
Слабость Англии стала в настоящее время очевидной; все
заранее знали, что она уже не может вести войны в интересах
континентальных отношений, даже ради Бельгии. Луи Наполеон,
однако, оставил на этот раз все на усмотрение немцев и a priori
подписал лондонский протокол127.
И, наконец, прусское правительство и армия совершили
великую немецкую революцию 1866 г. Это был урезанный кризис
первостепенной важности. Правда, существовавшее до кризиса и
имевшее прочные корни государственное устройство сохранялось бы
в Пруссии и после этого, но оно было бы стеснено и потрясено
внутренними негативными конституционными силами, в
настоящее же время национальный вопрос намного весомей
конституционной проблемы.
Кризис был вытеснен в Австрию, которая потеряла свою
последнюю итальянскую территорию, а сейчас, вследствие своего
многоязычия, попадает в значительно более опасную ситуацию
перед лицом более однородных образований, в особенности
Пруссии.
Луи Наполеону следовало бы быть более осторожным с его
политическими «компенсациями»: если Пруссия и оставила за ним
174

Бельгию, то предусмотрительно взяла взамен Голландию. И
сомнительно, чтобы его могли спасти крупные и рискованные
мероприятия внутри страны, в любом же случае его уступки были
неудовлетворительными.
Испанская революция 1868 г., в которой он обязан был принять
участие, осуществлялась наверняка против его собственных
интересов.
Однако, в 1869 г. Франция открыто выказала императору свою
насмешку.
Еще раз он доказал свою легитимность на плебисците в мае
1870 г.; и все же оставалось сомнение, сколь долго еще фактор
чрезвычайных интересов, который позволял ему до тех пор
удерживаться у власти, будет поддерживать его вопреки
сопротивлению духа городских масс и предоставлять ему материал для
создания устойчивого, сильного правительства.
Во время обсуждения всегда болезненного для французов
вопроса об иностранном влиянии он, по всей вероятности, был
выведен из себя128.
В Германии тем временем напряжение достигло высших
пределов; Южная Германия должна была или твердо примкнуть к
Пруссии, или же отдалиться от нее. Перед национальным вопросом все
остальное отступило далеко на второй план.
В это же время появилась кандидатура Гогенцоллерна,
приемлемая для Испании в сопровождении всех связанных с этим
событий.
Объявление Францией войны определило присоединение
Южной Германии к Северной и судьбу войны в целом, поскольку
вследствие этого она велась как исключительное дело всей нации.
Тем самым внутренние политические кризисы в Германии
были надолго упразднены. Власть над внутренними и внешними
отношениями могла теперь во вполне систематической форме
конструироваться сверху.
Великий церковный кризис, по-видимому, совершенно затих
наряду с прочими, и никто, наверное, даже и сам Рим, не знает,
какие отношения будут складываться с вновь сложившимися
структурами у облаченного в тогу совершенной власти папы129.
Франция лежит в руинах; ее влияние как великой державы на
Италию и Испанию надолго сведено к нулю, но как образцовая
республика она, возможно, еще не лишилась своего значения.
Март 1873 г.
Первый значительный феномен после войны 1870/1871 годов-
это вторичный чрезвычайный подъем предпринимательского духа,
175

выходящий далеко за рамки простого заполнения пустот и
восполнения потерь, утилизация и открытие бесконечно многих
ценностей, с сопровождающим их головокружением от успехов
(предпринимательской лихорадкой).
Удивление всего профессионального сообщества вызывает
платежеспособность Франции, получившей от своего поражения
такой кредит, какой едва ли знала другая страна даже при полной
своей победе.
Аналогом этому в плоскости экономики является рост и
эффективность забастовок.
Общим экономическим результатом оказывается революция
всех ценностей и цен, всеобщее вздорожание жизни.
Но духовными последствиями этого — частью уже
наблюдаемыми, частью ожидаемыми, — являются, однако, следующие
факты. Так называемые «светлые головы» тянутся к
предпринимательству или же побуждаются к нему их родителями;
бюрократическое призвание уже никак не рассматривается как
«карьера», это относится также и к военному призванию во Франции
и в других странах; в Пруссии же оно должно поддерживаться в
таком качестве ценой большого напряжения.
Духовное производство в искусстве и науке прилагает все
усилия, чтобы не пасть до уровня простой отрасли городского
промысла, не попасть в зависимость от рекламы и показухи, не быть
увлеченным потоком общего смятения. Если подумать об их
связи с ежедневной прессой, с космополитическим сообщением, с
мировыми выставками, то понятна будет необходимость в
великом усилии и аскезе, чтобы сохранить независимость в своем
творчестве перед лицом всего происходящего. К этому
присоединяется также и отмирание локального со всеми его достоинствами и
недостатками и резкое усиление национального начала.
Какие же классы и слои станут в будущем принципиальными
носителями образования? Кто будет в дальнейшем давать нам
исследователей, художников и поэтов, творческие
индивидуальности?
Или же все превратится в чистый business, как в Америке?
Если остановиться на факте основания новых великих держав
Германии и Италии, которые появились на свет с помощью уже
давно и чрезвычайно взбудораженного общественного мнения, но
были одновременно плодом великих войн, то при взгляде на
опустошения и преобразования, происходящие там, где все
существующее, как казалось, долго еще останется незыблемым, мы можем
обнаружить определенные политические последствия этих
процессов. Такими последствиями оказываются превращение поли-
176

тической воли народов в нечто повседневное, и непрерывное
ослабление такого рода убеждений, которые могут защищать
существующий порядок вещей. Государственные мужи больше уже не
пытаются оспаривать «демократию», но больше считаются с ней,
чтобы сделать переход к неизбежному как можно менее
болезненным. Речь идет уже не о защите формы государственного
устройства, но лишь о его масштабе и силе; до определенной поры
демократия соучаствует в этом, дух силы и демократический дух по
большей части оказываются нераздельными. И лишь
социалистические системы абстрагируются от вопроса о власти и ставят во
главе всего свою особую волю.
Республиканские Франция и Испания могут просто по
привычке и из страха перед опасным моментом перехода к монархии
совершенно спокойно существовать как республики и дальше, а если
периодически они и будут превращаться во что-то иное, то это
будет скорее цезаризм, чем династическая монархия.
Возникает вопрос, как скоро последуют за ними другие страны.
Однако эти социальные волнения сталкиваются с духом
предпринимательства, а он в конечном счете оказывается
сильнейшим. Массы желают спокойствия и заработка, и если
республика или монархия смогут обеспечить им это, они будут
сотрудничать с ней, если же нет, то народы, не долго думая, будут
способствовать той государственной форме, которая пообещает
им названные выгоды. Конечно, такое решение никогда не
выражается в отчетливой форме, но всегда сильнейшим образом
затуманено страстями, личными интересами, влиянием
традиционных установок.
Полнейшее выражение этой программы содержит последняя
речь Гранта, постулирующая одно государство и один язык как
необходимую цель прежде всего мира промышленности.
И, наконец, о церковном вопросе. Вся Западная Европа
обнаруживает конфликт между мировоззрением, рожденным
Французской революцией, и церковью, а именно, католической
церковью, - конфликт, имеющий своим глубочайшим основанием
оптимизм первого и пессимизм последней.
В новейшее время он усилился вследствие «Силлабуса»,
Собора и доктрины о непогрешимости папы, после того как церковь по
каким-то смутным причинам сознательно приняла решение в
широчайших масштабах выступить против современных идей.
Италия воспользовалась моментом, чтобы занять Рим; в целом
же Италия, Франция, Испания и др. оставляют теоретическую
сторону вопроса без внимания, в то время как Германия и
Швейцария каким-то образом пытаются полностью подчинить католи-
177

цизм государству, не только лишая его иммунитета относительно
обычного права, но и стремясь навсегда его обезвредить.
Но определяющее решение должно исходить из глубин всего
человечества. Останется ли этот оптимизм, несущий на себе
печать духа предпринимательства и власти, и сколь долго он будет
сохраняться? Или же — и свидетельством этого может служить
пессимистическая философия нашего времени - наступит
всеобщее изменение способа мышления, подобно тому, что было в III
и IV веках?

ν
Индивид и всеобщее
(Историческое величие)
Наш взгляд, обращенный к длительным взаимовлияниям
потенций мирового развития, сохраняющий свой интерес и к
ускоренным процессам, соединяется с рассмотрением мирового движения,
находящего свое концентрированное выражение в отдельных
индивидуумах: таким образом, мы должны начать разговор о великих
людях.
При этом мы вполне отдаем себе отчет в проблематичности
понятия «величия»: в данном случае мы с необходимостью должны
отказаться от всякого научно-систематического рассмотрения.
В качестве точки отсчета возьмем нашу собственную малость
(Knirpstum), внутреннюю расшатанность и разлад. Великая
личность есть то, чем мы не являемся. Жуку, сидящему в траве,
орешник тоже может показаться (если он вообще обратит на него
внимание) чем-то очень великим, и только потому, что он всего лишь
жук.
И все же мы чувствуем, что нам не избежать этого понятия, что
мы не можем лишиться его, только оно будет относительным,
поскольку мы не можем надеяться пробиться к абсолютному.
Здесь нас со всех сторон подстерегают заблуждения и
осложнения. Наши суждения могут серьезно колебаться в зависимости
от возраста, уровня познания и т. д., противоречить друг другу и
быть в разладе с суждениями и чувствами других, и именно
потому, что исходным пунктом для нас и всех других является наша
мелкотравчатость.
Далее мы открываем в себе фальшивейшие из чувств, а
именно потребность в покорности и в удивлении, стремление
опьяняться впечатлениями, кажущимися нам грандиозными, и
фантазировать по их поводу130. Целые народы могут подобным
образом оправдывать свое унижение, рискуя тем, что другие
народы и культуры позднее могут заявить им, что они
поклонялись ложным ценностям.
179

В конце концов нас непреодолимо принуждают к тому, чтобы
считать великими в прошлом и настоящем тех, от чьих деяний
зависит наше видовое существование и без вмешательства
которых мы вообще не можем представить своей жизни. Нас
особенно ослепляет образ таких людей, чья деятельность позитивно
отразилась на нас в настоящее время: так, например, образованный
русский все же будет считать Петра Великого великим человеком,
даже если тот внушает ему отвращение, несмотря на резкое
оспаривание его славы в новейшее время. Ведь без этого человека он
не может мыслить и самого себя. Но в противоположность этому
мы считаем великим и того, кто нанес нам наибольший ущерб.
Короче, мы рискуем принимать за величие силу, а своей персоне
придавать слишком большое значение.
К приведенному выше можно присоединить и столь часто
встречающиеся ложные, даже недобросовестные письменные
свидетельства, идущие от ослепленных идеей или прямо
подкупленных писак и др., которые льстят грубой силе и выдают ее за
величие.
Вопреки всему этому мы обнаруживаем такой феномен, что все
образованные народы прославляют своих великих исторических
личностей, держатся за них и видят в них свое величайшее
достояние.
И при этом совершенно неважно, носит ли какая-либо
личность имя «великой»; последнее просто зависит от того, что его
дает другая, именуемая великой, личность.
Подлинное величие есть тайна. Этот предикат придается
личности или отнимается у нее больше под влиянием каких-то
неопределенных чувств, чем, собственно, на основании каких-то
хартий; при этом зависит он вовсе не от мнения одних только
профессионалов, а от фактического согласия многих людей. Для
этого недостаточно также и так называемой славы. Общее
образование наших дней выбирает из всех племен и народов огромное
количество знаменитостей, но в каждом отдельном случае сразу же
возникает вопрос о том, насколько приложимо к нему название
великого, и тогда это испытание выдерживают лишь немногие.
Но каков же масштаб этого испытания? Он сомнителен,
неоднозначен, непоследователен. Названное выше качество
определяется то по интеллектуальным, то по нравственным основаниям,
то скорее на основании документальных свидетельств, или же,
наконец (и это, как было сказано, случается чаще всего), просто
под диктовку чувств. Иногда определяющей является личность,
иногда — то воздействие, которое она осуществила. Часто
суждение оказывается в зависимости и от более сильного влияния
предрассудка.
180

Наконец, мы начинаем подозревать, что личность в целом,
представляющаяся нам великой, оказывает на нас через века и
народы магическое влияние, выходящее за пределы простого
предания.
Слова «единственность», «незаменимость» могут служить
отправной точкой не для объяснения, но лишь для дальнейшего
описания всякого величия. Великий человек - это тот, без
которого мир показался бы нам несовершенным, поскольку
определенные великие свершения могли быть осуществлены только
благодаря ему, в пределах его времени и окружения, и немыслимы
иначе. Он существенным образом вплетен в великий поток
важнейших причин и результатов. Пословица говорит: «Нет
незаменимых людей», ноте немногие, которые все же незаменимы,
оказываются великими.
Конечно, невозможно строго провести действительное
доказательство незаменимости и единственности, уже потому, что нам
неведом предшествующий арсенал природы и мировой истории,
из которого можно было бы вместо одного великого индивида
вывести на сцену другого. Но у нас есть основание считать его не
столь уж значительным.
Единственным и незаменимым является лишь человек,
наделенный необыкновенной интеллектуальной или нравственной
мощью, чьи деяния затрагивают нечто всеобщее, то есть, целые
народы или культуры, даже все человечество. И, несомненно,
лишь в скобках можно в данном случае также заметить, что
нечто, подобное величию, встречается также и у целых народов, и
что далее можно встретить частичное или мгновенное величие,
которое проявляется тогда, когда отдельный индивидуум
полностью забывает во всеобщем себя и свое существование: в такой
момент он кажется отрешенным и вознесенным над всем
земным.
XIX веку следует приписать особый дар в оценке великих
людей, проявивших себя во все времена и в разных течениях. Ведь в
результате взаимодействия и взаимосвязи всех наших литератур,
возросшего общения, движения европейского человечества через
все моря, расширения и углубления всех исследований наша
культура обрела свою существенную отличительную черту — высокую
степень всечувствования. Мы обладаем универсальным
кругозором и пытаемся сделать своим достоянием даже самое чуждое и
страшное для нас.
Прежние эпохи смотрели на мир с одной или нескольких
точек зрения, в особенности, только национальной или только
религиозной. Ислам был занят лишь собой одним; средневековье
181

в течение тысячи лет рассматривало античность как культуру,
ввергнутую во власть дьявола. Наше историческое суждение,
напротив, захвачено грандиозным генеральным пересмотром
представлений о знаменитых индивидуумах и деяниях прошлого;
лишь мы судим отдельного индивидуума, исходя из
предшествующего ему, исходя из его времени. Вследствие этого развеялось
величие ложных фигур, а истинное обрело новую славу. При том
наше право на суждение питается не безразличием, но скорее
энтузиазмом ко всякому величию прошлого, так что, например,
мы признаем величие в самых чуждых нам религиях.
Искусство и поэзия прошлого также звучат для нас по-новому
и в любом случае иначе, чем для наших предшественников.
Начиная с Винкельмана и гуманистов конца XVIII в. мы смотрим на
античность другими глазами, нежели прежние величайшие
исследователи и художники. Лишь после второго открытия Шекспира,
сделанного в XVIII веке, мы вновь оценили Данте и «Нибелунгов»
и обрели истинный масштаб для оценки поэтического величия, а
именно экуменический.
В свою очередь, можно оставить за будущим временем
пересмотр и наших собственных суждений. Но при всех
обстоятельствах мы в настоящее время удовлетворимся тем, что будем
освещать не понятие «историческое величие», но фактическое
содержание данного термина, а это может вскрыть существенную
непоследовательность в его общепринятом понимании.
Перед нами происходит следующий таинственный переворот:
народы, культуры, религии, события, для которых, как кажется,
только совокупная жизнь может иметь какое-то значение, и
которые должны быть только ее продуктами и способами ее
проявления, внезапно получают свое преображение или свое
повелительное выражение в великих индивидуумах.
Время и человек вступают между собой в великое,
таинственное соглашение.
Но природа действует здесь с известной бережливостью, а
жизнь угрожает великому человеку с самой юности совершенно
специфическими опасностями, среди которых есть и ложные, -
когда она направляет его по тем путям, которые противоречат его
подлинному призванию. Возможно, количество этих опасностей
может стать минимально преобладающим, чтобы оказаться
непреодолимым.
Когда, в конечном счете, жизнь не дает ему возможностей для
самовыражения, то великий человек постепенно угасает
нераскрытым, непризнанным, или же сходит с жизненной арены,
недостойной его, почитаемый лишь немногими.
182

И потому его дело издавна будет и останется редким или даже
уникальным.
То всеобщее, которое находит свое максимальное выражение
в великих индивидуумах или же преобразуется ими, также
предстает в большом разнообразии форм.
Прежде всего, следует отдельно рассматривать исследователей,
первооткрывателей, художников, поэтов — короче,
представителей сферы духа. Позитивный смысл их деятельности раскрывается
благодаря всеобщему признанию того обстоятельства, что без
великого индивидуума нельзя продвинуться вперед, что искусство,
поэзия и философия, а также все великие духовные творения,
бесспорно, обретают существование силами их великих создателей и
вообще только им обязаны своим постепенным
совершенствованием. В то же время существует иной исторический взгляд,
соответствующий убеждениям тех, кто его выражает, кто возвышает
свой голос против великих людей, объявляя их вредоносными или
бесполезными, полагая, что народы и без них справились бы со
своими проблемами.
Выходит, что представления художников, поэтов и философов,
исследователей и первооткрывателей не согласуются с
«установками», на которых основывают свое мировоззрение большинство
людей, что их деяния не влияют на «жизнь», то есть, на
преимущества и недостатки многих; ни у кого нет необходимости знать
о них, и поэтому их могут оставить наедине с собой.
(Конечно, время нынче толкает самых одаренных художников
и поэтов на промысел. Это находит свое выражение в том, что
творческие люди идут навстречу диктуемому временем
«образованию» и тем самым помогают представить его в зрительных
образах; в общем, они терпеливо сносят всякую профессиональную
зависимость и полностью отучаются прислушиваться к своему
внутреннему голосу. Они получают соразмерное своему времени
жалованье на службе у «установок»).
Художники, поэты и философы выполняют двойственную
функцию: идеально переносят в сферу созерцания внутреннее
содержание времени и мира и передают их потомкам как непреходящее
свидетельство эпохи.
Возникает вопрос, почему чистые изобретатели и
первооткрыватели в сфере производства, как, например, Альтханс, Жаккар,
Дрейк, Даниель, не являются великими людьми, какими бы
энергичными, самозабвенными они ни были, хотя фактические
результаты их открытий завоевывают мир и им ставят сотни памятников..
Ответ заключается в том, что они, в отличие от трех названных выше
типов творческих личностей, как раз не имеют отношения к миру
183

как целому. При этом остается ощущение, что они вполне
заменимы и что кто-то другой мог бы достичь тех же результатов, в то
время как каждый отдельный великий художник, поэт и философ
попросту невосполним, поскольку мир как целое тесно связан с его
индивидуальностью, которая в каждый определенный момент
своего существования является такой, какая она есть, и в то же время
обладает присущей ей всеобщей значимостью.
В конечном счете тот, кто повысил ренту с какого-либо
округа, еще не является благодетелем человечества. Нельзя выращивать
марену везде так, как это делают в департаменте де ла Воклюз, но
даже в департаменте де ла Воклюз не заслужил статуи тот, кто
просто ввел культуру марены.
Из первооткрывателей далеких стран великим был только
Колумб, но он был действительно велик, поскольку свою жизнь и
свою необыкновенную силу воли он подчинил одному
требованию, которое ставит его в ряд с величайшими философами.
Сохранение представления о шарообразности Земли является
предпосылкой всего последующего мышления, а все последующее
мышление неизбежно восходит к Колумбу, поскольку оно
обрело свободу только на основе этой предпосылки.
И тем не менее, можно было бы утверждать необязательность
появления Колумба в мире. «Америка была бы вскоре открыта,
даже если бы Колумб умер в колыбели»131, чего нельзя сказать об
Эсхиле, Фидии и Платоне. Если бы Рафаэль умер в колыбели, то,
возможно, «Преображение» осталось бы не написанным.
В противоположность этому все последующие открыватели
земель только вторичны, они живут лишь открытыми и
указанными Колумбом возможностями. Несомненно, Кортес, Писарро и
другие обладают наряду с этим особенным величием, как
конкистадоры и организаторы на огромных новых варварских землях, но
движущие ими мотивы уже бесконечно более мелки, чем у
Колумба. Деятельность Александра Великого отмечена более высоким
посвящением в том смысле, что, собственно, в нем
первооткрыватель толкал вперед завоевателя. Все-таки самые знаменитые
путешественники наших дней пересекают в Африке и Австралии
те земли, контуры которых нам уже известны.
И все же имя первопроходца, совершившего важнейшее
открытие в дальних странах, окружено несравненным блеском
(например, раскопки Лайарда в Ниневии), даже если мы знаем, что
величие заключено в объекте, а не в открывателе. В этом выражается
чувство благодарности людей, с большим нетерпением ожидавших
этого открытия. При этом остается под вопросом, как долго еще
сохранят потомки свою благодарность за подобное единичное
благодеяние.
184

В случае с естествоиспытателями каждая естественная наука,
задаваясь вопросом о том, кто в наибольшей степени
способствовал ее продвижению, хотя и сохраняет память о некотором числе
относительно великих людей, все же исходит при этом из
интересов своей дисциплины, а не из идеи мирового целого.
Наряду с этим в сфере исследования существует совершенно
иная, независимая оценка, по-своему наделяющая людей
предикатом величия или отказывающая в нем. Она увенчивает лаврами
не абсолютные способности, не нравственные заслуги и не
преданность делу (последние обладают достоинством, но не
величием), но лишь великие открытия в определенных областях, а
именно, отмечает наградами открывателей первостепенных законов
жизни.
Как представляется, из их числа будут исключены
представители всех исторических наук. Они подпадают исключительно под
литературно-историческую оценку, поскольку при всех своих
великолепных знаниях и воображении имеют дело с познанием
определенных частей мира, а не с открытием законов, ведь
«исторические законы» неточны и спорны. Остается под вопросом,
породила ли бесспорно великих людей политическая экономия
с ее законами жизни.
И напротив, в математических и естественных науках
существуют общепризнанные великие люди.
Все последующее мышление обрело свободу с того времени,
когда Коперник переместил Землю из центра мира на
второстепенную орбиту отдельного элемента солнечной системы. В XVII в.,
кроме нескольких астрономов и естествоиспытателей, к примеру,
Галилея, Кеплера и немногих других, не было исследователя,
которого можно было бы назвать великим. Именно на достигнутых
ими результатах основываются все дальнейшие представления о
мировом целом и даже мышление вообще, благодаря чему они
включаются и в число философов.
Только великие философы и открывают сферу подлинного
величия, единственности и незаменимости, необычной силы и
отношения ко всеобщему.
Они, каждый по-своему, приближают к человечеству
решение великой загадки жизни; предметом их рассмотрения
является мировое целое во всех его сторонах, включая, nota bene, и
человека; они одни обозревают и подчиняют себе отношение
отдельного к целому и способны поэтому указывать
специальным наукам их направление и перспективу. Последние, порой
неосознанно и нехотя, прислушиваются к ним, ведь отдельные
науки часто совсем не ведают, какие нити связывают их с
мыслями великих философов.
185

К числу философов можно присоединить и тех, кто сделал
жизнь в высокой мере объектом своих наблюдений и как бы
поднялся над ней, выразив этот опыт в многостраничных записках -
это Монтень, Лабрюйер. Они образуют переходную ступень к
поэтам.
Тогда в своем высоком посредничестве между философией и
искусствами выступает поэзия. Философу дана одна истина,
потому и слава достается ему лишь после смерти, зато и слава эта
становится впоследствии более звучной. Поэты и художники,
напротив, причастны к ясной соблазнительной красоте, чтобы
«преодолевать противодействие глухого мира»; благодаря
красоте они владеют чувственно-образным языком132. Но поэзия имеет
общий с науками язык и бесконечное множество предметных
связей; а с философией - то, что и она толкует мировое целое; с
искусствами — форму и образность всего своего способа выражения,
а также то, что и она является творческой силой и властью.
Сразу же следует рассмотреть вопрос общего порядка, почему
мы приписываем величие поэтам и художникам.
Не удовлетворенный ни простым знанием, которое является
делом специальных наук, ни познанием, которое есть дело
философии, осознав свою многообразную, загадочную сущность,
дух подозревает наличие еще и других сил, которые
соответствуют его собственным темным силам. И тогда обнаруживается, что
его окружают великие миры, которые обращаются к тому, что в
нем выражено в образах, только на языке образов: это сфера
различных искусств. И дух неизбежно будет приписывать то же
величие и его носителям, поскольку именно им он обязан
умножением своей глубинной сущности и могущества. Ведь носители
искусства оказываются в состоянии включить в свой круг почти
все его существование в той мере, в какой оно выходит за
пределы обыденного, выразить его чувства в более глубоком смысле,
чем сделал бы это он сам, предложить ему такую картину мира,
которая, будучи освобожденной от шелухи случайного,
собирает в фокусе проясненного явления только самое великое,
значимое и прекрасное. Таким образом, даже трагическое становится
отрадным.
Искусства являют собой мощь, силу и творчество. Их
важнейшая, центральная движущая сила - фантазия — во все времена
рассматривалась как нечто божественное.
Умение сделать внутреннее внешним, изобразить его таким
образом, чтобы оно воздействовало в качестве внутреннего,
обретшего свое внешнее выражение, как откровение, - это редчайшее
186

свойство. Просто поверхностно еще раз воспроизвести нечто
внешнее могут многие, а вот это умение, напротив, вызывает в
зрителе или слушателе убеждение, что только единственный
творец способен создать нечто подобное, то есть, что он
неповторим.
Издавна мы знакомимся с поэтами и художниками в
моменты их великого, торжественного участия в религии и культуре;
сквозь них говорит могущественнейшее волеизъявление и
самоощущение прошлых времен, избравшие их своими
толкователями.
Они одни в силах выявить и утвердить мистерию красоты; все
то, что в нашей жизни протекает мимо нас, будучи скоротечным,
редким и разнящимся, концентрированно представлено здесь в
качестве поэтического мира, образов и грандиозных образных
циклов, в красках, камне и звуке как второй, высший земной мир.
Да, именно в искусстве, на примере архитектуры и музыки, мы в
целом и открываем для себя прекрасное, без него мы и не
представляли бы себе, что оно существует.
Однако среди поэтов и художников действительно великие как
таковые получают законные права благодаря овладению
высотами своего искусства, которое нередко становится признанным еще
при их жизни; этому, как правило, содействует опыт или
молчаливое убеждение в том, что великое дарование всегда есть нечто в
высшей степени редкое. И возникает чувство, что данный мастер
абсолютно неповторим и что мир был бы неполон и даже
немыслим без его присутствия.
К счастью, при всей редкости людей высшего ранга в
искусстве и поэзии обнаруживается и вторая по масштабам степень
величия. Те достижения, которые оригинальные мастера оставили
миру как дар свободного творчества, могут в порядке
наследования удерживаться в этих областях превосходными мастерами
меньшего ранга на уровне стиля, большей частью, конечно, неся на себе
очевидные признаки вторичности, даже если эти мастера
обладают сами по себе первоклассными задатками, а первые места не
достались им только потому, что уже определенно были заняты
другими.
Третьестепенные же мастера, творящие на продажу, по
меньшей мере еще раз показывают, насколько могучим был
предшествующий им великий человек; они также весьма поучительно
свидетельствуют, какие свойственные ему черты, во-первых,
оказались особенно привлекательными для усвоения, и во-вторых,
какие из них могли быть заимствованы прежде всего.
Но мы каждый раз вновь и вновь обращаемся к мастерам
первого ранга; у них одних находим мы истинную оригинальность в
187

каждом слове, мазке или звуке даже там, где они повторяют себя
(хотя при этом мы можем стать жертвами некоторых заблуждений;
и уж совсем печально, когда первостепенный талант отдается на
потребу стандартного наемного труда).
Далее, характерной чертой художников высочайшего ранга
оказывается та высокая продуктивность, которая, как небо от земли,
отлична от сноровки и плодовитости, свойственной
посредственности; она тем более бросается в глаза, что кажется вызванной
предощущением ранней смерти, как это мы видим у Рафаэля и
Моцарта, а также у Шиллера с его расстроенным здоровьем. Кто
после нескольких однократных значительных достижений
становится халтурщиком, даже из необходимости заработать, тот с
самого начала величием не обладал.
Источником этой продуктивности является сама по себе
великая, сверхчеловеческая сила и, кроме того, проявляющиеся при
каждом новом достижении воля и склонность к
многостороннему приложению своих способностей. Например, у Рафаэля
каждой новой ступени развития соответствовала целая серия мадонн
или святых семейств; можно вспомнить здесь также и 1797
«балладный год» Шиллера. И наконец, подспорьем великому мастеру
могут служить уже сложившийся стиль и большая потребность в
его творчестве у народа, что послужило на пользу Рубенсу и Каль-
дерону.
Может возникнуть вопрос о том, в какой мере великий поэт
и художник может быть лишенным личного величия. В любом
случае они нуждаются в такой концентрации воли, без которой
немыслимо вообще никакое величие, и чье магическое
воздействие мы ощущаем на себе как некую принудительную силу.
Помимо своих желаний они должны становиться
исключительными личностями, а тот, кто таковой не является, даже при
блестящих дарованиях может быстро сломаться. Однако, не обладая
в нужной мере твердым характером, даже этот блестящий
«талант» останется псом или оборванцем. Все великие мастера
прежде всего много и постоянно учились, для чего наряду с уже
достигнутой значительной высотой, легкой и блистательной
продуктивностью необходима была также и величайшая решимость.
Далее, все они достигают последующих ступеней только в
тяжелой борьбе, решая те новые задачи, которые они сами себе
ставят. Микеланджело, уже пользуясь всемирной славой, должен
был в свои шестьдесят лет открывать для себя и осваивать новую
великую область, прежде чем создавать свой «Страшный суд».
Можно вспомнить волевое напряжение Моцарта в последние
месяцы его жизни - того Моцарта, которого все еще
представляют вечным ребенком.
188

С другой стороны, многие пытаются увидеть у великих
мастеров более полное, более счастливое существование и
замечательные личные качества, чем это свойственно остальным
смертным, а в особенности - более счастливое сочетание духа и
чувственности. При этом многое остается чистой догадкой, к
тому же упускаются из виду чрезвычайно специфические
опасности, которые подстерегают их в жизни и творчестве.
Современные, разрисованные яркими красками биографии поэтов и
художников питаются из чрезвычайно дурного источника; лучше
было бы удовлетвориться их произведениями, благодаря чему мы
представили бы, например, Глюка исполненным величия и
гордого спокойствия, Гайдна — человеком счастливым и искренне
доброжелательным. К тому же, не все времена мыслили на этот
счет одинаково: вся Греция до римского владычества на
удивление мало могла сказать о своих величайших творцах в сфере
изобразительных искусств, одновременно чрезвычайно высоко
ставя поэтов и философов.
Несколько слов нужно сказать и о различной степени
признания, которое выпадает великим в отдельных видах искусства.
У поэзии есть свои вершины: когда она, предварительно
изящно и идиллически очертив контуры грядущего, извлекает из
случайного, посредственного и безразличного потока жизни нечто
универсально человеческое в его высочайшем выражении,
претворяет его в идеальные образы и представляет картину
человеческих страстей в борьбе с верховной судьбой во всей чистоте и
мощи, не замутненную никакими случайными моментами;
когда она раскрывает перед человеком тайны, сокрытые в нем самом,
о которых он имел бы без нее только смутные ощущения; когда
она говорит с ним на чудном языке, и ему кажется, что некогда в
лучшем бытии это должен был быть и его язык; когда страдания
и радости отдельных людей разных времен и народов она
преображает в непреходящее произведение искусства; когда слова spirat
adhuc amor* звучат, начиная от диких стенаний Дидоны до
печали покинутых возлюбленных в народных песнях, с тем, чтобы на
них отзывались своими страданиями потомки и ощущали себя
вовлеченными в более высокое целое, в страдание мира. На все
это оказывается способной поэзия, поскольку и в самом поэте
высокие начала пробуждаются лишь благодаря страданию.
Происходит это, наконец, и тогда, когда она воспроизводит
настроенность, выходящую за пределы печали и радости, соприкасаясь с
той сферой религиозного, которая составляет глубочайшую осно-
* Жива еще любовь (лат.)
189

ву всякой религии и познания: преодоление земного, которое мы
находим выраженным в высочайшей мере у Кальдерона в сцене
между Киприаном и Юстиной в темнице; но и Гёте удивительным
образом прикасается к этой реальности в своем «Ты, сошедший
с небес». Так бывает и когда поэзия, охваченная могучим
порывом, обращается к целым народам, как это делали пророки,
вплоть до того несравненного взрыва вдохновения, который мы
находим у Исайи, 60.
Великие поэты могли бы представляться нам великими даже
в качестве важнейших свидетелей духовных проявлений всех тех
времен, которые оставили нам надежные письменные
памятники поэзии; но в общем и целом они составляют в своей
совокупности величайшее связное откровение о внутреннем мире
человека.
Однако, «величие» отдельного поэта надо тщательно отделять
от его «популярности» или авторитета, которые обусловлены
совсем иными причинами.
Может, правда, сложиться впечатление, что значимость поэтов
прошлого зависит только от их величия, но поэзия может иметь
вес еще и как элемент образования, и как свидетельство своего
времени, что выходит далеко за пределы ее поэтического смысла.
Таковы многие поэты древности, поскольку всякое свидетельство
того времени само по себе бесценно.
Конечно, стоит задаться вопросом, обладает ли Еврипид
величием, подобно Эсхилу или Софоклу. И тем не менее он
действительно оказывается важным источником для понимания
поворота в умонастроении всего афинского общества того времени. Но
как раз в его лице мы имеем красноречивый пример названного
различия: Еврипид свидетельствует о чем-то временном в истории
духа, а Эсхил и Софокл — о вечном.
С другой стороны, такие бесспорно великие и прекрасные
творения, как народный эпос, народная песня и мелодия, как может
показаться, не связаны своим происхождением с какой-либо
великой индивидуальностью; ее замещает весь народ,
находящийся, по нашим представлениям, на некотором еще своеобразном,
наивно-счастливом уровне своего культурного развития.
Но эта подстановка основывается, фактически, только на
неудовлетворительном состоянии самого предания. Эпический
певец, чье имя нам более неизвестно (или же мы знаем его только в
качестве коллективного имени), предстает чрезвычайно великим
в тот момент, когда он впервые отлил какую-либо ветвь сказания
своего народа в устойчивую форму; в этот момент в нем
магически сконцентрировался народный дух, что возможно только для
исключительных личностей. Таким образом, народная песня и
190

народная мелодия высшего ранга также создаются
исключительными индивидуумами и в великие мгновения, когда в них в
сжатой форме говорит народный дух, в противном случае песня не
могла бы сохраниться надолго.
То обстоятельство, что какая-нибудь безымянная трагедия
сразу же заставляет нас думать о личном авторстве, и в то же время
мы не можем предполагать его наличия в так называемом
народном эпосе, представляет собой не что иное, как исключительно
современное, привычное для нас мнение. Ведь существуют драмы,
появление которых на свет, по меньшей мере, столь же обязано
«народу», сколь и народный эпос.
Продолжим разговор о великих художниках и скульпторах.
Первоначально художники, состоявшие на службе у религии,
были безымянны. Там, в святилищах, делались первые шаги
творцов к возвышенному, они приучались отделять форму от
случайного; появилась типизация, и в конечном счете сформировались
начала идеального.
Эта прекрасная, гармоничная высота искусства наделила
создателей личными именами, здесь и родилась их слава. Это
происходило, когда на искусстве все еще сказывалось влияние его
происхождения из священного монументального источника. И все же
оно уже начинает обретать свободу в выборе средств и удовольствие
от их использования. В это время во всех направлениях искусства
обнаруживается идеальное начало, а реальная действительность
уже облачается в одеяние принудительной магии. Искусство вновь
и вновь глубоко погружается в рабство вещей, но опять возносится
к славе в качестве возвышенного соперника жизни. Его
соприкосновение с мировым целым носит принципиально иной, чем у
поэзии характер; обращенное преимущественно к светлой стороне
вещей, создает оно свой мир красоты, силы, глубины и счастья, и
даже в безмолвствующей природе оно обнаруживает и
изображает явление духа.
Мастера, делавшие таким образом решающие шаги в
искусстве, были исключительными людьми. Правда, в мире
греческого искусства, где известны их имена, мы все же довольно редко
можем с определенностью соотнести их с известными
произведениями искусства, а выдающиеся личности северного
средневековья времен его расцвета не известны нам даже по именам.
Кто создал статуи на порталах соборов Шартра и Реймса?
Предположение, что самое выдающееся в них является всего лишь
заслугой школы, при сравнительно скромном вкладе отдельных
мастеров, является ошибочным. С ними дело обстоит точно так же,
как и с народной поэзией. Первый, кто создал тот возвышенный
191

тип Христа, который мы видим на северном портале Реймсско-
го собора, был величайшим художником и впоследствии еще не
раз первым создавал возвышенные образы.
Во времена исторически вполне определенные, когда знакомые
имена художников прочно привязывались к известным
произведениям искусства, известная плеяда мастеров, уже со всей
определенностью и почти единодушно, наделяется статусом величия,
и всякий искушенный взор обнаруживает в их творениях перво-
зданность и непосредственность гения.
Их творения, сколь многочисленными они ни были,
распространялись все же только в ограниченном числе, и нам следовало
бы опасаться за их дальнейшее существование.
Среди архитекторов никто, наверное, не обладает таким
признанным величием, какое присуще единичным поэтам,
художникам и др. Они уже априорно должны делить признание со своими
заказчиками; большая часть поклонения приходится на
соответствующий народ, соответствующий церковный приход,
соответствующего властителя. Все это сопровождается более или менее
осознанным ощущением того, что величие в архитектуре
является вообще-то скорее продуктом соответствующего времени и
народа, нежели произведением того или иного великого мастера.
При этом, однако, и масштаб личности будет затемнять наше
восприятие, когда какие-нибудь значительные художники,
являющиеся при этом значительно более яркими личностями, будут иметь
преимущественное право на наше восхищение.
Наряду с этим ошибочно считается, что архитектура менее
доступна для понимания, чем живопись или скульптура, поскольку
она не изображает человеческую жизнь, но понять ее как вид
искусства так же легко и так же трудно, как и эти два вида
искусства.
Кроме того, в ней проявляется феномен, тождественный или
сходный с теми, что обнаруживается и в остальных искусствах: мы
помним уже не создателей стиля, которым охотно присудили бы
величие, но лишь тех, кто завершил или усовершенствовал его.
Так, у греков мы возвеличиваем не того мастера, который
утвердил тип храма, но Иктина и Мнесикла, а в средние века- не
строителя Нотр-Дам де Пари, сделавшего последний
завершающий шаг к готике, но скорее довольно значительное число
мастеров, строивших знаменитые соборы XIII-XV веков.
Иное дело Ренессанс, где нам точно известны имена ряда
знаменитых архитекторов, и произошло это вовсе не потому, что эти
времена ближе к нам и документы от них дошли до нас в большем
количестве и более надежны, но потому, что они не просто повто-
192

ряли один главный тип, а скорее постоянно создавали новые
комбинации, так что каждый из них мог предложить нечто
независимое в пределах единой, но в высшей степени гибкой формальной
системы. На нас также влияет прежнее доверие к этим
архитекторам, которым, как мы полагаем, предоставлялись площадки,
материал и немыслимая свобода деятельности.
Но по сути истинное величие признается только за Эрвином
фон Штейнбахом и Микеланджело, после которых можно
поставить прежде всего Брунеллески и Браманте. Правда, при оценке
двух первых нужно учитывать ту предпосылку, что они должны
были осуществлять величественные проекты большого масштаба,
а преимуществом Микеланджело можно считать также то, что ему
было позволено возвести главный храм целой религии. В пользу
Эрвина говорит и до сих пор еще самая высокая в мире башня; она
построена вовсе не по его плану, однако без его участия фасад,
выполненный в духе прекраснейшей, ставшей словно прозрачной,
готики, никогда не удостоился бы совершенно исключительной,
но, несомненно, вполне заслуженной славы. Микеланджело же
придал своему собору Святого Петра как в высшей степени
прекрасный контур, так и великолепнейшее в мире внутреннее
убранство; относительно этого сооружения существует полное единство
между популярным представлением о нем и профессиональным
художественным взглядом.
На предельной границе искусства стоит музыка, состоящая
прежде всего в поверхностном родстве с архитектурой, которую,
если мы хотим постичь ее сущность, нужно рассматривать
исключительно в качестве инструментальной музыки, вне связи с
какими-либо текстами и совершенно вне драматических
постановок.
Ее положение чудесно и загадочно. Если поэзия, скульптура и
живопись все еще могут выдать себя за изображение
возвышенной человеческой жизни, то музыка является лишь ее подобием.
Она как комета, которая очерчивает человеческую жизнь своей
колоссально широкой и высокой орбитой, но затем внезапно
сближается с ней, как никакое другое искусство, и открывает
человеку его глубочайшую сущность. Вот она выступает как
фантастическая математика, но уже в следующее мгновение предстает
как чистая душа, бесконечно удаленная и при этом близкая и
родственная.
В тех случаях, когда она верна себе, ее воздействие оказывается
настолько грандиозным и непосредственным, что наше чувство
благодарности сразу же обращается к ее создателю и непроизвольно
провозглашает его величие. Великим композиторам принадлежит
193

бесспорная высота. Однако более сомнительным является вопрос о
непреходящем характере их творчества, который каждый раз
зависит, во-первых, от все новых усилий потомков именно в
воспроизведении музыкальных постановок, поскольку они должны
конкурировать с прежними и с вновь появляющимися современными
работами, в то время как другие искусства могут создавать свои
произведения раз и навсегда. А во-вторых, характер их творчества
зависит также от устойчивости нашей тональной и ритмической
системы, которые не являются вечно неизменными. Моцарт и Бетховен
могут стать для будущего человечества непонятными в той же мере,
в какой для нас могла бы представляться и греческая музыка, столь
высоко ценимая ее современниками. Они будут тогда оставаться
великими только в силу нашего доверия, благодаря восхищенным
отзывам их современников - подобно художникам древности, чьи
произведения до нас не дошли.
И в заключение: когда образованный человек упивается
искусством и поэзией прошлого, он не может, да и не хочет полностью
избавляться от прекрасной иллюзии, будто создатели шедевров
были счастливы, когда творили великое. Но на самом деле лишь
ценой больших жертв спасали они идеалы своего времени, ведя в
повседневной жизни ту же борьбу, что ведем и мы все. И только
для нас их творения представляются выражением спасенной и
сохраненной юности.
Посредством искусства и поэзии мы совершаем кратчайший
переход к тем великим людям, которые в действительности
обязаны своим существованием искусству и поэзии: к созданным
мифом образам. Среди них мы можем встретить и тех, кого на самом
деле даже и не было в реальности, или же их существование было
совсем иным, чем его дает описание. Это — идеальные или
идеализированные личности, которые в качестве основоположников
или зачинателей стоят во главе отдельных наций, или в качестве
любимых народной фантазией образов помещаются в героическую
эпоху нации. Мы не можем пройти мимо них, поскольку эта
глава в истории народа, в которой мы обнаруживаем факты
своеобразного толкования реальных исторических событий или же
событий вымышленных и никогда не существовавших, оказывается
ярчайшим свидетельством потребности народов в великих
образах своих представителей.
К таким персонажам принадлежат и те герои мифов, которые
частично представляют собой стертые образы богов, сыновей бо-
194

гов, географические и политические абстракции и др.; они,
скорее, являются эпонимами и архегетами народа, чем
мифическими представителями его единства.
Они, и в особенности эпонимы, не обладают никакими
качествами, или же отмечены только отдельными чертами
родоначальников, подобно Ною, Измаилу, Геллену, Туискону или Манну;
песни, приписываемые им (к примеру, в «Германии» Тацита они
возводятся к Туискону и Манну), утрачены для нас.
Зачастую их биографии содержат в аллегорической форме
отдельные фрагменты истории народа, и в буквальном смысле — его
важнейших установлений (жизнеописания Авраама, Джемшида,
Тезея133, Ромула и его дополнения - Нумы).
Иные являются не столько архегетами, сколько представляют
из себя чистый идеал, в котором народ воплощает не историю
полиса, а прямо персонифицирует все самое благородное в себе:
это Ахилл, рано умерший, поскольку идеальный образ слишком
высок для этого мира, или Одиссей, который долгие годы отражает
ненависть отдельных богов и через испытания приходит к
победе, - последний выступает как представитель реальных качеств
доисторических греков, их изворотливости и стойкости.
Но и другие, более поздние народы возвысили и преобразили
отдельные исторические образы до высоты народных идеалов, и
именно с помощью безудержной фантазии: это Сид у испанцев,
Марко у сербов, принявшие форму архетипов народа.
Но с другой стороны, возникают и популярные карикатурные
образы, существующие исключительно в воображении,
представляющие жизнь с некоей иной, оборотной стороны и могущие
служить здесь примером легкости, с какой осуществляется
поэтическая персонификация. Таковы Уленшпигель или маски
сегодняшней итальянской народной драмы: Менекинг, Стентерел-
ло, Пульчинелла и другие, а также ставшие возможными благодаря
лексике диалектов персонификации городов. Более того, с
помощью рисунка можно создать фигуру, представляющую нацию, как
например, Джона Буля в качестве арендатора.
И наконец, встречаются также и художественные идеи,
например, выдуманный герой «Симплициссимуса» или же Антихрист —
примечательная разновидность такого рода персонажей.
При описании реальных исторических личностей совершенно
особенное место принадлежит основателям религий1*4. Они
принадлежат к великим людям в высшем смысле слова, поскольку в
них обретает жизнь то метафизическое начало, которое
сохраняет впоследствии способность покорять, то есть собирать в
религиозно-нравственное единство, не только их, но и, возможно,
многие другие народы. В них бессознательно наличное становит-
195

ся осознанным, а остававшаяся скрытой воля превращается в
закон. Они находят свою религию не в результате исчисления
средних величин, опирающегося на хладнокровное наблюдение над
окружающими, но в их индивидуальности с непреодолимой силой
оживает целое. Даже далеко не самый чистоплотный экземпляр
среди них, Мухаммед, обладал частицей этого величия.
К этому же следует причислить и специфическое величие
реформаторов: уже один Лютер заново переориентировал
нравственную жизнь своих приверженцев, как и все их
мировоззрение в целом. И напротив, Кальвин со своим учением оказался
ненужным именно для его собственного французского народа,
преобладание это учение получило только в Голландии и
Англии135.
Наконец, несколько замечаний о великих людях прочих
исторических движений.
История любит порой внезапно сгуститься в каком-то
человеке, которому отныне покоряется мир.
Эти великие люди являют собой совпадение в одной личности
всеобщего и особенного, устойчивого и подвижного. В них в
концентрированной форме выражают себя государства, религии,
культуры и кризисы.
В высшей степени удивительное зрелище представляют уже те
из них, благодаря которым целый народ внезапно переходит из
одного культурного состояния в другое, например, от
кочевничества к мировому господству, как монголы под началом
Чингисхана. То же следует сказать и о русских при Петре Великом, ведь
благодаря ему они из азиатов стали европейцами. Но в полном
смысле великими представляются нам те, кто именно у
культурных народов осуществляет переход их из старого состояния в
новое. И наоборот, вовсе не являются великими просто жестокие
разрушители; Тимур не способствовал развитию монголов, после
него им было хуже, чем раньше; он в такой же мере мелок, в
какой Чингисхан велик.
Во времена кризисов в великих индивидуумах соединяются в
своем высшем выражении уже существующее и новое
(революция). Их природа — подлинная тайна мировой истории; их
отношение к своему времени представляет собой священный брак,
ιερός γάμος, который заключается только в страшные времена,
придающие их величию высочайший масштаб, поскольку эти
люди также испытывают потребность лишь в великом.
Правда, во все времена в начале кризиса имеется большой
избыток и мнимо великих людей, за которых обычно с готовностью
принимают случайных лидеров партий, часто не лишенных
действительного таланта и энергии. При этом складывается наивное
196

убеждение, что движение с самого начала должно найти такого
человека, который твердо представляет это движение во всей
полноте, и поэтому само оно вскоре начинает претерпевать
изменения, которые были немыслимы ранее.
Начинающие движение не в состоянии привести его к
завершению и идут ко дну, поскольку они представляли его лишь на
начальных стадиях и вследствие этого не могли идти с ним
вровень, в то время как новая стадия уже держит наготове своих
собственных людей. Во Французской революции, где
общественные слои с удивительной последовательностью менялись
местами, даже действительно великие личности (Мирабо)
оказывались уже не соответствующими второй ее стадии. По
большей части первоначальные знаменитости революции
устранялись из движения, как только кто-то иной оказывался более
отвечающим господствующим в это время пристрастиям, что
едва ли требовало труда. Но почему же ни Робеспьер, ни Сен-
Жюст, ни Марий не обладают величием, несмотря на всю их силу
и неоспоримую историческую значимость? Они представляют не
всеобщее, но лишь программу одной партии и ее ярость. Их
приверженцы могут попытаться отнести их к числу учредителей
религий.
Всякие начинания таят в себе типичные опасности, например,
это проявляется в том, как Ирод велит отыскать младенца
Иисуса; Цезарю угрожает смерть вследствие его упрямства перед
диктатом Суллы, который подозревает в нем «марианца»; Кромвеля
преследуют процессами и запрещают эмигрировать. Таким
образом, некоторые черты их исключительности обнаруживаются еще
в самом начале их деятельности.
Многие высокоодаренные индивидуумы погибали, в то время
как только один из них успешно проходил одну стадию своего
пути за другой. Поэтому многим великим людям присущ
фатализм, как реакция на подобного рода обстоятельства, хотя и не без
элементов честолюбия, когда человек ощущает себя открытым для
столь значительного события, чтобы быть серьезным объектом
судьбоносных сил.
Конечно, наследственный властитель огромного царства менее
подвержен опасностям, сопутствующим всякому начинанию, и
полностью обладает именно той властью, в пределах которой он
может раскрыть свое величие. Взамен этого рано открывшиеся
возможности для произвола и наслаждения препятствуют в
дальнейшем достижению величия и не способствуют
первоначальному развитию всех внутренних сил. Величайший пример этого —
Александр Великий; далее можно назвать Карла Великого, Петра
Великого, Фридриха Великого.
197

Перед тем как описать характерные черты величия, лучше
всего обсудить и явление «относительного величия», которое
объясняется, в сущности, глупостью и низостью окружающих и в целом
проявляется только из-за различия в статусе. Но и оно
немыслимо вне наличия некоторых значительных свойств личности.
Особенно сказываются эти свойства у наследников княжеской
власти, и по сути представляют собой проявления величия у восточных
деспотов, о которых редко можно вынести достаточно
определенное суждение, поскольку они не формируются в конфликте со
своим миром, не вырастают из него и потому не имеют
внутренней истории, развития, становления. Такова, например, и слава
Юстиниана, который впоследствии в течение тысячи лет, хотя и
не по праву, считался великим, добрым и святым человеком.
Впрочем, бывают также и пустые столетия, когда люди охотней,
чем когда-либо, довольствуются таким величием, как у этого
византийского императора. Между смертью Теодориха и
появлением Мухаммеда занимает место именно эта официальная фигура.
Но действительное величие в это время принадлежит все-таки
только папе Григорию I.
Стоит, однако, рассмотреть обстоятельства, как обретают
люди величие. С чего и в какой момент начинается его
признание в ком-то при каждом рассмотренном случае? Люди частью
ненадежны, непоследовательны и склонны к соглашательству,
частью же завистливы и равнодушны. Какими должны быть
человеческие качества и деяния, чтобы превратить уже давно и
скрыто существующее восхищение ближайшего окружения во
всеобщее признание?
Если идет речь о сущности величия, то мы должны прежде
всего оговориться, что в последующих рассуждениях не будет
рассматриваться вопрос о нравственных идеалах человечества; ведь
великий индивидуум выступает в истории не в качестве образца,
но как исключение. Мы же следующими словами попытаемся
очертить контуры понятия «великий человек».
Его способности развиваются во всей своей полноте и как бы
сами собой, вместе или соразмерно с самосознанием и в
соответствии с поставленными перед ним задачами. Великий человек на
любом месте выглядит не только обособленным, но само это
место сразу же оказывается для него слишком тесным; он не просто
заполняет его, но и может его взорвать.
Спрашивается, сколь долго он может себя обуздывать,
оставляя без внимания величие своего существа.
Сверхъестественными являются та сила и легкость, с которой
он осуществляет все духовные, и даже телесные, функции: в
познании и в творчестве, при анализе и при синтезе.
198

При этом ему естественно присуща способность по своему
желанию концентрироваться на каком-либо одном деле и точно так
же переходить к другому. Тогда и вещи оказываются для него
простыми, в то время как нам они кажутся предельно сложными и
взаимно препятствующими друг другу. Там, где мы приходим в
расстройство, для него все только и становится ясным136.
Великий индивидуум охватывает и пронизывает взором любую
связь, во всех ее деталях и в целом, в ее причинах и в следствиях.
Это — неизбежная функция его головы. Он видит также и
несущественные связи, хотя бы потому, что умножаясь, они становятся
значительными, хотя ему можно было бы и освободить себя от
познания малых элементов.
Две главные вещи видит он вполне отчетливо: прежде всего,
обнаруживает повсюду действительное положение вещей и
возможные средства овладения ими, не позволяя ослепить себя
ложным блеском или оглушить в суматохе мгновения. С самого
начала ему известно, какими могут быть основания его будущей
власти. Относительно парламентов, сенатов, собраний, прессы,
общественного мнения он всякий раз знает, в какой мере они
являются властью, а в какой — видимостью власти, для того чтобы в
дальнейшем просто их использовать. Впоследствии они могут
выражать удивление тем, что стали средством, в то время как
мнили себя целью.
Затем, однако, ему заранее известен и момент, когда нужно
вмешаться, в то время как мы узнаем о событиях уже после, из
газетных сообщений. Для осуществления этого момента великий
человек может справиться с нетерпением (как Наполеон в 1797)
и выждать. Он смотрит на все с точки зрения полезной ему силы,
и потому ему не в тягость никакое обучение.
Простое созерцание несовместимо с такой установкой; в ней
живет, прежде всего, действительное стремление к овладению
положением, а затем и невероятная сила воли,
распространяющая вокруг себя магию принуждения, притягивающая к себе и
покоряющая все элементы власти и господства. При этом такой
индивидуум не питает иллюзий относительно видимости их
проявления и традиции обращения с ними, но подходит к этим
элементам власти и господства с таким знанием присущей им
координации и субординации, словно они изначально
принадлежали ему.
Можно без труда увидеть, что пришедшие к власти обычно
вызывают покорность окружения перед ними. Всякий же
мыслящий субъект, напротив, испытывает предчувствие, что перед ним.
великий человек, пришедший исполнить то, что только ему под
силу и имеет лишь для него необходимое значение. Противодей-
199

ствия вблизи себя он совершенно не терпит; те же, кто хочет ему
противостоять, должны выйти из его окружения, войти в число его
врагов и встречаться с ним уже только на поле боя.
«Je suis une parcelle de rocher lancée dans l'espace»*, говорил
Наполеон. Начиненный таким зарядом, он может даже в течение
немногих лет выполнить так называемый «вековой труд».
Наконец, в качестве самого примечательного и необходимого
дополнения ко всему этому присоединяется и душевная сила,
которая способна на одно, находя лишь это себе под стать, —
нестись, захваченная бурей. Однако она представляет собой не
просто пассивную сторону силы воли, но и отличается от нее.
Судьбы народов и государств, пути целых цивилизаций могут
зависеть от того, насколько в те или иные времена
исключительный человек может справиться с соответствующими душевными
нагрузками и проблемами высшего порядка.
Фридрих Великий с 1759 по 1763 год сумел в высшей степени
достойно это сделать, что определило всю последующую историю
Центральной Европы.
Ординарные головы и характеры в простой сумме своей не
смогли бы его заместить.
Терпеливо перенося огромные, постоянно окружающие его
опасности, например, угрозу покушения, при высочайшем
напряжении интеллектуальных сил, великий индивидуум очевидным
образом демонстрирует волю, выходящую далеко за границы его
земного бытия. Таково величие принца Оранского
(«Молчаливого») и кардинала Ришелье, который был далеко не ангелом и
исповедовал не лучшую идею государства, но для того времени
она была единственно возможной. К тому же, как Молчаливый
(которому Филипп постоянно делал лестные предложения), так
и Ришелье, имели возможность заключить со своими врагами
мир.
В противоположность им, Луи-Филипп и Виктория имеют
право на наше сочувствие — вследствие множества покушений на их
жизнь, — но не на величие, поскольку их положение было им
задано изначально.
Но что реже всего встречается у индивидуумов
всемирно-исторического масштаба — это величие души. Оно заключается в
готовности отказаться от выгод в пользу нравственного начала, в
добровольном самоограничении не просто из разумных соображений,
но по внутренней доброте, поскольку великий человек в
политике должен быть эгоистичным и хочет использовать все имеющие-
* «Я - обломок скалы, пущенный в пространство» (франц.)
200

ся у него преимущества. Требовать у него наличия такого
душевного качества мы априорно не можем, поскольку, как уже было
сказано, великий индивидуум являет собой не образец, а
исключение. Великая историческая личность видит свою первую задачу
в том, чтобы самоутвердиться и возвыситься, а власть, в общем,
человека не улучшает.
Франция могла бы ожидать от Наполеона величия души после
18 брюмера (как об этом, например, говорил Прево-Парадоль в
газете «Франс нувель»), когда потрясенная страна надеялась на
спасение через дарование ей социальных свобод. Но только
Наполеон сказал Матьё Дюма в феврале 1800 г.: «J'ai bientôt appris en
m'asseyant ici (в кресле Людовика XVI), qu'il faut bien se garder de
vouloir tout le bien qu'on pourrait faire; l'opinion me dépasserait»*. И
тогда он стал обращаться с Францией не как с опекаемой им
страной или как с пациентом, а как с добычей.
Вместе с тем, одной из убедительнейших проб на испытание
великой личности прошлого оказывается наше (потомков)
настойчивое стремление ближе ознакомиться с этой
индивидуальностью, то есть, по возможности дополнить для себя ее образ.
В создании картин древнейшей истории свое содействие
оказывала индивидуализирующая народная фантазия, она скорее
всего и создавала первый образ.
Образы же, более близкие нам по времени, можно было бы
удостоверить только документальными свидетельствами самой
истории, что зачастую невозможно. Мечтатели же вкладывают в них
все, что им заблагорассудится, а исторические романы
используют или обесценивают великие образы на свой манер.
Есть очень крупные индивидуумы, которым особенно не
повезло. Карл Мартелл, чьи деяния имели высшее
всемирно-историческое значение, несомненно наделенный яркой индивидуальностью,
не преобразился в легенду и не удостоился ни единой строки, в
которой был описан его индивидуальный образ; а то, что о нем
осталось в устной традиции, возможно, сливается с образом его внука.
Когда же мы располагаем большим количеством документов,
мы оказываемся чрезвычайно заинтересованными в том, чтобы
они удостоверяли нас в сознательной причастности великих
людей к духовному миру, к культуре своего времени, в том, чтобы у
каждого Александра был в качестве воспитателя свой Аристотель.
И только такому человеку доверяем мы тогда право на прижизнен-
* «Сидя здесь, я скоро усвоил, что следует тщательно остерегаться того, чтобы
спешить делать все добро, которое возможно; общественное мнение оказалось
бы выше меня» (франц.)
201

ное обладание высочайшей гениальностью и истинным
удовлетворением от занимаемого им места во всемирной истории. Таким
мы считаем Цезаря.
И все исполняется, если к этому добавить еще и
привлекательный характер, и ежечасное презрение к смерти, а также, как и у
Цезаря, волю к победе и к примирению, крупицу доброты! А
душевную жизнь — по крайней мере, как у страстного Александра!
Главный среди образов далеко не удовлетворительных
личностей высшего порядка - это Наполеон в описании Прево-Па-
радоля во France nouvelle. Наполеон предстает нам в качестве
воплощенной безответственности (Garantielosigkeit), поскольку
силы половины мира, концентрированные в его руках, он
ориентирует только на себя. Его ярчайший антипод - Вильгельм III
Оранский, вся политическая и военная гениальность и
великолепная стойкость которого находились в неразрывном и полном
согласии с истинными и устойчивыми интересами Голландии
и Англии. Общий результат его деятельности значительно
превосходил все то, что можно было бы поставить в упрек его
личному честолюбию. И только после смерти началась вся его
великая слава. Вильгельм III имел и реализовал как раз все те
дарования, которые в его положении было в высшей степени
желательно иметь.
Часто трудно отличить величие от простой силы, зрелище
которой ослепляет, когда она завоевана или значительно окрепла.
Что касается нашей склонности считать великими всех тех, от чьих
деяний зависит наше собственное существование, то можно
отослать читателя к началу данного рассуждения (с. 179—180).
Источник ее заключен в потребности оправдать нашу зависимость
ссылкой на чужое величие.
Мы умолчим еще об одном заблуждении, безоговорочно
выдающем силу за счастье, а счастье - за нечто подобающее,
адекватное человеку. Народы имеют своей задачей показать миру
некоторые свои великие жизненные свойства, без которых мир был бы
неполон, и делают это, совершенно не считаясь с возможностью
облагодетельствовать отдельного человека максимально
достижимым в его жизни счастьем.
Несравненно большее впечатление производят, прежде всего,
зрелища военных действий, которые непосредственно затрагивают
судьбы бесчисленного множества людей, а затем, уже
опосредствованно, благодаря вновь сложившимся взаимосвязям,
оказывают, возможно, и более длительное воздействие.
Последний фактор и может служить истинным критерием
величия, ведь сама по себе воинская слава со временем блекнет, ос-
202

таваясь на уровне чисто профессионального признания у
историков военного искусства.
Но эти устойчивые новые связи не могут быть простыми
перемещениями центров силы, им должно соответствовать
существенное обновление национальной жизни. В этом случае потомство
безошибочно и заслуженно обнаружит в названных деяниях
проявление в той или иной мере сознательного умысла и потому
наделит величием их исполнителя.
Революционный генерал — это особая разновидность военных
деятелей: в процессе глубоких потрясений государственной
жизни, когда нация, будучи физически и духовно еще свежей, или
даже находящейся в состоянии восстановления, оказывается,
однако, уже чрезвычайно изжившей себя в политическом плане. При
полном упразднении или бессилии прежних властей люди
оказываются в таком состоянии, что тоска по чему-то,
ассоциирующемуся с этой прежней властью, становится непреодолимой. Тогда
и возникает привычка видеть в каком-то счастливчике-генерале
как бы источник дальнейших событий, или ожидать их от него, а
также приписывать ему дар политического управления, при
котором государственная жизнь в лучшем случае может складываться
исключительно лишь на основе распоряжений и повиновения. Его
военные подвиги служат в этом случае вполне достаточной
гарантией свойственной ему решимости и энергичности в делах. При
всем том он - Единственный, и это в те времена, когда люди
должны были пережить необычайно много бед и спасаться от
сумасбродов и преступников, которые появлялись во множестве. На
него одного работает тогда унаследованный испуг, нетерпение так
называемых тихих обывателей («Когда же он покончит со всем
этим!»), страх как перед ним, так и перед другими. И чтобы
оправдать себя в собственных глазах, они с величайшим пылом
обращают все это в чувство восхищения. В целом же фантазия
наращивает сама себя в построении подобных образов. И вот наступает
тот самый, решающий момент, в который может родиться образ
великого человека, — это, в общем, происходит тогда, когда
фантазия многих обратится на одного.
Но он может или умереть, как Гош, или показать себя
политически несостоятельным, как Моро. И лишь после этих двоих
появляется Наполеон. Гораздо тяжелей, чем ему, пришлось
Кромвелю: хотя он с 1644 г., благодаря армии, был фактическим
хозяином страны, избавил ее от глубочайших потрясений и
террора, но тем самым он перешел дорогу самому себе.
В древности, по крайней мере в греческих государствах, где
целая каста свободных людей в своей совокупности хотела иметь
вес, силу и блеск, фигура полководца существенно не возвыша-
203

лась над остальными. Даже в качестве тирана никто не вырос в
историческую величину, хотя интересных, значительных людей
было много и среди тиранов, и именно потому, что у них не было
достаточно широкой почвы и никто из них не сумел подчинить
себе даже какой-то существенной части греческого общества,
никто не смог соответствовать и нации в целом. Но в то же время были
в Элладе люди, которым мы приписываем истинное величие,
пусть даже и засвидетельствованное ими в чрезвычайно узком
пространстве свойственной им деятельности. Современники и
потомки должны интересоваться людьми, которые по меньшей
мере были способны распоряжаться судьбами сотен тысяч людей,
но при этом имели в себе силы объективно идти против родной
страны как в добрых, так и в злых начинаниях.
В этом случае прежде всего вспоминается Фемистокл. Уже в
юности у него была сомнительная репутация: как утверждают,
отец отрекся от него, а мать из-за него повесилась, и тем не
менее позже он стал «medium Europae et Asiae vel spei vel desperationis
pignus»137. Он и Афины находились в беспрерывной распре;
совершенно исключительным является тот факт, что хоть он и спасает
Афины во время персидской войны, однако все же умеет
полностью обособиться от них как от чего-то чуждого себе, от чего он
всегда был внутренне свободен.
Тем, кто в данную эпоху делал карьеру, это удавалось только
благодаря комплексу важных свойств, и только при крайнем
риске. Вся окружающая жизнь пробуждала в них гордыню сильной
индивидуальности, но та же жизнь едва ли терпела их на
предназначенном им месте, подвергая их в Афинах опасности
остракизма, а в Спарте побуждала к скрытой или откровенной
дерзости.
Такова знаменитая неблагодарность республики. И Перикл
почти подпал под нее, поскольку стоял над афинянами, воплощая
все лучшее в них. Мы не слышали, чтобы он взывал к богам по
поводу такого inauditum nefas (неслыханного беззакония); он
должен был знать, что в Афинах его едва терпят.
В противоположность Периклу, Алкивиад персонифицировал
лучшие и худшие стороны Афин; он не стоял над ними, а сам
воплощал их. Здесь мы встречаемся с такой разновидностью величия,
когда город полностью выражает себя в индивидууме. Город,
подобно женщине, бросался ему на шею, вопреки всему тому
неслыханному, что до этого происходило, чтобы в следующий раз еще
раз его снова покинуть.
Еще с юности Алкивиад постоянно добивался того, чтобы
поражать воображение сограждан, обращая его только на себя
одного. Цезарь в юности действительно поражал воображение римлян,
204

но, кажется, по благородству своей натуры сам он не добивался
этого. Правда, когда зашла речь о выборной должности, он
провел римлян более дерзко, чем все его конкуренты, но сделано было
это только относительно черни, имеющей право голоса, и только
один раз. Но, впрочем, величие у римлян оказывается
существенно иным, чем у греков.
Весьма сомнительным было и остается величие иерархов
церкви, таких, как, например, Григорий VII, св. Бернар, Иннокентий
III, что можно сказать и о более поздних деятелях. Прежде всего,
поставленная перед ними превратная цель - сделать их церковное
царство царством от мира сего — бросает тень на их величие. Но
даже если не касаться этой темы, они все же не останутся
великими личностями. Хотя они и поражают той безмерной
заносчивостью, с какой они противопоставляют себя профанному миру,
полагая себя его господами; но развить это властное величие мешает
им то обстоятельство, что правят они не непосредственно, но,
среди прочего, но и с помощью предварительно развенчанной и
униженной ими же власти. То есть, они не идентифицируют себя
в действительности ни с каким народным духом и прокладывают
себе путь в культуре лишь с помощью запретов и полицейских
методов.
Святой Бернар не жаждал стать епископом, не говоря уже о
папстве, но тем бесстрашней управлял извне делами церкви и
государства. Он был пророком и способствовал подавлению
человеческого духа в XII в. Немало пришлось ему хлебнуть горя и при
неудачном исходе его главного предприятия, Второго крестового
похода.
У этих иерархов даже не возникает необходимости в их
развитии в качестве подлинных, цельных людей, поскольку любой
дефект личного начала, любая односторонность и несовершенство
покрываются их святостью.
Таким же образом их слабости скрадываются и в конфликтах
со светской властью, получая преимущество благодаря
применению средств власти духовной. Но потомки и история, рассуждая
о таких личностях, относят эти несправедливо добытые
преимущества к их негативным качествам.
Одно преимущество есть у них: уметь казаться великими в
своих страданиях и не расписываться фактом своего поражения в
своей неправоте, что характерно лишь для великих светских деятелей.
Но служители церкви должны уметь пользоваться этими
преимуществами: ведь если они попадут в беду и вынуждены будут
выйти из нее без мученического венца, они произведут плохое
впечатление.
205

Подлинным величием и святостью обладал, однако, Григорий
Великий: он действительно имел отношение к освобождению и
спасению Рима и Италии от дикости лангобардов. Его царство
собственно еще не было царством от мира сего, он деятельно
общался с многими епископами и мирянами Запада, не стремясь и
не имея возможности принуждать их, отлучение и интердикт не
были для него главными, ведь он был полностью проникнут
наивной верой в освящающие дары римской земли и ее святых
склепов.
Если бы позволило время, нам действительно можно было бы
рассмотреть еще некоторые категории, определяющие величие; но
мы удовольствуемся лишь обращением к судьбам и предназначению
великих индивидуумов.
Когда они осуществляют свою власть, то последняя
проявляется попеременно то как высочайшее выражение общей жизни, то
как смертельная тяжба с существующим положением вещей, пока
одна из сторон не окажется побежденной.
Если великий человек оказывается сраженным в этой борьбе,
например, Вильгельм Оранский («Молчаливый»), а в
определенном отношении и Цезарь, то потомство, охваченное чувством
раскаяния и мести, значительно позднее происшедших событий
направляет все свое воодушевление на доказательство того,
насколько этот человек смог воплотить в своей личности идею
целого. Правда, часто это делается с тем, чтобы заявить о своей
позиции и позлить некоторых современников.
Предназначение же великого человека заключается,
возможно, в том, чтобы осуществлять волю, выходящую за пределы
индивидуального, и в зависимости от исходной позиции, быть
обозначенной как Божья воля, как воля некоторой нации или
сообщества, как воля своего поколения. Так, деяния
Александра представляются нам сейчас в высшей мере проявлением воли
определенного века. Открытие и эллинизация Азии,
совершенные им, по-видимому, послужили фундаментом дальнейших
событий и основой последующих культур, часто на многие века.
Кажется, дух целого народа, вся эпоха требовали от него
обеспечения своего бытия. Для этого нужен был человек, в котором бы
концентрировались сила и способности бесконечно многих
людей.
Общая воля, которой служит индивидуум, может быть в этом
случае осознанной: она осуществляет те предприятия, войны и
акты возмездия, которые необходимы нации или его времени:
Александр захватывает Персию, а Бисмарк объединяет Германию.
Но эта же воля может быть и бессознательной - а именно, инди-
206

видуум знает, чего в действительности должна хотеть нация, и
осуществляет это, нация же признает совершенное правильным и
великим делом уже значительно позже. Цезарь подчинил Галлию,
Карл Великий — саксов.
Таким образом, как кажется, и проявляется таинственное
совпадение эгоизма индивидуума с тем, что называют общей пользой
или величием и славой сообщества людей.
Далее обнаруживается действительно вызывающее удивление
освобождение от общепринятых нравственных законов. Поскольку
оно в ограниченной форме позволено народам и иным крупным
сообществам людей, то по логике вещей оно же неизбежно
позволено и тем индивидуумам, которые действуют в пользу
сообщества. В действительности же нет ни одной власти, которая не была
бы основана на преступлении, но важнейшие материальные и
духовные богатства наций развиваются только при обеспечении этой
властью устойчивого существования.
Так появляется и «человек, который по сердцу Богу», — такой,
как Давид, Константин, Хлодвиг, - которому прощаются все его
злодеяния, либо учитывая его серьезные религиозные заслуги,
либо даже не принимая их во внимание. Правда, какой-нибудь
Ричард III не заслуживает такого снисхождения, поскольку все его
преступления были только простыми разрешениями его
индивидуальной ситуации.
Таким образом, тем, кто доставляет сообществу величие,
власть, блеск, прощаются преступления: такой политик может
идти на разрыв вынужденных политических договоров, когда
польза целого, государства или народа, становится абсолютно
неотъемлемой, и никто никогда не сможет ее отнять. Нужно
только продолжать быть великим и знать, что и его последователям
остается роковое наследство - необходимость обладать
гениальностью, чтобы отстаивать добытое силой до тех пор, пока весь мир
не привыкнет к этому, как к полученному по праву.
Все здесь определяется успехом. Тот же человек, наделенный,
как представляется, теми же личными качествами, не получит
снисхождения к своим преступлениям, если они не приведут к
высоким результатам. И прежде всего потому, что, совершив
великое деяние, он получает также снисхождение и к своим личным
преступлениям.
Что касается последних, то к этим его страстям относятся
вполне снисходительно, поскольку за ними стоит догадка, что у
великого человека весь процесс жизни протекает сильней и
стремительней, чем у обычных натур. Тогда ему могут быть прощены и
многочисленные искушения, и преступления. Об этом также сви-
207

детельствует неоспоримое родство гения и безумия. Возможно,
Александр обнаруживал признаки начинающегося
помешательства, когда он, в поисках материальных способов выражения
траура по Гефестиону, приказал остричь хвосты лошадям и разрушить
башни на городских стенах.
Нам нечего было бы возразить против такого снисхождения,
если бы нации представляли собой что-либо действительно
настолько безусловное, что может априорно претендовать на
обладание вечным и могущественным бытием. Однако они таковыми не
являются, и потворство великим преступникам оборачивается для
них своей теневой стороной, когда совершенные теми людьми
злодеяния не ограничиваются пределами, могущими способствовать
величию сообщества, и когда квалификация определенного рода
преступлений как похвальных или необходимых, выверенная по
критериям Principe («Государя» Макиавелли), оказывается
иллюзорной138, и когда прилагаемые индивидуумом средства
оборачиваются против него самого и могут надолго отбить у него вкус к
достижению великих целей.
Следующее по счету оправдание преступлений великого
индивидуума состоит в том, что благодаря им предотвращаются
преступления бесчисленного множества других людей. При
подобного рода монополизации права на злодеяние одним
господствующим общественным преступником может в высокой
степени обеспечиваться безопасность целого. Возможно, что до того,
как он появляется, силы блистательно одаренной нации
растрачиваются в длительном противостоянии друг другу и
препятствуют появлению в ней всего того, что требует для своего расцвета
спокойствия и безопасности. Великий индивидуум, однако,
уничтожает, обуздывает или ставит себе на службу дикие проявления
единичного эгоизма; внезапно они складываются в силу, которая
действует далее в соответствии с его интересами. В таких
случаях - вспомним, к примеру, Фердинанда и Изабеллу, — мы порой
изумляемся, видя скорый и блестящий расцвет культур,
сдерживаемых до этого в своих проявлениях, который в дальнейшем
несет имя великого человека (например, мы говорим: век такого-то
или такого-то).
И наконец, в случае политического преступления
принимается в расчет известное положение: «Если не мы это сделаем, то это
сделают другие». Политические деятели предполагают, что
останутся в накладе, если будут действовать морально.
Действительно, жуткое деяние, которое может обеспечить или же впервые дать
свершившему его господство, усиление могущества, как бы
маячит перед глазами, носится в воздухе; и тогда существующее
правительство, если оно не хочет быть оттесненным в сторону, идет
208

на совершение преступления. Так, Катерина Медичи устраивает
кровавую свадьбу вместо Гизов. Если бы впоследствии она
проявила величие и подлинную властную мощь, то французская
нация полностью простила бы ей это зверство. Но позже она
попала в поле влияния Гизов и оставила на себе клеймо преступления
без всякой пользы для себя. Следовало бы сказать также
несколько слов о перевороте 1851.
Что касается внутренних побудительных мотивов великого
индивидуума, то в первую очередь можно выделить желание славы,
которое обычно выражается в виде честолюбия, то есть стремления
к такой славе среди современников, которая, собственно,
оказывается в большей мере выражением чувства зависимости, нежели
идеальным проявлением восхищения139. Причем, насколько
честолюбие оказывается лишь вторичным фактором, а мысль о
потомках — только третьестепенным, настолько же резко может
иногда прозвучать высказывание Наполеона на Эльбе: «Mon nom
vivra autant que celui de Dieu»140. Во всяком случае, весьма
отчетливо жажда такой славы проявилась у Александра; другие великие
люди не были столь очевидно озабочены мыслью о потомках; им
достаточно было уже и того, что их деяния будут сказываться на
судьбах других. Но великие также любят скорее лесть, чем славу,
ведь последняя угождает только их гению, в наличии которого они
и без того убеждены, в то время как первая является
свидетельством их власти.
Жажда власти, скорее всего, является решающей, придающей
энергию и всесторонне воспитующей силой, которая с
неудержимым влечением выводит на свет великую личность. Эта
потребность во власти, как правило, связана с таким суждением о
людях, которое обращено уже не только на их мнения,
концентрированные в фокусе славы, но и на возможность их
подчинения и использования.
Но слава, которая бежит от тех, кто гонится за ней, следует за
теми, кто не придает ей значения.
А именно, это происходит достаточно независимо от оценки
деловых или профессиональных качеств человека. В традиции, в
народном мнении понятие величия ориентировано не на
исключительные заслуги индивидуума, способствовавшие повышению
благосостояния целого, не на точный расчет его дарований, и даже
не на его историческую значимость, — решающим, в конечном
счете, оказывается все же его «личность», чей образ магически
расширяет сферу своего влияния. Это достаточно убедительно
можно доказать на примере династии Гогенштауфенов, самый
выдающийся представитель которой, Генрих VI, начисто забыт;
209

преданы забвению даже имена Конрада III и IV (в то же время
представление о меланхолии Конрадина относится к совсем
новым временам); Фридрих I, напротив, совершенно слился с
исчезающим в прошлом Фридрихом II. И при этом все ожидали его
возвращения - правителя, главная жизненная цель которого,
покорение Италии, не была достигнута, и система правления
реализовалась в государстве чрезвычайно сомнительного статуса. Его
личность, как видно, значительно превзошла его достижения;
однако, ожидания связывали все же с личностью Фридриха I.
Своеобразную картину представляет то преображение и
окраска, которую получают все, кого однажды признали великими. On
ne prête qu'aux riches*; могущественным людям дают взаймы
естественным образом, и таким же способом великие люди
наделяются своими народами и почитателями не только определенными
качествами, но и посвященными им сказаниями и анекдотами, в
которых, собственно, и отражаются некоторые особенности
народного типа. Пример из известных исторических времен -
Генрих IV Бурбон. Но и позднейший историк не всегда может
чувствовать себя свободным при взгляде на великую личность; ведь
сами его источники могут быть бессознательно затронуты этими
традиционными представлениями, а всеобщая истина, вместе с
тем, может заключаться именно в этих вымышленных
добавлениях.
И наоборот, потомки скорее более строго судят тех, кто
некогда просто обладал могуществом, как Людовик XIV, и создают себе
их превратный образ.
Однако, в качестве противоположности процессам
символизации национального или возвышения личностного до типического
выступает также способность к идеализации. А именно, со
временем великие люди становятся свободными от всяких споров
относительно их величия, от всякого влияния ненависти со стороны
тех, кто от них пострадал, и тогда идеализация их образа будет
осуществляться сразу в нескольких аспектах, как образ Карла
Великого - героя, государя и святого.
Мы видим вдали, между стволами сосен на высоте горного
массива Юра знаменитую вершину с вечным снегом на ней; ее
различные образы можно одновременно созерцать и из многих
других мест: сквозь виноградную лозу на фоне огромного озера, через
церковное окно, вдоль узких тоннелей-улиц в Верхней Италии. Но
этот образ всегда есть и остается все тем же образом Монблана.
* Только богатым дают взаймы (франц.)
210

Великие люди, продолжающие дальнейшую жизнь в своем
идеальном образе, имеют высокую ценность для мира, и в
особенности для их народов. Они наделяют свои народы особым пафосом,
дают им предмет для энтузиазма и интеллектуально продвигают
их - вплоть до самых низших слоев общества - благодаря
смутному ощущению своего величия; они удерживают высокий
масштаб исторических оценок, помогают народам восстать после
временного унижения. Наполеон, при всех тех несчастьях, которые
он принес французам, является все искупающей, бесценной
находкой для них.
Даже сегодня можно выделить целый слой людей, которые
объявляют и себя, и наше время свободными от потребности в
великих людях. Это значит, что наша эпоха способна сама
справляться со своими делами и надеется обойтись здесь одной
добродетелью, без необходимости в преступлениях великих людей. Будто бы
и малые люди не ожесточаются, по примеру этих исторических
знаменитостей, как только столкнутся с сопротивлением, даже не
говоря о присущих им жадности и зависти друг к другу.
Другие практически добиваются эмансипации от идеи
великого (NB. преимущественно в интеллектуальных сферах) на
основе предоставления всеобщих гарантий посредственностям,
поддержки определенного числа недалеких и ложных талантов,
стремительно заработавших себе репутации, которые, конечно, с
такой же быстротой превратятся в ничто141. Оставшиеся исходят
из невозможности применения полицейской санкции ко всему
грандиозно-спонтанному: могущественные правительства
испытывают неприязнь к гениальности. Едва ли ее можно
«использовать» в государственных нуждах, разве что после основательного
упрощения, ведь в подобных вопросах речь всегда идет о
«полезности». Но и в других сферах жизни предпочтение отдается
скорее крупным талантам, то есть, возможности эксплуатации
наличного, нежели великому как выразителю нового.
Между тем, ни для кого не секрет, что временами возникает
насущная потребность в великих людях, и преимущественно в
государственной сфере, поскольку во всех крупных странах
обстоятельства складываются таким образом, что традиционные
династии и высшее чиновничество не способны спасти положение,
поэтому требуются личности экстраординарного порядка.
Но если великий человек придет и не погибнет сразу же в
начале своих дел, то все же остается вопрос, не заморочат ли его,
чтобы своими насмешками лишить его силы. Наше время
обладает изнуряющей способностью.
И наоборот, это же время тяготеет к тому, чтобы
периодически симпатизировать авантюристам и визионерам.
211

Еще свежи в нас воспоминания о том, как в 1848 г. жаждали
появления великого человека и чем довольствовались
впоследствии.
Не всякое время находит своего великого человека, и не
всякое великое дарование находит подходящее себе время.
Возможно, что и сейчас есть очень значительные люди, для которых еще
не сложились соразмерные им обстоятельства. Во всяком случае,
господствующий в наши дни дух массового благополучия не
способен сгуститься в действительно великий образ. То, что мы
видим перед собой, представляется скорее всеобщим опошлением,
и мы позволили бы себе объявить появление великих
индивидуумов невозможным, если бы некое предчувствие не говорило нам,
что однажды кризис перейдет со своей жалкой почвы
«собственности и приобретения» в другую плоскость, и тогда после тьмы
внезапно явится «правый», а все остальное совершится уже после
него.
Ведь великие люди нужны для нашей жизни, чтобы всемирно-
историческое движение периодическими рывками освобождалось
от уже отживших жизненных форм и рефлектирующей болтовни.
Что касается всей прошедшей мировой истории, то открытость
духа перед всякой формой величия является для мыслящего
человека одной из немногих надежных предпосылок высших духовных
наслаждений.

VI
О счастье и несчастье в мировой истории
В нашей собственной жизни мы привыкли воспринимать
происходящее с нами частично как счастье, частично как несчастье,
перенося это представление, как нечто само собой
разумеющееся, и на прошедшие времена.
При этом с самого начала у нас должны были возникнуть
сомнения в таком убеждении, ведь в соответствии с возрастом и
опытом наши суждения о собственных делах претерпевают изменения,
и лишь последний час жизни может обеспечить завершающее
суждение о тех людях и событиях, с которыми мы сталкивались в
своей жизни. А этот вывод может звучать совершенно по-разному в
зависимости от того, умрем мы в сорок лет или в восемьдесят; и
при этом оно будет заключать в себе только субъективную истину
для нас самих, но никак не объективную. Каждый вполне
переживал подобное — когда прежде лелеемые им желания позднее
казались совершенной глупостью.
Несмотря ни на что, исторические представления о счастье и
несчастье сложились еще в прошлом, касались ли они отдельных
событий, или же целых эпох и укладов; но преимущественно
Новое время любит выносить подобные суждения.
Конечно, существуют также некоторые суждения, восходящие
к давним временам: время от времени прорывается в них
удовлетворение одного из господствующих классов над нижестоящими,
например, в скол ионе Хибрея142. Макиавелли143 превозносит год
1298, возможно, чтобы противопоставить его по контрасту
последовавшему после этого перевороту; подобным же образом и Юс-
тингер рисует картину старого Берна около 1350 года. Хотя везде
речь идет о довольно локальных событиях, и описанное чувство
удовольствия частично покоится на несчастьи других, все же эти
утверждения оправдывает по крайней мере их наивность, и они не
могут рассматриваться в качестве событий, задающих
историческую перспективу.
213

Мы же рассуждаем, например, следующим образом:
К счастью, греки победили персов, а Рим взял верх над
Карфагеном.
К несчастью, Афины уступили Спарте в Пелопоннесской войне.
К несчастью, Цезарь был убит еще до того, как сумел
обеспечить мировой Римской империи соразмерную ей форму.
К несчастью, во время Великого переселения народов было
утрачено так много достижений человеческого духа.
К счастью, однако, что мир при этом обновился благодаря
появлению большого количества новых, здоровых народов.
К счастью, Европа в VIII в. сумела в целом отразить исламское
вторжение.
К несчастью, немецкие императоры потерпели поражение в
борьбе с папством, и церковь развилась в столь опасную тиранию.
К несчастью, Реформация осуществилась лишь в одной
половине Европы, и протестантизм разделился на две конфессии.
К счастью, Испания и Людовик XIV в конечном счете
потерпели поражение в своих планах мирового господства.
Правда, чем ближе к современности, тем больше расходятся
между собой суждения. Можно было бы, однако, сказать, что
этот факт не противоречит возможности исторического
суждения как такового, поскольку при обозрении большего отрезка
времени оно в большей степени утверждается в своих правах и
может правильно оценивать причины и следствия, события и их
итоги.
Нас вводит в заблуждение оптическая иллюзия счастья в
разные времена и у разных народов, и мы рисуем его по аналогии с
человеческой юностью, весной, восходом солнца и с помощью
других образов. Вот мы представляем себе его живущим в
прекрасной местности, в каком-то жилище, а вечерний дым, плывущий
над хижиной вдали, заставляет нас воображать глубокую
сердечность отношений у живущих там людей.
Также и целые эпохи представляются нам счастливыми или
несчастливыми. Счастливыми оказываются так называемые
времена расцвета человечества. В первую очередь приходит на ум
эпоха Перикла, которая признается высшей точкой развития
всей жизни Древнего мира в целом — государства, общества,
искусства и поэзии. Другие, сходные с ними эпохи, например,
времена добрых королей, не признаются таковыми, поскольку
выбираются пристрастно. Но ведь и Ренан144 говорит о трех
десятилетиях между 1815 и 1848 годами, что они были лучшими
временами, какие пережила Франция и, возможно, все
человечество.
214

Конечно, как исключительно несчастливые оцениваются все
времена великих разрушений; чувство же удовлетворения со
стороны победителей здесь, как правило (и вполне оправданно), в
расчет не принимается.
Одна из примет новейшего времени, мыслимая только на этом
повороте истории, — это способность выносить подобные
суждения. Древние верили в первоначальное существование золотого
века, после которого вещи становились все хуже: Гесиод рисовал
«современный» ему железный век мрачными ночными красками.
В настоящее время авторитетом пользуется скорее теория
растущего совершенствования (так называемого прогресса) в пользу
настоящего и будущего. Насколько позволяют судить новые
открытия в доисторическом прошлом человека, предистория рода
человеческого скрыта во мраке величайшей огрубелости чувств,
полуживотного страха, каннибализма и др. Во всяком случае, те
эпохи, которые до сих пор рассматривались как юношеская пора
отдельных народов, когда они впервые открыто заявляют о себе,
являются как таковые производными и весьма поздними по
времени.
Но, однако, от кого в целом исходят эти суждения?
Их автор представляет собой продукт литературного
соглашения, сложившегося постепенно на основе потребностей и
рассудочных доводов Просвещения и подлинных, или притязающих на
истину, выводов некоторого числа начитанных историков.
Распространяются такие суждения не наобум, но пускаются в
ход публицистикой, с целью утверждения или опровержения
определенных направлений нашего времени. Они составляют
прочный арсенал общественного мнения и, в частности, несут на себе
отчетливую печать своего времени благодаря резкому, грубому
характеру своего выражения. Они являются смертельными
врагами истинно исторического познания.
А сейчас можно указать и на отдельные их источники.
Прежде всего мы имеем дело с суждениями, порожденными
нетерпением. Они характерны для пишущих историю и читающих
ее и возникают, когда человек вынужден слишком долго
заниматься какой-либо эпохой, для понимания которой нам не
хватает ни свидетельств, ни просто наших усилий. В этом случае мы
желаем, чтобы события развивались быстрее, и можем, к
примеру, пожертвовать несколькими из двадцати шести египетских
династий, чтобы наконец взяли верх царь Амасис и его либеральный
прогресс. Цари Мидии, хотя их было всего четыре, вызывают у нас
раздражение, потому что мы слишком мало о них знаем, в то вре-
215

мя как гигантский, фантастический Тир, кажется, уже ждет нас
у входа.
Итак, мы, несведущие, становимся на сторону того, что
кажется нам интересным и случилось к счастью, а все, что вызывает
скуку, полагаем происшедшим к несчастью. Мы отождествляем
желаемое в далеком прошлом (если оно когда-то существовало) с
тем, что доставило бы нам воображаемое наслаждение.
Зачастую мы пытаемся обмануть себя в этом, облагораживая
наши представления, в то время как сами лишь охвачены
некоторым нетерпением, обращенным к прошлому.
Мы сожалеем о прошлых временах, народах, партиях,
вероисповеданиях и др., которые долгие годы сражались за лучшую
долю, как о несчастливых. Мы судим о прошлом подобно тому,
как сегодня мы желаем определенным направлениям в обществе,
пользующимся расположением у отдельных людей, чтобы они
могли получить победу без борьбы и напряжения. Мы
сочувствуем, к примеру, римским плебеям и афинянам, жившим до
Солона, в их борьбе против жестоких патрициев, против эвпатридов
и их безжалостных долговых законов.
Но только путем долгой борьбы возможно было достичь
победы и утвердить свою жизнеспособность и высокую значимость
своих целей.
Какой краткой была для нас эта радость, и как мы цепляемся
за одно преходящее мгновение, предпочитая его другому! Со
временем, вследствие победы демократии, Афины поразило
политическое бессилие, а Рим покорил Италию и, в конечном
счете, весь мир, обрекая народы на бесконечные страдания, и
подвергаясь при этом усиливающемуся внутреннему
вырождению.
Подобная настроенность на исключение из прошлого борьбы
разных сил ярче всего проявляется при рассмотрении
религиозных войн. У нас вызывает возмущение, что какая-либо истина
(или то, что мы под ней подразумеваем) может проложить себе
путь только с помощью внешней силы, а если таковой
недостаточно, то эта истина подавляется. Но из-за подчиняющихся
интересам времени установок ее защитников и приверженцев,
истина, в течение длительной борьбы, непременно теряет свою
внутреннюю чистоту и святость. Так, нам кажется несчастьем,
что Реформация должна была политически определиться в мире,
бороться материальными средствами с противником,
опиравшимся на огромную материальную силу, а также иметь в
качестве своих представителей правительства, которые больше
интересовались церковным имуществом, нежели религиозными
вопросами.
216

Но цельная, полная жизнь, которая должна родиться из
религиозных споров, развивается исключительно в реальной борьбе, а
не только в печатной полемике. Только борьба делает все
осознанным с обеих сторон, только в ней, во все времена и во всех
вопросах мировой истории, и открывает человек, чего он,
собственно, желает и на что способен.
Католицизм снова становится религией, причем такой
религией, какой он едва ли до этого был; дух стал излучаться в
тысячах направлений, государственная жизнь и культура во всех
доступных им формах или присоединились к борьбе
религиозных направлений, или отторгли ее от себя, а мир в конечном
счете преобразился и неизмеримо обогатился духовно, чего
нельзя было бы ожидать при условии простой покорности
новой вере.
Далее следует сказать несколько слов о культуре. О счастье
и моральном состоянии того или иного народа или его
социального устройства в прошлом судят по степени распространения
школьного образования, космополитической культуры и
комфорта в их современном понимании. В этом случае ничто не
выдерживает критики, и все прежние времена оказываются всего
лишь заслуживающими той или иной степени сочувствия.
Понятие «современность» некоторое время означало буквально то
же, что и прогресс, и к этому присоединялась весьма забавная
убежденность, что при употреблении этих понятий речь идет о
совершенствовании духа или даже нравов. Ко всему этому
незаметно подключается также критерий безопасности, о котором
ниже будет идти речь. Получается, что без нее и без культуры в
представленном выше понимании мы уже никак прожить не
сможем. Но тем не менее простое, прочное существование, еще
и сопровождаемое совершенным физическим благородством
расы, при устойчивом общем противостоянии врагам и
угнетателям тоже является культурой и, насколько это возможно,
сочетается с воспитанием возвышенной и глубокой сердечности.
Дух получил завершенность уже в те ранние времена! А ссылки
на свидетельства о moral progresses (моральном прогрессе) мы,
справедливости ради, оставим за Боклем, который был весьма
наивно удивлен, что не может их найти, хотя они имеют
отношение к жизни каждого отдельного человека, а не поколений в
целом145. Если еще в древние времена один человек отдавал
свою жизнь за других, то с тех пор выше его подвига мы уже не
поднялись.
Подводя некоторые итоги, сделаем заключение относительно
суждений вкуса вообще. Если судить, исходя из них, счастливы-
217

ми могут считаться эпохи и народы, во времена которых и для
которых особым могуществом обладали именно те начала, что
были близки каждому. В зависимости от того, какое из них
является определяющим в соответствующее время, корона победителя
вручается эпохам и народам, либо обеспечившим наибольшему
числу людей возможность серьезно заниматься
сверхчувственными вещами, либо способствовавшим господству искусств и
поэзии, оставляя тем самым максимальному большинству время
для созерцания и для участия в духовной работе, либо же
дававшим возможность хорошего заработка максимальному числу
людей, безраздельно отдающему себя сфере производства и
обращения.
Нетрудно увидеть, сколь односторонним оказывается каждое из
трех соответствующих суждений, как мало соответствуют они
тогдашней жизни во всей ее полноте, и каким невыносимым было бы
пребывание в этих хваленых временах для тех, кто эти суждения
выносит.
Часто можно также встретить суждения, обусловленные поли-
тическими симпатиями. Один может оценивать прошлые
времена как счастливые только в том случае, если, например, там
существовала республика, другой — если монархия; один связывает с
этим только наличие постоянных резких перемен, другой -
только спокойствие. Можно вспомнить, к примеру, и взгляд Гиббона
на времена добрых императоров как на счастливейшие периоды
для всего рода человеческого.
Эти суждения сами взаимно упраздняют друг друга. В
конечном счете, то же происходит и с такими суждениями, в которых
счастливое прошлое каждый раз соразмеряется с
конфессиональными установками носителей этих суждений.
Уже в приведенных выше случаях, и в особенности по
отношению к сфере культуры, в наше рассуждение периодически
вплетался вопрос о безопасности. Она предполагает в качестве
предпосылки всякого счастья подчинение собственной воли
защищенному полицией праву, рассмотрение всех проблем
собственности в соответствии с объективно установленным
законом, обеспечение прибыли и обращения в возможно больших
масштабах. Вся наша нынешняя мораль существенно
ориентирована на эту безопасность, иными словами, индивидуум
освобожден от необходимости принимать кардинальные решения
относительно защиты своего дома и очага (это становится по
меньшей мере правилом). И то, что не способно гарантировать
государство, гарантирует служба страхования, то есть, откуп от
%
218

определенных видов несчастья определенными ежегодными
жертвами. А поскольку и существование, и рента, которую за
него приходится платить, стали достаточно дорогими,
пренебрежение страховкой представляется даже морально
предосудительным.
Но все же подобной безопасности в значительной степени были
лишены многие эпохи, во всем прочем окружившие себя вечным
блеском и обеспечившие себе вплоть до последних дней
высочайшее место в истории человечества.
Не только во времена, описываемые Гомером, но
несомненно и в ту эпоху, когда он жил, разбойничьи нападения были
обычным делом, поэтому всякого незнакомца, встреченного на
пути, очень вежливо и ненавязчиво спрашивали, не грабитель ли
он. Мир изобиловал добровольными и недобровольными
убийцами, пользовавшимися гостеприимством у королей, и даже
Одиссей в одном из своих вымышленных приключений
приписывает себе убийство. Но при этом какая простота и
благородство нравов! Творчество и переживания, мощь и наивность,
присущие этому времени, делают его вечным объектом зависти,
поскольку эпическая песнь была тогда общим достоянием
многих певцов и, будучи всеобщей усладой большинства народов,
часто странствовала с места на место. Вспомним хотя бы образ
Навсикаи!
Эпоха Перикла в Афинах полностью характеризуется таким
укладом общества, жизнь в котором вызвала бы возмущение у
любого смирного и рассудительного бюргера наших дней; в
ней он должен был бы чувствовать себя до смерти несчастным,
даже если бы он не принадлежал ни к рабскому большинству,
ни к гражданам государства, подчиняющегося афинской
гегемонии, а был бы свободным человеком и полноправным
гражданином Афин. Безмерное налоговое ограбление индивидуума
государством и постоянные расследования со стороны
демагогов и сикофантов в связи с исполнением им гражданских
обязанностей были здесь в порядке вещей. И тем не менее, в
тогдашних афинянах должно было жить такое ощущение бытия,
какое не может быть обеспечено никакими учреждениями
безопасности.
Суждения о величии стали в наше время весьма
популярными146. Хотя невозможно отрицать, что быстро достигшая своей
высоты политическая власть господствующих народов и
отдельных личностей могла быть куплена только ценой страданий
несметного числа людей, тем не менее сохраняется стремление
всеми силами облагородить природу господина и его окружения147 и
219

вложить в него всевозможные предчувствия того величия и
блага, которые позже стали связываться с результатами его деяний.
Наконец, исходно подразумевается, что одного взгляда гения
достаточно для того, чтобы просветить и осчастливить подвластные
ему народы.
Однако, бесчисленные страдания людей вызывают
чрезвычайно сдержанное отношение — их рассматривают как «преходящее
зло», указывая на тот неопровержимый факт, что устойчивое
состояние, то есть, последующее «счастье», складывалось в общем-
то только после жестоких битв, в которых и определялась та или
иная расстановка сил. Как правило, появление на свет и
существование самого судящего субъекта опираются на сложившееся
определенным образом положение вещей, отсюда и его
снисходительный взгляд.
И вот, наконец, еще один источник, питающий все подобные
суждения: проходящий через все наши рассуждения мотив
эгоизма! «Мы» рассуждаем тем или иным образом; правда, и всякий
иной субъект, кто, может быть, из эгоистических соображений
имеет в виду нечто противоположное, тоже говорит «мы»,
достигая таким образом в абсолютном смысле того же результата, что и
каждый отдельный крестьянин, когда желает для себя дождя или
ясного неба.
Наше глубоко сидящее и в высшей степени смешное
себялюбие полагает счастливыми прежде всего те времена, которые в чем-
то сродни нашему характеру. Мы считаем похвальными именно те
силы и тех людей в прошлом, на результатах деяний которых, как
кажется, основано наше нынешнее существование и
относительное благосостояние.
Мы судим таким образом, словно мир и мировая история
существуют исключительно ради нас. Точно так же каждый считает
свое время исполнением всех времен, не видя в нем просто одну
волну из множества других, проходящих мимо. Если есть у него
основания полагать, что он приблизительно достиг всего
возможного для себя, то этот взгляд принимается как нечто само собой
разумеющееся; если же он желает иного, то надеется, что также
вскоре увидит это и даже сам будет способствовать осуществлению
этого.
Однако, все частное, а вместе с ним и все мы, существует не
только для себя самого, а ради всего прошедшего и всего будущего.
Притязания народов, эпох и индивидуумов на устойчивое или
мимолетное счастье или благополучие оказываются чем-то
весьма второстепенным по сравнению с этим серьезным и
внушительным целым, ведь поскольку жизнь человечества представляет со-
220

бой нечто целое, то его колебания в пространстве и времени
кажутся подъемами и падениями, счастьем и несчастьем только для
наших слабых органов восприятия, в действительности же они
выражают высшую необходимость.
Нам следует вообще попытаться исключить понятие
«счастье» из жизни народов и заменить его каким-нибудь другим,
и в то же время, как мы увидим в дальнейшем, необходимо
будет сохранить понятие «несчастье». Естественная история
открывает перед нами опаснейшую борьбу за существование,
а именно эта борьба глубоко пронизывает жизнь народов и
историю.
«Счастье» представляет собой опошленное, затертое в общем
употреблении слово. К чему бы мы пришли, если бы его
определение решалось всеобщим голосованием по числу людей на
Земле?
Прежде всего, состояние неизменного тождества самому себе
принимается за счастье только в сказках. Пусть живущее в них
почти ребяческое представление пытается удержать образ
некоторого длительного устойчивого состояния благополучия (с местом
пребывания где-то посредине между Олимпом и Шлараффией).
Ведь даже это представление не обеспечивает им должной
серьезности: правда, после того как злой волшебник мертв, а злые феи
наказаны, Абдалла и Фатима правят как счастливая королевская
чета вплоть до глубокой старости, но сказочная фантазия
прощается с ними сразу же по завершении всех их испытаний, обратив
свой интерес уже не к ним, но к Хассану и Зулейке, или Лейле, или
же к какой-то другой паре. И все-таки насколько ближе к истине
даже финал «Одиссеи»: испытания страдальца будут
продолжаться, и его ожидает еще одно тяжелое паломничество.
Представление о счастье как о неизменном пребывании в
определенном состоянии является само по себе ложным. Наблюдая
за укладом примитивных, или природных, обществ, в которых
один день повторяет другой, одно столетие уподобляется другому,
пока в них в результате разлома не начинается историческая
жизнь, мы должны сказать: неизменность ведет к застылости и
смерти; только в движении, каким бы болезненным оно ни было,
есть жизнь. И, прежде всего, ложным оказывается представление
о счастье как о позитивном ощущении, в то время как оно
означает только отсутствие боли, разве что связанное с некоторым
чувством роста.
Конечно, существуют остановившиеся в своем движении
народы, которые в течение столетий в своем общем выражении
сохраняют один и тот же образ, создавая удручающее зрелище прими-
221

рения со своей судьбой. Но по большей части это является
результатом деспотизма. Он возникает сам по себе в тех случаях, если
некогда (может быть, с большим трудом) завоеванная форма
государственного и общественного устройства вынуждена
обороняться от вторжения противодействующих сил, используя для
этого все имеющиеся, даже крайние, средства. При этом режиме
первое поколение, конечно, по большей части очень
несчастливо, но последующие уже вырастают при сложившихся условиях и
в конечном счете благословляют то, что они уже не могут и не
хотят изменить, и, возможно, прославляют это состояние как свое
высшее счастье. Когда испанцы материально находились на
грани вымирания, они сохраняли высокий энтузиазм, поскольку речь
шла о славе кастильского двора. Не видно, чтобы гнет
правительства и инквизиции хоть в малейшей степени придавил их
внутреннюю жизнь; на это время приходится появление величайших
художников и поэтов Испании.
Такие инертные народы и их эпохи, служат, видимо, той цели,
чтобы сохранять в неприкосновенности определенные духовные,
душевные, а также и материальные ценности прошлого и
передавать их будущим поколениям как фермент их развития. Их покой
также нельзя считать абсолютным, мертвенным, но можно
сравнить со здоровым сном.
Другие же времена, народы, индивидуумы, напротив,
принадлежат к тем, что периодически растрачивают свои силы, все без
остатка, в быстром движении. Их назначение состоит в том,
чтобы разрушать старое и прокладывать путь новому; но они не
созданы для того, чтобы испытать длительное собственное счастье,
даже преходящее, за исключением кратких мгновений победного
ликования. Их обновляющая сила опирается именно на
постоянную неудовлетворенность, которая тяготится всяким достигнутым
положением и стремится к новой форме.
Но именно это стремление, — к каким бы важным
последствиям оно ни приводило, каким бы великим ни было его
историческое предназначение, — все же временами фактически
выступает в одеянии непостижимого человеческого эгоизма,
обязанного навязывать свою волю другому и строить свою
удовлетворенность на его покорности, но при этом никогда не
способного в достаточной мере испытывать наслаждение от
покорности и почитания, считая дозволенным для себя в общем
любое насилие148.
Итак, зло на земле безусловно составляет часть великой
всемирно-исторической экономики: это могущество, право
сильного над слабым, предвосхищенное уже в той борьбе за существова-
222

ние, которая захватывает всю природу, животный и растительный
мир и продолжается в роде человеческом посредством убийств и
грабежей в ранние этапы его истории, посредством вытеснения,
а точнее сказать, искоренения или закабаления более слабых рас,
слабых народов в пределах той же самой расы, более слабых
государственных образований, общественных слоев в пределах
одного и того же государства и народа149.
Более сильный — это далеко не лучший. Что успеха
добивается наглец и посредственность, мы можем повсеместно наблюдать
и в растительном мире. Но подчиненное положение, в котором
находятся благородные в силу их численного меньшинства,
представляет в истории большую опасность прежде всего для тех
времен, когда господствует чрезвычайно общедоступная культура,
дающая все права большинству. Пусть все эти подчиненные силы
окажутся, возможно, и лучшими, и более благородными, тем не
менее именно победители, хотя и продвигаются вперед
благодаря одному своему господствующему положению, несут с собой
то будущее, о котором они и сами еще не подозревают. И лишь
в том, что государства освобождаются от всеобщего морального
закона, хотя он сохраняет свое постоянное значение для
отдельного индивида, проглядывает нечто похожее на предчувствие
этого будущего.
Величайший пример этого демонстрирует римская мировая
империя, начавшая утверждать собственное существование с
помощью ужасающих средств сразу после прекращения борьбы
патрициев и плебеев, принявшей образ самнитской войны, и
завершившая свое формирование покорением Востока и Запада,
которое сопровождалось неизмеримыми потоками крови.
В целом, по крайней мере для нас, в Римской империи
реализована вполне допустимая всемирно-историческая цель: создание
всеобщей мировой культуры, благодаря которой стало также
возможным распространение новой мировой религии, с
последующим заимствованием обоих этих начал в ходе Великого
переселения народов варварами-германцами, что и положило основание
для будущего единения новой Европы.
Но из того, что зло породило добро, а несчастье
превратилось в относительное счастье, вовсе не следует, что зло и
несчастье не были изначально тем, чем они были. Любое удачно
примененное насилие было и злом, и несчастьем, и по
меньшей мере опасным историческим примером. Но если на его
основе утверждалась власть, то впоследствии на помощь
приходило неистощимое стремление человечества преобразовать
слепую силу в порядок и законность; оно привлекало сюда
223

свои исцеляющие силы и начинало излечивать общество от
состояния насилия150.
Но зло подчас долго господствовало на земле и в качестве зла
как такового, и не только во времена Фатимидов и ассассинов.
Согласно христианскому учению, князь мира сего есть Сатана.
Ничто так не противоречит христианскому духу, как
пророчества о непрерывном господстве добродетели, о материальном
воздаянии от имени Бога за добродетель в этом мире, которое
обещали христианским императорам церковные писатели. Но
господствующее зло имеет огромное значение: только рядом с
ним пребывает бескорыстное добро. Невыносимо было бы
видеть, если бы вследствие настойчивого поощрения добра и
наказания зла на нашей грешной земле злые люди из
соображений целесообразности стали бы вести себя праведно; ведь они
все равно неизбежно оставались бы самими собой - злыми в
глубине своей души. Мы бы тогда пожелали вновь просить небо
допустить некоторую безнаказанность для злых людей на нашей
земле, только чтобы они проявили, по крайней мере,
подлинные свои черты. В мире достаточно много притворства такого
рода.
Давайте все же попытаемся, в ответ на некоторые вполне
дозволительные жалобы мировой истории, привести доступные нам
утешительные доводы.
Прежде всего, ведь вовсе не всякое разрушение имеет своим
следствием обновление. Подобно тому, как уничтожение
благородных растений может навсегда превратить страну в выжженную
пустыню, так и народ, подвергающийся слишком грубому
насилию, уже никогда не сможет оправиться. Есть (по крайней мере,
это можно представить) силы абсолютного разрушения, под
пятой которых уже и трава не сможет вырасти. Создается
впечатление, что Азия после длительного, двукратного господства
монголов оказалась в самой своей сути надломленной на все
последующие времена; особо лютую свирепость проявил Тимур,
складывавший пирамиды из черепов и строивший стены из
камня, извести и живых людей. Было бы хорошо, если бы люди,
глядя на образ такого разрушителя, триумфально утверждающего
свой собственный эгоизм и эгоизм своего народа на дымящихся
руинах мира, давали себе отчет, с какой мощью может временами
прокладывать себе дорогу зло. В этих странах никогда уже не
поверят в правосудие и человеческую доброту. Однако, тот же
Тимур, возможно, спас Европу от османов. Не будь его, на
Германию и Италию ринулись бы одновременно и Баязет, и гуситы!
Позднейшие османы - народ и его султаны, - какую бы опасность
224

для Европы они ни представляли, все же больше не поднимались
до той вершины своего могущества, какой достиг Баязет I
накануне битвы при Анкаре.
И в древние времена мы видим ужасающую картину,
складывающуюся из совокупного человеческого отчаяния и горя,
сопровождавшего, например, становление древних мировых монархий.
Особое наше сочувствие должны были бы вызывать те отдельные
народы, которым после отчаянной борьбы за национальную
независимость приходилось подчиниться персидским, а до этого,
может быть, еще ассирийским и мидийским, царям. А все те
одинокие царские укрепления на землях разных народов (в Гиркании,
Бактрии, Согдиане, Гедрозии и др.), что попадались навстречу
Александру, несомненно, свидетельствовали о последних ужасных
сражениях, о которых мы ничего до сих пор не знаем. Была ли их
борьба напрасной?
Совсем по иному представляются нашим чувствам те
народности, о последних битвах и гибели которых мы осведомлены:
города Лидии в борьбе с Гарпагом, Карфаген и Нуманция,
Иерусалим против Тита. Они представляются нам входящими в ряд
учителей и примеров для человечества в одном великом деле:
жертвовать всем ради всеобщего, не считая привязанную к
благам обособленную жизнь чем-то высшим. Таким образом, из их
несчастья рождается горькое, но возвышенное счастье для всех
в целом.
Если бы были найдены персидские клинописные тексты,
которые также содержали бы подробные сведения о народах
восточных провинций империи, то они, несмотря на высокопарный
стиль Ормузда, свойственный бездарному народу-победителю,
тоже присоединились бы к этой великой памяти.
Нам следует отказаться от утешительных соображений,
согласно которым Александр не смог бы пронести элементы греческой
культуры так далеко вглубь Азии, если бы ему не предшествовала
работа таких крушителей, какими были ассирийцы и персы:
влияние этой культуры уже за пределами Месопотамии оказалось не
слишком значительным. И вообще, следует остерегаться
безоговорочно рассматривать наши перспективные исторические
построения в качестве определяющего слова для всей мировой
истории.
Но при всех картинах разрушений можно всегда утверждать
одно: поскольку экономика мировой истории в целом остается
для нас скрытой, мы не знаем, что было бы в том случае, если
бы в ней не состоялось что-то из случившегося, пусть даже
самое страшное. Вместо одной известной всемирно-исторической
волны накатилась бы другая, неведомая нам волна, а вместо од-
225

ного жестокого угнетателя пришел бы другой, возможно, еще
худший.
Только это не должно служить извинительным аргументом
для могущественного человека, утверждающего тезис: «Если не
мы, это сделал бы другой», позволяющий оправдывать любое
преступление. Впрочем, сильные мира сего по большей части
не считают необходимым прибегать к извинениям, говоря:
«То, что мы делаем, уже ео ipso (само по себе) способствует
счастью».
Возможно также, что тот или иной покоренный народ в
дальнейшем своем существовании оказался бы уже недостойным
нашего в нем участия; например, рано уйдя в небытие после
блистательного сопротивления, он позднее мог бы оказаться не
слишком счастливым и культурно одаренным, или даже, если бы
его рано поразил какой-нибудь собственный внутренний порок,
стал бы смертельно опасным для своих соседей. И наоборот,
унесенный из жизни в расцвете своих сил, народ уподобился бы в
своих деяниях тем исключительным, но рано ушедшим людям,
которым поэтическая фантазия предрекала, что при их возможном
длительном существовании возрастет их счастье и величие, в то
время как они, скорее всего, уже достигли своего звездного часа
и превзошли его.
С другой стороны, в качестве утешительного аргумента
выступает таинственный закон компенсации, обнаруживаемый по
крайней мере в одном: в росте населения после великих эпидемий и
войн. Видимо, существует некоторая совокупная жизнь
человечества, которая восполняет эти потери151.
К примеру, для нас может быть очевидным, хотя это далеко от
достоверности, что отступление европейской культуры из
восточного Средиземноморья в XV в. и внешне, и внутренне
компенсировалось распространением европейских народов на
океанических просторах: в этом случае акцент мировой истории только
переместился на другую сторону.
Подобно тому, как вместо одной смерти с неизбежностью
пришла бы другая, так и в нашем случае всеобщая мировая
жизненная сила замещает одну ушедшую жизнь другой, вновь
родившейся.
Только эта компенсация не может заместить страданий
человечества и не должна служить оправданием для злодея, но она,
изменяя смысл происходящего, является всего лишь
продолжением искаженной жизни человечества. И сами претерпевшие, и
их потомки и прочие близкие им люди могут почти не придавать
этому значения. Если в сравнении с отмирающей Римской им-
226

перией Великое переселение народов было грандиозным
обновлением мира, то византиец, живущий, например, в XII в. при
династии Комнинов в восточной, сохранившейся ее части, с
величайшим восторгом говорил о Риме, продолжающем жить на
Босфоре, и со столь же великим презрением - о пресловутом
«обновленном и исполненном новых сил» Западе. Да и в наши
дни какой-нибудь подчиненный туркам греко-славянин не
считает себя менее значимым или хотя бы менее счастливым по
сравнению с человеком Запада. В общем, если спросить людей,
то выходит так, что они приветствуют всякое обновление мира,
наступающее даже в результате их собственной гибели и
нашествия диких орд.
Учение о компенсации есть все же по большей части скрытая
доктрина благих пожеланий, которая умела и сейчас умеет
бережливо распорядиться той долей утешения, которую можно из нее
извлечь, поскольку мы не можем привести убедительных оценок
вышеназванных достижений и утрат. Хотя возникновение и
исчезновение и являются общей судьбой всего земного, но всякая
подлинная единичная жизнь, насильственно и, как нам это
представляется, безвременно похищенная, должна рассматриваться просто
как невозместимая, даже посредством иной, пусть столь же
превосходной, жизни.
Иной разновидностью компенсации является отсрочка
обещанного события. Иногда нечто великое, страстно желаемое
оказывается неисполненным ввиду того, что оно находит более
совершенное воплощение в будущем. Германия в Тридцатилетней
войне дважды, наверное, была совсем близка к объединению: в
1629 г.- при Валленштейне и в 1631 - при Густаве Адольфе. В
обоих случаях можно было ожидать опасного, едва ли
преодолимого противодействия народа. Звездный день нации был отложен
почти на 240 лет и наступил уже в тот момент, когда опасность
противостояния народа полностью утратила силу. Нечто подобное
мы видим и в искусстве — новая церковь св. Петра папы Николая V
была бы несравненно меньшей по своим размерам, чем она стала
у Браманте и Микеланджело.
Замещение отдельных культурных ветвей другими также
представляет собой разновидность компенсации: в первой
половине XVIII в., при почти полном угасании поэзии и
незначительности живописных школ, именно музыка достигла
высочайших вершин своего великолепия. Только в этом случае мы
имеем дело с явлениями, не поддающимися учету, и пытаться
сравнивать их по весу было бы тоже большой дерзостью. Несом-
227

ненно, что одна эпоха и один народ не могут одновременно
вместить в себя все, и что многие не определившиеся в себе
творческие силы тяготеют к тем видам искусства, которые уже
обрели большой размах.
Все же самые справедливые упреки, которые, как
представляется, следовало бы обратить к судьбе, касаются утраты
великих произведений искусства и поэзии. О знаниях древних, о
библиотеках Пергама и Александрии в конце концов можно
было бы и не упоминать, достаточно нам того, что мы
задавлены современными знаниями; но печалью наполняют нас
ушедшие в небытие первоклассные поэты. Также и среди историков
мы претерпели невосполнимые потери, ибо нить духовной
памяти на большом протяжении стала оборванной,
фрагментарной. Ведь эта непрерывная нить существенно задевает наше
человеческое бытие, являясь метафизическим аргументом в
пользу его устойчивости; и сохранится ли эта духовная связь без
нашего знания о ней в некотором органе, о котором нам
ничего не известно, — это нам неведомо, и об этом, во всяком
случае, мы не имеем никакого представления; нам остается лишь
настойчиво желать, чтобы сознание этой связи осталось жить в
нас.
Уже и сама наша неизбывная тоска по утраченному представляет
определенную ценность; ей одной обязаны мы спасением столь
многих фрагментов, сведенных в единое целое благодаря
неутомимым усилиям науки. А почитание реликтов искусства и
неустанное комбинирование реликтов художественного наследия
составляют часть религии наших дней.
Сила почитания столь же существенна для нас, как и
почитаемый объект.
Возможно также, что эти высокие произведения искусства
должны были погибнуть для того, чтобы новое искусство могло
творить непредвзято. Если бы в XV в. внезапно открыли огромный
массив благородной греческой скульптуры и живописи, то
Леонардо, Микеланджело, Рафаэль, Тициан и Корреджо не смогли бы
создать то, что они создали, будучи в то же время по-своему
способными поспорить с римским наследием. А если бы во второй
половине XVIII в., во время восторженного возобновления
филологических и антикварных исследований, всплыли утраченные
произведения греческой лирики, возможно, они могли бы
затормозить высокий расцвет немецкой поэзии. Конечно, через
несколько десятилетий застоя, когда пройдет первое удивление, весь
массив вновь открытой старины вступит в сочетание с новыми
направлениями, и новое найдет свой собственный путь. Правда, тог-
228

да будет пропущен решающий миг возможного расцвета, который
уже не возвратится во всей своей полноте. Но в XV в. искусство, а
в XVIII - поэзия были знакомы с древностью в той мере, чтобы
вдохновляться ею, но не в такой степени, чтобы она их
подавляла.
Остановимся, достигнув этой точки. Незаметно для себя мы
от вопроса о счастье и несчастье перешли к проблеме
выживания человеческого духа, которое мы в конечном счете
представляем себе по аналогии с жизнью одного человека. В той форме,
в какой эта жизнь осознается в истории и благодаря истории,
она должна постепенно приковывать к себе взоры мыслящего
индивидуума, а ее всесторонне обоснование и исследование
должно захватить его до такой степени, что на этом фоне
понятия счастья и несчастья все больше и больше будут терять свое
значение. «Зрелость значит все». Целью всякого способного
субъекта из числа nolentium volentium (действующих против
своей воли) вместо счастья становится познание. И даже не из
равнодушия к какому-нибудь горю, которое может затронуть и
нас, — ведь благодаря ему мы защищены от холода всякого
объективного деяния, - а поскольку мы обнаруживаем слепость
наших желаний, когда желания, питаемые народами и
отдельными людьми, меняются, противоречат друг другу и друг друга
упраздняют.
Будь мы в состоянии полностью отречься от нашей
индивидуальности и взирать на историю грядущего с таким же
спокойствием и беспокойством, с каким мы наблюдаем природные зрелища,
например, морскую бурю, стоя на твердом берегу, мы могли бы,
вероятно, когда-то стать сознательными участниками величайшей
главы в истории духа.
В то время:
когда обманчивый мир тех тридцати лет, в которых мы
вырастали, давно и основательно забыт, а впереди вырисовывается чреда
новых войн;
когда величайшие культурные нации испытывают колебания в
своих политических формах или находятся в состоянии перехода;
когда наряду с распространением образования и средств
сообщения зримо и стремительно возрастает также и ощущение
страдания и беспокойства;
когда все социальные установления насквозь пронизаны
вибрациями тектонических сдвигов Земли, - не говоря уже о
нагромождении многих других неразрешимых кризисов, —
было бы удивительным зрелищем, правда, не для
современных земных существ, последовать в познании за человеческим
229

духом, который строит себе новое обиталище, воспаряя над
всеми этими явлениями и одновременно вплетаясь в них. Тот, кто
способен смотреть на мир подобным образом, полностью
отринет представление о счастье и несчастье и целиком отдастся
жажде такого познания.

Исторические фрагменты
(из наследия)
Изданы Эмилем Дюрром

Предисловие издателя
Под названием «Исторические фрагменты» нами
публикуются исключительно неизданные материалы из
лекций и докладов Якоба Буркхардта. Первые
составляют несравненно большую часть, вторые же служат
лишь в качестве приложения. Для обоснования и
истолкования замысла этого издания необходимо отметить
следующее.
Деятельность Якоба Буркхардта в качестве преподавателя
высшей школы началась летом 1844 г. и завершилась с его уходом
летом 1893 г. Таким образом, добрые полвека своей жизни Бурхардт
посвятил преподаванию в вузе и занимался этим с такой полной
самоотдачей, которая могла исходить только из врожденного
расположения к преподавательской деятельности и из глубоких
духовных обязательств перед тем, что глубочайшим и высочайшим
образом двигало им в его профессии. За исключением трех лет, с
лета 1855 по лето 1858 гг., которые он провел в качестве
профессора истории искусств в стенах федерального политехнического
института в Цюрихе, он вполне сознательно ограничил свою
академическую деятельность исключительно стенами университета
своего родного города, постоянно отклоняя иные почетные
предложения.
В декабре 1843 г. философский факультет Базельского
университета с величайшей готовностью откликнулся на просьбу
молодого ученого о разрешении прочитать курс «Лекций по истории».
Свою деятельность в качестве доцента он начал в летний семестр
1844 г. Уже год спустя, в марте 1845 года, он был выдвинут
руководством университета на должность экстраординарного
профессора без обязательного преподавания. Оно было ему обеспечено
только осенью 1854 г. и утверждено в объеме от четырех до шести
часов. После трехлетнего преподавания в Цюрихе в феврале 1858 г.
Буркхардту было сделано предложение занять должность ординар-
233

ного профессора истории в родном университете, на которое он с
большим удовлетворением откликнулся. Эту должность он
занимал вплоть до своего ухода летом 1893 г.
С самого начала своей академической деятельности Буркхардт
наряду с общей историей уделял внимание и истории искусств,
добровольно делая это три десятилетия, без поручения, обычно с
промежутком от одного до трех семестров. В зависимости от
обстоятельств, он читал материал от одного до двух часов в неделю.
С лета 1874 г. на основании его собственного ходатайства ему
официально было поручено преподавание истории искусств; начиная
с этого времени и вплоть до зимнего семестра 1882/1883 гг. он
читал по три часа в неделю, после этого - по пять часов
еженедельно. Названные лекции по истории искусств он оставил за
собой и продолжил, даже когда в летний семестр 1886 г. отказался
от курса общей истории. Таким образом, до 1874 г. Буркхардт
читал историю искусств в качестве неосновного курса, несмотря на
его давно вышедшие крупнейшие и значительнейшие работы по
истории искусства. С лета 1874 г. объем курса истории искусств
почти сравнялся с курсом общей истории и должен был наконец,
с 1886 г., стать единственным предметом преподавания. На его
лекциях по истории искусств мы больше здесь останавливаться не
будем.
Лекции Буркхардта по истории сами имеют собственную
небезынтересную историю, которую мы обрисуем в самых общих
чертах.
Первый период их чтения ограничен промежутком от 1844 до
1855 г.; на эти годы приходится совсем короткий срок его
приват-доцентуры и десятилетие экстраординарной профессуры.
Материал, на который опирался Буркхардт в течение этих 11 лет
при подготовке лекций, он заимствовал преимущественно из
средневековья. Он читал тогда в общем и в частях: немецкую
историю - историю средневековья — историю Великого
переселения народов — историю последних веков средневековья -
историю средневековья с культурно-исторической точки зрения -
(часто) историю Карла Великого Эйнхарда — древнейшую
историю Швейцарии - историю Швейцарии вплоть до XVI в. В
качестве лекций более факультативного характера по разным
случаям сюда примыкают: древняя история вплоть до диадохов -
Рим времен императоров - история Нового времени, начиная с
Реформации, — введение в изучение истории (своего рода
источниковедение).
Главный акцент в этих лекциях делается, как мы видим,
исключительно на всеобщей и немецкой истории средних веков. Очень
сильно, конечно, сказываются в его курсе импульсы, которые
234

Буркхардт вынес из своих университетских штудий и особенно из
семинара Ранке. Кроме того, на нем отразились многообразные
влияния со стороны позднего романтизма тридцатых и сороковых
годов.
Известно, что после буквально бурлящего потока научной
продукции сороковых годов, реализованного, правда, лишь в
произведениях малого и среднего формата, у Буркхардта созрел план
создания ряда культурно-исторических обзоров истории
средневековья, включающих прежде всего изображение Рима времен
поздних императоров, к которому присоединяется его
продолжение в виде описания VIII в., а в высшей точке рассмотрения -
биографии Карла Великого, что после тщательного отбора
описательного материала позволило бы автору дойти до конца
средневековья. Из этого огромного культурно-исторического проекта
были реализованы только начало и конец: «Эпоха Константина
Великого» и «Культура Ренессанса в Италии». Нашлись внешние
и внутренние основания, которые отдалили его от реализации
этого культурно-исторического проекта по средневековой истории,
но ему полностью соответствовали предметное содержание и
мотивы его лекций в годы с 1844 по 1855.
Ко второму периоду можно отнести 1858-1868 гг. Полная
учебная нагрузка, которую летом 1858 г. принесла с собой
должность ординарного профессора, естественно, способствовала
концентрации лектора на значимых предметных областях и
больших периодах мировой истории; отсюда в соответствии с
профессиональными требованиями следовала и дальнейшая
систематизация написанных ранее лекций. Первый отбор и
перераспределение материала происходит с 1868 вплоть до 1870 года;
при этом бросается в глаза то, что «Древняя история»
несколько отступает на задний план: только трижды он читает
названный курс в этот промежуток времени, и лишь один раз —
специально «Римскую историю». Все еще значительный вес для
него имеет в это время средневековье, он также читает тогда
курс «О средневековой культуре», а под ней в сущности
следует понимать историю культуры с IV по XIII век (в тех или иных
историко-политических аспектах). К нему примыкают
«Последние столетия средневековья» с их преимущественно
политическим содержанием. Но с этого времени исследователя и педагога
Буркхардта все больше и все решительней начинает притягивать
новоевропейская история. Интерес к ней сосредоточен на 1450
или 1494 г., и он читает ее сначала всего в двух курсах, но эти
курсы читаются чаще, чем такие, как «Новейшая история до
конца Семилетней войны» и затем «История века революций
(1763-1815)». Очевидно, что эта новейшая история рассматри-
235

валась Буркхардтом в числе обязательных учебных дисциплин.
Но все же, несомненно, что, помимо нее и помимо
первоначального интереса к проблеме исторической непрерывности,
его привязывали к этим юным эпохам их заманчивая
актуальность и те близкие связи, которые тянулись от них к его
современности.
Только однажды, в зимний семестр 1858/1859 г., Буркхардт
читал «Историю итальянской культуры с XIII по XVI в.»
непосредственно перед появлением его труда «Культура Ренессанса в
Италии» (1860 г.) На этом названный курс был оставлен им раз и
навсегда.
Окончательный, личный, эпохальный, историографически и
духовно-исторически значимый расчет со всем историческим
материалом, который внутренне и внешне накапливался у Буркхар-
дта в течение четверти века занятий историей, приходится
примерно на годы с 1868 по 1870, и в особенно острой форме проявляется
в год войны между Германией и Францией.
Можно вспомнить, что в период с 1868 по конец 1871 г.
появились те самые заметки, доклады и лекция, которые были собраны
воедино и в 1905 г. изданы Якобом Эри под названием
«Размышления о всемирной истории»: «Об изучении истории — Об
историческом величии — О счастье и несчастье в мировой истории». А
лекцию «Об изучении истории» он прочитал всего три раза -
именно в судьбоносные в политическом и культурном смысле
зимы 1868/1869, 1870/1871 и 1872/1873 годов!
Накануне и после немецко-французской войны Буркхардт
был захвачен мыслью о том, что Европа не только находится в
центре культурно-политического кризиса, но и несомненно
подвержена переменам мирового масштаба. Свидетельством тому
служат и сами «Размышления о мировой истории», и письма Бур-
кхардта этих лет, и, наконец, те «Вступления», которые он в этот
короткий промежуток времени многократно предпосылает
своим лекциям. Во всех этих документах повторяются одни и те же
мысли, чувства, опасения и заключения, всем им свойственны те
же мрачные, тревожные и решительные в своих выводах
формулировки.
Кроме того, Якоб Буркхардт извлек из событий тех дней
следствия, определившие характер его будущих лекций. Мы узнаем об
этом из его трогательного рождественского письма Фридриху фон
Преену от 1870 года: «Завершение этого года я не смогу забыть до
конца моих дней! И воистину, меньше всего причиной тому
будет служить моя личная внешняя судьба. Всесторонняя
культурная линька полностью захватила два великих духом народа на
сегодняшнем континенте, и то, что радовало и интересовало че-
236

ловека до июля 1870, ни в малейшей мере не будет затрагивать его
в 1871 г. Но это может стать весьма значительным зрелищем —
когда из многих страданий родится нечто новое». Анализируя
обратное воздействие этих преобразований на смысл того, что в
будущем будет приниматься в качестве исторического свидетельства,
Буркхардт высказывается далее следующим образом: «Для меня
как доцента-историка отчетливо обнаружился совершенно
удивительный феномен: внезапное обесценивание всех простых
«событий» прошлого. С этих пор в моих курсах я буду выделять лишь
культурно-исторические аспекты, а из их внешней оснастки
оставлять самое необходимое. Подумать только, сколько пушек
прогремело впустую в тетрадках многочисленных virorum eruditorum*
с немецких кафедр!».
Итак, после этого сильного потрясения Буркхардт почти решил
расстаться с политической историей, подобно тому, как некогда
в его историографии Просвещения исчезла глава «Действия
власти и государства» - из-за свойственного ему отвращения к
откровенной политике военной силы.
Отныне Якоб Буркхардт более решительно и последовательно,
чем раньше, обращается к истории культуры или, по крайней
мере, делает на ней более сильные акценты в своем изложении
всемирной истории. В то время он придерживался мнения, что
все, способное выжить после войн, должно содержать в себе
добрую долю вечного. Он и сам был готов способствовать тому,
чтобы сохранить для этого вечного содержания его права и
возможность дальнейшей жизни.
В это же время с 1868 по 1872 год осуществились третье и
последнее разделение и перегруппировка, а также окончательное
утверждение лекций Буркхардта по всемирной истории. Но
культурно-исторический принцип отбора материала не был в данном
случае единственным. Наряду с этим имели вес и
ориентированность эпох на современность, и их актуальное значение, и
историческая обусловленность национальных, политических,
социальных и экономических битв и движений в Базеле, в Швейцарии
и в Европе в целом.
Этот факт получил однозначное подтверждение в более
позднем «Введении» Буркхардта к его лекциям. Последние же, за
единственным, но примечательным исключением, захватывают к
этому времени как раз только новую историю, которая
излагается по трем разделам: I. «Новая история» (с середины XV в. по
1598 г.); II. «История XVII и XVIII веков» (до 1763 г.); III.
«История эпохи революций» (1763-1815).
* Ученых мужей (лат.)
237

К этим лекциям примыкает совершенно лишенная
политического содержания «История греческой культуры», представляющая
собой по своему высшему и исключительно
культурно-историческому смыслу зрелый, культивированный, глубоко
прочувствованный поздний плод его творчества. «Я получил возможность для
занятий», пишет Буркхардт 3 октября 1872 года Фридриху фон
Преену, «которые будут служить для подготовки последнего
курса лекций и которые никогда не заставят меня раскаяться в них;
здесь я могу со спокойной душой умереть: если бы я по крайней
мере хоть раз не прочитал «Историю греческой культуры», то
такое признание было бы невозможным». Он начал завершающую
подготовку к этому лекционному курсу непосредственно после
немецко-французской войны; но был еще один материал,
идеальный проект и истоки которого восходят к нескольким
десятилетиям ранее. Установки, которые определяли тогда
предпринимаемое издание, проясняются во «Введении» к вышедшей в 1898 г.
«Истории греческой культуры».
Из тех трех частей, на которые окончательно разделялись
лекции по новому времени, исчезла в зиму 1881 — 1882 г. последняя -
«История эпохи революций». Что касается внутренних причин,
которые могли подвигнуть Буркхардта пожертвовать этим курсом,
то можно предположительно высказать следующее. Курс был
посвящен тому периоду истории, который по глубинным духовным
и моральным основаниям, несомненно, больше всего притягивал
шестидесятичетырехлетнего к тому времени Буркхардта.
Французская революция с ее одновременно и мощным, и ужасающим
воздействием, конечно, необыкновенно захватила его, и он видел в
ней первостепенный историко-психологический феномен. Но она
же вызывала в нем и внутреннее отторжение: Буркхардт
чувствовал сильнейшую неприязнь к самому ее духу. И отсюда его
интерес к Французской революции был в сущности чем-то негативно
определенным — дерзким человеческим любопытством,
сопровождаемым глубоким чувством ужаса. Он, не зная усталости,
обнаруживал везде разломы, оставленные этой революцией в
политической, социальной, хозяйственной и духовной жизни XIX века
и современной ему действительности. Складывается впечатление,
будто страстные политические схватки семидесятых годов в
Швейцарии, и прежде всего в Базеле, придавали слишком большую
жизненность событиям Французской революции как учебному
предмету и тем самым создавали для Буркхардта духовные
препятствия, делавшие невозможным академически выдержанное
освещение Революции.
Место этой оставленной лекции непосредственно заняла
другая, являющаяся более дистанцированной по содержанию и по-
238

тому имеющая более умеренный характер. После долгого
перерыва снова всплыла старая тема: культура средневековья, «трудный
и как будто заново осваиваемый курс», как пишет Буркхардт
одному своему другу-архитектору 14 мая 1882 г. Этот курс
начинался с времен раннего христианства и простирался вплоть до IX века,
при этом упор делался на Великом переселении народов со всеми
его последствиями, на истории церкви, на исламе, особенно же на
Византии, наконец, на временах Карла Великого и на его
личности. Словно на склоне лет Буркхардт вновь возвратился в страну
своей молодости, к юношеским проектам, — к основам
западноевропейской культуры, которые, для него во всяком случае,
понимались уже не только как романо-германские, а как в конечном
счете греческо-западные, отсюда же и большое внимание к
византийскому миру как непосредственному продолжению греческого
начала.
Отныне этот возобновленный курс располагался между
«Историей греческой культуры» и обоими курсами по новой истории, —
одним, охватывающим период между 1450 и 1598 г., и другим — по
истории XVII и XVIII веков.
Летом 1886 г. Буркхардт в последний раз вел в университете
разговор об истории. На этом он закрыл для себя тему
средневековья, с которой и начинал свою академическую деятельность. Но
лекции по истории искусства он продолжал с увлечением читать
еще добрых семь лет.
Рукописи, по которым Якоб Буркхардт читал свои лекции,
являются, как это ни удивительно, по сути не чем иным, как простым
собранием материалов. Они представляют собой огромную массу
листов из записных книжек в четверть формата с одними
выписками: по древней истории - историография по источникам,
биографии, географы, описания путешествий, поэты— короче, все,
чему можно дать название традиции и письменного свидетельства;
по истории средних веков — выдержки из отцов церкви, церковных
писателей, хроник, жизнеописаний, легенд, мемуаров, писем, тяжб,
стихов, короче, - из всего унаследованного, в чем-то личностно
прочувствованного богатства средневековых источников при
заметной отстраненности от документов и актов; по новой истории —
краткие и подробные выписки из депеш, сообщений, собраний
писем, прежде всего из мемуаров и записных книжек; затем —
древние исторические свидетельства и биографии, памфлеты,
конфессиональная полемика, даже собрание актов, и везде предпочтение
отдано всей той же традиции, которая отмечена печатью
личностного и вызывающего интерес характера.
Но весь этот первичный исторический материал — материал из
первоисточников в собственном смысле - примерно в такой же
239

мере сопровождается выдержками из современной ему
изобразительной и критической исторической литературы, из
крупномасштабных картин, из монографий большого и малого формата, из
дневников и газетных статей. Лекции Буркхардта
документированы огромным количеством ссылок на источники и литературу,
причем это собрание все же не везде оставляет впечатление
сознательно реализованной полноты в отношении находящегося в
нашем распоряжении материала.
Но можно найти, конечно, также и цельные куски; есть и
более ранние, возникшие при составлении первого плана
лекционного курса или же при более поздней курсорной систематизации
отдельных глав, и, конечно, содержащие чисто предметную
переработку исторического материала, в котором бывает не всегда
легко отличить собственное его достояние от внешнего
заимствования.
Этот материал, полностью записанный красивым,
благородным почерком, из которого столь часто можно вычитать его
внутренне сочувствующее или осуждающее участие в исторических
событиях или предметах, с течением времени, на протяжении
полстолетия, созревал и срастался в единое целое. Тонкая вначале
лекционная тетрадь разрослась до огромных томов совершенно
простым образом: сохранялась первоначальная структура
материала, но с годами все вновь присоединявшиеся ссылки
прикладывались к соответствующим страницам, так что единственный
вначале лист зачастую многократно увеличивался (в некоторых
случаях в двадцать и в тридцать раз), и это потом завершалось
тщательным брошюрованием всего материала. Таким образом
первоначальные рамки курса расширялись до огромных, почти
беспредельных размеров.
Сами же отдельные листы, если оставалось свободное место,
постоянно обогащались добавлениями: выдержками из
источников к соответствующему материалу, собственными
формулировками, заметками на полях на злобу дня и по настроению,
риторическими вопросами. Он ведет эту беседу не только с самим собой,
со своими прошлыми воззрениями, но и с покойными и
современными ему авторами по вопросам, которые нередко кажутся ему
спорными. Буркхардту мало быть постоянно погруженным в
наличную проблематику и во всесторонний, пронизанный духом
страсти и критического пафоса анализ, в оценку как событий
прошлого, так и современных ему исследований.
При отсутствии точных дат нам не просто в деталях сказать что-
либо определенное о времени внесения отдельных выдержек и
записей, лекционных разработок и рассуждений. В целом
вспомогательными средствами для датировки могут служить следующие
240

характеристики: год выхода цитируемого нового издания, затем
сорта бумаги и чернил, наконец, характер письма, который,
однако, в отдельных случаях также варьируется в зависимости от
внутренних или внешних мотивов, побудивших к записи, и от
сопровождавших ее обстоятельств. То есть, любые утвердительные
суждения относительно деталей могут столкнуться здесь со
значительными трудностями.
Собрание материала столь внушительного объема служило
доценту базой для его докладов, которые у других преподавателей
считались лекциями и назывались так по праву. Это собрание с
самого начала должно было служить предметной базой для
запоминания и подготовительным средством исключительно для
устного изложения.
При построении лекций в целом и при группировке материала
в частности, Буркхардт, особенно в последние два десятилетия,
прилагал к ним обзорные листки, схемы, в соответствии с
которыми материал был упорядочен внутренне и внешне, и здесь его
архитектоника, структура в целом и в частях, а наряду с этим
также внутренняя динамика изложения получили чисто внешнее
выражение в графически оформленных проспектах. Иногда эти
схемы отличаются такой подробной регламентацией, что привносят
в лекцию безусловный дополнительный элемент как со стороны
предметного содержания, так и духовного понимания лекций, что
в отдельных случаях позволяет рассматривать их как часть
предлагаемых читателю «Фрагментов».
Конечно, все же несмотря на это, исключительно только из
самого материала, оставленного Буркхардтом, невозможно в
точности реконструировать даже одну какую-нибудь его лекцию.
Ведь существующие в наличии стенографические записи при
всей их полноте могли бы воспроизвести лишь ту редакцию
лекции, которая была приемлема для автора во время этой записи,
и в ней ни в коей мере не могли бы отразиться детали устного
изложения того же предмета в более ранние или более поздние
времена.
Само собой разумеется, при публикации отдельных разделов из
лекций Буркхардта во внимание принимаются только такие
места, которые сам автор отметил печатью личностно окрашенных и
более или менее завершенных формулировок. Из этого числа по
справедливости сразу же исключаются те, что являются составной
частью описаний лекционного, ориентированного
исключительно на материал, характера, и именно в силу своей предметности
могут в общем и целом перекрываться соответствующими
трудами других ученых. Эти места и для самого ученого, несомненно,
служили только материалом.
241

И напротив, можно спокойно и ответственно браться за
издание другой характерной, относительно малой части, заручившись
одобрением тех, кто ценит и любит Буркхардта. Это разделы,
прежде всего включающие в себя: крупномасштабные
исторические обзоры; характеристики людей и эпох; оценочные суждения,
отмеченные временем и личностью автора; полемику и взгляды на
историю, короче, заметки, касающиеся предметов прежде всего
универсального и возвышенного порядка, которые могли по
большей части выражаться в свойственном ему
благородно-мужественном стиле.
При взгляде на множество подобного рода отрывков, которые
бросаются в глаза каждому, кто проведёт такой умозрительный,
стилистически обусловленный отбор, создается впечатление, что
автор ставил целью закрепить в соответствующем месте за каждым
избранным им предметом собственную, совершенно однозначную
и единственную в своем роде формулировку, характеристику,
оценочное суждение и затем воспроизводить ее как готовую, в
некотором смысле классическую, структуру при переходе от одного
изложенного факта к другому.
В качестве заявок такого рода по своей форме, содержанию и
направленности служили «Введения» к отдельным лекциям или
курсам. Множество их сохранилось не только среди лекций,
читанных им раньше и позднее оставленных, но и среди тех,
которые он постоянно читал в последние 20—25 лет своей
деятельности преподавателя истории. Однако и эти «Введения» нельзя
рассматривать как однократные, неизменные записи; напротив,
они по большей части претерпели дополнения, расширение и
переработку, проследить за которыми было бы заманчивым
предприятием, поскольку следы их невозможно не заметить в
настоящем издании.
При этом названные «Введения» обладают глубочайшей связью
с эпохой, действительно находящейся в центре духовного
существования Буркхардта: эта эпоха является в высшей степени
значимой для него в духовно-историческом смысле и
определяющей — в историко-политическом. В хронологическом плане они,
хоть и не все, но зато в большинстве своем и содержательно
наиболее насыщенные, располагаются вокруг 1870 г., приближаясь,
таким образом, к «Размышлениям о всемирной истории» как по
мотивам появления, так и по своему содержанию: подобно
«Размышлениям...», «Введения» рождены всемирно-историческим
потрясением, появившись из недр великого конфликта культур,
к которому сам автор чувствовал себя по времени причастным.
Они выступают в качестве интегральной составной части того
великого расчета, который именно в это время предпринял Бурк-
242

хардт по отношению к мировой истории и современности.
Поэтому при чтении данных «Фрагментов» мы не можем не оценить их
как духовно-исторические документы высокого порядка,
свидетельствующие о личности и времени.
Далее вокруг этих «Введений», словно дополняя и
обосновывая общую идею, свободно располагаются те разделы, которые
были выделены ученым в качестве годных для публикаций в той
или иной мере. Это - характеристики, обзоры, полемика и
оценки, которыми пронизан прежде всего современный материал. Их
появление приходится преимущественно на два десятилетия с 1865
по 1885 годы.
Тогда, словно нечто само собой разумеющееся, к этим частям
лекционного курса, посвященным всемирной истории,
присоединяются и немногочисленные разделы, берущие свое начало из
докладов по мировой истории и истории культуры; сами эти
доклады по причине их формальных недостатков не нашли себе
места в издании докладов 1918 г. В нашем же издании, при всей
своей фрагментарности, они не будут восприниматься в качестве
формально чуждых данному курсу и, несомненно, обогатят его
предметно.
Когда мы окидываем единым взором этот не слишком
большой отобранный материал, сложившийся в соответствии с
замыслом, хорошо продуманным в предметном и формальном
отношениях и фактически не допускающим иного порядка, то
становится очевидным, что в содержательном плане наши
«Фрагменты» действительно ярко выражают авторские оценки тех или
иных исторических событий и личностей. Но несомненно, они
чаще всего несут на себе отпечаток личностного порядка в
контексте мировой истории. Эти фрагменты внутренне сплетены в
почти непрерывную цепь, что было возможно только благодаря
величественному единству картины мира в созерцании и
мышлении Буркхардта.
Хотя обстоятельства, связанные с передачей и отбором
материала, уже в достаточной мере получили свое освещение,
издатель все-таки считает своей важнейшей обязанностью раз и
навсегда подчеркнуть, что он в сущности не был свободен в отборе
«Фрагментов». Пригодных к публикации разделов вообще было
сравнительно мало, а отдельные части по своей форме и
содержанию как бы сами собой выделялись на фоне других. При
внимательном чтении почти во всех них чувствовался еле слышный
мотив сознательного авторского замысла. Можно согласиться с
тем, что при таком положении вещей во время оценки
материала должны были преобладать соображения самого строгого
отбора. Но когда после троекратного просмотра тысяч листов и стра-
243

ниц там и тут вдруг открывались замечательные по своей
выразительности куски, пропущенные издателем, то он желал бы
разделить и с другими радость первооткрывателя, которую сам столь
щедро вкусил.
Если бы в нашем распоряжении имелся достаточно большой
объем пригодного для печати материала и по отношению к нему
можно было бы применить определенный принцип отбора, то он
был бы преимущественно ориентирован на выделение таких
исторических периодов, которые в известных нам трудах историка
или вообще еще не получили освещения, или были еще
недостаточно полно представлены. Тогда результат такого труда должен
был бы существенно дополнить историческую картину мира
Буркхардта. То, что это не могло быть осуществлено в должном
масштабе, несомненно, обусловлено внешними особенностями
полученного нами наследия, формальной недостаточностью материала. Но
остается еще один непонятный, видимо, сознательно оставленный
пробел в накопленном материале, относящийся ко временам
немецких императоров высокого средневековья, о которых Бурк-
хардт явно умалчивает из политических соображений. Можно
предположить, что эти исторические времена были или, скорее
всего, стали ему несимпатичны, и именно потому, что они
умышленно переоценивались и тщательно изучались в те два
десятилетия, которые предшествовали 1870 г., немецкими
национал-либеральными и младогермански настроенными историографами,
такими, как Зибель и Гизебрехт, частично принадлежавшими,
подобно самому Буркхардту, к школе Ранке.
Несмотря на этот большой и чувствительный пробел, все же
можно утверждать, что, в совокупности с большими трудами
ученого и «Размышлениями о всемирной истории», эти «Фрагменты»
позволяют нам реконструировать его «Всемирную историю»: ее
содержательное определение, внутреннее течение, ее
определяющие акценты и подлинные всемирно-исторические масштабы
могут оказаться для нас исчерпывающе доступными.
Конечно, и в этом случае отбор материала отвечает не всем
формальным требованиям, к которым нас приучили именно
классические произведения Буркхардта. Однако следует принять
к сведению то обстоятельство, что многие из собранных здесь
отрывков дошли до нас в незавершенном виде, и прежде всего -
что все они не приведены в форму, предназначенную для
публикации. Часто в рукописях предложения вообще не имеют
завершения, глаголы отсутствуют, существительные зачастую
связаны между собой как в репликах; используются также и иные
средства, позволяющие однозначно и ясно очертить мысль, в то
же время не требуя от автора ее завершенного стилистического
244

оформления. Вместе с тем, целые разделы только эскизно
набросаны. Нередки вариации и даже повторения одной и той же
мысли, и в своем постоянном поиске наиболее подходящего
выражения этой мысли они нас уже не удивляют. Учитывая подобную
стилистическую картину, естественным будет прибегнуть к тому
же приему, какой использовали уже Якоб Эри для последних
томов «Истории греческой культуры» и «Размышлений о
всемирной истории» и сам издатель для некоторых из «Фрагментов».
Это значит производить обработку текста, тут и там
высвобождать отдельные слова и делать разрядку группы слов, превращать
нагромождения субстантивированных форм в отглагольные
предложения, в тех или иных случаях придавать лаконичную
форму отдельному слову, а при определенных обстоятельствах —
и историческому факту для его правильного понимания. Но все
это делалось нами только самыми деликатными способами и с
безусловным сохранением содержания слов, понятий и мыслей,
свойственных Буркхардту. Более радикальные формальные
вторжения и собственно реконструкции должны были
коснуться только очень немногих частей и всякий раз оговаривались
издателем в «Заметках и дополнениях к тексту». Издатель с
благодарностью воспринимает преимущество своего положения,
позволявшего ему при отборе материала для отдельных частей
и при оформлении его каждый раз полагаться на весьма
компетентные и в то же время исполненные чрезвычайной
ответственности советы и помощь со стороны своих друзей и соиздателей:
Альберта Эри и Феликса Штехелина, старших племянников
Якоба Буркхардта, которым он здесь приносит сердечную
признательность.
Несмотря на все старания, форма этих отрывков в общем и в
отдельных деталях будет восприниматься все же как достаточно
афористичная и фрагментарная. Мы не можем выступать с
притязаниями на создание искусственно сглаженного текста. Но
словарный запас, язык и мысль Буркхардта будут являться
духовными свидетельствами их принадлежности своему творцу, и мы
надеемся убедить в этом даже самых горячих его почитателей.
Предметное, формальное несовершенство текста, которое,
естественно, имеет только относительный характер, должно
возмещаться духовным содержанием «Фрагментов». Они предлагаются
читателю без комментариев, а следовательно, в непредвзятом виде.
Каждый читатель, хоть немного знакомый с историей и имеющий
под рукой более или менее подробный исторический справочник,
сможет с его помощью, если он вообще ему понадобится, легко
осваивать один фрагмент за другим в исторической
последовательности.
245

«Фрагменты» расположены в хронологическом порядке, в
основном в рамках свойственной Буркхардту хронологической
схематики мировой истории, с соблюдением принадлежащей ему
периодизации.
Может быть, кто-то обнаружит, что местами Якоб Буркхардт
представляет такой взгляд на определенные проблемы и
персоналии, который в наши дни, с учетом продвинувшегося вперед
исследования источников и углубленных научных изысканий, уже не
выдерживает критики. В ответ замечу, что в задачу издателя не
могло входить даже принципиальное представление тех
предметных и ценностных различий и противоречий, которые
существуют, с одной стороны, между исследователями и мыслителями
прошлых времен, весьма своевольными и уже тогда считавшимися
несвоевременными, а с другой - с сегодняшним поколением
исследователей, которое воистину не только не имеет единого
представления о столь многом и существенном в прошлой истории, но
и не может его создать.
Итак, примем эти «Фрагменты» в качестве того, чем они и
являются: изложением позиции, даже исповедью (а почему бы и
нет?) одного из крупнейших исторических мыслителей XIX века,
и одновременно свидетельством незаурядного духа, обладавшего
по отношению ко всей истории и к своей современности этим
удивительным двойным взглядом, видящим все из дальней дали
и в то же время при особом приближении. «Фрагменты»
непосредственно соседствуют с «Размышлениями о всемирной истории» в
формальном и духовном отношениях, они даже могут быть
включены в их порядок как часть; они, как и те, могут увлечь нас в
огромные всемирно-исторические пространства, пробудить и
воспитать высокое и углубленное историческое мышление в духе тех
проникновенных слов, которыми он, бросая взгляд на бурлящую
современность, завершает свой доклад «О счастье и несчастье в
мировой истории»: «Было бы удивительным зрелищем, правда, не
для современных земных существ, последовать в познании за
человеческим духом, который строит себе новое обиталище,
воспаряя над всеми этими явлениями и одновременно вплетаясь в них.
Тот, кто способен смотреть на мир подобным образом, полностью
отринет представление о счастье и несчастье и целиком отдастся
жажде такого познания».

I
Древность
1. Древняя история и ее границы
В настоящем изложении мы опускаем «Введение» в общую
историю и ограничимся лишь кратким специальным «Введением в
древнюю историю»1. О границах нашей темы следует заметить
следующее: к истории в высшем смысле имеют отношение
только культурные народы, а не народы первобытные. Однако и о
последних мы имеем богатые сведения (Геродот). Ведь сама по себе
старая historia является одновременно и этнографией, и
историей. Но эти народы интересуют нас лишь только тогда, когда с ними
вступают в конфликт народы культурные, как например, Кир с
массагетами, Дарий со скифами. Потому и этнографическую
составляющую нашего рассмотрения мы ограничиваем пределами
крайней необходимости. Правда, и среди культурных народов за
пределами нашего рассмотрения останутся те, культура которых
не влилась в европейскую, как, например, Япония и Китай. Да и
об истории Индии у нас идет речь только в древнейшей ее части, в
первом случае в связи с арийским родовым типом, присущим и
зендским народам, далее — в связи с ее контактами с
ассирийцами, персами, македонянами и другими. Предметом нашего
рассмотрения будет такое прошлое, в котором отчетливо
проявляется связь с настоящим временем и с будущим. Мы будем
руководствоваться идеей движения культуры, последовательного
развертывания стадий образования различных народов,
рассматривая этот процесс в границах каждого из них. Прежде всего,
необходимо будет выделять те события, от которых тянутся нити
вплоть до нашего времени и до присущих нам исторических
образований.
Таких фактов существует больше, чем можно было бы
предполагать; их спектр чрезвычайно многообразен. Человечество от
Средиземноморья до Персидского залива действительно
представляет собой одну живую сущность, активное человечество (как
таковое). Эта сущность сразу проникает в мировую Римскую импе-
247

рию, придав ей образ некоторого единства. Только в ней и
реализуются постулаты духа; только здесь господствует развитие, нет
абсолютного упадка, а есть лишь переходы.
После нового смешения с германцами, через 1500—2000 лет это
движение вновь набирает силу, ассимилирует Америку и в
настоящее время готовится к основательному открытию Азии. Как
долго оно еще будет продолжаться, пока все исторически пассивные
образования не будут покорены и пронизаны им? Некавказские
расы отступают, противодействуют ему и вымирают. Основания
этой всепобеждающей силы были положены уже египтянами,
вавилонянами и финикийцами. Мы духовно соединяемся с ними
посредством длительного развития, равно как и через скачки и
развертывание противоположностей. Высокое счастье -
принадлежать этому деятельному человечеству.
2.0 духовной необходимости изучения древней истории
В массиве мирового знания, подобно ведущему, вновь и вновь
захватывающему слух аккорду, утверждает себя голос истории
древнего мира, а это значит — истории всех тех народов, жизнь
которых сливается с нашей.
Было бы проявлением тщеславия полагать, что, после четырех
веков гуманизма, в этой истории все стало уже известным; что весь
исторический опыт и все источники получили свою оценку и не
дадут нам уже ничего нового; что можно удовлетвориться
знанием о Новом времени или, по крайней мере, с состраданием или без
всякой охоты, — знанием о средних веках, а оставшееся время
посвятить более полезным вещам.
Мы не сможем никогда отказаться от древности, если снова не
станем варварами. Варвар и образованный новоамериканец живут
без истории.
В своем двусмысленном и странном существовании мы
непроизвольно цепляемся за познание человека как такового и за
познание человечества: или эмпирического, то есть, такого, с каким
нас сталкивает жизнь, или открытого нам историей. Созерцание
природы не достаточно для нас, оно нас не утешает и мало чему
учит.
Мы не вправе обособляться от прошлого, оставляя пробелы,
ведь только целое говорит за себя, а именно на протяжении всех
тех веков, свидетельства о которых до нас дошли.
Но не уподобляются ли три великих мировых эпохи трем
временам дня в загадке сфинкса? Скорее они представляют собой
постоянные метемпсихозы деятельного и терпеливого
человечества, меняющего свои бесчисленные личины. Истинное познание
248

будет стремиться открывать все эти превращения, отрешаясь от
всякого пристрастия к отдельным векам (иметь предпочтения
дозволительно, поскольку это дело вкуса), и тем в большей мере, чем
более живо в нас целостное ощущение человеческой
ограниченности. Когда мы внезапно обнаруживаем, что не было и уже не
будет счастливых золотых веков в их фантастической реальности,
то освобождаемся от безрассудного возвеличивания какого-либо
прошлого, или от безрассудного отказа от современности и
безрассудных надежд на будущее. Но зато в созерцании времен
открываем для себя одно из благороднейших занятий: видеть в
истории жизни и в истории страстей человеческих одно целое.
А древность могла бы иметь для нас огромную предметную
значимость и в особом смысле: из нее происходит наша идея
государства; она есть колыбель наших религий и самых
устойчивых составляющих нашей культуры. Многие ее порождения по
форме и сути остаются для нас недостижимым образцом. Но мы
должны принимать к сведению бесконечно многое как в нашем
родстве с этой древней историей, так и в нашей
противоположности к ней.
Может быть, все выглядит в нашем восприятии так, что перед
нами только первый акт драмы о человеке, притом
представляющий из себя настоящую трагедию с ее неизмеримыми усилиями,
преступлениями и страстями. Ведь даже если мы происходим от
предков, которые еще пребывали в дремотном состоянии детства
рядом с великими древними культурными народами, то все же
чувствуем себя подлинными потомками последних, поскольку к
нам перешла их душа; действительно, в нас продолжает свое
существование их труд, их призвание и их судьба.
3.0 границах культуры и варварства
Насколько трудно начинать историческое описание с первичных
государственных образований, настолько же ограничены наши
возможности и в освещении перехода от варварства к
цивилизации. Наши понятия оказываются слишком шаткими и в этом
случае.
С какого момента, с какого открытия, с накопления какого
количества жизненных удобств начинается культура? С
солнечного календаря, буквенного письма, ткацкого станка, выплавки
металла или чего-то иного? Тем более, что слово «культура»
употребляется в немецком языке в двух смыслах — в чувственном и
интеллектуальном. Ведь по оценке некоторых людей греки тоже
оказываются варварами, поскольку они имеют рабов и
уничтожают политических противников; римляне рассматриваются как
249

варвары уже потому, что приносят человеческие
жертвоприношения в цирках и амфитеатрах. Тогда и средневековье можно
будет считать варварским, но уже по другим основаниям - по
причине религиозных преследований и искоренения
инакомыслящих. В конечном счете, использование этого слова или отказ
от него становится делом вкуса: к примеру, я считаю варварством
держать в клетках птиц.
Прежде всего, из него следовало бы исключить то, что
сохранилось в виде окостеневших форм, перешедших от детства
человечества на высшие ступени его образования из сакральных или
политических соображений (например, отдельные случаи
человеческих жертвоприношений). Правда, в этом случае можно было
бы задаться вопросом, а не смогли бы древние народы найти и в
нас нечто варварское, то есть такое, что было бы противно их
нравственному чувству.
Только теперь можно поставить вопрос о реальном критерии,
который по существу отделяет варварство от культуры и только
потому не может служить путеводной нитью и способствовать
установлению начал культурного развития, что нам не хватает
документальных подтверждений. Где прекращается просто жизнь в
настоящем, которая присуща и дикарю, и где начинается жизнь в
настоящем и прошлом, — другими словами, различающее
сравнение? Когда прекращается внеисторическое настоящее как
таковое?
Важнейшим достоянием народа является его первая
героическая песнь; в ней наряду с земной жизнью существует по меньшей
мере некое идеальное прошлое, что, например, сообщает Тацит в
своей «Германии»: «Celebrant carminibus antiquis (quod unum apud
illos memoriae et annalium genus est) Tuisconem Deum terra editum
et filium manum, originem gentis conditoresque»*. Так полагает
народ, за которым великое будущее.
Правда, рядом с очень красивым генеалогическим
преданием, какое было у скифов, могло еще утвердиться и иметь
преобладающее значение на все времена и полное варварство,
постоянно подавлявшее в них черты честности и благородства, -
или вследствие чрезмерной дикости (ежегодное общение с теми,
кто был убит врагами, сарматские девушки), или как результат
символического рабства, рано запечатлевшегося религиозного
страха и ограниченных представлений о потустороннем мире
(убийство придворных слуг и целой свиты у гроба короля), или
* «(Германцы) воспевают в древних своих преданиях (это единственный у них род
хроник и передачи памяти) бога Туискона, рожденного из земли, и его сына
Манна - от этих богов они берут начало и происхождение» (лат.)
250

вследствие отсутствия городской жизни и предопределенности
к кочевому существованию (жизнь в степи, пока человек не
покидал ее). Чистейшим примером варварства является
отношение к предсказателям у больничной койки короля
(считалось, что король заболевал потому, что кто-то приносил
ложную клятву возле королевского очага), наконец, привязанность
к натуральной магии2.
Стойкая запоздалая озлобленность, которая может уживаться с
высокой культурой, способна в конечном счете преобразиться в
истинное варварство, связанное с упадком того или иного народа.
Насколько мы вообще можем об этом судить, в ранние
исторические времена вперед вырывается все записывающий,
умеющий чувствовать историю и делать сопоставления Египет. Даже
если бы Египет абсолютно уступал кому-то в культурном
смысле, он оказался бы на высоте благодаря одной своей страсти к
записи.
4. Почему сегодняшний «образованный человек»
уже не может понимать древних
В университетах курс древней истории историки охотно
перекладывают на филологов, а те в свою очередь — снова на историков.
Вообще и здесь и там с ним обращаются как с бедным
родственником, которому только из чувства стыда не дают погибнуть
совсем. Однако у широкой публики древность совершенно вышла из
моды, а практикуемое общественностью «образование» даже
испытывает к ней ненависть. В оправдание своего взгляда на
древнюю историю приводят различные недостатки, присущие ей;
действительным же основанием такого отношения является
высокомерие, рожденное современными нам средствами сообщения
и изобретениями нашего века, а далее - наша неспособность
отличить великие достижения в технической и материальной сфере
от интеллектуальных и нравственных, и наконец, представление
о необходимости смягчения нравов, филантропия и тому
подобное.
Однако сегодня обычный «образованный человек» в общем не
способен проявить интереса к древнему миру, что говорит о
полнейшем эгоизме нынешнего частного человека, который хочет
существовать как индивидуум, а от всеобщего требует только
максимальной защиты своей персоны и собственности, со вздохом
огорчения расплачиваясь за это вносимыми им налогами и охотно
приобщаясь ко всеобщему в специфическом качестве «служащего».
В противоположность ему древние народы Востока жили
расовыми сообществами, и они до сих пор влияют на нас, остава-
251

ясь расами, где каждый единичный представитель воплощает в
себе лишь определенный социальный тип, а высшим типом
среди них является король.
В сущности, особенно со времен греческой истории, везде, где
развивается индивид, мы еще долго будем иметь дело с
проявлениями типического, например, в образах героев, законодателей.
Они предстают в описаниях как великие индивидуумы, что
подтверждается нашим историческим чутьем и традицией, но, с
другой стороны, они же являются, одновременно и в полной мере,
именно типами и единством типического и всеобщего.
И, наконец, совершенный индивидуум в древние времена
является прежде всего πολίτης (гражданином) в той мере, о которой
мы, учитывая присущий нам способ связи между единичным
субъектом и государством, никакого представления не имеем. Там,
где человек порывает с полисом или лишается его, это всякий раз
оборачивается для него трагедией.
Наконец: нынешние «образованные люди» полны решимости
при любой власти выторговать себе право на свое повседневное
существование. В них утверждается безмерное почитание жизни
и собственности. Отрекаются массы, а не только владыки!
Массовый характер принимают уступки и сделки со злом, и все это
соседствует с большой щепетильностью в вопросе о признании
общественных заслуг и так называемой чести.
В противовес нашему времени, древние проверяли свои дела не
на сгиб, а на излом. Славной почиталась гибель государств,
городов и королей, что безмерно чуждо для нас.
5. Значение Египта для всемирной истории
Мы должны освободиться от легковесности современных
представлений об изменениях и новых направлениях развития в
государстве и культуре и открыть для себя иные высокие и глубокие
измерения. Тогда и откроется нам Египет в своем исключительном
величии.
Когда прошли тысячелетия, в течение которых набирала силы
культура, о которой за пределами Нила никто еще не имел
представления, когда ее прогресс, возможно, уже был оплачен
безмерными жертвами, когда сменили друг друга бесчисленные
правящие династии богов, героев и Неку, Египет при Менесе сделал
новый огромный рывок вперед и дал начало Египту в целом. И с
тех пор существует в нем одно государство со сверхмощной волей,
один народ, один обычай, одна религия. В то время, как египтяне
уже основывали общество и составляли свидетельства о нем, во
всем остальном мире сохраняли свое господство лишь только при-
252

родная жизнь или первые зачатки культуры. Благодаря
чрезвычайно важной для нас случайности к этому присоединилась
сильнейшая тяга египтян к монументальности, к описаниям и передаче
памяти. Постепенно и другие народы, если они не были
обитателями пустыни, оказались захвачены всем этим. Не имеет смысла
спорить о приоритете Египта над его соседями. Хронологически это
превосходство достоверно во всем, хотя его влияние и может
ускользнуть от нашего взгляда, не становясь от этого менее
вероятным.
Даже если другие народы — вавилоняне, финикийцы,
ассирийцы, иранцы и прочие - в каждом отдельном элементе своей
культуры и могли отличаться от египтян, то в высшей степени
предположительно, что они поддались общему импульсу, идущему из
Египта. Возможно, без него они в дальнейшем не смогли бы
развиваться вовсе.
Времена Древнего Царства3 дают нам следующую картину:
полностью сложившееся правительство с его многочисленными
служащими и жрецами; очень богатая внешняя жизнь,
расчлененная на множество видов деятельности; монументальная воля
к запечатлению и увековечению всего этого; реалистически
живое, в высшей степени выразительное, изобразительное
искусство (Бени-Хассан, луврский писец), и одновременно - величайшая
монументальность. И уже наряду с этим мы видим подлинное
отпочкование духовного от материального, соединенное с идеей
продолжения жизни после смерти. Сюда же относятся начала
искусства захоронения (вплоть до усыпальницы фараонов,
пирамиды) и бальзамирование. Несомненно, уже тогда существовали
разработанные учения о предсуществовании и метемпсихозе. Но
нечто грандиозное обнаруживается уже в самой идее подчинения
преходящего бытия устойчивому, а земной жизни отдельного
существа - гигантскому сообществу мертвых.
Соответственно, жизнь, без сомнения, уже тогда была «тяжким
служением с многочисленными святыми обычаями», но в ней не
было открытого жреческого принуждения и суеверий. Уже из
эпохи 5 династии до нас дошел папирус Приссе со сбивчивыми
постулатами своеобразной этики.
Преобладающим признаком этой эпохи становится воля к
тому, чтобы жить и ощущать себя Египтом как целым. Несмотря
на порабощение египтянами Эфиопии, в их представлениях
господствует воля к возвеличению всего сущего.
253

6. Финикийцы как первые создатели полиса (πόλεις)
Египет и Древний Вавилон являются великими деспотиями со
священным правом и всеобщим послушанием, а Египет еще
представляет собой и общество со всепроникающей кастовой
системой. Их внешняя жизнь проходит в войнах, грабительских
походах, мятежах и усмирении зарубежных стран.
Финикийские города являются первыми политиями,
государствами со своими законами, с городскими регионами и с общинной
жизнью, пусть даже под властью царей. Некоторые образуют
замкнутые аристократии, которые не просто несут те или иные
обязанности, а прямо удерживают в своих руках важнейшие дела. Позже
все они стали республиками. Здесь есть конституция, четко
определяющая права многих. Не влияет ли на нее в качестве образца еще
и патриархальный родовой закон номадов? Этот полис становится
фактором умножения государственных образований: в то время как
деспотизм может только депортировать, насильственно переселять
народы, а в крайнем случае основывать военные поселения, полис
создает настоящие колонии и становится для многих из них
метрополией. Уже совместное основание Сидоном, Тиром и Арадосом
города Триполи является добровольным актом зрелой мысли4.
Такого рода отечество могло в конечном счете породить
действительно патриотические чувства к себе, поднимавшиеся выше
глухого национального чванства египтян; этот патриотизм не только не
утрачивал дыхания на дальних берегах, но лишь там и пробуждался.
Служили ли в чем-то финикийцы образцом более позднему
греческому полису, остается совершенно неопределенным. Обычно
для возникновения чего-то, подобного полису, одного примера
недостаточно, но, так или иначе, такое влияние бесценно. В любом
случае, финикийцы обладают приоритетом во времени,
удостоившись за это вечной признательности.
Правда, уже в гомеровские времена слово «финикиец»
служило у греков обозначением плута. Также и в истории Карфагена,
еще до соприкосновения его с Римом, обнаруживаются роковые
политико-милитаристские формы жизни5.
7.0 Карфагене
Не будет чрезмерной некоторая доля уважения, проявленная к
роду Хама, который дал начало Египту, Древнему Вавилону,
Финикии и Карфагену.
То, что для евреев он был проклят, не ухудшило его земную
участь. Ведь это проклятие есть всего лишь плод злобной
ненависти и полнейшего бессилия. Проклятие Книги Исход (IX, 25) не
254

исполнилось: Хам не стал рабом, а наоборот, на протяжении
тысячелетий был большим господином. Мы не можем позволить себе
идти на поводу у тех, кто требует, чтобы масштабы оценки
мировых событий соизмерялись с пристрастиями еврейского народа.
Если идет рассказ о тех или иных проклятиях его патриархов или
его Иеговы, или же в событиях, происходящих с другими
народами, усматривается месть Иеговы, то это еще не означает, что и нам
следует думать об этих народах подобным образом.
Весьма прискорбно, что вместо эпитом XVIII и XIX Юстина у
нас нет хотя бы полного Трога Помпея! Это единственный в
какой-то мере цельный фрагмент общей истории Карфагена со
времен его основания по IV век до Рождества Христова.
Изрядное число карфагенян, которые, по сведениям Диогена
Лаэрция, входят в число греческих философов, обнаруживают
решительную склонность к ad hoc. Из всей их литературы римляне
спасли только книги по земледелию; нечто похожее сделал с
арабской литературой Хименес.
8. Афины
Еще на протяжении всего VII в. Афины мало выделяются из
числа других греческих народов. Но уже с VI в. к ним постепенно
можно прилагать слова:
Verum haec tantum alias inter caput extulit urbes,
Quantum lenta soient inter viburna cupressi.*
С этого времени стали обращать внимание на своеобразие,
присущее ему еще в древности, на его местный миф, почти полностью
отличный от греческих, на древние установления, сочетающие
нежелание смешиваться с чужаками и безмерное гостеприимство по
отношению к преследуемым. Развитие их пошло по совершенно
исключительному пути: в политическом плане все переходы осуществлялись
без страшных перипетий и реакций; законодательство Солона
обозначило решительную победу рассудка в сочетании с мягкими и
справедливыми нравами; тирания Писистратидов была самой
благоразумной; последующее построение демократии, начиная с Клисфена,
имело в высшей степени спокойный и постепенный характер.
Все это, прежде всего, свидетельствует о наличии у афинян
абсолютного политического дарования. Но, вместе с тем, Афины
* «Но меж других городов он так головою воззнесся,
Как над ползучей лозой возносятся ввысь кипарисы».
Вергилий. Георгики. Энеида. Пер. с лат. М. 1979. С. 38.
255

возносятся над всеми остальными эллинами на троне
образования, искусства и высокой культуры социального общения.
В осуществлении всего этого большую роль сыграло
центральное расположение Афин; но более глубоким основанием
оказывается счастливое соединение сельской и деловой жизни с
высочайшими в мире дарованиями. Кажется, будто природа в течение
сотен лет копила все свои силы, чтобы потом выплеснуть их в
одночасье.
В условиях полного, в том числе и ложного, раскрепощения
всех своих сил Афины относительно быстро истощили себя в
политическом плане. Но свои культурные позиции они спасли и
оставались духовной столицей эллинов, даже когда места
проведения спортивных соревнований и Дельфийский оракул утратили
свое центральное значение. Они также сохранили свое
материальное положение и смогли достойно просуществовать даже при
римлянах.
Великую параллель к ним составляют Флоренция и Ренессанс:
один город в высочайшей мере хочет и может то, что хотел и мог
бы сделать целый народ, подобно тому, как в одном сыне
наиболее ярко выступают специфические дарования всего семейства.
Нам сложно в равной мере отдать должное Афинам и Спарте,
поскольку мы обязаны Афинам бесконечно многим, а Спарте -
ничем. Ведь Спарта, вместо того, чтобы удерживать мирное
состояние древнего благочестия, в противоположность стремительному
развитию Афин, с самого начала силой утверждает свое
отвратительное господство над покоренными ею
соотечественниками-эллинами. Впрочем, сложно сказать, не пришли бы Афины к упадку иным
путем еще раньше, если бы у них не было такого противника, -
например, принялись бы за завоевания и авантюры в духе
сицилийского похода и подобных ему предприятий.
9. Рим и его всемирно-историческое предназначение
Выплывающий из тьмы своих эллински-троянско-италийских
истоков Рим стал владыкой Средиземного моря и этим самым
возвестил идущий из Италии Мировой День.
Восток с его попытками построения мировых монархий,
Греция с ее колониями, Карфаген с его территорией и его торговлей,
и весь огромный варварский Запад - все это сплавилось в одну
империю и в одну культуру. Как одно целое, близкое к распаду,
она была открыта огромному новому мировому движению -
христианству, под крылом которого прошлое продолжает жить
настолько активно, что позже становится возможным его
возрождение в сфере образования XIV-XVI вв.
256

С тех давних пор наш горизонт заслонен Римом. Везде и во
всем Рим остается осознанной или молчаливо принимаемой
предпосылкой нашего созерцания и мышления. Ведь если мы сегодня
по отношению к существенным духовным началам принадлежим
уже не к отдельному народу или стране, а к западной культуре, то
это случилось вследствие того, что мир некогда был римским,
универсальным, и что эта универсальная античная культура перешла
в нашу.
Что Запад и Восток принадлежат друг другу, что они образуют
одно человечество, — всем этим мир обязан Риму и его империи.
История Рима представляет собой в высочайшем смысле
вторую половину истории древнего мира6. Реки, текущие со всех
концов, сливаются вместе, и не под началом рабства, а в единой
наследуемой культуре.
Поэтому«римская древность» (Дионисий Галикарнасский)
будет занимать нас лишь настолько, насколько это нужно для
познания всего, что составляло необходимое условие роста и
становления Рима как мирового владыки; на раскрытие его подлинной
тайны мы притязать не будем .
Среди народов-индивидуумов Рим — самый могущественный;
его индивидуальность может быть описана и переписана заново,
наподобие индивидуальности каждого отдельного человека, но ее
глубинные связи остаются сокрытыми:
Verum haec tantum alias inter caput extulit urbes
Quantum lenta soient inter viburna cupressi7.
После полумифической, типической эпохи царей начинается
полуторавековая борьба двух социальных прослоек, вокруг и в
пределах которой развивается особый вид политики и
добродетели, отличный от тех, что были в каких-нибудь греческих
республиках. Сразу же по ее окончании Рим возвышается до своей роли
покорителя Италии, видя в ней естественно присущее ему
достояние. Его прежнее политическое упорство открывается вовне уже
под именем величия, — это значит, что Рим в результате
естественного роста поднимается до решения всех задач, связанных с
освоением власти. Кажется, что ему от рождения присуще
правильное обращение с властными функциями, а всякая великая задача
представляется соразмерной его природе:
Tu regere imperio populos, Romane, memento,
Haec tibi erunt artes, pacisque imponere morem,
Parcere subjectos et debellare superbos8.
257

Рим подверг потрясениям галлов и этрусков, смирил самнитов
и заявил о себе в Нижней Италии. Тогда же он столкнулся и с
военной силой диадохов в лице ее лучшего представителя — Пирра:
Рим победил и потерял страх перед слонами.
Затем с присущим ему величием и с ясным сознанием того, что
речь идет о мировом господстве, он ведет свою первую войну с
Карфагеном за власть над Сицилией: Иафет и Хам меряются
силами и открываются друг для друга. Рим вынужден стать морской
державой и побеждает ценой невероятных жертв.
Начиная с этого времени, мировая история становится единой
(Полибий). Внутренняя слабость Карфагена обнаруживается
поразительным образом именно в войне наемников против римской
мощи.
Но благосклонная судьба дарит римлянам и достойных
противников. Стоило им покорить кельтов Северной Италии, как
обнаруживается, что один карфагенский род (ветвь Баркинов)
полностью отошел от свойственного хамитам духа
предпринимательства и в лице одного отца, его сыновей и его зятя смог
посвятить себя единственной цели: спасению родины и
уничтожению Рима159. По дошедшим до нас сведениям, он
превосходил всех, кто принадлежал к Хаму и Симу. Что касается
Ганнибала, то в определенном смысле он возвышается над всеми
греками и даже над Александром. Рим мог предвидеть все,
только не появление такого противника, как Карфаген. Но и
этого врага он одолел, ограничив его власть куском
африканской территории и окружив такими недоброжелателями, как
Масинисса.
После этого греки и диадохи были для Рима уже легкой
закуской; наиболее достойным противником мог считаться Филипп. Но
здесь сказывается изначальный священный трепет Рима перед
эллинским духом, защитником и спасителем которого он себя
ощущал: в римлянах билось древнее греческое сердце. Рим
эллинизировался, и прежде всего под руководством таких людей, как
Тит Квинкций Фламинин и Сципионы, которые и сами
способствовали установлению в Греции политической и военной власти
Рима.
Однако невероятные отступные, которые были получены от
диадохов, приводили Рим к одичанию: он начал требовать
проценты, раздаривал целые царства, толпы королей и посланцев
королей появлялись перед сенатом, а Египет купил свое внутреннее
спокойствие благодаря римской защите.
Уничтожение Карфагена и Коринфа отчетливо отозвалось и в
Риме. Унижение подданных, эксплуатация полусвободных
граждан, а также очень неудачное ведение войн шли рука об руку с
258

растущим брожением в Италии, хотя в то время были
присоединены еще и Испания с провинцией Галлией.
Город Рим был деморализован оптиматами, разбогатевшими в
провинциях или стремящимися к богатству; гражданство Рима
суживалось пределами города, несмотря на его статус мировой
империи, хотя формально оно распространялось на всю Италию.
Но разве можно с помощью всех аграрных законов защититься от
мира? Или благодаря всем усилиям по привлечению италиков
стать господствующим народом?
Во время начавшихся гражданских войн определяющим
становится голос солдатских избранников, а именно тех, кто
отличается не только своей индивидуальностью, но также и
совершенными злодеяниями, отказом подчиняться мало способному
к ведению войны сенату, как это было в случае войн Мария с
Югуртой и кимврами. Италики терпят поражение в союзнической
войне. Любое народное движение представляет собой всего лишь
демагогическую городскую суету, используемую в своих целях
более могущественными людьми. Правда, с монархией они еще не
торопятся. Проскрипции Суллы привели к господству оптиматов,
сам же диктатор отходит от власти.
За рубежами, от Испании до Азии, вокруг всего
Средиземноморья и Понта, еще утверждаются и умножаются победы и власть
(над Митридатом, Тиграном, пиратами). В самом же Риме
республика еще не может умереть, но ежечасно должна опасаться стать
жертвой какого-нибудь оптимата, демократа или катилинариев.
Призрачная сенатская власть опирается попеременно то на
одного, то на другого обладателя силы.
Наконец, образовался первый триумвират.
В него входил и Цезарь, величайший из смертных. Сначала он
спасал империю, покорив галлов и успокоив германцев, затем
завладевает ею благодаря Фарсалу, Тапсу, Мунде и дает измученным
провинциям предвкушение государственной власти взамен
прямого безнаказанного ограбления со стороны оптиматов.
Республиканская партия поступает слишком просто, лишив его
жизни и не предполагая, что одни его ветераны окажутся сильнее
республики. В дальнейшем эта партия утешает себя, наблюдая за
раздорами среди его фактических наследников, пока они не
объединяются во второй триумвират для осуществления проскрипций
и не разделяются на Восток и Запад. В конце концов, после
нового страшного столкновения противоборствующих сил к
единоличной власти приходит Август, и тут становится ясным, что
посредством одних покушений монархию уже не устранить.
Дом Августа искореняет оптиматов и их образ мысли; очень
скоро обнаруживается безрассудство императорской власти, а пе-
259

редача ее становится чрезвычайно сомнительным делом. Добрые
правители, от Веспасиана и Траяна вплоть до Марка Аврелия,
кажутся удивительными дарами богов.
И все же, независимо от участия в событиях отдельных
индивидуальностей, в силу проявления естественного порядка вещей
эта эпоха стала великим временем во всемирно-историческом
смысле. Ведь в I и II вв. после Рождества Христова завершились
важнейшие последствия существования мировой империи:
равномерная организация и управление провинциями;
наверстывание пропущенного (Британия, Дакия, Месопотамия покорялись
римской власти); спокойное совмещение римской и эллинской
культур и распространение их вплоть до крайнего Запада.
Именно теперь весь старый мир пришел в духовное волнение. Вместе
с тем, религии теряли свой национальный характер. В то время
как Рим романизировал галльских богов, сам он ориентализиро-
вался.
Позже, при новом ослаблении общей власти и отдельных,
внушавших страх правительств, начинает подниматься еще одна
смертоносная сила: на арену выступают новые персы и германцы,
совершающие ужасные вторжения в империю. В интересах
локальной защиты допускается необходимость существования
множества императоров (подобно 30 тиранам). Но благодаря великим
полководцам (иллирийцам) империя спасается и объединяется и
на этот раз; столь пассивный в наши дни иллирийский
треугольник стал тогда центром и сердцевиной римского государства. Для
обеспечения надежной передачи власти Диоклетиан испытывает
свою систему адоптации. Впоследствии ее отбрасывает
Константин, заключивший союз с новой мировой религией.
Подобно тому, как некогда Рим усвоил себе эллинскую
образованность и тем самым обеспечил эллинству последующую жизнь
на все оставшиеся времена (к этому можно добавить и все
понимание греками Востока, и все их знания о нем), так и теперь
христианство усваивает эллински-римскую образованность, чтобы
пронести ее через все времена германского нашествия10.
После ужасающего периода упадка Рим продолжает жить
частью в качестве византийского государства, а частью — в качестве
западной церкви, и постепенно собирает всех язычников и гер-
манцев-ариан под свои базилики. Эта ночь перешла в новый день
средневековья, которое находит в Риме свое духовное единство.
His ego пес metas rerum пес tempora pono, Imperium sine fide dedi\
говорит Юпитер Венере.
* «Для них не устанавливаю я ни времен, ни пределов вещей, и дал им я власть без
гарантий» (лат.)
260

Что знали бы мы о прошлых временах, если бы германцы, оше¬
ломив тогда своим нашествием языческий Рим, отнеслись к нему,
как свирепые захватчики?
Какую бы независимость от всего прошедшего ни проявлял
наш разум в сфере науки и техники, он всякий раз видит свое выс¬
шее посвящение в осознании собственной связи с духом самых
отдаленных времен и цивилизаций. Он научается открывать себя
и оценивать свою высокую природу, только ощущая себя таким,
каким он, в своем тождестве, был во все времена.
10.0 Римской империи в первые два века нашей эры
Слияние стран, находившихся под влиянием античной греческой
культуры, с Италией, Африкой и Западом в единую мировую им¬
перию, не является простой их смесью. Его значение заключает¬
ся не в его величии, а в том, что в нем участвовало такое множе¬
ство народов; что это слияние, по крайней мере, остановило
войны между народами и дало старому миру настолько благопри¬
ятные условия для выживания, насколько это могло быть возмож¬
ным.
Римская империя как таковая не отвечает за все наследие древ¬
него мира, за недостаток прав человека, сохранение рабства (ко¬
торое все же было не страшнее, чем во времена расцвета Греции с
ее пытками рабов и рабством на аттических рудниках); за банкрот¬
ство свободного государства (римляне спасли греков от взаимной
ненависти и уничтожения); за весьма сомнительный в моральном
смысле мир богов и за разлагающуюся религию — все это очень
напоминает греков, также как и беззастенчивая рефлексия; за уни¬
чижительное отношение ко всему существованию. Например,
Астрея (богиня справедливости) исчезает в небе уже у (греческо¬
го поэта) Арата в III в. до Рождества Христова, а вергилиев стих
«Jam redit et virgo»’ не вернет ее назад".
Жалобы на злое человечество, например у Павсания12, несом¬
ненно относятся к его времени, то есть, к царствованию Антони¬
нов, но они не могут считаться безусловным доказательством того,
что эгоизма стало больше, чем ранее.
В какой мере можно доверять Артемидору как источнику све¬
дений о состоянии морали в целом? А Лукиану с Апулеем? Лу¬
киан, последний подлинный просветитель и совершеннейший
безбожник, отвергающий все религии, является свидетелем все¬
общей бессердечности, но персонально - ядовитым субъектом с
безграничным тщеславием.
* «Восходит уж дева» (лат.)
261

Весь потусторонний мир Лукиана с его ισοτιμία («равночестно-
стью»), где все однотонно и никто не красивее другого,
представляет собой откровенно презрительную насмешку, - ничто,
наделенное тенью жизни ровно в той степени, в какой это необходимо,
чтобы вызвать издевательский смех у некоторых избранных и
получить возможность третировать знаменитостей древнего мира.
Они предстают перед нами откровенными скелетами, поэтому
всякий раз следует искать их лица (вспомним средневековые
танцы мертвых). Менипп выглядит как усмехающийся скелет,
Харон — как уже наполовину черт. Тени, которым симпатизирует
Лукиан, например, Микилл, радуются уже на переправе:
«Посмеемся, глядя на страждущих» γελασόμεθα οίμώξοντας όρώντες.
Этот столь горестно воспринимаемый почти всеми людьми
образ потустороннего мира контрастирует с христианским, но
одновременно отличается и от стремления язычников
посредством современных им мистерий как-то преодолеть
христианской образ потустороннего мира. При этом не стоит забывать и
небольшой, но высоко вознесшийся при Марке Аврелии круг
стоиков, который представлял собой настоящую религиозную
организацию, со своими исповедниками и казуистами
(собственно, по этому поводу цитируется целый ряд мест из Авла Геллия13);
добродетельные люди среди римлян жили на подлинной
душевной диете.
В какой же мере общая утрата ценности жизни сказывается на
свойственной христианам безоговорочной готовности к смерти?
Еще Лукиан превозносит до небес Эпикура как разоблачившего
предрассудки этого и потустороннего мира, но в III веке
эпикуреизм угасает.
Старение может измеряться определенной мерой и
степенью14.
Насколько могли отличаться количественно зло и страдания
вообще от зла и страданий всех времен и народов?
В римлянах нас могут отталкивать их гладиаторские игры и
многое другое, но разве у греков во времена их так называемого
расцвета мы не найдем немало такого, что может нас оттолкнуть?
Безусловно, I и II вв. следует рассматривать в их отличии от
последующих.
Характер II в. определяют Антонины.
Но в сущности, исключительным представляется тот факт, что
на троне Юлиев и Домициана смогли утвердиться сначала два
великих, а затем и два совершенно добродетельных правителя, из
которых Марк Аврелий, как стоическая личность, совершенно
явственно пытался подняться над присущими ему огромными
обязанностями императора15.
262

На взглядах юристов тех времен также сказывается влияние
Стой, а кроме того, начинают складываться предпосылки к
гуманному законодательству, из которых, кроме всего прочего,
совершенно однозначно следует, что рабы получают некоторые права.
В целом же «римское право», которое позднее принесло почести
компиляторам времен Юстиниана, является в действительности
трудом великих цезарей II в. и великих юристов III в.
Правда, когда Марк Аврелий, ненавидевший амфитеатр, на
время войны с маркоманнами отменил гладиаторские игры, это
чуть не привело к восстанию, словно цезарь желал принудить
народ к философствованию16.
Он вел войну очень добросовестно и энергично, освободил по
меньшей мере всю Паннонию, очистил от варваров весь правый
берег Дуная, а также вторгся далеко за Дунай. Не будь восстания
Авидия Кассия, он, возможно, превратил бы в римскую
провинции Богемию (Маркоманнию) и Галицию (Сарматию)17.
Со времен Нервы цезари в случае отсутствия наследника с
легкой душой осуществляли мудрые адоптации. Марк Аврелий, у
которого был сын Коммод, снова ввел право наследования и
создавал предпосылки для этого со времен детства его наследника.
Еще в 176-177 гг. он назначил его императором, консулом,
августом. Когда же Марк Аврелий, наблюдая за характером сына,
захотел лишить его наследства, то было уже поздно. Если бы
император захотел, например, назначить наследником своего зятя
Помпеяна или Пертинакса, то Коммод был бы все-таки
утвержден солдатами.
Затем, в III веке мы видим красноречивую цепь наследований,
мнимых наследований и узурпации трона, пока Диоклетиан не
ввел адоптацию в качестве целостной системы.
Септимий Север стал вторым Веспасианом, восстановив
единство империи; однако деятельность Каракаллы, его поход в
собственную империю и зависимость цезаря от солдат снова ставят
все под вопрос. В конце концов империя переходит под власть
сирийских цезарей, но и лучший из них, Александр Север, был в
235 г. убит.
Империя, после августова дома попавшая в руки офицеров из
провинции, достается уже унтер-офицерам, кровожадным
солдатам. Вплоть до Коммода все цезари, которых убивали, были
чудовищами. Начиная с 235 г. цезарями становятся и деятельные
люди — те, кто хочет утвердить дисциплину. При этом варвары уже
вторгаются в империю со всех сторон. Страшными были полвека
с 235 по 284 год.
Величайшее чудо и оправдание Римской империи состоит в
том, что ее вообще удалось снова собрать воедино.
263

Империя, в сущности, довольствуется признанием ее власти
в целом, уплатой налогов и сохранением границ18, она
обладает бесконечным превосходством над грабительским сенатским
правлением. Она ввела прямые налоги, учредила большие
округа для взимания налогов и пошлин. Прямые налоги время от
времени пересматривались; внутренние же пошлины, то есть
разновидность непрямых налогов, были высокими. Налоги
взимались в зерне и товарах и тем самым покрывали жалованье
войскам и чиновникам. Все остальное входило в порядок
местной жизни, в местное законодательное творчество городов,
советов и так далее. Полис, муниципии еще живут, как и их эвер-
гесии.
Прежде всего, не существовало никакого материального или
духовного центра притяжения вне сферы влияния
государственной власти, который мог бы привлекать к себе людей.
Духовная свобода и свобода речи были почти безграничны.
Содержание государственных школ там, где они существовали, все же
не входило в компетенцию власти. Частная жизнь не была под
полицейским контролем. Империя не вмешивалась в дела
отдельного человека, чего однозначно нельзя сказать об отношениях самих
людей между собой.
А из числа свирепых цезарей дома Юлиев и Флавиев
(Домициан) опасность для всей империи, в сущности, представляли
только бешеные расточители, поскольку они прибегали к огромным
грабежам и к услугам целой армии доносчиков. Но ведь и
греческий полис грабил своих состоятельных граждан.
В Римской империи абсолютизм предполагался сам собой и в
принципе не испытывал никакого беспокойства по поводу
послушания своих граждан. Именно поэтому он мог действовать не
стесненно и идеологически непредвзято. Послушание не было
плодом доктрины, требующей для своего созидания большого
труда и систематических усилий. Правительство не нуждалось в
защите консерватизма. Ему не было необходимости организовывать
армию преданных бюрократов, и менее всего оно было
заинтересовано в превращении процесса обучения с его системой
экзаменов в монополию и фундамент бюрократии. Очень многие
должности были исключительно муниципальными.
Во всей империи не было такой политической партии, с
которой имперским правителям нужно было бы спорить из-за власти.
Сюда приложимы слова Моммзена19: «Еще и сегодня, как на
Востоке, так и на Западе, можно найти некоторые районы, для
которых времена императоров сами по себе знаменуют хоть и
весьма скромную, однако ни ранее, ни позднее не достижимую
вершину хорошего управления. И если бы ангел Божий сделал
264

сравнение, было ли управление той областью, которой владел
Север Антонин, более разумным и гуманным в те времена,
нежели в наши дни, продвинулись ли с тех пор вперед или пришли в
упадок нравы и счастье людей, то весьма сомнительно, что его
приговор был бы в пользу современности».
Единственная опасность исходила от солдат, особенно от
находящихся в провинции, когда они спорили за право назначать
цезаря.
Окончательно было покончено с воплями греческой
демократии, такими как «необходим раздел» (χρέων αφεσις) и «раздел
земли» (αναδασμός της χώρας), хотя во времена Лукиана угроза их
возникновения появляется еще раз.
Но что уже никогда не повторялось, так это стремление к
восстановлению республики, исключая разве что небольшой заговор
после смерти Калигулы.
Что касается экономического положения Рима, нельзя упускать из
виду те существенные предпосылки, которые лежали в основе
необывательского образа мыслей у людей в более ранней древности и в
совершенно специфической форме — у греков, ведь главным базисом
такой экономики было домашнее, фабричное и сельское рабство. Мы
можем сделать заключение, что, начиная с III в., несомненно
происходит резкое уменьшение домашнего рабства поскольку с этого
времени надгробия вольноотпущеников встречаются все реже; по
крайней мере, исчезают надгробные надписи на их могилах. Возможно,
более дешевым, а с ростом нужды - и более предпочтительным
считалось у римлян того времени ограничивать свои расходы и
довольствоваться скорее покупкой свободных слуг, чем рабов, на которых
уже не хватало денег. Не берет ли отсюда начало институт свободных
домашних слуг? Это не дет никаких оснований судить о росте или
уменьшении сельского рабства. А относительно того, каким в среднем
было положение фабричных рабов, можно скорее строить догадки,
нежели что-то доказывать. Видимо, их доля была невелика.
Единственное устойчивое право раба состояло в том, что
господин не мог его убить и отобрать у него сбереженный им
пекулий20. В остальном он оставался вещью, обладал призрачным
правом на брак, да и оно фактически не признавалось его хозяином.
Проводилось различие между смертью раба «после» и «вследствие»
пытки; в первом случае даже закон Константина Великого не
наказывает хозяина.
Существование коллегий и цехов доказывает, что в
ремесленных мастерских значительно преобладал свободный труд. Их,
конечно, следует отличать от часто запрещаемых и политически
неблагонадежных содалий, целью которых было простое
обеспечение общественных развлечений, святилищ и погребений. Ре-
265

месленные мастерские, должно быть, состояли исключительно из
отдельных свободных мастеров. А последние — использовали ли
они больше труд рабов или свободных? В любом случае, они и
сами прикладывали свой труд. Там же, где они обеспечивали
коллективные заказы, например, для армий, труд и прибыль
распределялись поровну на всех. Кажется, они располагали и
коллективными фондами. Позже было предписано даже принудительное
вступление в коллегию; все, кто занимался каким-либо трудом,
должен был принадлежать к соответствующей коллегии.
Государство облегчило себе задачу, переложив все налоги в первую
очередь на декурии, а затем - на названные коллегии. В случае
необходимости государство превращало каждую корпорацию в
одну из своих доильных машин. Одновременно оба этих
подразделения совместно несли ответственность за городские выплаты,
строительство, поставки, развлечения.
Наряду с этим, за императорскими фабриками (рабский труд,
поскольку коллективный?) оставалась монополия на
определенные отрасли производства, например, изготовление оружия,
пурпура, рудники; позже эта монополизация получила еще большее
распространение. И здесь снова проявляют себя коллегии,
которые в этом случае уже могут рассматриваться как сообщества
владельцев. Коллегии брали под свою ответственность общинные
святилища и места погребений, при этом они полностью
проявили себя только в относительно крупных городах.
Может быть, труд почитался здесь больше, чем у греков и у
ранних римлян?
Процветание в общем зависит от того, насколько высокой или
низкой культурой отличалась в прошлом соответствующая страна.
Зибель21 жалуется на отсутствие как крупной
промышленности, так и деятельности, созидающей новые ценности, затем на
исключительно пассивную торговлю без экспорта22, что
заставляет задуматься над тем, как Римская империя могла вообще
выдержать это, если все действительно было так плохо23.
Если обратиться к земледелию, при котором, как утверждают,
происходило запустение земель и отсутствовала агрикультура, то
также следует различать:
а) то, что случилось по вине Римской империи;
в) то, что случилось по собственной вине древних народов.
Грецию, как это отмечали Дион Хрисостом, Павсаний и Страбон,
опустошили только сами же греки.
с) то, что было разорено вражескими вторжениями.
Латифундии и запустение еще не являются двумя безусловно
взаимозаменяемыми понятиями; в любом случае их соотношение
варьируется по провинциям24.
266

Во всяком случае, жалоба на итальянские латифундии25
оправдана. Вначале они возникли вследствие захвата патрициями ager
publicus, затем распространились по всей Италии и по
провинциям26. Но сами по себе они не обязательно должны были быть
связанными с плохим, малорентабельным землепользованием и с
издевательством над колонами и рабами27.
Зибель приводит в качестве оснований упадка земледелия
следующие факторы28: воинская повинность мелкого крестьянства;
истощение среднего крестьянства вследствие собственного
расточительства и налогового бремени государства; образование
гигантских хозяйств (латифундий) и вытекающие отсюда
неблагоприятные производственные, хозяйственные и социальные последствия
для возделывания земли и получения доходов с нее, а кроме того,
и связанные с этим запустение и безлюдность.
Несмотря на то, что названные Зибелем основания весьма
односторонне недостаточны и проходят мимо главных причин
падения римской империи, ставших актуальными только в III в., все
же, к примеру, в кельтских странах Запада только римское
владычество положило конец коллективной собственности, альменде
целых родов29, и признало лишь определенную, ограниченную
собственность. И только после этого во многих регионах
пастушество, возможно, уступило первенство земледелию. В Галлии (Се-
лье) введение и распространение важнейших культурных растений
засвидетельствовано только благодаря римлянам.
Но всякое владение собственностьюпредполагает рядом с
собой существование угнетенного класса, который при случае
заявит о себе.
То, что кажется нам весьма несовершенным, тормозящим
культурное развитие, как, например, коллективная собственность, аль-
менда целого рода, было по-своему приспособлено к
человеческому существованию того времени, и когда, например, римляне
упраздняли эту традицию, они делали очень несчастными
широкие общественные слои. Пастухи не становились земледельцами,
как это предполагалось, а попросту вымирали.
Впрочем, нам ли возмущаться по поводу латифундий в наше
время, когда вся крестьянская собственность задавлена
ростовщиками, когда разорившиеся составляют большинство, евреи стали
господами, а крестьяне уходят в города.
Далее, нам нет необходимости считать Римскую империю
особо несчастливой только потому, что там не было конкурентной
фабричной промышленности со «свободными» рабочими.
Что же касается «безлюдности», то следует заметить, что,
например, Харран, по ту сторону Иордана, только в это время и стал
заселенной страной и оставался таким вплоть до исламского за-
267

воевания; и, напротив, уже Дион Хрисостом видел безлюдную
Фессалию, опустошенную Аркадию, а Павсаний в своем
путешествии пересекал большие обезлюдевшие пространства. В этих
случаях виновными были сами греки, у которых уже со времен По-
либия преобладали бездетные семьи. В Кампании значительный
регресс в возделывании земли замечен, кажется, лишь в более
поздние времена, а в Северной Африке, которая снабжала хлебом
Рим, с ее огромным числом епископств (477)30,
засвидетельствован высокий уровень народонаселения. Указывают также и на
расцвет Британии31, где кельтский элемент, ограниченный к
этому времени пределами Уэльса и Камберленда, отступил не
только перед англами или саксами, но уже и перед римскими
идиомами. Видимо, культура, а скорее всего, и население Галлии,
возрастали еще вплоть до Антонинов: в пользу этого
обстоятельства, возможно, говорит и длительное и устойчивое
употребление галльского языка32. Население agri decumates*, сложившееся
из levissimus quisque Gallorum", inopia audax"*, видимо,
складывается за счет прироста числа романизированных галло-римлян.
Впоследствии Траян и Адриан провели границу по местам их
расселения.
Таким образом, все, что приводит Зибель, оказывается весьма
односторонним и совершенно недостаточным для объяснения
падения Римской империи.
В качестве главных причин падения Рима выявляются
следующие: внутреннее расстройство императорской власти, начиная
с Коммода, Каракаллы и Элагабала, вкупе с сопровождающими
его войнами империи; затем, начиная с Марка Аврелия, новый
натиск германцев на всех границах и, возможно, их неожиданно
проявившееся, подавляющее численное превосходство, а также
появление Сасанидов. В ответ на это, а частично — как следствие
внутреннего расстройства императорской власти - появляются
тридцать тиранов в качестве спасительного средства.
Даже при более благоприятных обстоятельствах
восстановление империи императорами-иллирийцами должно было с
необходимостью стать насильственным. Сложившееся после этого
положение неизбежно превратилось в постоянное чрезвычайное
положение, даже если не было голода и чумы33.
Империя I и II вв. должна, таким образом, рассматриваться
совершенно обособленно от империи III в. Можно ли было в III в.
еще спасти положение, отменив сельское рабство и силой созда-
* Десятинных полей (лат).
** Самых бедных галлов(лят.)
'** Отчаянных из-за нужды (лат.)
268

вая способное к обороне свободное крестьянство? Действительно,
с помощью переселения германцев создано было много, но
недостаточно. В противовес этому существовала в высшей степени
губительная, не поддававшаяся изменениям финансовая рутина; но
в исключительных случаях, хотя и с трудом, изменялась и сама
финансовая система.
В данном случае, следовало бы прежде всего выставить и
противоположный счет. Можно ли подсчитать, сколько всеобщих и
неотвратимых человеческих бедствий приходится как на эти, так и
на другие события? Бедствие есть понятие относительное,
сравнимое с масштабом неудовлетворенности тем или иным
положением. Человек тогда лишь несчастен, когда он осознает это и уже
не хочет с этим мириться34.
Мировая империя в следующем III в. должна была
перестроиться и оставаться неразрывной, чтобы стать христианской как
единое целое.
Римская империя заслужила наше уважение: ни одна династия
мира не может привести пример последовательной смены пяти
властителей, подобных тем, что были от Нервы до Марка Аврелия
(простое престолонаследие на это неспособно), или ряда
спасителей — от Клавдия Готика до Диоклетиана.

II
Средневековье
11.0 средневековье
I. (1882). Название «средние века»35, в сущности, берет свое
начало из почитания древнего мира. Оно означает «средние времена»,
и это обстоятельство было известно уже итальянцам XV в. (Не
является ли оборот «medium aevum»* просто переводом термина
«средневековье», moyen âge**?).
В этом названии сказывается представление о совершенно
лишнем тысячелетии, предназначенном, наверное, для наказания
человечества и вследствие этого стяжавшем себе славу
варварского. Начало его действительно было отмечено заполонением
мира варварами. Отсюда также и особая неприязнь к этому
времени со стороны итальянцев, которые будто бы из-за варваров
утратили мировое господство, хотя на самом деле это произошло
уже во времена Константина. Создавалось впечатление, что, в
сущности, Новое время можно было бы прямо присоединить к
завершению римской истории, средневековье вызывало что-то
вроде раздражения.
Эта концепция распространялась сначала в духе Ренессанса и
от его имени, затем, в особенности, от имени современной
доктрины великой державы (из сожаления о расщеплении власти в
средневековом государстве), а потом - от имени мировой
культуры.
Но если и допустимо было долгое время унижать
средневековье, тем не менее пренебрегать им было невозможно. В наше
сознание проникает мысль о том, что даже если современная
образованность заимствована преимущественно у древних, в своем
существовании мы все же укоренены в средневековье.
Постепенно средние века вызывали к себе бесконечно многообразные
интересы, а у некоторых их сторонников они рождали подлинное
* Средний век (лат.)
** Средневековье, средний век (франц.)
270

воодушевление, которое, в свою очередь, породило враждебность
у людей с преимущественно современным образом мыслей.
Поскольку предрассудки относительно средневековья обрели
большую устойчивость и широкое распространение, они сохраняют
свою силу в целом и до наших дней, исключая тех людей, кто
глубже других проник в суть вещей36. Существует некоторый
оптический обман относительно так называемых эпох расцвета, когда
сопрягаются друг с другом социально близкие между собой высшие
точки духовного могущества, как будто «счастье» можно
обнаружить в какое-то время и в каком-то месте, где оно нашло себе
убежище.
Прежде всего, в наш нынешний момент— состояние на 1882
год — мы не вправе предъявлять какие-либо претензии к прошлым
временам, учитывая тот факт, что вокруг нас повсюду слышны
жалобы и угрозы как в отношении общего положения дел в
современном мире, так и относительно частных вопросов, а
вооруженные до зубов народы противостоят друг другу.
Поскольку мы убеждены в том, что наши сведения о средних
веках принадлежат к самому ценному, чем мы владеем, а именно
к всеобщим великим свидетельствам духовной связи, отличающим
нас от варваров (в том числе и от современных), то давайте, по
возможности, исключим всякие благие пожелания, все
рассуждения о так называемом счастье и несчастье по отношению к
прошлому, как иллюзорные.
Очень своеобразными представляются и участливость
нашего времени ко всему прошедшему, и суждение об относительном
характере его духовных ценностей. Правда, нынешнее время
само претерпевает такие стремительные превращения, что и
наши суждения о прошлом испытывают значительные
колебания. Но одно остается неизменным: в образе средневековья
современное европейское человечество по меньшей мере видит
свою долгую юность.
Жизнь человечества представляет собой одно целое, чьи
изменения в пространстве и времени представляются подъемами и
падениями, счастьем и несчастьем только для наших слабых
органов восприятия, будучи в действительности причастными
некоей высшей необходимости. А попытки проследить логику этой
необходимости в ее отдельных проявлениях также остаются
ненадежными и сомнительными: ведь не все, что может в том или
ином случае показаться какому-либо исследователю ключом к
тайнам мировой истории, в действительности заслуживает
этого названия.
Общим свойством всего человеческого является то, что
нижние пределы его бытия всегда граничили с несчастьем, когда от-
271

дельные люди, впрочем, как и целые народы, реализовали свое
существование на пределе своих возможностей, - и именно в том
бытии, которое стоило их усилий.
Вместе с тем, не простым является вопрос о возможности
дальнейшего исторического существовании народа, особенно, когда
народ и не истощает себя сам, как в примере с греками, но и не
уничтожается другими народами. Например, известно, что
многие народы исчезли во время Великого переселения: поскольку эти
народы уже не имели выдающихся царей, они затерялись среди
других. Должны ли мы выражать по их поводу слепое сожаление?
Смогли бы они (и многие другие народы, которые ушли из
истории еще в глубокой древности) при более продолжительном
своем существовании заложить основание чего-то великого или
благого, или, может быть, в них возобладало бы злое начало?
Но в любом случае, совокупность ощущаемых людьми
несчастий значительно возрастает в эпохи господства развитой
цивилизованности и обеспеченной безопасности, если их уклад вдруг
становится совершенно ненадежным и подвергается
насильственному изменению, например, во времена Великого
переселения народов.
Но мы все же вправе испытывать к ним некоторое сочувствие
и не должны отговариваться пустыми аргументами, в которых,
например, утверждается, что все, подверженное гибели,
определенно имело основания для своей смерти, или что за любой
гибелью всегда следует обновление. Ведь на самом деле вовсе не
всякое исчезновение имеет своим следствием обновление (те, кого
оно коснулось, и их родственники протестуют против всякого
обновления путем гибели), а великие разрушители жизни
остаются для нас загадкой. Мы оказываемся беспомощными при оценке
стремлений Аттилы, которому просто не хватило времени на их
осуществление, или при взгляде на уже совершенные деяния
Чингисхана, и особенно Тамерлана, и нам остается только повторять:
«Они уничтожили те силы, которые при определенных
обстоятельствах могли бы стать чрезвычайно губительными для
человечества». Безмерны потери материальных богатств, но утрата
действительно благородных и поражающих воображение
произведений поэзии и искусства наполняет нас постоянной печалью,
поскольку мы уверены в их невосполнимости, то есть, мы знаем,
что никогда уже не соединятся воедино эта наивная мощь
именно с этой красотой. Мы предпочли бы ошибиться в этом, ведь
опыт учит нас: за столь долгое время роду человеческому удалось
создать в прошлом и настоящем так мало чего-то в высшей
степени значительного, что мы вправе проявлять сожаление всякий
раз, когда нечто подобное исчезает.
272

Единственное и весьма сомнительное утешение звучит
следующим образом: сохранение, к примеру, какого-нибудь
величайшего, ныне утраченного, произведения древнего искусства могло
бы стать препятствием для современной поэзии и сделало бы
невозможным процесс ее естественного возникновения, или же
лишило бы ее независимости.
Впрочем, и ликования, и сетования относительно прошлого
оказываются, как правило, выражением нашей приверженности
чему-то одному, преходящему, в сравнении с другим, столь же
преходящим. Кроме того, мы зависим от предрассудков нашего
эгоизма (в лучшем случае, от пристрастий нашего времени),
который одобряет то, что кажется ему родственным, и порицает
чуждое или противоположное себе.
Так, например, ислам с его стерильной религиозностью, с его
деспотически обузданным искусством, с его насильственно
ограниченной поэзией и неизменно тираническим государственным
устройством вызывает у нас преимущественно антипатию. Но
стоит нам послушать верующего, как мы начинаем раскаиваться в
этих упреках. Ислам дает своим народам необыкновенно прочную
опору вплоть до наших дней, они гордятся этим и почти
абсолютно не чувствительны к любому миссионерству. Если же мы
вычеркнем для себя ислам из истории, то нужно будет, по крайней
мере, также вычеркнуть и соответствующее его эпохе
обновление, которое он принес как Византийской империи, так и
(благодаря крестовым походам) всей Европе, в качестве их
антагониста. (Этот великий противник существенно способствовал
поддержанию жизнеспособности Византийской империи. То, что
ислам в конце концов все-таки сломил ее, было вызвано
ослаблением Запада: вспомним 1204 год). Трудно себе даже вообразить, в
каком состоянии застали бы неисламизированную Переднюю
Азию и саму Европу появившиеся там позже монголы.
Однако горькая участь народов может оказаться столь же
сомнительной, сколь и их удачливость. Если говорить о
народах-победителях, то их успех, так сказать, их счастливый жребий
победителя, обусловлен безмерным горем побежденных, которые тоже
были людьми и, возможно, лучшими из существовавших.
Далее, радость победы удерживается недолго, уже хотя бы
потому, что пребывание в одном и том же состоянии не даровано
народам и индивидуумам; через определенное время вновь
начинается своего рода борьба за существование, которая в
дальнейшем может принять смертельную форму не только благодаря
оружию, но и высоким пошлинам, как это происходит, например, в
наши дни. Мы говорим о деятельности, ориентированной на
свободную конкуренцию, а именно, современной промышленности,
273

которая является в современном мире показателем силы и
богатства.
Наряду с этим, хорошо бы определить для всех времен и
народов, насколько значимой была в них доля активного,
действительно свободного и деятельного населения: ведь только такие люди
ощущают восторг от собственного бытия. Но нам не известна даже
доля рабов в римском обществе, и кроме того, совершенно не
доступно представление о соотношении между полусвободными (ли-
тами и др.) и несвободными (сервами) людьми у
победителей-германцев, а также то, как эти угнетенные воспринимали свою
несвободу.
Вместо всех классификаций счастья и несчастья, вместо
всякого рода бесплодных одобрений или неодобрений мы
ограничимся рассмотрением и познанием живых исторических сил, их
последовательности, взаимопроникновения и превращений.
Наряду с этим нам необходимо избегать простого пересказа,
вполне замещаемого материалом из справочника; мы должны
группировать феномены скорее в соответствии с их внутренней
причастностью друг к другу, благодаря которой они
складываются в отдельные структуры, устойчивые образования. Здесь вступает
в свои права история культуры. Существуют различные
представления о ней и разные ее определения; она еще долго будет
предметом субъективных и дилетантских истолкований, приобретая
расплывчатые и неопределенные очертания, — начиная с
известного нам интереса к древности и заканчивая так называемой
философией истории. Отдельный человек будет руководствоваться в
ней своими собственным представлениями, но в историю
культуры нужно включать не то, что желательно для каждого, а то, что
рассматривается им в качестве обязательного и необходимого
элемента.
Давая имена всему тому, что всякий раз приходит нам на ум при
обращении к истории культуры, мы пользуемся слишком
ограниченными понятиями, которые вызывают предположение, будто
речь идет только о прогрессе (или, соответственно, упадке)
духовных структур и эксплуатации материальных богатств земли, хотя в
этом случае важное значение имеет общее познание наиболее
значимых и активных человеческих сил, а тем самым, и порожденных
ими более или менее устойчивых образований.
Если необходимо, история культуры распространяется на
историю церкви, историю права, историю литературы, историю
связи, историю нравов и т. д., но она не нуждается в том, чтобы
самой становиться всем перечисленным. Она отбирает факты в
соответствии со своим внутренним принципом. Ее академические
полномочия, и без того признанные, должны включать в себя, на-
274

ряду с прочим, также и то, что она, в большей мере, чем это
доступно описательному изложению, способна при ограниченном
объеме лекционного курса концентрировать в себе значимый
духовный смысл одного исторического периода, включающего, nota
bene, многие столетия.
Отношение истории культуры к источниковедению
оказывается весьма благоприятным; источники интересуют ее скорее как
памятники и образы определенного народа и эпохи, а не просто
как ориентиры отдельных событий. Глаз историка культуры
смотрит иначе, чем глаз просто историка. Но в целом изучение
истории культуры имеет смысл только благодаря обращению к
источникам, а не к справочникам.
II. (1884). О новейших противниках средневековья - к ним
относятся прежде всего те, кто вообще считает христианство ложью
и несчастьем; далее, те, кто не переносит мысли о возможности
переплетения народных фантазий, обладающих грандиозной и
мощной символизирующей силой, с новыми религиями (в
исламе фантазия наполовину обуздана, у христиан — нет). И еще к ним
относятся те, кто не чувствителен к замедляющим факторам в
истории или же кого гонит вперед (при таком положении вещей,
когда кому-то позволено все, да и другому тоже, а логически
рассуждая, — более всего дозволено самому дерзкому) всестороннее
развитие философии, скорая победа естественных наук,
всестороннее общение самых близких и самых далеких народов,
промышленная эксплуатация мировых богатств, начиная с земной
поверхности. Наконец, причислим сюда же и всех людей,
склонных к идее нивелирующего равенства.
Примером противника средневековья с разнообразными
критическими мотивациями может считаться Ренан, который в своей
книге «Марк Аврелий» дает следующие многочисленные
характеристики интересующих его предметов: р. 558: «Le but suprême de
l'humanité est la liberté des individus. - L'homme ne doit appartenir qu'à
lui même»*. Исходя из этого, Руссо, Вольтер и Французская
революция изобретают la foi nouvelle de l'humanité**, p. 614. —
Христианство подрывает основы государства, это особенно видно на
р. 590. — Религиозные народы, например, индийцы, беспомощны
перед любыми завоевателями. И только когда civitas и государство
в средние века значительно модифицировали христианство,
последнее будто бы смогло уживаться с ними. В средние века, по убеж-
* «Высшей целью человечества является свобода индивидуума. - Человек должен
принадлежать только самому себе».
** «Новую веру человечества».
275

дению Ренана, не было понятия «родина»: каждый был
христианином, мусульманином, буддистом.
Дальше, р. 603: «La vie humaine est suspendue pour 1000 ans. La
grande industrie devient impossible; par suite des fausses idées
répandues sur l'usure, toute opération de banque, d'assurance, est
frappée d'interdiction. Le juif seul peut manier de l'argent; on le force
à être riche», a затем ставят богатство им в упрек. Христианство
«coupa le capital par la racine», запретив получение процента,
богатство стало непроизводительным. «La funeste terreur répandue sur
toute la société du moyen-âge par la prétendue crime d'usure fut
l'obstacle qui s'opposa, durant plus de dix siècles, au progrès de la
civilisation»,— Немного ранее: «la vie humaine est suspendue pour
1000 ans» (сейчас мы, по крайней мере, знаем, что Ренан
называет la vie humaine!)*.
Другое обвинение: насколько труд потерял свое значение. -
Бедняки будто бы обретают «le bonheur sans travail»: они надеются
завоевать небо благодаря своей бедности.
Далее, р. 605: Целью христианства ни в коей мере не было «le
perfectionnement de la société humaine, ni l'augmentation de la somme
de la bonheur des individus». (Было бы достаточно bien-être)**.
Кроме того, р. 630: по поводу влившихся в церковную жизнь
кельтских, италийских и иных суеверий. — Мир с VI по X век был
более языческим, чем когда-либо: «jusqu'auxprogrès de l'instruction
primaire de nos jours, nous paysans n'avaient pas abandonne un seul
de leurs petits dieux gaulois. Le culte des saints a été le couvert sous
lequele s'est rétabli le polythéisme»***.
Наконец, p. 632: в III в. «Des essais de christianisme unitaire, sans
métaphysique ni mythologie, d'un christianisme peu distinct du
judaïsme rationel (вот и Ренан основательно проболтался), comme
fut la tentative de Zénobie et de Paul de Samosate, sont coupés par la
base. Ces tentatives eussent produit un christianisme simple,
continuation du judaïsme, quelquechose d'analogue à ce que fut l'Islam.
* «Жизнь человеческая была прервана на 1000 лет. Крупное производство стало
невозможным; впоследствии получили распространение ложные идеи
относительно ростовщичества, всякие банковские операции, страхование подвергались
запретам. Одни евреи могли манипулировать деньгами: их принуждают быть богатыми»...
«подорвало капитал в корне»...«Мрачный ужас, пронизывающий все
средневековое общество перед мнимо преступной отдачей денег в рост, стал препятствием на
пути прогресса цивилизации более чем на десять веков»...«жизнь человеческая
была прервана на 1000 лет»... «человеческой жизнью».
** «счастья без всякого труда»... «ни совершенствование человеческого общества,
ни возрастание величины индивидуального счастья...благополучия».
*** «еще до успехов современного первоначального образования наши крестьяне
не забывали никого из своих галльских божков. Культ святых был ширмой, за
которой скрывался политеизм».
276

Si elles avaient réussi, elles eussent prévenu sans doute le succès de
Mahomet chez les Arabes et les Syriens. Que de fanatisme on eût ainsi
èvitèW. (Только вместо него христиане уже тогда стали бы, как
евреи, фанатиками денег).
Религиозные пристрастия Ренана говорят сами за себя.
Но мы, по крайней мере, могли бы позавидовать людям
средневековья в том, что они прожили без постоянно идущих или
неизменно угрожающих разразиться национальных войн, без
принудительной массовой промышленности с ее смертельной конкуренцией, без
кредита и капитализма, без ненависти к (все же неизбежной)
бедности. А если бы они уже тогда разработали каменный уголь, как
это делается сейчас, то где были бы мы?
Средневековью было присуще собственное величие и
собственные страдания совершенно особого рода, неизвестного Ренану.
Величие может проявиться в тот момент, когда упраздняется
простой расчет, а образ мышления, чувство берут верх над всем. И
в такие мгновения у нас, потомков, складывается впечатление, что
подобное величие несло с собой ощущение счастья.
III. В противовес предположению, согласно которому
средневековье нужно за что-то извинять, мы должны просто описывать
образы, рожденные прошлым, каким бы оно ни было;
средневековье было юностью сегодняшнего мира, и долгой юностью. То,
что имеет значение для нашей жизни, коренится в нем.
Средневековье не ответственно за наше нынешнее падение! Это было
время естественно сложившихся авторитетов. Не его вина в том,
что у нас уже их нет, что мы не сможем их вернуть и что взамен
них снизу доверху захлестнул нас вал массового большинства.
Великое влияние ушедших в прошлое эпох и сил объясняется
не их относительной близостью к нам, но их наивностью,
другими словами, их естественным своеобразием. Например: победа
ортодоксии над арианством германцев была делом не взвешенной
рефлексии, но такого рода темперамента, который ipso facto стал
выше жалких побочных форм церковной жизни.
Величие какой-либо исторической эпохи или некоего causa**
заключается в существовании той доли людей, которые способны
* «Опыт создания единого христианства без метафизики и мифологии,
христианства, мало отличного от рационального иудаизма, который пытались осуществить
Зиновия и Павел Самосатский, был пресечен в корне. Их усилия привели бы к
появлению версии простого христианства, в каком-то смысле похожего на ислам
и продолжающего иудаизм. Если бы они удались, то, без сомнения,
предвосхитили бы успех Мухаммеда у арабов и сирийцев. Сколь многого фанатизма удалось
бы тогда избежать!» (франц.).
** Деяния (лат.)
277

к самопожертвованию, что бы мы о нем ни говорили. И в этом
смысле в средние века дело обстояло не так уж плохо!
Самоотречение, а не твердые гарантии возмещения!
С чего начинается величие? С преданности делу, каким бы оно
ни было, при полном упразднении личного тщеславия.
Величие не зависит от духовного превосходства, ведь
последнее может быть связано с жалким характером.
Величие есть соединение определенного духа с определенной
волей.
12.0 древнем христианстве
Когда, где и кому пришла в голову мысль собрать вместе три
синоптических Евангелия? Это могло случиться только в такое
время, когда их тексты почитались уже слишком священными,
чтобы можно было осмелиться переработать их в одну книгу37. В
каких же общинах до этого почитались Евангелия по отдельности?
Из апокрифов особо широкое распространение имело Евангелие
евреев; согласно Евсевию38, эбиониты читали только его.
Ислам сразу же принял образ всемирного могущества, которое
прежде всего не допускало никакого отклонения от веры.
Христианство же, напротив, в это и без того кипящее религиозными
страстями время, привело в движение многие конкурирующие с ним и
воображаемые миры и должно было три века сражаться со всякого
рода ересями - разнообразными псевдорелигиями, магией,
гностиками и визионерами, которые в своей совокупности смогли
повести за собой многие общины, полагаясь только на собственные силы.
Людей можно было увлечь одними лишь обещаниями скорого
пришествия, тысячелетнего царства и тому подобного, а в
особенности же пророчествами, как это делали монтанисты, и внезапными
внушениями. Монтан считал себя параклетом.
Но между тем все более очевидным становилось то
обстоятельство, что исключительные личности принадлежат к правоверной
середине, и именно гонения особенно усилили эту середину. Если
где-либо появлялась фигура, отмеченная величайшим
самоотречением, то она принадлежала к церкви.
Все тогдашнее христианство дышало исповеданием. Везде, где
житейская мысль сочеталась с сокровенным, с участием в
языческих жертвоприношениях и т. д., мы имеем дело с еретиками,
примером чему служит Василид39.
Восстание Бар-Кохбы представляло собой в высшей степени
кровавое преследование христиан. Для приверженцев этой
религии постоянную опасность порождало чрезвычайно
усиливающееся со временем убеждение язычников в том, что бедствия вся-
278

кого рода проистекают от распространения христианства
вследствие относительной терпимости к нему.
Чудеса, вплоть до воскресения мертвых, с самого начала не были
для христиан камнем преткновения, и в общине действительно
верили в возможность харизмы, предсказаний, исцеления больных и
всякого рода продолжения жизни, в противоположность чему все
языческие чудеса представлялись простым шарлатанством.
Взаимная поддержка христианами друг друга (до того времени,
пока Константин не предоставил им государственных бенефиций)
практически почти тождественна той недолго просуществовавшей
общественной форме собственности, которая характерна для
апостольских времен. Всякий, кто становился христианином, едва ли
оставлял при себе богатство. В Риме во время Коммода также
известны случаи обращения богатых и знатных.
За мученичеством тотчас следовало почитание останков
мучеников. Во время гонений на христиан в Лугдуне (Пофин, Блан-
дина и др.) преследователи сразу же сжигали трупы и бросали
пепел в Рону— не столько для того, чтобы воспрепятствовать
почитанию, сколько — воскресению40.
О демоническом начале у язычников и христиан были
достаточно сходные убеждения, но у язычников над ними
господствовала дикая и пестрая фантазия, у христиан же — в определенной
мере целостное убеждение.
Очевидно, что церковная литература была с самого начала
очень богатой. Главный жанр в ней, несомненно, составляли
собрания писем к единомышленникам и к общинам; затем нужно
вспомнить об опровержениях ересей и апологиях против
язычников. Еврейский элемент, если он уже не давал настоящих иудео-
христиан, должен был отступить в глубокую тень. Не следует
преувеличивать его влияния на доктрину Оригена. В III в. уже было
много ученых теологов и комментаторов.
После гонений Деция, ввиду новацианских споров, в Риме стал
уже возможен синод 60 епископов вместе с многочисленными
пресвитерами и диаконами. Они прибыли из Италии, Африки и
«других мест». По этому поводу Евсевий приводит статистику
римских общин41. Такими же весьма многочисленными и
посещаемыми были и антиохийские синоды против Павла Самосатского
(после 270 г.) Тогда же набирали силу споры об обращении с lapsi\
о вторичном крещении обращенных еретиков, но наряду с ними
постоянно главенствующим был спор о природе Христа.
Христианское влияние становилось заметным при
императорском дворе во времена Коммода, Филиппа Аравитянина, Алексан-
* Согрешившие (лат.)
279

дра Севера, также и при Валериане, о чем сообщает Евсевий в
Historia ecclesiastica*: «Первоначально весь его двор был полон
благочестивых людей, почти став церковью Господней, пока
египетские жрецы не совершили полный переворот, приведя его к
отвратительным тайным жертвоприношениям и гонениям». Уже
Аврелиан стал третейским судьей в делах христиан и, кроме
прочего, высказался против Павла Самосатского.
13. Христианство как религия мучеников
Христианство выделяется среди прочих религий тем, что оно в
значительной мере сохранило память о своем историческом
восхождении посредством культа, обращенного к его адептам и
мученикам. Буддизм почитает только реликвии самого Будды и не
упоминает каким-то особым образом отдельных его
приверженцев, поскольку считается, что никакая индивидуальность по
своему достоинству ни в чем не сравнима с Буддой. Христианство же,
всерьез озабоченное спасением отдельного индивидуума,
напротив, в высочайшей мере прославляет и отдельных своих
провозвестников, прямо связывая значительную долю своего культа и
своей идеи Бога с их реликвиями и гробницами. А там, где их
невозможно назвать, существование этих людей постулируют, и
ожидают, что они проявят себя (правда, тем самым уже
совершается поворот к следующей стадии, когда каждая местность
должна иметь собственные реликвии, что порождает конкуренцию и
зависть к обладающим ими). Это в сильнейшей мере
способствует местническим представлениям о святых, сравнимым с такого же
рода явлениями в греческом мифе.
Здесь можно вспомнить, что и в исламе немного мест для
паломничества. Да и те являются не благодатными, а только
памятными местами. Верно ли это также и относительно гробниц
отдельных святых марабутов? Ислам не разделяет действенность сил
Аллаха по местам и персонам.
Для почитания отдельных христианских святых очень
важное значение имеет то, что нам известно об их жизни42. В Труа
у св. Патрокла было небольшое святилище, которое охранял
один клирик (согласно сообщению, его звали Лектор): «Loci
enim homines parvum exhibebant martyri famulatum, pro eo quod
historia passionis ejus non haberetur in promptu; mos namque erat
hominum rusticorum, ut Sanctos Dei, quorum agones reiegunt,
attentius venerentur. Quidam igitur de longinquo itinere veniens,
libellum huius certaminis detulit, lectori, quern in ipso loco servire
* «Церковная история» (лат.)
280

diximus, prodidit ad legendum»*. Последний, чрезвычайно
обрадовавшись, немедленно переписывает его и приносит своему
епископу. Но тот строго наказывает клирика за то, что якобы
он все придумал сам. Однако вскоре после этого один
французский господин отправляется в Италию и привозит оттуда домой
точно такую же легенду.
Существует определенное превосходство мучеников над
прочими святыми; мученичество выражается в терминах43: passio, agon,
certamen.
Христианство в этих случаях, в сущности, питается жизненной
силой тех, кто погиб за свое исповедание: оно целиком
превращается в религию мучеников, являясь полной противоположностью
религиям Древнего мира, которые не были прославляемы своими
адептами и обнаруживали первоначальных поборников своего
распространения лишь в мифологических сказаниях (и все же пример
Диониса настойчиво напоминает прежде всего о преследовании,
исповедании веры и мученичестве). Гонения во времена
императоров способствовали тому, что христианство сразу же ощутило под
ногами «классическую почву» во всех концах империи. Следует
отметить и полную бессмысленность диоклетиановых гонений на
давно уже устоявшийся обычай почитания мучеников.
О «классической почве»: в Арле одна невинно осужденная
должна была погрузиться в Рону с камнем на шее; в воде она
воззвала к самому почитаемому местному святому, который некогда, во
время преследования, переплыл Рону: «Sancte Genesi, gloriose
martyr, qui has aquas natandi pulsu sanctificasti!»". И, конечно же,
была спасена.
14. Об аскезе и ее месте
Аскеза возникает не из деятельного служения (каким она
становится уже позже), и даже не из замещающего покаяния за других,
которые не имеют в мирской жизни времени для этого (мы
имеем дело с более поздним представлением). Она есть истинное,
фактическое выражение исконно заложенного в христианстве
пессимизма. Совершенно последовательным оказывается безбрачие,
' «Жители этой местности не слишком почитали в своих службах этого мученика,
поскольку не были знакомы с повествованием о его страданиях; у сельских
жителей был обычай особенно рьяно служить тем Господним святым, подвиги
которых дошли до них в преданиях. И вот кто-то из путников, пришедших дальней
дорогой, принес с собой свиток с описанием страданий этого мученика и дал его
прочитать священнику, о котором шла речь» (лат.)
** «О святой Генезий, славный мученик, освятивший сии воды, в которых плыл,
взмахами рук!» (лат.)
281

и не для того, чтобы таким способом отвергнуть чувственность,
хотя этому и придается большое значение (чувственное
наслаждение является прямой противоположностью христианства, которое
в этом вопросе сильнейшим образом отворачивается от природных
религий), а потому, что последующая жизнь человека вовсе не
представляется желанной. В IV и V вв. у благороднейших натур желание
умереть возникает совершенно независимо от внешних судеб
империи. А рядом живет чернь, которая даже в самом разгаре бедствий
фанатично цепляется за зрелище игр в амфитеатре.
И лишь после Великого переселения народов аскетически
настроенный субъект ео ipso* становится священником или монахом;
в это время аскетическую касту впервые должен был представлять
также и клир, что плохо соответствовало его действительному
взаимоотношению с миром. Христианство хотело последовательно
реализоваться по крайней мере в одном определенном сословии.
Отсюда берет начало постоянно выдвигаемое и в конце концов
взявшее верх требование целибата. Среди клира должно было
воплотиться то совершенство, достичь которого мирянин был не в
состоянии. Только таким способом клир мог стать достойным
одарить церковь средствами спасения. Лишь в обмен на полное
отречение мог он потребовать от других такого рода почитания,
когда его считали святым.
Во всяком случае, здесь уже появляется замещающее покаяние
и деятельное служение. Между тем к вопросу о целибате
оказывается причастным и весь постепенно завоеванный властный
статус иерархии, которая должна была полностью подчинить себе
священника, оберегая церковное имущество от разбазаривания и
использования его семьями священников.
Давно ли заступничество аскета стало рассматриваться как
ценность, как свидетельство замещающего покаяния? И давно ли в
целях такого заступничества стали строить монастыри?
Аскеза и ее полное превращение в монашество представляет
собой буквальное понимание Нового Завета, для соблюдения которого
у обычного христианина в его мирской жизни уже недостает сил.
Еще во II в. крупная христианская община включала в свой состав
также и посредственных людей, не столь совершенных, чтобы быть
спасенными. Рядом с охристианившимся миром приобрели
опасное влияние прежние аскетические ереси, такие, как монтанизм;
позже, наоборот, строгое христианство мирно обособилось в
образе монашества и нашло в нем свое вполне оправданное выражение.
Монах является последовательным христианином, а мирянин успо-
* Тем самым (лат.)
282

каивает свою совесть тем, что наряду с ним существуют подобного
рода личности, поскольку совершенство, видимо, не принадлежит
миру. В монастыре также могут сохраняться святые дары, которые
не возможны и не допустимы за его пределами.
15. Распространение Никейского христианства
Как могло случиться, что христианство в его Никейском
исповедании вступило в V в. в качестве невиданной социальной силы,
привлекающей людей и выражающей себя с помощью двух
языков, да еще распространившейся благодаря эллинам — народу,
выступающему в качестве посредника в процессе
взаимопонимания других народов? Александр и диадохи уже приблизили к
Европе Ближний Восток, установив понимание между его
культурами и своей: это была эпоха эллинизма. Рим, который постепенно
подчинил себе Восток, одновременно осуществил слияние своей
сущности с греческой. Самый суровый народ должен был,
насколько это ему было доступно, ощутить восторг перед греческой
образованностью. Во времена императоров обрел реальность
однородный греко-римский мир. Он и стал впоследствии ареной
появления и сферой распространения христианства. Однородная
форма существования христианства от Британии и Геркулесовых
столпов вплоть до Тигра и Евфрата стала новой опорой для
разваливавшейся империи. И вот теперь сюда уже могли прийти
народы; все они со временем покорились Никейскому христианству.
Без него средневековье стало бы прибежищем смерти.
Подобное должно было произойти, чтобы народы не общались
друг с другом как дикие звери. И все последующие эпохи не будут
забывать этого.
16. Церковь
Христианство как таковое превзошло классическое и иное
язычество с его лишенными святости богами, с его ориентацией на уже
исчезнувшее городское население, на достигнутую в конце
завершенность поэзии и литературы, его самообвинением в
существовании всеобщей злобы и т. д.
Но самым удивительным является тот факт, что христианство
смогло принять форму внешней власти, то есть стать церковью;
что впоследствии утвердились огромные, относимые к истинной
вере, мировые церкви, а среди прочего - то обстоятельство, что
сложился канон Священных Писаний.
Внутренним свойством христианского учения с самого начала
было в высшей степени личностное отношение отдельных субъек-
283

тов к христианским реалиям и доктринам. Отсюда необходимым
образом возникали и различные взгляды в пределах самого раннего
круга апостолов, в чем убеждает нас существование иудео-христиан
и язычников-христиан. Многие разногласия проявились уже в
апостольских общинах, как об этом свидетельствуют Послания
апостола Павла. А после кончины апостолов проявилась опасность
того, что в реальности уже не стало существовать живого
авторитета, удовлетворяющего запросам людей. При этом звучал призыв
к дисциплине, который не столько притягивал верующих,
сколько отталкивал. Symbolum apostolicum* берет свое начало лишь в
послеапостольские времена, возможно, в качестве свидетельства
веры крещеных.
Напротив, любовь, помогающая людям в общинах, и равенство
перед Богом оказывали свое влияние как объединяющие силы;
кроме того, факты преследования христиан стали величайшим
побудительным мотивом к достижению их взаимного согласия. В
противном случае мы имели бы дело с множеством сект, которые,
возможно, были бы вновь поглощены язычеством.
Но наряду с этим в жизнь вторгались греческая философия, что
видно на примере апостола Павла, а также восточная теософия и
магия; вслед за ними утверждалась своевольно практикуемая
аскеза. Наряду с ними пытались оказать влияние и иные религии -
достаточно вспомнить Симона Мага, а также выступали многие
мессии - Бар-Кохба и другие.
При таких обстоятельствах должно было произойти
превращение первоначального христианства в мировоззрение и структуру
позднеантичного мира, в языческое христианство, а затем -
приспособление его к германскому и славянскому миру.
Своеобразен и сам характер христианского порыва: в нем
отчетливо слышится притязание на полное вытеснение всех других
религий. Можно вспомнить его бурные успехи в I в., слова
Тацита, обращенные к нему: odium generis humani **, и возрастающую
ненависть масс. Наконец, при императоре Константине
государство вынуждено было уступить христианству и волей-неволей
слить воедино эту могущественную организацию со своей.
Христианское учение подстерегали свои опасности — ереси. При
этом весь дуалистический гностицизм с его доктриной эонов, с
разнородной пестротой и разнообразными источниками
возникновения его системы можно в расчет не принимать, поскольку едва ли
он был способен к образованию общины. Подобным же образом
можно пройти мимо иудео-христианского сектантства, эбионитов
* Апостольский символ веры (лат.)
'* Ненависть к роду человеческому (лат.)
284

и других (в поздние времена II в. нашей эры сюда же можно
отнести и ученый круг создателей псевдоклементинской литературы).
Евреи же, без сомнения, были слишком могущественны и
высокомерны, чтобы заинтересоваться чем-либо подобным христианству;
при гонениях язычников на христиан они имели обыкновение
поощрять язычников44. Бар-Кохба тоже убивал христиан.
Сильнейшее притязание на существование собственной
церкви выдвинуло манихейство, которое видело в христианстве лишь
оттенок языческой теософии, пренебрегало иудаизмом, не
обнаруживало никакого влияния платонизма, а наоборот, несло в себе
персидский дуализм с приправой буддийских идей.
Относительную жизнеспособность манихейства доказало его новое появление
в средние века. Ближний Восток был тогда истинным vagina
religionum*. Предметом для размышлений, с учетом более поздней
истории, может служить состояние религиозных учений при Са-
санидах, еще до появления Мухаммеда.
Наконец, около 150 года выступил монтанизм с его
экстатической доктриной о пророчестве, провозгласивший начало века
параклетов-утешителей и несший в себе новое духовное
формообразование. Монтан считал себя параклетом. Секта характеризовалась
строгой аскезой и фанатизмом, она представляла собой хилиасти-
ческое мировоззрение. В дальнейшем монтанизм в его несколько
смягченной форме оказывал свое воздействие и на Западе.
Схизмы Ипполита, Фелициссима, Новациана и Мелетия
следует оценивать просто как отклонения и споры по вопросу о практике
в дисциплине покаяния, с учетом личных стараний их носителей.
Более опасными были схизма по вопросу о Троице, схизмы
патрипассионариев и Павла Самосатского и др.
В противовес им всем церковь оказалась способной утвердить
свое единство (главное произведение этого жанра - труд Киприа-
на «De imitate ecclesiae»"); наряду с этим она могла поддерживать
иерархическое разделение, созывать синоды - сначала в
необходимых случаях, а позже и регулярно, с возрастающей решимостью
формировать собственный католический характер. Церковь не
только отвергала ложные учения и аморализм, но боролась также с
любыми отклонениями во внешних формах, установлениях и
культе в той мере, в какой должна была это делать. Она достигла
полной власти епископата и начал римского примата. Уже Ириней (III,
3) говорит: «Ad hanc enim (seil, ecclesiam Romanam) a gloriosissimis
duobus Apostolis Petro et Paulo fundatam propter potiorem princi-
palitatem necesse est omnem convenire ecclesiam, h.e. eos qui sunt
* Лоном религий (лат.)
" «О единстве церкви».
285

undique fidèles, in qua semper ab his, qui sunt undique fidèles, in qua
semper ab his, qui sunt undique, conservata est ea quae est ab Apostolis
traditio»*.
Если бы не последние гонения по воле Деция, Валериана и
других, то в высшей степени вероятно, что дух противоречия,
диалектики и честолюбия раздробил бы церковь на секты, а в этом
случае язычество позже одолело бы их, или же, по крайней мере,
утвердилось бы рядом с ними. Жизнь церкви зависела не от
сложных взглядов ученых и не от воли амбициозных личностей, а от
чувства общины, от коллективного родства верующих как детей
Божиих, от братской помощи и бенефиций. Все это должно было
подвергнуться смертельной опасности при расколе церкви на
секты: особая побеждающая сила, направленная против язычества, на
этом бы и угасла, даже если отдельные секты также пожелали бы
оставаться истово религиозными.
Когда при Диоклетиане христианство готовилось завладеть
империей, то оно пребывало в названных опасных схизмах,
связанных с проблемой Троицы. Без сомнения, диоклетиановы
гонения в дальнейшем не устранили эти схизмы, но тем не менее
именно они снова вызвали к жизни живущий в противовес им дух
единства. И когда Константин связал себя с христианством, он
обнаружил в качестве существующей живой традиции некоторую
прочную экуменическую организацию. Без нее он, скорее всего,
не придал бы христианству значения.
Если бы в верованиях и в выражении собственного мнения не
утверждалось благоразумие, то большинство ересей не появилось бы
на свет, чтобы не ослаблять церковь фактом своего существования.
Однако та сила, которая укрепляла церковь, порождала
одновременно волю и призвание к ересям, - конечно, при участии многих
людей с их личным своеволием. Существуют врожденные сектанты.
17. Юлиан и надежда на восстановление язычества
Тот факт, что уже позже (по смерти Юлиана) Арбогаст и Евгений
просто смогли сделать начинания Юлиана содержанием своей
программы, рассчитывая, по крайней мере, на язычников, показывает,
что не все еще в империи получило окончательное разрешение.
Если представить себе Юлиана без персидской войны или хотя
бы осуществившего десятилетний срок правления, то он смог бы
достичь еще многого.
* «Именно к этой церкви (то есть к римской церкви), основанной двумя
славнейшими апостолами Петром и Павлом, в силу ее могущественного превосходства и
следует присоединяться всей церкви в целом, то есть, всем тем, кто всюду имеет веру. Ибо
те, кто верен повсюду, всегда сохраняют в ней апостольскую традицию» (лат.)
286

Правда, организовать язычество в качестве антицеркви было
невозможно, но сельское население и жители многих городов
были бы не против участия в крупных манифестациях в его
поддержку. Вероятно, язычество на долгое время обрело бы прочную
структуру, по меньшей мере, противодействующую всякому его
дальнейшему упразднению и впоследствии продержалось бы
неведомо сколько времени рядом с христианством в качестве
религии, не доступной никакому рациональному суждению, в
особенности, обладая бенефициями (по праву владения).
Однако, с другой стороны, можно допустить, что в
противоположность язычеству христианские теологи все же прекратили бы
свои тринитарные коллизии; реальные силы скоро выступили бы
на передний план, и, возможно, сложилась бы ситуация, сходная
с той, в какой позже оказались ортодоксы под властью ариански
настроенных германских князей.
Вопреки описанному, большее значение представляла бы
опасность иного рода, с которой церковь не сталкивалась ни до, ни
после этого: оставленная имперским государством, церковь
могла бы распасться на отдельные секты и разделиться в соответствии
с границами государств, и лишь с трудом обрести после этого
единство. В Риме, скорее всего, началась бы настоящая борьба, в
которой верх взяло бы язычество, а епископат легко и полностью
утратил бы свои завоевываемые в мире позиции.
18. Западноевропейское арианство и евреи
В своей книге «Марк Аврелий» Ренан проливает жалкие слезы,
горько сожалея, что в III в. потерпели поражение «essais de
christianisme unitaire», которое едва бы отличалось от «judaïsme
rationel»45.
Впоследствии евреи по многим поводам принимали сторону
ариан и ничего так не боялись, как ортодоксии, что доказывает
пример евреев из Равенны и других мест46, из Арля (508 год)47 или
из Неаполя, где евреи в 536 г., в связи с нападением Велисария,
дают обещание заботиться о нуждах города. Очевидно, евреи в
западно-готской Испании были очень многочисленны48, здесь они
отомстили за себя, посредством сговора с готовыми к вторжению
арабами.
Все ортодоксальное средневековье в дальнейшем принижало
евреев и периодически их преследовало, а точнее, пыталось
уничтожить. Напротив, если бы утвердилось (западноевропейское)
арианство, то евреи уже в течение двух или трех веков стали бы
хозяевами всей собственности и тогда заставили бы германское и
романское население работать на себя. Но в этом случае не было
287

бы средневековья, или оно было бы совсем другим. Если судить в
соответствии с нашими предпочтениями, то остается выбор: или
всеобщее господство евреев, начиная с VII и VIII вв., или то
средневековье, каким оно стало.
19. Распад Западной империи
Существует общий патологический факт, согласно которому при
близкой кончине большого организма на него одновременно или
с ускоренной последовательностью обрушиваются
многочисленные недуги и пагубные случайности.
Случайным было это или нет, но в определенное время в
истории империи сыграло свою роль то особое обстоятельство, что ее
представляли не сильные императоры, обладавшие властью в
результате адоптации, выборов или узурпации, а два легитимных
слабых правителя, чье руководство могло или должно было в
решающие моменты становиться предметом соперничества, и тогда вместо
могущественного согласия происходил раздор, вызванный их
подчиненными. К этому присоединялась и двусмысленная позиция
армии.
Войсковые соединения выглядят как обладатели собственной
отдельной воли; римские легионы в Британии проявляют
недоверие к центральному правительству и затем отпадают от него;
вторжения на римскую территорию и римские захваты пересекаются
между собой, а войска, набранные из варваров, периодически в
большей мере следуют своим собственным побуждениям, чем
имперским повелениям. Кризисы внутри армии обретают
видимость стихийных, не поддающихся учету событий.
Ко всему этому следует добавить: идет давление извне.
Огромный варварский мир почувствовал в это время, что наступил час
его могущества (Радагайс, германцы в Галлии в 406 г.) Ему
больше не нужно довольствоваться жалованьем, частичной
колонизацией и т. д. Высшая воля всемирной истории переходит к нему.
Переселение народов в узком смысле означает переход частей
империи к германским народам, а формы его выражения при этом
чрезвычайно разнообразны.
Следует отметить и недостатки существующей традиции: у
Западной Европы нет обстоятельного автора, как нет и точной
хронологии, которые были бы способны определять месяцы и
недели. Также и ход событий необходимым образом рассчитывается по
внутренним основаниям, подчиняясь каузальности, оставаясь
темным и неизбежно обремененным ложными мотивировками.
Исполинские и неотвратимые судьбы постигаются как отдельная вина
единичных людей. Всеобщие страдания и горе пробуждают фанта-
288

зию, воображение, чувство вины, а иллюзия виновности
охватывает заодно и тех, кто мог бы знать истинное положение дел. Таким
образом, открывающаяся здесь и там nexus causalis* или
отсутствовала, или представлялась совсем иной, чем была на самом деле.
Такова болтливая, невольно выдающая всю глубину интриг и
замыслов манера выражения времен Клавдиана и Зосима. Но при
этом, к сожалению, остается несомненная уверенность в том, что в
судьбоносные мировые мгновения вносят свою долю и низкие
происки личного характера. Наконец, следует принять в расчет и
приводящую всех в замешательство конфессиональную ненависть
ортодоксов к Стилихону. И в восточной, и в западной части Римской
империи любое отпадение провинций, любое вторжение
расценивается как результат подстрекательства со стороны соперника49.
20. Дело Хлодвига
Этапы своего восхождения к власти Хлодвиг выдержал с полной
последовательностью: 486-496—506 годы. Будучи правителем
большей части Галлии, он впоследствии, очевидно, при полном
одобрении соответствующих народностей, разделался с другими
соправителями франков. Основа всей его власти зиждется на
преступлениях; только не всякому замарашке пристало находиться в
убеждении, что, совершая преступление, он основывает
государство.
В момент своей смерти Хлодвиг был: 1. Вождем всей нации
франков в узком смысле слова, а вместе с ней, и народа алеманнов,
что означает: всех связанных между собой германских народов. 2.
Владыкой романской Галлии на широком пространстве. Париж
представляет собой его cathedra regni". И весь этот народ,
господствующий и покоренный, оказывается или становится причастным
к никейской ортодоксальной вере. За всем этим должно было
последовать включение во владения Хлодвига и Бургундии.
Как государство, держава франков остается еще неоформленной
и временной. Она представляет собой жизнеспособное
произведение рядом с искусственными продуктами халтурной деятельности
арийских народов-покорителей, которые считают, что смогут
постоянно править романскими народными массами, принадлежащими
к ортодоксии. Несмотря ни на что, династия Хлодвига выстояла два
с половиной века, в то время как у вестготов, лангобардов,
англосаксов и других, едва ли смогли сложиться династии. Нам
известны узурпации высшей власти в этой династии, но вплоть до Пипи-
* Причинная связь (лат.)
** Трон королевства (лат.)
289

на мы не знаем в ней об узурпациях королевской власти. Ее
государственное устройство выдержало жуткие испытания, а позже, при
Пипинидах, блистательным образом омолодилось.
21. Мухаммед как основатель религии и ислам
Одухотворенный, готовый к лишениям народ, с безмерным
чувством собственного достоинства как у отдельного человека, так и
у всего племени, имел основания быть призванным к новой вере
и к мировому господству во имя этой веры50.
Огромным было разнообразие религий в Аравии; язычество
было расцвечено многими красками, а рядом существовала
древняя вера в Аллаха; кроме того, страну населяли иудейские
племена и христиане разнообразного происхождения. Здесь же были и
византийцы, спорящие между собой о различии природ во
Христе; Сасаниды исповедовали свою дуалистическую религию. Обе
империи - византийская и сасанидская - испытывали военно-
политические потрясения.
Особой находкой для Мухаммеда был уже существующий
обычай совершать паломничество в Каабу, с которым с древнейших
времен было связано и все существование Мекки. Он не
превращает ее в объект ужаса, не пытается создать противоположное ей
святилище: древнейшая Кааба только нуждается в «очищении»,
черный камень будет сохранен в качестве необходимой тайны.
Хотя эта Кааба и паломничество, без которых он не мог
обойтись, сами по себе не состояли в необходимой связи с его верой51;
он не только должен был включить их в свою систему, но и
сделать из них именно центр всего созданного им культа. Однажды
на некоторое время он должен будет бежать из Мекки, но тогда
пафосом всего его союза тем более станет стремление достичь
Каабы, а решающей победой - завоевание Мекки. А вот то, что
впоследствии все народы заразятся тоской по Каабе, вряд ли могло
входить в его предчувствия. До определенного времени он
запретил всем верующим посещение Каабы и паломничество.
Одной своей скудной проповедью он достиг бы лишь
посредственных и преходящих успехов, но для толп своих
последователей времен хиджры он сформулировал устойчивые конкретные
цели: кроме Мекки, которую он им обещал, еще и ограбление
караванов и завоевания в Аравии вместе с соответствующей
добычей. Как нечто само собой разумеющееся, к этому тотчас же
присоединяется и священная война с иноземцами. Мировая империя
является простым следствием всего вышеизложенного.
Мухаммед обладает необычайным личным фанатизмом, и в
этом его основная сила. Его фанатизм представляет собой каче-
290

ство радикального опрощенца и вследствие этого является
совершенно искренним. Этот фанатизм относится к самой стойкой
разновидности страстей, а именно, к доктринальной ярости, и его
победа есть одна из величайших побед доктринальности и
тривиальности. Любое идолопоклонство, любой миф, любая свобода в
пределах религии, все многообразные ответвления
предшествующей веры приводят его в настоящую ярость, и он появляется в тот
момент (его гениальность заключалась в том, чтобы почувствовать
это), когда большие слои его нации очевидным образом стали в
высшей мере восприимчивыми к крайнему упрощению
религиозного начала. Да и те народы, которые прежде всего подверглись
его нападению, могли в какой-то степени устать от прежней
своей теологии и мифологии. Веру иудеев, христиан и парсов он
постигает для себя в общении с десятью, по меньшей мере,
собеседниками еще в своей юности; он вырывает из нее клочки, которые
необходимы ему, и складывает эти элементы в определенную
форму по своему воображению. Таким образом, каждый мог найти в
проповедях Мухаммеда какие-то созвучия со своей прежней
верой.
Самое необыкновенное состоит в том, что этим он не только
достигает успеха в своей жизни, преклонения перед собой в
Аравии, но и закладывает основы мировой религии, -
жизнеспособной и до наших дней ставящей себя невероятно высоко.
В этой новой религии все должно было оставаться в кругу
доступного для арабов кругозора, что означает быть возможным для
осуществления. Так и ислам тоже имеет свой простейший
катехизис, а главные положения этой простоты следующие: единство Бога
и его предикатов; Аллах не рожден и не рождает; откровения даны
через пророков Адама, Ноя, Моисея, Христа и Мухаммеда как
последнего из пророков, но со свойствами махди; безоговорочность
божественных установлений, фатализм (сам Мухаммед называет его
покорностью), который весьма плодотворно влияет на
устремленные ввысь силы; в спорах с иноверцами ссылка делается на учение;
вера в ангелов, поскольку Мухаммед застал дивов, джиннов и пери
уже существующими; бессмертие и страшный суд, небо и ад («рай
лежит под тенью мечей»); существование морального закона и
разного рода моральных предписаний, среди которых и «не лги» (ибо
право лгать он оставил для себя), к последним также принадлежит
и гражданский закон из Корана, действующий и до наших дней;
наконец, молитва, пост, паломничество.
Оставляя в стороне абсолютную ценность, следует
согласиться с тем, что эта религия и мировоззрение в высокой мере
отвечает общечеловеческому началу на определенной ступени его
внутреннего развития. Оно может и сумело соединиться с под-
291

линным благочестием, мистикой и философией, но более
глубокое в исламской религии приходит от сил, находящихся вне
него.
Таким образом, ислам настраивает мысли и души людей таким
образом, что они в соответствии с этими, восходящими к
Мухаммеду волеизъявлениями, или без них, создают только
существующие формы государства и культуру, и никакие иные.
Эта скудная религия52 потому и уничтожила на широком
пространстве две другие, несравненно более высокие и полные более
глубокого смысла религии, христианство и дуализм, что последние
находились в состоянии кризиса*. Она господствует от
атлантического океана вплоть до далеких Индии и Китая, а в наши дни
добирается и до негров. Лишь немногим странам, и то ценой
величайших усилий, удалось снова оторваться от ислама, а там, где сейчас
христианские правительства господствуют над исламскими
народами, последние благоразумно уступают им свою веру.
Христианская религия не оказывает на нее никакого влияния.
Пустым является пророчество Дёллингера, когда он
утверждает, что ислам содержит в себе «зачатки исчезновения»,
аргументируя это так53: «Конечно, ислам уже потому несет в себе зачатки
исчезновения (а наша Европа? Разве в ней нет таких же зачатков?),
что он является религией с устойчивыми, жесткими
основоположениями, охватывающими все жизненные сферы и
препятствующими всякому развитию (иначе говоря, «прогрессу». Может быть,
ислам живет, потому что он исключает прогресс?). Они, являясь
продуктом деятельности одного отдельного народа, на
определенной, низкой ступени его становления, при их дальнейшем
движении и передаче другим нациям должны проявить себя как
недостаточные и вредоносные и, в конечном счете, разбиться о
внутренние, порожденные ими противоречия и потребности
жизни».
Но ислам продержался пока что отчаянно долго, а исламский
мир еще сохраняется благодаря этой односторонности! Ведь
исламские народы, что бы с ними ни происходило, считают
оторванность от этой религии и культуры свидетельством величайшего
несчастья. Ислам как мировая религия ставит себя высоко и
полагает, что неверные обречены на злосчастье.
Есть общая предпосылка у нашего духа — исходя из великих
последствий делать заключения о величии вызвавших их причин, то есть,
in casu": из деяний Мухаммеда заключать о величии их творца. В
* В данном случае Буркхардт, видимо, имеет ввиду зороастризм и манихейство.
(прим. перев.)
** В данном случае (лат.)
292

случае с Мухаммедом, по меньшей мере, признается, что он не был
лжецом, был серьезен в своих намерениях и т.д. Однако, следуя
такой логике, мы можем неожиданно прийти к ложному
заключению о природе величия, когда простое могущество покажется нам
признаком великого как такового. На этот раз скорее ничтожные
качества человеческой природы нашли себе мощное образное
выражение. Ислам представляет собой победу тривиальности, а
большая масса людей тривиальна в своих убеждениях54. (Сегодняшние
почитатели Мухаммеда адресуют себе довольно посредственный
комплимент). Тривиальность, однако, охотно прибегает к тирании
и любит возлагать свое ярмо на благородный дух. Ислам хотел,
прежде всего, силой отобрать у древних народов их мифы, у
персов - их королевскую книгу. 1200 лет он фактически
насильственно запрещает огромному числу народов живопись и скульптуру.
Был ли Мухаммед предсказателем? Поэтом? Колдуном? Он не
был никем из них - он был пророком.
Кризис в его жизни и в его религии начинается со связей с не-
мекканскими арабами. Приверженцы Мухаммеда начинают
выезжать. В июле 622 года происходит его собственная хиджра.
22. Деспотизм ислама
Все религии по-своему исключительны, но ислам исключителен
совершенно особым образом. В своем развитии он сразу стал
превращаться в определенный тип государства. Коран есть книга,
содержащая и религиозные, и мирские законы.
1. Его положения, являясь устойчивыми и жесткими по своей
природе, охватывают, как утверждает Дёллингер, все жизненные
сферы. Чрезвычайно односторонний арабский дух накладывает
эти качества на множество народов и преобразует их тем самым
на все последующие времена. (Глубокое, протянувшееся во
времени рабство духа!). Такова сила ислама самого по себе.
2. Вместе с тем, как всемирная империя, так и постепенно
отделяющиеся от нее государства создаются исключительно по
образу деспотической монархии. Даже базис и предпосылки самого
бытия, священная война и будущее завоевание мира не
допускают иной формы своего выражения. Да и сама традиция, с которой
ислам ближайшим образом вступил в соприкосновение,
представляет собой один сплошной абсолютизм (Византия, Сасаниды и
др). Вскоре появился и ординарный султанат.
Порой, когда вновь разгорается подлинная война за веру,
ислам снова обретает свое достоинство, вновь приходят владыки,
которые живут только ради своего дела. Тогда и мусульманское
сообщество опять становится истинным хозяином государства
293

(хотя этих повелителей никто не получает путем выборов или на
основе голосования). Как показывает пример Нуреддина,
случается, что повелитель выполняет для верующих функции казначея
и в сражениях ищет мученической кончины.
Но как только этот стимул гаснет, снова заявляет о себе
привычный деспотизм. При известных условиях он допускает
возможность материального процветания и сам желает этого, но
никогда и нигде не дает обретшим его подлинных гарантий
безопасности. И там, и здесь деспотизм почитает высокую духовную
культуру, но, с другой стороны, религия удерживает ее в
определенном русле. Он полностью исключает современное
европейское понимание «прогресса» в обоих смыслах этого понятия:
1) прогресс как обозначение реальности правового государства;
2) прогресс как безусловное стремление к развитию
производства и обращения. Благодаря этому деспотизм, в отличие от
европейских государств, еще и сегодня остается исполненным
сил. Он избегает свойственных Европе особенностей: 1.
превращения европейского правового государства в государство
определенного числа выборщиков; 2. превращения населения страны как
в людей, ищущих работу, так и в рабочих, запрограммированных
на потребление. Этот деспотизм научился брать взаймы, но
когда однажды он вновь отвергает систему кредитов и терпит
банкротство, все происходит таким образом, что большинство
населения не замечает случившегося.
23. Ислам и его влияние
Благодаря чувственной картине известного ему потустороннего
мира Мухаммед раскрывает свойственный ему масштаб.
Ислам есть низменная религия с ничтожным внутренним
содержанием, хотя и обладающая даром присоединять к себе ту
аскезу и религиозную углубленность, с которыми она сталкивается
у тех или иных народов.
Очень странной и едва ли еще встречающейся в истории
религии особенностью ислама оказывается безмерная гордость его
приверженцев за принадлежность к этой религии, их чувство
абсолютного превосходства над сторонниками других религиозных
конфессий, совершенная невосприимчивость ко всякому
инородному влиянию, в целом перерастающая во врожденное
высокомерие и безграничное самомнение. Это in praxi* уживается с
отсутствием какой-либо глубокой образованности и ясных суждений
при решении привычных жизненных проблем.
* В действительности (лат.)
294

Ее дальнейшие характерные черты находятся в
зависимости от совершенно деспотической формы государственной
власти, которая наследуется от халифатов всеми их осколками:
наряду с встречающимся здесь и там живым чувством родины,
которое зависит от привычки и места обитания,
обнаруживается полное отсутствие патриотизма, то есть, воодушевления
от своей принадлежности к народу как единой общности, или
к государству как единому целому (здесь нет даже слова
«патриотизм»). В этом состоит преимущество ислама, ведь
мусульманин именно в исламском мире чувствует себя как дома.
Отсюда также следует, что на войну в нем призывают не во имя
какой-то политически мыслимой родины, а лишь во имя веры,
эд-дин. Тот или иной проповедник войны знает, что если даже
действительная цель войны и не имеет отношения к вере, он
должен возбуждать своих слушателей только средствами
фанатизма.
Дальнейшие следствия деспотизма, по крайней мере,
наиболее существенные, можно выразить так: извилистые пути
оказываются во всяком деле предпочтительнее прямых; проволочки,
медлительность во всем; открытость и признание значимости
реальных оснований оценивается как самомнение, только месть
и интриги могут привести к цели; общее взаимное недоверие
людей друг к другу; основной мотив поведения звучит так:
эгоизм имеет своей целью скорее деньги и блага, нежели почет и
отличие; отсутствие всякой благодарности за прошлые
благодеяния55.
Наряду с другими источниками, рабство имеет в исламе еще
один, также значимый: это обычай содержания гарема,
немыслимого без евнухов и черных слуг. Тем не менее, черные находятся
здесь в гораздо лучшем положении, чем некогда на американских
плантациях; евнух является лучшим и ближайшим другом
хозяина, он внушает страх женщинам, ищущим его расположения. С
черными слугами обращаются как с детьми в доме, и они стоят
гораздо выше уровня арабских членов семьи, эгадамов или
прислуги56.
Главнейшее доказательство существования действительной и
в высшей степени деспотической силы в исламе состоит в том,
что он сумел в высокой степени отменить у обратившихся к
нему народов все их прошлые формы существования (нравы,
религию, прежние взгляды на вещи, прошлые фантастические
представления). Он сумел привести их в такое состояние лишь
благодаря тому, что привил им новое религиозное чванство, кот
торое оказалось сильнее всего и побудило их стыдиться своего
прошлого.
295

24* Два важнейших обстоятельства, значимых для папства VIII века
1. Раздробленность Италии
Раздел Италии наступил уже после вторжения лангобардов, и
папство в этом не участвовало. Тогда, конечно, папство оказалось в
таком положении, что вынуждено было желать, чтобы никто в
Италии вообще не мог обладать большой политической силой,
поскольку не видело никаких перспектив для осуществления
своей власти над всей Италией, о которой шла речь в даре
Константина. Его устрашает возможность чрезмерного усиления
могущества ортодоксальных лангобардских королей и национальных
итальянских правителей. Но папство должно было, по меньшей
мере, претендовать на владение собственным государством.
Однако само его географическое расположение пока еще обладает
таким свойством, когда остается желать, чтобы его границы
никогда не смогли быть точно определены. Ему необходимо прежде
всего избегать всякого прямого подчинения какому-либо
государству, чтобы избежать судьбы византийской церкви; в то же время
оно не всегда может обходиться без помощи, идущей со стороны
то одной, то другой светской власти или силы. Таким образом,
папство становится при известных обстоятельствах причиной
иностранных интервенций и длительной раздробленности Италии,
соответственно, и ее слабости.
2. Церковное единство западного мира
Европа ищет формы и силы для совместной жизни, для
достижения более высокой степени единства. Одной из таких форм стала
в то время римская церковь, следующей была империя Карла
Великого.
Единство Запада со всеми вытекающими отсюда
последствиями зависело, в сущности, от папства; только церковное единство
приближало народы друг к другу и обладало возможностью
превратиться в социальную связь огромной силы. В таком случае
возникает простой вопрос: а нельзя ли было достичь этого единства
и, соответственно, отстоять его, без участия папства? Не могли ли,
к примеру, одни бенедиктинцы спасти христианство как религию
единства?
25. Карл Великий
Сложившаяся ориентация на мировую империю и
предпочтительность перед другими историческими формами власти, вся-
296

кий раз определяется тем, рассматривают ли viri eruditi*
предыдущее развитие своего народа удавшимся, или считают его
принявшим искаженную форму. Как правило, рассмотрение этой
проблемы начинается с вопроса о предпочтительности власти как
таковой.
Всякая имперская власть, а значит, и всякое господство над
целым рядом народов, вследствие их неизбежного уравнивания,
будет ограничивать или разрушать многое из их национального
своеобразия, забывая, что этой самобытности в каждом отдельном
случае придавалось очень большое значение (см. в особенности:
Sybel. Die deutsche Nation und das Kaiserreich. S. 13).
В последующем развитии империи происходит максимальное
удаление от идеи народного государства и тяготение к некоторой
бюрократической организации, в которой все силы масс
оказываются в распоряжении правительства. Цель государства в
зависимости от того, насколько оно велико, всегда кажется связанной с
тираническим порядком, - и тем в большей степени, чем менее
понятной представляется она для каждой отдельной страны,
входящей в империю. В настоящем случае Римская империя была
ближайшим известным нам образцом такого государства. Все
вышеизложенное позволяет говорить о том, что и господствующий
народ, поставляющий правящие династии, едва ли будет
пребывать в лучшем положении по сравнению с другими.
Однако известно, что при такого рода государственных
отношениях, имеющих как универсальный размах, так и частное
значение, реальная политическая цель издавна замещается
династическим, личным, временным интересом более или менее высокого
порядка.
Такие империи нельзя считать обладающими реальной
политической жизнью, характеризующейся самодеятельным участием
связанных воедино народов в общей воле и действии.
Централизованная империя скорее подходит народам постаревшим,
пережившим свой расцвет. Всякий раз, когда вновь обретает силу
какая-либо разновидность политической или частно-национальной
жизни, в какой бы форме это ни проявлялось, империя
распадается на части. И то, что сохраняется в качестве ее остатка, все
оставшееся время ощущает на себе груз прежних имперских
амбиций.
Если бы Карл Великий дожил до наших дней, он бы услышал,
что в свое время перед ним стояли подлинные и посильные для
него задачи - присоединение саксов, расширение германского
начала совместно с античной образованностью, распространение
* Ученые мужи (лат.)
297

христианства на славянских землях и защита от норманнов, — а он,
оказывается, вместо этого стал напрасно стремиться к владычеству
над миром и в образе покорителя вести мировые войны. Эти
упреки, собственно, касаются только завоевания Италии и его
отношений с папством.
На самом деле, только благодаря важнейшему событию -
покорению саксов - Карл и создал возможность для возникновения
Германии. Он уничтожил аваров; о норманнах он узнал лишь в
самом начале их вторжений и был достаточно озабочен ими. Но
можно ли требовать, чтобы он еще и преследовал норманнов у них
на родине для искоренения этой угрозы в самой колыбели?
Мы должны согласиться со следующим: если одна и та же
индивидуальная сила, которая сломила саксов, сумела
одновременно с этим обновить Римскую империю, то она представляет
собой психологический факт высшего порядка. Тот, кто смог сделать
одно, жаждал совершить и другое.
Вот, наконец, и главный упрек, обращенный к Карлу
Великому: он прибегнул к помощи римской церкви для установления
Божественного государства на земле и благодаря этому получил
полномочия для господства над всеми христианскими землями, а
также для победы над остальными нехристианскими народами.
Следовательно, божественное посланничество позволяет
завоевателю прибегать к любым средствам.
Но папство, привлеченное Карлом к совместному господству
над миром, осталось единым целым, в то время как его империя
распалась на части.
(И случилось это по какому-то смутному волеизъявлению,
господствующему в мировой истории).
Не вызывает сомнения самое важное, оставшееся от него:
огромную роль начинает играть память о великом человеке,
живущая у потомков. Среди ценностей, связанных с каролингской
эпохой, можно отметить также, что жившие тогда народы обладали
могуществом около 100 лет и, в силу великих общих установок и
воспоминаний, могли уверенно смотреть в будущее, а их
устройство было бесконечно более однородным, чем раньше. После
повторяющихся в их дальнейшей истории периодов варварского
безвременья они всегда вновь сближались и понимали друг друга -
возникло чувство общности западной культуры.
26. Норманны
Хотя переселение народов можно было считать давно
завершившимся, и Европа полагала, что имеет единственного
смертельного врага — ислам, именно против европейского мира, как на-
298

холящегося на более высокой ступени движения культуры,
начинает свои грабительские набеги германское племя высочайшей
мощи, остающееся на примитивном уровне развития. Это
морские разбойники, только отличающиеся от обычных; их
предводители хотят, благодаря добыче, получить дома славу и почет.
Кроме того, сцена их подвигов, Северное море, требует высшей
меры бесстрашия, силы духа и самопожертвования. Следует
принять во внимание и громадные людские потери с их стороны, а
это предполагает существование большего числа воинственных
людей, чем их могла прокормить Скандинавия. Едва ли такого
рода содружество разбойников под предводительством их ярлов
может в полной мере складываться в образ, исполненный
могущества и вызывающий удивление; расовые признаки и
стихийная сила обеспечивают ему поражающий и устрашающий эффект
воздействия. Все, с чем бы они ни сталкивались, выглядело
дряхлым рядом с ними.
Их призвание заключалось в том, чтобы создать во Франции
самое могущественное и независимое герцогство; силой своего
последнего вторжения норманны смогли так устроить Англию, что
это вторжение должно было стать действительно последним — ведь
сущность самой Англии в определяющей мере оказывается их
творением; опираясь на Нормандию, они вырвали у арабов,
византийцев и лангобардов Нижнюю Италию и Сицилию и так
закрепились в них, что арабы и греки должны были отказаться от этих
земель; наконец, их позвали, чтобы они основали норманнское
государство в Антиохии. Наряду со всем этим, норманны
установили свое господство над Русью, которая потом сама жила под
монгольским ярмом и в конце концов смогла стряхнуть его.
Они создавали везде жизнестойкие государства, способные
обуздать своеволие и частные злодеяния и ставить перед собой
великие цели.
27. Византия и ее призвание
Главное испытание ее сил заключалось в противостоянии исламу.
После первоначальных страшных потерь всего Востока, Африки
и Сицилии, Византия сохраняет стойкость и с каждым разом все
глубже проникает в Малую Азию, вплоть до Месопотамии. Что
было бы с раздробленной Европой, с распавшейся на куски
каролингской империей, если бы не это государство? Издевка Ни-
кифора над войском Отгона Великого была не столь уж
неуместной.
Однако для Византии невозможно было найти разумную меру
отношений и эффективное взаимодействие с западными крес-
299

тоносцами. Крестовые походы приносили интересам Европы на
Востоке только вред: они вновь пробуждали героический
фанатизм ислама, для подъема которого было бы недостаточно одной
его борьбы с Византией; они принимали все более скверный
характер, пока, наконец, в 1203-1204 гг. крестоносцы не
захватили саму Византию, вступив в союз с одной из существовавших в
ней партий. Возникшая на ее месте Латинская империя
представляет собой жалкое зрелище, именно она и породила смертельное
бессилие Европы перед исламом, Палеологи же, в конце концов,
действительно уступили власть туркам. А перед турками, уже в
довольно поздние для истории ислама времена, Европа должна
была долгие века испытывать страх, если не заключала с ними
союза. Но ведь еще Палеологи, пока у них сохранялись силы,
способны были прикрывать Европу от турок.
28. К спору об иконах
I. Главными зачинщиками спора являются генералы - в
особенности генералы, ставшие императорами. Они происходили из
местностей, находившихся под влиянием различных ересей и
иудаизма, и опирались на «фанатизм» такого рода, который, во всяком
случае, имел в Византийской империи меньше прав на
существование, чем предшествовавший ему «фанатизм» иконопочитателей.
Это тот же фанатизм тривиальности, что и у Мухаммеда.
Вдобавок ко всему ислам ознакомил генералов с таким государственным
устройством, которое, в силу тождества властных начал и религии,
оказалось в определенной мере более прочным, чем византийское
государство, где власть и религия разделялись. Византийские
правители, будучи людьми военными, были захвачены очень
значимой для них идеей принудительной силы, которой якобы
можно уничтожать всех врагов. Всякое сопротивление или
противодействие невоенного характера приводили их в ярость и вызывали
готовность к крайним мерам. В подобном умонастроении они вели
внутреннюю войну в то время, когда империя нуждалась в
величайшем согласии.
Внешние формы этой борьбы выражаются в действиях одной
части церкви против другой: а именно, когда патриархи,
епископы, митрополиты и др., утвержденные одной частью церкви,
проявляют активность, направленную против остальных служителей
церкви, зависящих от другой части. Средствами, используемыми
в борьбе, становятся в определенной мере декреты церковной
ортодоксии, то есть, синодов, и некоторые другие документы.
Наряду с ними, однако, прокладывает себе дорогу безмерная бруталь-
ность, в пределах которой и благодаря которой обнаруживала свой
300

характер имперская власть: она проявлялась в тех случаях, когда ее
уже не сдерживали никакие предрассудки религиозного порядка.
Оставалось только поддерживать пламя разрушения, пока не
появились генералы, например, при императрице Ирине, которые
убедились в том, сколь большое влияние можно приобрести, став
на сторону предельно забитого народного большинства. Но тогда
наглядным образом проступило различие интересов в
подразделениях самой армии, и лейбгвардейцы-иконоборцы были
повержены.
Второй период иконоборческого спора, который приходится на
IX век, оказался в зависимости от того обстоятельства, что в
армейских частях еще жива была традиция иконоборчества, и что на
трон снова взошел еретический и при этом иудействующий
генерал Михаил Бальб, основавший династию. Борьбу с почитанием
икон начал еще Лев Армянин, по большей части не
чувствительный к религиозным проблемам (Leo. Mittelalter. S. 246), затем ее
продолжил Михаил Бальб, сначала тоже религиозно
индифферентный. Общий результат всего происшедшего таков: церковь,
конечно, в чем-то претерпела унижение, и это касается ее главного
органа, патриархата. Но иконопочитание и монашество
одержали полную победу.
Оптимисты от ислама могли бы выставить иной,
противоположный счет такого рода: величайшим счастьем для нас было то,
что византийцы, находясь под властью столь боеспособных
императоров, оказались в значительной мере расколотыми из-за
церковных преследований — ведь в противном случае они могли бы
одолеть нас!
Герцберг (Hertzberg. Geschichte der Byzantiner und des osmani-
schen Reiches. S. 99 ff.) прежде всего обнаруживает, что многие
сегодняшние греки помешаны на Льве Исавре и приписывают
ему неслыханные деяния. Он признается, что людям все же
неведомо, насколько обширными были церковные преобразования
Льва, что от них сохранилось в дальнейшем, а что служило лишь
«средством борьбы». Далее Герцберг излагает привычные
опасения профессора перед господством тупого суеверия,
противодействовать которому, по его мнению, могли только восторженный
религиозный реформатор или спокойная, исполненная терпения
антипатия народа. Но перед глазами у Льва был
привлекательный пример таких его предшественников, как Феодосии
Великий, который покончил одновременно и с арианами, и с
язычниками. Надеялся ли он (Лев) склонить к себе также евреев и
арабов - этот вопрос остается без ответа.
На стороне Льва были: большинство генералов, образованные
миряне в Малой Азии (а не в европейской части Греции!), чинов-
301

ники и высшие сословия, а также часть клира (да еще какая!).
Против него: массы народа и особенно женщины. Герцберг
признает отсутствие у иконоборцев всяких перспектив: нужно в
большей мере удивляться их долгой выдержке, нежели их
окончательному крушению. Спор зашел гораздо дальше, чем некогда
проблемы Троицы.
(Или, может быть, при Льве Исавре ужасное и чванное
государство стало вести себя с большей любезностью! И даже в
противоположность тому началу, которое подданные государства все еще
ценили вопреки ему — как то последнее, что у них еще оставалось:
а именно, быть jaloux*).
II. Иконопочитание относилось к тем немногим фактам
существования, которые до этого времени делали жизнь много
испытавших византийцев достаточно сносной и благоприятной и в
которых пока что не чувствовалось вмешательство государства.
Когда языческий люд, невероятно тяготеющий к миру образов,
стал христианским, из представления о новой религии
неминуемо должна была родиться и определенная мера почитания самих
изображений; кроме этого, продолжали существовать отдельные
άχειροποίητα" образы. Но никак не доказано, что где-то
благодаря иконам были изгнаны магия или привычные злые суеверия.
Наряду с отдельными почитаемыми иконами в церквах
существовал колоссальный образный мир в виде фресок и мозаик. Но
когда ислам выражал свою ненависть к любому изображению, его
отстаивали с еще большим рвением; христиане, находившиеся под
магометанским господством, даже во времена споров об иконах
были, по меньшей мере, страстно привязаны к ним.
С миром икон было тесно связано и монашество, уже хотя бы
потому, что иконы в значительной мере происходили из
монастырей. Одновременно монашество было зримым выражением аскезы,
бедности, трудолюбия и широко распространялось в городах, горах,
на островах. Иконы и монахи, nota bene, еще в древние времена, со
времен Валента, несли на себе знаки достоинства, не оспариваемого
никем из императоров. При этом монашество, благодаря своей
аскезе и своим традициям, было островком свободы за пределами
государства насилия, а также главным источником епископата.
Зрелище, когда толпы монахов помогали принимать решения на
синодах во времена беспорядков и т. д., представляется довольно
экзотическим, хотя, наверное, едва ли можно встретить что-либо
подобное в VII в.
* Ревнивыми (франц.)
* Нерукотворные {греч.)
302

Существовавшие в эту эпоху культ иконы и характер
монашества, как и вся жизнь церкви в целом, были тем последним, что
оставалось у людей, живших в государстве насилия, и государство
должно было оберегать эти формы церковной жизни, поскольку
оно всеми способами старалось утвердить свою власть в народе.
Да и спор из-за икон тоже был начат не императором, который
предпочел бы еще больше усилить мощь государства посредством
порабощения церкви, культа и монашества, а доктринером -
Львом Исавром.
По всей вероятности, в сознании императора, при
ограниченном характере полученного им воспитания, утвердился фанатизм,
свойственный любой поверхностной образованности или
просвещению; но силу ему придавала воинская слава полководца. Быть
может, в нем родилось самодовольство, рожденное образом
величия победоносного государства, когда оно начинает считать себя
исполненным благожелательности к своим подданным, а если к
этому присоединяется еще и подлинно ревностное отношение к
ним, - единственно благожелательным. Таким представлял себя
античный полис, который учредил настоящий культ своего
образа.
На этом пути в дальнейшем появляется не просто
догматический тиран, но прежде всего тиран вкуса. Люди начинают
испытывать возмущение на уровне нервов и фибров, даже если дело не
касается религии.
Конечно, в процессе спора формируется просвещенный слой
(образованные, оппозиция, профаны, политики и др.), который
принимает сторону иконоборчества. Это те, кто всегда и в любое
время испытывает радость, если религию постигает скорбь; к ним
относятся даже военные и чиновники, которым мешает все, что
не хочет и не может стать армией и государством.
29.0 крестовых походах
Самое истинное и глубокое суждение о крестовых походах
высказано Эккехардом фон Урахом: «Novitatem hanc jam senescenti et
prope intereunti mundo pernecessariam!»*. Их противников он
называет эпикурейцами.
Идеалом этого времени было: «Regni sui caelestis ineuntes servi-
tiumV*. Этот идеал поднимает все европейское человечество ввысь
в его желании чего-то земного и сверхземного. До тех пор
оставались чистая власть и индивидуальная набожность, а сейчас уста-
* «Обновление, необходимое для уже стареющего и почти преходящего мира!» (лат.)
" «Идущие в услужение своему Царствию небесному!» {лат.)
303

навливается могущество всех людей в их служении общему
священному замыслу. Европа убеждается в том, что лишь
совместными действиями и исполнившись сил возможно совершить нечто
великое. Все были полны предчувствиями, что благодаря этому
делу они обретут юность, силу и величие. Это совместное деяние
необходимым образом придает им иное, более высокое ощущение
бытия, чем все использованные до тех пор власть и могущество.
Отличие крестовых походов от завоеваний Мухаммеда и халифов
состояло в том, что их объектом был не мир в целом, а лишь одна
его точка, почитаемая всеми. В сущности, надежду внушало не
обладание земными богатствами (ведь участники прежних
крестовых походов, наверное, рассказывали о бедности страны, в
которую они направлялись), а защита священной реликвии.
Поэтому такой порыв возвышает крестоносца, в то время как
стремление магометанина (после краткой, священной,
требующей самопожертвования войны) унижает и пробуждает в нем
жадность ко многому.
Объект завоеваний крестоносцев представляется
незначительным по своему размеру, а их воля - огромной, для магометан же
объектом становится весь мир, а воля вскоре претерпевает
унижение. То великое, что свершилось силами крестоносцев, не могло
быть отдано в угоду низменной тирании.
Папство, приведя во всеобщее движение эту огромную волю,
наверное, выполнило свое величайшее предназначение. Только
папство смогло исполнить его, но лишь впоследствии оно уже
никогда не было способно совершить что-либо столь же великое.
Иннокентий III, обращающий свою проповедь в пользу
крестового похода на альбигойцев, зная, что послушные ему толпы
выходят, по сути дела, на путь грабежа и убийств, представляет
жалкую картину в сравнении с Урбаном II, выступившем в Клермоне.
Крестовый поход придает завершение чувству общей
европейской жизни. Народы, участвовавшие в нем, или подобным же
образом решавшие сходные задачи, как, например, испанцы,
составляют с тех пор высшую потенциальную силу Европы.
О каком-либо расчетливом предвидении того, что случилось
позже, не было и речи — вместо него ум питался видениями.
Папство, еще вначале осведомленное о великом потоке, по крайней
мере взяло в свои руки штурвал его движения, в соответствии с
принципами, которые были заложены в нем самом и в его
предшествующей природе и истории. Империя же претерпела свое
второе европейское крушение по той причине, что не она стала во
главе похода. Тогдашний мир востребовал для себя существования
великого центра, искупающего грехи человечества, и волевым
усилием придал ему идеальный характер. Прежде папство вручало
304

короны - в этот момент оно направило европейский мир на
Восток. Именно с тех пор мы стали обитателями Запада.
30. Страсти и жертвы крестовых походов
Страсти и жертвы крестовых походов не были напрасными и
бесполезными ни со стороны христиан, ни со стороны магометан.
Впредь вся культура Европы и всякое значительное движение в
ней прямо или косвенно ощущают влияние крестовых походов, их
ожесточенной борьбы и заданного ими духовного обогащения. В
исламе дух древней войны за веру и готовности к
самопожертвованию вновь ярко возгорается как в Сирии и Месопотамии, так и
в Испании. Уже сельджуки вновь восстанавливают честь ислама —
в борьбе с христианами в нем пробуждается нравственное
величие.
31 К оценке позднего средневековья
Для некоторых наших современников средневековье имеет дурную
репутацию, поскольку рассматривается как время преобладания
распада, всесторонних преступлений и эгоизма. Но ведь всякая
эпоха, во время которой к прежним связям прокладывают путь
новые силы, должна производить точно такое же впечатление.
Эти силы не могут выступить иначе, как в одеянии частных
интересов, - другими словами, в союзе с себялюбием и
преступлением, поскольку старый мир не отступает по своей воле.
В цепи тех изменений, которые Запад должен был осуществить,
эпоха позднего средневековья тоже занимает свое совершенно
необходимое место. Какая польза от того, что мы спросим, могло
ли одно или другое событие произойти иным, более
благоприятным образом? Ведь люди совершали что-то определенное только
потому, что были устроены так, а не иначе.
Наше нравственная критика прошлых веков легко впадает в
заблуждение. Она с трудом отрывается от противоположностей,
значимых для наших дней, и переносит на прошлое наши
сегодняшние предпочтения. Затем, данное суждение исходит от людей,
чувствующих себя уверенно под защитой гарантированного
внешним образом порядка, который соответствует господствующему
сейчас индустриализму, и не имеют представления о
чрезвычайно подвижной и исполненной угроз жизни.
В конце концов подобная оценка слишком сознательно и
принципиально схватывает характеры, и наоборот, слишком мало
учитывает значимые для них сиюминутные потребности и
необходимость повседневной обороны.
305

Обычно это время оценивается как такой период истории,
когда идеалы средневековья, церковь и рыцарство распались на
части или, скорее, потерпели полный крах. Но ведь именно идеалам
присуще то качество, что они живут не вечно (для своего
увековечения они прибегают к услугам поэзии), тем более, когда они
наделены такой хрупкой жизнью, какой отмечены церковь и
рыцарство.
В самом процессе их разложения уже видны очертания вновь
возникающих реальных сил, пусть и проявляющих себя в еще
смутных образах. Движение жизни не всегда происходит через
взаимодействие значимых диаметральных противоположностей,
но допускает и распад. Сама жизнь остается постоянно открытой
нашему взору.
Все затруднения, подстерегающие, во-первых, однобоких
фанатиков прошлого и настоящего, а во-вторых, философствующих
изобретателей истории, в их конфликте с реальными событиями,
касаются именно их и мало затрагивают нас.

Ill
Новая история с 1450 по 1598 годы
32. Период с 1450 по 1598 год и его оценка с позиций XIX века
I. 10 мая 1859 года. Главным творением новой истории является
великая держава - форма жизни, характеризующая наиболее
значительные народы. Равновесие между ними покоится, как
утверждают, на пятерке держав (раньше их было шесть). Хотя не
только малые государства не чувствуют себя при этом более надежно,
чем прежде, но и сами великие не отказались от накопления
оружия за все 44 мирно прожитых года и заранее проели деньги
будущих поколений — порой лишь для того, чтобы
воспрепятствовать возрастанию могущества каждого из них.
Великая держава сосредоточила всю мощь и все право в пределах
самой себя, и малые государства тоже должны были перестроиться по
ее образцу. Но там, где собираются вместе все больные, угнетенные,
противоборствующие, там и революция обретает масштаб, равный
целому государству и даже бытию в целом. Но у людей хватает
уверенности в том, что всякий раз им удастся ее подавить.
Добродетелями подобного современного государства,
претендующего на то, чтобы быть правовым государством, являются:
равенство прав, защита материальных интересов посредством
отмены всех промежуточных сил угнетения, терпимость благодаря
нейтральности и духу бюрократии (по меньшей мере
относительная) и забота государства о своем единовластии, все большая
утонченность частной жизни и ее удовольствий. Но прежде всего
такими добродетелями являются свобода мысли и исследования,
объективный взгляд на мир и историю.
В какой мере это благоприятно для нравственного
формирования человека? Как частный человек он выигрывает, как гражданин
опускается ниже, привыкая при всякой опасности апеллировать к
какой-либо государственной власти. Высший расцвет филантропии
может сближаться с полной политической беспринципностью.
Является ли вследствие этого движение Европы в целом
восходящим или нисходящим? Эту проблему невозможно когда-
либо разрешить посредством простых расчетов. Европейские
народы физически себя еще не исчерпали, а в духовном и
нравственном отношениях для верного суждения необходимо
принимать к сведению наличие незримых сил и чудесных явлений. Так и
в этом случае.
В нашу задачу входит описание жизни современных народов за
три последних века.
307

II. (После 1869; в 1872 году?)57. Прошло еще не так много
времени с того момента, когда стало принято рассматривать эпоху с
1450 до 1508 годы главным образом в оптимистическом ключе и
приписывать ей начало того «прогресса», в пределы дальнейшего
расширения и становления которого надеялись включать и
собственное существование.
Это, правда, имело значение лишь при общем и целостном
взгляде на вещи; в отношении деталей признавалось, что
великодержавный деспотизм, Контрреформация и другие реальности
истории потребовали значительных жертв (ведь можно услышать
голос и тех, кто страдает, если есть желание их слушать).
В целом, однако, преобладающим было мнение, согласно
которому предполагаемые преимущества или же многообещающий
смысл тех исторических условий, в которых протекала жизнь
примерно с 1830 г., необходимо связывать с великими изменениями,
начавшимися с 1450 г.
В перспективе возникновения кризисов, связанных с уходящим
XIX веком, эти благоприятные выводы теряют под собой почву,
и появляются основания для более осмотрительных высказываний
о предпочтительности для нас тех событий и изменений, которые
начались в 1450 г. Имеются основания даже для полного отказа от
использования понятия предпочтительности в отношении той или
иной версии исторического прошлого.
Но даже вследствие этого названная эпоха не может ни в
малейшей степени потерять в наших глазах свой высокий духовный
интерес. Пока нынешнее европейское устройство будет сохранять свою
устойчивость во временном потоке, мы будем беспрерывно
обнаруживать внутреннее богатство в том, чтобы впитывать
краски и образы прошлого и относиться к духовным структурам и
превращениям, свойственным прежним мировым эпохам, как к
высшим стимулам нашей собственной духовности. Ведь
способность к сопоставлению разных типов прошлого и к сравнению их
с современностью является одной из главных особенностей,
отделяющих нас от хаотичного потока повседневной реальности и от
варварства, которое вообще не способно ничего сравнивать.
Невозможно отрицать, что в этом плане время с 1450 по 1598 г. является одним
из самых насыщенных блистательными примерами для назидания.
Завышенная оценка достижений той эпохи по сравнению с
нашим нынешним развитием восполняется объективным
взглядом на них. Мы вовсе не относимся к тем, кто способен обладать
особым даром абсолютного понимания событий прошлого, хотя
бы потому, что судим об уровне развития общества по критерию
материального благосостояния, с акцентом на роли тех
исторических обстоятельств, при которых оно некогда было достигнуто. И
308

все-таки высокие начала (как индивидуальные, так и
коллективные) развиваются только в борьбе, а она может быть очень
жестокой. Этот критерий, однако, достоин насмешки, ведь именно
людские потребности и желания не имеют предела, и мы
постоянно будем сталкиваться с неудовлетворенным человечеством.
И наоборот, наш век, возможно, является весьма
приспособленным к тому, чтобы обнаруживать в прошлом духовное начало
во всем богатстве его оттенков.
Для нас должно быть достаточно и того, что предшествующая
эпоха предстает нам в большом количестве источников с их
весьма выразительными и интересными красками и образами.
Мы отвергаем в качестве иллюзий следующие представления:
прежде всего, будто человечество было в высшей степени
исполнено тоски и страстного желания вырваться из средневековья, как
из мрачного, несчастного состояния. Скорее наоборот —
возможно, именно средневековье оказывается историческим периодом
благотворного промедления. Если бы оно эксплуатировало
поверхность Земли так, как это делаем мы, то нас, наверное, уже не было
бы вовсе. (Можно было бы нас пожалеть?). Сначала следует
согласиться с тем, что всякая эпоха, в первую очередь и прежде всего,
существовала скорее ради самой себя, чем ради нас.
Далее, мы отвергаем иллюзии того, что прошлое развитие в
общем и целом привело людей к счастливому состоянию.
Иллюзорный образ 1830-1848 гг. действительно приводил к такому
заблуждению; но при взгляде на тучи, которые нависают над нами на
закате века, нам следует, пожалуй, судить более осмотрительно.
Прежнее, очень неясное и смешанное понятие «прогресса»
содержит в себе следующее: расширение политических прав для
больших слоев народа; смягчение карающих законов; появление
средств сообщения в широчайшем смысле, вплоть до мировых
железных дорог и мировой телеграфной сети, огромное
распространение всяческих знаний, изменчивый характер всевозможных
ценностей, собственности и многого другого.
Однако новое знание о мире заменило этот прогресс совсем
другим историческим фактором (или придало одному и тому же
обстоятельству иное освещение): борьбой за существование,
начинающейся с растительной и животной природы и проходящей
затем через всю человеческую жизнь. Опираясь на этот факт,
следует также заново исследовать понятие «счастья» и, возможно,
полностью исключить его из нашего исторического рассмотрения.
Гартман в «Философии бессознательного», S. 343, даже говорит о
том, что перспективу этой постоянной борьбы, в течение которой
непрерывно возвышается интеллект, можно рассматривать с эв-
демонической точки зрения как отвратительную.
309

Его размышления, приложимые к нашей «Новой истории с 1450
года» звучат так. Начинается порабощение более низких
человеческих рас, в особенности красной; согласно Гартману, это
завершится полным искоренением ее. (Как же в таком случае
будут преуспевать победители? Ведь испанцы в Мексике и Перу
были интеллигентными дьяволами.) Истинный филантроп может
только пожелать ускорения этих последних конвульсий. Чем
скорее Земля будет оккупирована белой расой, тем быстрее
разгорится в самой белой расе борьба различных племен. Поскольку они по
своим силам равны друг другу, эта борьба будет еще ожесточенней,
но одновременно создаст и более благоприятные условия для
поступательного развития рода. Средства этой борьбы вовсе не
сводятся к одной лишь войне. Ведь эксплуатация других народов со
стороны одного, более развитого в промышленном отношении,
народа приводит к сходным результатам. Однако, когда Земля
окажется, таким образом, добычей народов высочайшего развития, это
будет означать, что общее население Земли станет еще более
культурным; но благодаря форме поверхности Земли, климату и другим
особенностям возникнут новые очаги развития, и их расцвет,
разумеется, станет возможным лишь в результате совместной борьбы
за существование. (Люди при этом постепенно превратятся в
дьяволов, но в конце концов, вследствие своего исключительно
развитого интеллекта, — вдобавок и в калек).
III. 4 ноября 1872 г. Из этого времени в сущности и тянутся к нам
нити той ткани, в которую мы сейчас вплетены. Всякий взгляд в
прошлое должен остановиться не позднее, чем на этом времени.
Однако все, что было начато тогда, пережило великие метастазы.
Великодержавность, как и некогда утвердившийся в малых
государствах абсолютизм, основанный на идеалах господствующих
слоев общества, преобразился сегодня в великонародность.
Кабинетное волеизъявление замещается волей (как страстью, так и
интересом) народов или направляющих мнение общества классов.
Династии, там, где они еще существуют, становятся, в сущности,
управляющими от имени этой воли (подтверждение: в октябре
1876 года).
Всякое отдельное княжество или отдельное государство в
национальных границах находится попросту под угрозой,
поскольку оно само при всем желании больше не может действовать в
интересах всей нации.
А в отдельных народах и над ними как смутный порыв
пробуждается всеобщая демократия, берущая начало из Французской
революции с ее верой в доброту и равенство людей. Она
поднимается в своей удивительной однородности; ее основная черта
признается самими правителями в образе всеобщего избиратель-
310

ного права, которое может простираться вплоть до проведения
всеобщего референдума по любому вопросу.
На этой основе в качестве главной движущей силы
действует великий социальный вопрос о собственности и
наслаждениях. У властвующих существует только одно средство сдержать
это движение или воспрепятствовать ему: народы должны
побуждаться к тому, чтобы вновь дать себе отчет в своих древних,
давно заострившихся противоположностях, и соизмерить
между собой принадлежащие им силы. Это возможно, поскольку у
них, благодаря накопленной традиции и практике эксплуатации
мира, существуют противоположные интересы, такие, как у
Англии и России, Англии и Америки и др. Поскольку еще не
весь земной шар занят в высшей степени активными народами
(именно потому последние и должны бороться друг с другом),
и в Европе еще есть небольшие лакомые куски, права на
которые один лидер не уступает другому, и наконец, несмотря на
однородность в организации, в крови у каждого из
антагонистов продолжают сохраняться очень стойкие антипатии к
другому. Однако, в результате великих национальных войн вновь и
вновь рождается централизованная военная, а, в соответствии
с обстоятельствами, и монархическая власть (это
действительно и до наших дней).
Преимущество выхода на просторы, nota bene, всех великих
океанов, а не только Атлантического, на владение
пространством Средиземного моря (которое стало бы просто лужей, если
бы мы вместе с Египтом не оценили его пропускную
способность, а иногда и его значимость как поля битвы), ярчайшим
образом выражается в современном мире. К этому
присоединяется слабость Турции, Греции, Австрии, Италии, Испании. Но
и из океанических народов Испания и Португалия, а также и
Голландия, отступили в густую тень; их место заняли
самонадеянные незаконные наследники. Две великие англо-саксонские
нации, обладающие собственностью в колониях и в
метрополиях, захвачены грандиозной эксплуатацией мира с приложением
совершенно безудержных усилий. Германия, несмотря на свою
ограниченную береговую протяженность, вынуждена
соперничать с ними в торговом и военном флоте. Грандиозные судьбы
мира зависят от того обстоятельства, что одна англо-саксонская
колония, Соединенные Штаты, смогла стать самостоятельной и
сохранить целостность вопреки своей безмерной
протяженности. В силу особенностей своего образа мыслей Соединенные
Штаты со временем уже не допустят установления барьеров ни
на одном из морей (поскольку для них не должны существовать
внутренние барьеры. 1876 год).
311

Конфликт между католической церковью и ее противниками
принял совсем иной облик, чего не мог бы предвидеть в XVI в. ни
ее друг, ни какой-либо враг.
Протестантизм попал под сильнейшее влияние универсальной
культуры. В противоположность ему, католицизм сам по себе
устойчиво сохранился в той форме, которую он воспринял в XVI веке в
качестве носителя Контрреформации, а те, кто не хочет соглашаться
с этим и пошли на уступки требованиям современного духа,
подвергаются устрашению со стороны церкви и с избытком отвечают ей тем
же. Католицизм оказался в противоречии со всеми ними, а заодно и
почти со всеми католическими правительствами и бюрократиями. В
настоящее время он представляет собой в высшей степени
диковинное зрелище, будучи единственным выразителем чистого
авторитета, идущего сверху, что уже не присуще государству в самом способе
его бытия. Его прежние связи с образованием, мирской жизнью и
наукой по большей части утрачены, а противоположность
современному способу мыслей в высшей степени обострена.
Субъективность духа, которая в самом своем начале, с XVI в.,
является такой подвижной и порождает такие могучие
индивидуальности, сохранила реальную свободу действия или же вновь
вернулась к ней после перерывов во времени. В наши дни нет
недостатка в «обладании правом», но при этом уместен совсем другой
вопрос: является ли наше время благоприятным для оригинальных,
творческих гениев, или нет? Оставит ли оно каким-либо потомкам
плоды оригинальности и полноты, как это было в период около
1500 года? Не становится ли рост знания и накопления
препятствием для создания произведений высокого масштаба? Не станут ли
дух стяжательства и всеобщая поспешность губительными для
истинно великой духовной настроенности - как у творческих людей,
так и у тех, кто считается потребителем? И не выражает ли
нынешняя демократия тайное недоверие, а при определенных
обстоятельствах - и открытую ненависть к людям исключительным во всех
формах и направлениях творчества? Она, с ее программой
равенства всех видов наслаждений, свойственных человеку, стоит,
несомненно, за пределами всего духовного.
Не только у демократов, но и во всех слоях общества и во всех
партиях обнаруживается жажда прежде всего материальных
наслаждений. В соответствии с этим они, разумеется, с охотой
обратились бы к гениальным поэтам, артистам и, возможно,
мыслителям, чтобы в дальнейшем украсить свою жизнь, если бы все
вышеназванные с готовностью согласились уместиться в этих
тесных границах.
IV. 21 октября 1880 г. XVI век создает, в сущности, те великие
начинания в материальном и духовном мире, которые господство-
312

вали в последующие эпохи: это было время мощного обновления.
У него было свое особое преимущество — ведь если когда-то и
было возможно постичь историю как историю духа и стряхнуть
сор внешних обстоятельств, то именно в этот момент. И не
только потому, что в начавшихся тогда исторических движениях был
заложен высокий идеальный, даже метафизический порыв, но и
потому, что они выражали себя в государственной жизни и
войне, в религии, искусстве и науке благодаря участию оригинальных
индивидуумов, часть которых способна выдержать высшие
духовные оценки. Дух в его конкретном выражении говорит с нами
устами могущественных и красноречивых людей. В особенности
время на рубеже XV и XVI вв. сплошь производит впечатление
свежести, спонтанной силы и рождения необыкновенного
поколения. Для всякого дела Европа держит в готовности
необычайных людей — открывателей, конкистадоров, воинов,
государственных правителей, основателей религий; ученых, каждый из которых
преображает свой предмет; мыслителей, которые порой
несколькими словами раскрывают горизонты времен; утопистов,
подобных Мору и Рабле; наконец, поэтов, и прежде всего, ряд
художников высшего ранга. Но люди второго и третьего ранга также
участвуют в общих усилиях, поскольку все, что несут в себе, они
отдают в простоте души. В литературе рождаются такие книги,
которые и в самом деле читаются. Правда, во второй половине
XVI в. господствует уже не это многообразное изобилие великих
индивидуумов; те же, что обладают реальным могуществом,
являются уже не наивными, а рефлективными людьми, или же служат
одному стремлению. Но благодаря огромной силе, с какой бы
стороны она ни проявлялась, они вносят в эту эпоху свой
высочайший вклад. Они хорошо нам знакомы и лично — это Тассо, Камо-
энс, Шекспир и Монтень, св. Тереза и св. Карло Борромео,
Колиньи, Вильгельм Тацитурнус (Молчаливый), Елизавета
Английская и Генрих IV во времена своего подъема.
Помимо этого личностного и конкретного выражения мировой
истории значительными оказываются такие действительно
великие движения и изменения в государстве и обществе, которые
приводят к новому веку:
Упраздняется понятие западноевропейского христианства. Запад
почти безучастно наблюдает за тем, как христианская культура на
Востоке отступает перед османами, которые топчут магометанские
и христианские государства, попавшие в пределы их влияния.
Возникновение Османской империи является до сегодняшнего
дня последним великим новообразованием на Ближнем Востоке.
С опустошением Средиземноморья Южная Европа подвергается
постоянной и тяжкой угрозе. Одновременно, правда, Европа по-
313

лучила огромную компенсацию: исход португальцев и испанцев в
далекие моря. Европа рвется в древние культурные государства
Восточной Индии и основывает в Америке великие колониальные
страны. В то время как в Малой Азии распространяются турецкие
названия городов, Америка наполняется испанскими и
латинскими наименованиями.
Дома же наступает сдвиг мировой власти, перенос мирового
акцента на атлантические государства, с их атлантическими и в
целом — океанскими интересами.
Атмосфера крестовых походов омрачается, а их поздний
потомок, Дон Себастиан, уходит в мир иной. Вместо этого в воздухе
ощущаются новые дуновения: завоевание мира и торговая
прибыль. Правда, только в последующее время рождается вполне
современная эксплуатация мира в союзе с новым понятием труда в
европейских метрополиях. Речь идет о круговороте колониального
сырья и производства товаров в метрополиях с их принудительной
продажей в колониях. Некоторый период времени в XVI в.
испанцы хотели только господствовать и потреблять, они искали свое
Эльдорадо; обладание огромными американскими империями,
очевидно, мало повлияло на внутреннюю жизнь испанской
метрополии и ее дух. В 1580 г. Испания, совместно с Португалией,
правила также и ее колониями. Французские и английские
колонии только начинали свое существование, но и здесь завоеватели
искали богатые земли для оплаты расходов на европейскую
политику и войну.
Средневековое ленное государство упраздняется в
централизованном государстве того времени, которое желало тогда прежде
всего власти (абсолютизм), а впоследствии выступало в качестве
правового государства и государства равенства, института
целесообразности и всеобщей заботы, отречения от индивидуального
начала и т. д. Новое понятие государственной власти начинается
с итальянского деспотического государства, которое ранее
складывается и во Франции, а в это время осуществляется во всей
Европе, nota bene, включая и Англию. В Германии же это
происходит только в небольших регионах, хотя немецкое государство
в качестве целого именно тогда и претерпевает распад.
Правители, осуществлявшие промежуточную власть внутри феодальной
иерархии, упраздняются или же удостаиваются почетных прав,
дворянское звание сводится к привилегиям; все неясные и
спорные обязательства замещаются предписанными прочными
повинностями; заодно обуздывается и самое стойкое своеволие.
Государства, ставшие протестантскими, в полной мере наследуют
предшествовавшую им политическую власть церкви лишь ко
временам Реформации. Ну, а что же делают со своей властью прави-
314

тели? Они вскоре начинают вести экспериментальную, а по
существу, завоевательную или присоединительную политику (с нее
начался закат Карла Смелого). Это было первое вкушение
кабинетной политической жизни и ее плодов.
Основанием и поводом для такой политики были серьезные
национальные антагонизмы.
Восторжествовал бы между нациями мир при отсутствии
принуждения со стороны кабинетов? Мы не видим этого и сегодня;
ведь высокомерие и борьба интересов, так тесно сплетенные
между собой, непредсказуемы. Ведь и «счастливые» народы не смогли
бы просто принять свое «счастье». Кроме того, у некоторых наций
наличествует бросающееся в глаза сатанинское самомнение.
Прежние антагонизмы продолжались и далее: Франция и
Англия, Анжу и Арагон. И вот теперь, с того времени, как срединное
королевство Бургундия в своей большей части, а испанская
королевская власть - полностью, перешли по наследству к Габсбургам,
началась неизбежная борьба между Габсбургами и Валуа.
Следующей ее жертвой стали отдельные области Италии и право на
главенство в ней.
Италия и вызванное ею великое преображение европейского
духа: Ренессанс. Он везде сокрушил средневековое знание,
мышление и созерцание. Древние, а скоро и новейшие авторы,
став авторитетными, полностью вытеснили средневековье,
начиная с его схоластической теологии; весь духовный небосвод
получил новую ориентацию. Наряду с этим на сцену вышло
искусство, которое вскоре или взяло верх над искусством всей
Европы, или разделило его надвое. Время высочайшей
художественной продуктивности в Италии совпадает с
переживаемыми ею периодическими военными вторжениями; ее так
называемое спокойствие явилось следствием установления решающего
господства Испании.
И именно в такой Италии жило папство в качестве обладателя
церковного государства - оно было пронизано и прославлено
Ренессансом, но в то же время оказалось в плену у итальянского
политического духа, не зная пределов своим устремлениям.
По сравнению с приобретшими рассудительность нациями и
алчными династиями, папство находится в совершенно
иррациональном отношении к Италии и Европе. Забыв свою более
раннюю историю, оно становится жертвой эксплуатации и
продолжительный период находится й распоряжении преступников,
овладевших им из-за того, что оно превратилось в объект
чрезмерного вожделения и плохо оберегалось, как это случилось во
времена порнократии. В это же время перед ним возникает
величайшая опасность: немецкая Реформация.
315

Реформация рождает могучую духовную перемену прежде
всего в самой Германии, а в дальнейшем в большей или меньшей
степени сотрясает всю Европу, частью в религиозном, частью в
политическом, частью в финансовом смысле. Противоположности,
далекие от того, чтобы оставаться исключительно церковными,
обретают и утрачивают свои цвета, смешиваются между собой и
разбегаются, а тысячеголосая литература дает нам знать обо всех
нюансах. К этому присоединяется неслыханное влияние прессы,
которая в то время впервые стала деятельной в европейском
понимании. Знания о необозримых далях и дремучей древности
совпали с сильнейшим религиозным брожением.
В этот момент интересы борющихся церквей переплетаются с
антагонизмами Габсбургов и Валуа, Запада и Османов. На весах
внешней судьбы тогдашнего мира балансируют с одной стороны
протестанты, Франциск I и турки, с другой - Карл V. Папы
становятся противниками католически настроенных Габсбургов,
поскольку те одновременно хотят завладеть и Италией. Временами
папы желают победы протестантам. Особенно бросается в глаза
союз между католическим королем Генрихом II и немецкими
протестантами, направленный против Карла V.
В эпоху Контрреформации старая церковь вновь занимает свое
место почти во всем романском мире и в части германского,
кельтского и славянского миров. Опираясь на свои внутренние силы и на
внешнюю помощь правительств, оставшихся верными католицизму,
она пытается вновь подчинить себе человечество. Церковь
заключает свой вынужденный союз с Испанией, которая при этом борется
за право стать мировой монархией. Старая церковь приходит в себя
и в при существующих обстоятельствах снова возвращает свой
первоначальный дух — ей в высшей мере удается достичь омоложения.
Реформация, наряду с опасностью, приносит и спасение.
Все это сливается в великие кризисы от 1560 до 1593 гг. В них
рождается новая нация: Голландия. Заодно открывается также и
великое европейское значение Англии, с которой Европа
ознакомилась бы значительно раньше, не будь последующих неурядиц в
доме Стюартов. Именно в это время отчетливо проявляет себя
Скандинавия.
В высшей степени примечательными оказываются формы
жизни, свойственные этому позднему периоду XVI в. Огромным был
контраст с его началом: мир вновь стал религиозным или, по
меньшей мере, конфессиональным. XVI в., начавшийся со столь
блестящей культурной эпохи, пришел к ужасающему закату. Великие
исторические изменения покупаются всегда дорогой ценой, хотя
после, как правило, складывается впечатление, что они были
легкодоступными.
316

Мир в Вервене (1598 г.) был лишь неизбежной паузой.
Следует еще раз отметить значимость временного промежутка
с 1450 по 1598 г.
История высокоцивилизованных народов в целом
обнаруживает как удивительную согласованность, так и запутанность событий,
вызванных, с одной стороны, наиболее массовыми силами
механического порядка, и в особенности, накопленной мощью огромных
держав, а с другой стороны — тончайшими неизмеримыми
феноменами, такими как культура и религия, которые в своем высшем
выражении опираются на усилия очень немногих индивидуумов и тем
не менее могут увлекать за собой и определять судьбы целых
народов. Это находит свое особенное выражение именно в истории XVI
века: личностное начало в его отношении к громадным массовым
судьбам именно потому и проявляется таким замечательным
образом, что соответствующие индивидуумы, движущие миром, не
полностью определяются своим социальным окружением, то есть, не
принадлежат по своему рождению к князьям и знати.
Мы отвергаем эвдемонический, так называемый прогрессист-
ский, способ рассмотрения истории. Именно потому, что наше
нынешнее положение в мире связано главным образом с
историческими решениями, относящимися к прошлому, нельзя с
определенностью утверждать, что последние в своей совокупности
были особенно счастливыми или похвальными — тогда и сам наш
век должен оцениваться как особенно счастливый или похвальный
(предполагается, что таким можно считать время между 1830 и
1848 гг.) Нужно совершенно отказаться от понятия
предпочтительности по отношению к прошлому — хотя бы потому, что отдельный
человек, выносящий такое суждение, не является в этом мире
единственным. В действительности историческое суждение всегда
должно быть таким, чтобы под ним могли подписаться по меньшей
мере все нации, пусть даже и не все партии.
Распространена иллюзия, будто то новое, что создавалось
когда-то с допущением серьезных нарушений прав и насилия, было
справедливым или исторически «необходимым» уже потому, что
на его основе позднее сложилось иная структура, так или иначе
обладающая устойчивостью и, по-видимому, создающая новые
правовые отношения. Человечество слишком просто связало с
насильственными действиями свои здоровые силы и волей-неволей
свыклось с этим.
Дополнение
К распаду средневекового ленного государства: такое изобилие полно-:
мочий разного уровня и такое ограничение соблюдаемых
обязательств.
317

К экспериментальной политике: власть тем меньше может
пребывать в спокойствии, чем она новей: 1. Поскольку те, кто ее
создавал, привыкли к скорым последующим изменениям, ввиду
того, что они в сущности являются новаторами и остаются ими.
2. Поскольку силы, которые они пробудили и затем усмирили,
могут быть использованы ими только в результате последующих
насильственных действий.
К папству: будучи государством и не желая быть проглоченным
другими, оно требует, чтобы регентами становились итальянские
политики, а значит, такие люди, которые, имея возможность
выбирать между молотом и наковальней, превращались затем в
молот. Вместе с тем оно оказывается добычей алчных и преступных
людей. — Значение правления Юлия II. — А что, если бы Лютер
встретил на своем пути Александра VI?
К Реформации: она создавала государства, в которых клир
больше не составлял политического сословия, а его наследственные
власть и собственность попадали в руки правительств.
К Контрреформации: она представляет собой не просто
самозащиту, а внутреннее преобразование католической церкви под
влиянием протестантизма.
К «необходимости» в истории: Имеются историки культуры,
которые «слышат, как растет трава необходимости» (Ханслик).
Сомнительность так называемого прагматического
рассмотрения истории: наряду с достоверными причинными связями в игру
со всех сторон включаются неведомые силы, чье право на
существование доказывается лишь со временем.
Рост сознания в Новое время, возможно, является
разновидностью духовной свободы, но вместе с тем - и усилением страдания.
Следствиями рефлексии оказываются тогда постулаты, которые
могут привести в движение целые массы, но, при своем
осуществлении будут порождать только новые постулаты, то есть,
отчаянную и изнуряющую борьбу этих масс.
К прогрессистскому способу рассмотрения: «Тот или иной
коридор в доме должен быть прекраснейшим уже потому, что он ведет
в нашу комнату». Холод и бездушие этой манеры, пренебрежение
к стонам всех побежденных, которые, как правило, не хотели
ничего иного, чем parta tuen*! Сколь многое должно исчезнуть,
чтобы возникло нечто новое!
Смешение понятий «концентрация власти» и «улучшение общего
существования»: приложение последнего понятия применительно
ко временам около 1500 г. в материальном плане является в
высшей степени сомнительным.
* Сберегать приобретенное (лат.)
318

Наша задача состоит просто в том, чтобы констатировать и
объективно описывать различные силы при их одновременном
или последовательном появлении.
33. Англия в позднее средневековье
На рубеже веков в Англии достигается возвышение королевской
власти, близкое к полному абсолютизму, и одновременно —
приближение к европейской великой державе. Это происходит в
губительной войне с участием всех потомков Эдуарда III и их
разнообразных приспешников, в которой искоренялись знатные
семьи. Это было кровопусканием знати, похожим на то, какое
происходило в Риме во времена гражданских войн и во времена
Августова дома, вплоть до Домициана. Кроме того, этот
абсолютизм станет возможным благодаря особому деспотическому
дарованию нового королевского дома Тюдоров. В войне участвует
только Англия-Уэльс, но, несмотря на это, каждый раз —
фактически, вся страна в целом. Ирландией никто не интересуется, а
Шотландия чаще всего с враждебностью наблюдает со стороны.
Предшествующее политическое развитие, пусть с ускорениями
и паузами, может оцениваться как существенный прогресс в
смысле парламентаризма. Палата общин обладала с XIII в. прочным и
надежным правом на одобрение налогового сбора, и с тех пор как
Эдуард I смирился с этим, она постоянно пребывала в
вызывающих отношениях с короной. Нужны были необычные
обстоятельства, чтобы она утратила эти позиции. Доныне рассудительные и
удачливые в войнах короли могли без труда поддерживать с ней
хорошие отношения.
При определенных условиях беспокойство проявляли Палата
лордов и сама королевская семья (Плантагенеты) с ее мятежными
принцами, которые обладали титулами и властью в рамках
иерархии на больших территориях страны, но эта власть не была
наследственной и существовала до начала господства новых ветвей.
Дважды случалось, что партии лордов с принцами во главе
хотели навязать королю совместное правление, которое лишило бы
его власти. Например, при Эдуарде II - это герцог Ланкастер, при
Ричарде II - Томас Глостер, затем - Болингброк. В обоих случаях
сначала терпит поражение принц, а затем погибает и
соответствующий король. Парламент же остается в силе.
При этом господствует общая предпосылка, что в Англии все
происходит на законном основании, и такого рода легитимность
для видимости протаскивается через самые кровавые времена,
сопровождаясь трагикомическим эффектом. Очевидное злодеяние
шествует с пергаменом и печатью в своих руках.
319

В качестве регуляторов политических отношений в прошлом
модно рассматривать большие или меньшие успехи в
англо-французской войне, с участием Шотландии и Фландрии, с большими
сражениями при Креси, Мопертюи и Азенкуре. Наконец, в 1420 г.,
по договору в Труа устанавливается личная уния между коронами
Англии и Франции.
Только с 1429 г. дела начали приходить в упадок, и Генрих V в
1422 г. был уже мертв, когда Господь устал от благодеяний в пользу
англичан.
34.0 Ричарде III
I. Если бы в апреле 1483 г., когда скончался король Эдуард IV из
дома Йорков, его вдова, Елизавета Риверс, должна была передать
регентство над малолетним Эдуардом V в руки Ричарда Глостера,
каким бы он ни был. Но то, как она повела себя, предоставив
власть и должности в распоряжение только своей семьи, должно
было погубить ее дом.
В наши дни Паули в V томе своей «Истории Англии» полагает,
что может, да еще с календарем в руках, рассказать о каждом дне,
когда Глостер был еще лояльным по отношению к племяннику,
пока, наконец, не начал сам добиваться короны. Напрасно!
Ричард — не чудовище, а террорист. Он не совершал
бесполезных преступлений; позже он был coulant (сговорчив) со своими
жертвами. Он действует в духе «целесообразности».
Ричард выставил бы нам, наверное, совсем другой счет, чем
думает Паули. В июне 1483 г., провозгласив себя королем Англии,
он сказал бы следующее: «Я вижу лесной пожар, который уже
сейчас пожирает в нашей стране стволы высочайших деревьев. Он
почти отбушевал; речь идет о том, кто останется последним на
лугу. Ланкастеры, когда они были могущественными,
преследовали друг друга до самой смерти, а когда взошли мы, Йорки, то
совершали то же. Я же со своей стороны уже давно нашел способ
упростить вопрос путем истребления тех, к кому способна
примкнуть возможная враждебная партия, ведь наступило время для
спасения могущественного королевства58.
Поэтому я своей рукой убил принца Уэльского и Генриха VI, и,
как это мне приписывают, также моего жалкого брата Кларенса.
Но я всегда был заодно с моим братом Эдуардом, потому что он
имел представление об искусстве управления страной. А теперь,
едва он испустил последний вздох, появляется моя двуличная и при
этом такая простодушная невестка и расставляет на всех местах
своих родственников, видимо, считая, что мне доверять нельзя.
Однако следовало бы поверить мне - я был бы законнейшим опе-
320

куном Эдуарда V, но при условии, что все стали бы мне
подчиняться. Следовало все-таки упрятать этих Риверсов и Греев за
решетку, но, к сожалению, в Англии больше никого нельзя просто так
держать взаперти. А еще поперек дороги мне становятся так
называемые друзья моего брата Эдуарда IV. Но кто же эти господа? Как
будто мы не имеем истинного представления о происхождении и
появлении их всех, вместе взятых! Они не кто иные, как
интриганы! Я однако принадлежу к Плантагенетам. Конечно, теперь
Гастингс единственный, кто вынужден был поплатиться жизнью,
другие же должны были отсидеть в заточении, а иные — перейти ко
мне. К сожалению, из-за всех этих историй все так испортилось,
что сыновья моего брата, став взрослыми, меня бы и не простили.
Но уже и сейчас, самим фактом своего существования (хотя сами
они и не смогли бы править), мои племянники представляют
собой постоянный повод для раскола в нашей партии Йорков.
Поэтому мне необходимо захватить корону, а отсюда логически
следует, что они должны исчезнуть. Если же вследствие этого сердца
многих добрых англичан обольются кровью, то это произойдет
только потому, что они не имеют ни малейшего представления о
тех действительных обстоятельствах, в каких находится сегодня
наше английское королевство. Возможно, что и я уйду тогда в
небытие, но мой преемник, кем бы он ни был, оправдает меня тем,
что проведет отбор среди еще существующих отпрысков нашего
дома, с которыми мог бы быть связан его раскол. Хуже всего то,
что из-за убийства моих племянников я вызвал бы невероятную
симпатию к этому подкарауливающему меня Генриху Ричмонду.
Добрые люди, вы еще не знаете этого Тюдора, иначе я нравился бы
вам больше! Вас охватывает ужас? Но что было бы, не будь меня?
Так называемые друзья моего брата и родственники моей
невестки тотчас бы начали сражаться между собой от имени Эдуарда V,
и в конце концов не осталось бы уже никого из людей
полноправных и способных нести знамя Англии. Я убиваю по крайней мере
только тех, кто стоит у меня на пути. Теперь же, услышав меня,
можете вынести свое суждение».
II. Ричард предстает перед нами в качестве Робеспьера
королевства, уж во всяком случае — своего Йоркского королевства.
Подобно тому, как Робеспьер убивает всех республиканцев, которые не
преклоняются перед его пониманием республики, так и Ричард
уничтожает всех из дома Йорков и его окружения, с кем мог быть
связан раскол его партии, пока не остается один и не гибнет.
III. Вместе с короной вся королевская власть в ее целостности
перешла, конечно, от Ричарда к Генриху VII. Ричард не оставил,
после себя королевства в состоянии раздробленности и
зависимости, как это бывало после некоторых гражданских войн. Мрачная
321

воля Ричарда III была направлена против того, чтобы королевство
попало в бессильные руки. Сейчас он добился своего и мог умереть.
35.0 войнах Роз и о Шотландии
Вряд ли когда-то удастся подсчитать, насколько повлияло на
дальнейшее развитие Англии взаимное истребление больших и
средних дворянских родов. Несмотря на все значение аристократии,
это развитие становится с тех пор преимущественно буржуазным.
Тюдоры препятствуют разделению знати на партии, зная, что оно
привело бы за собой распад государства, и только при Эдуарде VI
это еще раз удалось совершить.
В Шотландии никогда не ведется споров о наследовании, но
зато идет спор о королевской власти. А головы гидры - знати -
вырастают каждый раз заново. Порядок жизни шотландской
знати, при всей загадочной жизненной силе этой касты, которая,
наверное, была очень плодовитой, выглядит так, словно знатным
людям нужно было периодически убивать друг друга, чтобы
деятельное поколение всегда было юным и призванным осуществлять
дальнейшую кровную месть, начиная с самого королевского дома
Стюартов, когда взаимно уничтожали друг друга целые дома
приближенных. Все четыре первых короля (Яковы) умерли
насильственной смертью и оставили после себя малолетних принцев, чья
юность прошла в условиях жесточайшей опеки. Короли, будучи
сами отнюдь не слабосильными, все же не достигали тогда
решающей власти. Горе и ожесточение были, скорее всего, их
господствующими настроениями. Отчаявшееся правительство приглашает
знатных людей и велит схватить и обезглавить их за королевским
столом59, молодой же король при этом напрасно проливает слезы.
Представители знати, почти все без исключения, являют собой
градации одной и той же разновидности произвола и
необузданности на протяжении всего XV века. Если кто-то из них хочет
проявить себя, он может это сделать только в качестве главы своего
клана, а именно — начальника отряда грабителей. Люди Dominus
ab Insulis*, владыки Гебридских островов, всегда пребывают в
полной готовности напасть на всю остальную Шотландию. Время от
времени дело доходит до подлого унижения перед королями
отдельных лиц из знати, стоящих в одежде и босиком на коленях и
взывающих к страданиям Христа, но всегда с задней мыслью. Тут
и там, почувствовав силу, очередной король пересекает страну и
велит казнить людей тысячами. Из Англии приходит пища и
выпивка.
* Государя островов (лат).
322

В свободные мгновения корона с трудом организует
администрацию и правительство и выступает опорой того относительного
порядка, который существует, и это погубило даже Якова III. В
распрях периодически разрушаются ремесло и промыслы.
Внутри дома Стюартов складываются заговоры — Атол против
Якова I, Олбени против Якова III, и каждый отыскивает для себя
внешнюю опору60.
Дружинами могущественной знати являются огромные отряды:
«equitum ejus ex ditione collectorum inter quos ingens latronum vis»;
нужно было или присоединиться к dux latronum*, или заплатить
большие отступные деньги.
Отношения с Англией не выходят за пределы взаимного
разорения, оставшуюся часть составляют политические козни.
Наряду с этим примерно до 1450 года остается военная служба
шотландцев во Франции; по крайней мере, еще у Людовика XI была своя
шотландская гвардия.
Яков II в 1452 году лично убивает в Стирлинге Вилл-Дугласа.
За этим следует многолетняя распря двух партий — королевской
и Дугласов.
Когда одна из партий замышляет сопротивление королю, она
утверждает, что его испортили льстивые придворные.
Двор, по крайней мере при Якове III, стал интересоваться
музыкой. Тогда враги лишили короля его двора. Короли верят в то,
что, кроме прочего, они подвергаются воздействию злых чар со
стороны своих противников.
Парламенты едва ли фигурируют в этой истории.
Незначительными и слабыми являются города. Тот, у кого есть власть, может
осуществлять ее непосредственно.
История Боэция, соответственно и Феррериуса, завершается
описанием катастрофы, в которой в 1488 г. погиб Яков III, -
после того, как заговорщики подчинили своей власти его сына,
Якова IV, которому едва исполнилось 14 лет. Исполненный горя,
он не смог спасти своего отца от рук его убийц и при этом
вполне осознавал сложность своего положения.
Такое политическое состояние сохраняется по существу и на
протяжении XVI в.
36. Бургундия
Психологически оправданным является то обстоятельство, что
огромные успехи в расширении королевства будут вводить в
искушение Карла Смелого, побуждая к бесконечным захватам зе-
* «Собранные под его начальством всадники, среди которых огромное множество
бандитов»... Вождю бандитов (лат.)
323

мель по примеру его отца, Филиппа Доброго. Позволим себе
задаться вопросом, мог ли этот огромный и богатый круг земель,
протянувшийся от Эмса до Соммы, исключая обе Бургундии,
стать сплоченной великой державой? Да, мог, потому что
независимо от всех проблем власти, в этом вопросе содержится важный
культурный элемент, и еще потому, что названный вопрос уже в
значительной степени утрачивает свою силу. Если представить
себе бургундские земли соединенными воедино, в
противоположность безумству Карла, расколовшего их, или рассматривать их в
качестве огромного западноевропейского острова мира,
процветания, расцвета искусства, промышленного развития, безмятежной
культуры; если подумать также об их возможности играть великую
роль в колониальных захватах, что позже сделала Голландия, и
принять в расчет многие жизненные силы, которые впоследствии
выступили наружу в различных, отделенных друг от друга частях
страны, — то нужно прийти к заключению, что, по всем
предположениям, эти земли сыграли в XVI в. первостепенную роль в
широчайшем смысле этого слова. Конечно, в них было заложено
слишком много возможностей, а их цветущее состояние
порождало раздор.
В своих отношениях с Людовиком XI Бургундия, несомненно,
оказалась в нелегком положении, но другой, не похожий на
Карла, правитель сумел бы справиться с ними.
37. Карл Смелый Бургундский
Карл не был помешанным, за исключением его самых последних
дней (когда «Dieu lui avoit troublé le sens et l'entendement»), но
только чрезмерно страстным человеком (это было «folie raisonnante»*.)
Его дарование и сила, которых хватило бы не только на отдельные
поступки, но и на широкую деятельность, каждое мгновение
вынуждены были служить его одичавшей, абсолютно упрямой воле.
In praxi почти все происходило так, словно он был в
помешательстве. Но помешанного можно было бы по крайней мере запереть,
его же — нет.
38. Франция и идея унификации
Насколько и в чьем сознании эта идея обладала в то время
реальной жизненной силой? Насколько желанной стала она казаться
позже, пройдя длительный период развития и навязав себя
сознанию XV века?
* «Господь помутил его чувства и рассудок»...«разумное помешательство» {франц.)
324

Роялизм во Франции, будучи убеждением, возник благодаря
правлению Филиппа Августа и Людовика XI, и утвердился,
главным образом, уже впоследствии — в то время, когда понятие
королевской власти стало знаменем, поднятым против Англии.
После больших неурядиц он снова заявляет о себе в пользу Карла VII.
Правда, целые области Франции почти не были затронуты им,
а их владельцы, крупные вассалы короны, были постоянными
противниками королевской власти.
То, что в целом королевская власть представляет прежде всего
интересы Франции, знали немногие, поскольку еще не было и
самой Франции в соответствующем понимании. Вряд ли
существовало и само убеждение в этом. Правда, обременительность
королевской власти чувствовал, наверное, каждый.
Значение Людовика XI состояло в том, что посредством
жесткого принуждения (с этого начал уже Карл VII) он создавал
твердую почву, на которой могли сложиться привычка к реальной
королевской власти, прочная надежда на нее, фундамент интересов,
отождествляющихся с ней, а также охрана сферы производства и
обращения силами полиции и юстиции.
Людовик XI представляет нам образ современной Франции в
некотором смысле вопреки воле и вкусам людей того времени. А
вот после него Карл VIII и Людовик XII уже должны были
воспользоваться понятием роялизма, впервые утвердившимся в
интересах и во взглядах людей.
Роялизм существовал уже с XIII в., во всяком случае, имелся
общефранцузский взгляд на него. Но вместе с тем в сознании
всегда сохранялась оговорка, позволяющая допускать любые
внутренние нарушения, и только теперь это положение измене-
нилось.
Обширные территории еще считали делом чести иметь своего
крупного феодального сеньора. Нормандцы издавна верили в то,
что такое огромное герцогство «requiert bien un duc»*, как об этом
сообщает Ком мин61.
Более осознанно, в соответствии с фактическими
обстоятельствами и на основе определенных государственно-правовых
представлений, утверждали свою независимость герцоги Бретани и их
край62.
Отличие Людовика от итальянских деспотов состояло в его
великой цели национального господства. Он изучал их опыт и,
пожалуй, даже восхищался ими в том, что касалось средств
достижения господства. По Шастелену (р. 190) следует, что он даже
* «Несомненно, требует для себя герцога» (франц.)
325

тайно пригласил к себе двух венецианцев, чтобы иметь сведения
об организации власти в Венеции63.
Беспокойство итальянцев относительно планов Людовика XI
было пустым — ведь они не знали, насколько он перегружен
заботами у себя дома64.
39. Людовик XI
Хотя под его началом были даны только два сражения, Монтлери
и Гинегат, его отвага превышала гусарскую и сходна с отвагой
кардинала Ришелье. Возможно, он мог бы стать картезианцем*.
Совокупность всех душевных напряжений, которые он выдержал в
период своего правления, представляет собой разновидность
величия.
Позднейшая Франция полностью одобрила присущий ему род
тщеславия и умозрительно разделила с ним все, что он совершил,
хотя вульгарность его натуры, должно быть, противна
свойственному этой стране чувству стиля. По крайней мере, он был выше
своих противников, разве что тот способ, каким он настигал их
(начиная с Сен Поля), представляется в высшей мере
отталкивающим.
Благодаря своей исконно прозаической сущности он легко
создает видимость того, будто предвидел и хотел большего, чем
произошло на самом деле.
Он оказывается и достойным глубочайшего сочувствия, когда
в 1482 г., в Амбуазе в присутствии своего сына должен был
пообещать всем своим предателям и полупредателям, что в случае его
смерти за ними сохранятся все их места.
Прочность его установлений обнаруживается в относительно
легком усмирении «guerre folle»**. Уже само королевство в
достигнутом им могуществе можно считать общей предпосылкой
королевской власти; его существование рассматривается как
неопровержимый факт.
Вскоре все выглядело так, словно Луи Орлеанский был
доволен, что благодаря своему пленению ему удалось выйти из
ложного положения. Характер его правления, как короля Людовика
XII, позволяет предположить, будто он хотел загладить какую-то
ошибку.
И чтобы все это могло случиться, Людовик XI должен был
умереть в Плесси как свой собственный пленник.
* Членом монашеского ордена картезианцев (возник в 1084 г. в Бургундии).
'* Безумной войны (франц.)
326

Он господствует во французской истории не из-за слепости
историков, а просто потому, что он для нее много значил.
40. Германская империя при Фридрихе III
У немецкой нации осталось воспоминание о Священной
Римской империи германской нации как об ушедшем в прошлое
мировом господстве, которое при Карле Великом обрело свою
самую могущественную форму, а при Отгонах так или иначе
утверждало германское первенство в Европе по сравнению с
Галлией, Италией и славянами. Но родовое сознание в отдельных
областях империи, а к тому же и их склонность к обособленной
жизни, всегда противостояли самой империи, со времен же
Салической династии и Гогенштауфенов у отдельных князей
появилась возможность примкнуть к папам в их борьбе против
императоров. После смерти Генриха VI королевская власть в
Германии была иллюзорной и не обладала способностью к
возвышению.
После конца династии Гогенштауфенов продолжало
существовать только весьма усеченное немецкое королевство, чье
главное значение заключалось в том, чтобы взыскивать
вакантные лены в пользу семьи. Да и с этим король должен был
спешить, ибо он был лишь избранным королем, а каждое избрание
становилось новой сделкой. Однако его власть оказывалась
немногим большей, чем господство над достающейся ему всякий
раз территорией.
Нация, распавшаяся на более или менее жизнеспособные
куски, разделилась на силы, довольствующиеся существующим
состоянием дел и захваченные процессом присвоения, и на
недовольные, находящиеся в угрожающем положении. В представлении
последних старое и могучее королевство казалось воплощением
мечты — тем более блистательной, чем менее реальной она была.
В то же время на конкретно существующего короля, даже и
коронованного императором после его похода в Италию, смотрели как
на карикатуру, и еще решительней лишали его последних
остатков уважения и послушания65.
Дружба с папами была привычным уже для Люксембургов, а
в положении Фридриха III — и совершенно неизбежным делом.
Венский конкордат только создает для него то, чего добились
уже Бранденбург, Клеве и другие. Иные находили тогда
излишним прибегать к императору как к определяющей инстанции и
просили у папы его решений относительно немецких дел.
Настоящую травлю образа Фридриха III ведет неприкрытый
современный национал-либерализм. По истечении 400 лет он
327

набрасывается на беспомощного в свое время человека и
сопровождает публичными смешками все, что наполняло стыдом и
позором австрийский дом в те далекие времена.
41. Османы
Их отличие от большинства других исламских народов и
государственных устройств состоит в том, что абсолютно воинственный
период, обозначающий у других начало их власти, продолжается
у османов столетиями и становится непрерывным, благодаря
ленному устройству и янычарам. Турецкий народ учится ощущать
новизну в момент войны — в мирные времена он терпит обычный
исламский деспотизм.
Все это вступает в противоречие с Европой, с ее
государственным устройством, предполагающим иерархию власти, и с
рыночными спорами о распределении обязанностей. К тому же
в ней существует множество центров власти, каждая отдельная
сила обладает ничтожным влиянием, и все они остаются
захваченными своими распрями и «наследственными» войнами. Но
даже при таких обстоятельствах какие-то возможности
складывались еще и в пользу турок, особенно учитывая французско-
турецкий союз.
Почти каждый из европейских народов только и прикидывал,
какую он получит выгоду, если турки нанесут ущерб его соседу. И
при этом не было еще недостатка в ретивых глашатаях, неусыпно
напоминающих об общей опасности.
Турецкие планы хорошо прочитывались, было довольно точно
известно, как обстоят дела в подавленных ими странах, а также и
то, что не может быть и речи о возможности усвоения турками
европейской культуры.
Наряду с военной организацией, туркам в полной мере
присуще и свойственное каждой исламской общине высокомерие;
ереси у них, за исключением одной попытки при Амурате II,
никогда не имели большого значения, и именно потому турки научились
ненавидеть и преследовать шиизм как персидскую веру. Власть
османов придерживалась ортодоксальной веры и удерживала
церковь в своих пределах, в то время как Запад в церковном смысле
распался и имел свою всеобщую церковь за границами государств.
Весь «фанатизм» османов как политическая и
одновременно воинская сила служит целому, а не шествует рядом с ним.
Любая война есть война за веру. Ео ipso исламу принадлежит
мир.
В правящих кругах происходит все, даже самое страшное, но
только с целью обеспечения единства и устойчивости власти. Все
328

права на стороне одного (!), в то время как в Европе здесь и там
власть и территория еще делятся на части, чтобы права на них
получили многие.
Европа еще помнит и, по крайней мере, номинально
сохраняет законы о правах наследования. Османы же действуют
исключительно в соответствии с неприкрытым правом
завоевателей.
42. Республика Флоренция
Республика расширялась, начиная с XIII в., и с 1406 г., включив в
себя Пизу, делала подвластными себе города, управляемые
комиссарами. Конституции Флоренции, которые, наверное,
запоминались гражданами до самой смерти, последовательно сменяли друг
друга66.
Что в общем бросается в глаза, так это высокая политическая
сознательность народа, а кроме того — участие большей части
граждан в общественной жизни и в решении конституционных
вопросов.
Но при этом вовсе не обязательно, что сами по себе
названные конституции были базисом флорентийской культуры или
что они хотя бы создавали ее. Достаточно уже того, что они не
препятствовали ей или хотя бы не делали невозможным
существование такого общества, которое в будущем станет
субстратом, жизненной почвой культуры и искусства. Можно говорить
о множестве сил, выдержавших историческое испытание и
являвшимися носителями всего вышеназванного: это воля и
понимание Медичи, соперничество других нобилей, определенное
число духовных корпораций. Кроме того, существует еще и
свойственная всем флорентийцам уверенность в наличии у них
чувства монументальности, однако решающим фактором была
их высочайшая духовная одаренность (или ее самое широкое
распространение в народе) по сравнению со всеми остальными
итальянцами, — точно такая же, как у афинян сравнительно с
другими греками. Флоренция есть Италия Италии, как
Афины - Эллада Эллады, Ελλάδος Ελλάς "Αθαναι.
И только так, наверное, могло сложиться убеждение: если бы
это не было прекрасным, non si usaria a Firenze.* Подобное
убеждение может дожить и до более скромных времен, сохраняя при
этом высокий масштаб оценок.
* Ему не нашлось бы места во Флоренции (итал.)
329

43.0 войне 1494 г.
I. Для великих держав, еще совсем недавно обретших полное
могущество, сейчас начинается отроческая пора большой внешней
политики.
Складывалось впечатление, что Франция собралась
вознаградить себя за терпкую прозу Людовика XI. Романтическое
настроение пробивается со всех сторон: реалисту par préférence* скорее
всего нужно было согласиться с тем, что его столь тщательно
опекаемый сын станет мечтателем (дочь же, Анна де Боже, была
реалисткой).
Во всем блеске проявляет себя вторая, фантастическая
сторона французской натуры. Это качество Карла VIII импонировало
также и итальянцам; для Савонаролы он предстает великим
священным предводителем гвельфов, для Пизы - освободителем, для
Неаполя — sacra corona", а для всех — новой великой удачей в
стране реализованных возможностей — Италии.
Анри Мартен (Histoire de France, IV. edit., t. VII, 282) в этом
отношении отмечает: «La portion remuante et guerrière de la
population française garda, depuis la campagne de Naples, une aveugle
fureur de conquêtes lointaines, une infatuation funeste de sa supériorité
militaire...»***.
Сам по себе поход был чистым безрассудством; действительный
интерес Франции, скорее всего, заключался бы в том, чтобы
Неаполь принадлежал некоторой побочной арагонской ветви,
нежели тому арагонцу, который уже занимал Сицилию. Важнейшее
значение этой страны выражалось в противостоянии исламу -
весьма тяжкое и почетное право! В действительности же,
Франции не следовало отказываться от прав на Франшконте и Артуа, а
необходимо было забрать с оставшейся территории Нидерландов
все, что было возможно. Наоборот, Неаполь даже в лучшем
случае был ничего не стоящим для Франции владением, и Карлу VIII
не следовало идти в поход только с целью завоевания Неаполя.
Может быть, решающими были планы продвижения на
Константинополь и Иерусалим?
Очарование этого времени состоит в том, что эгоизм и
воодушевление выступают во всей их простоте; Флоренция
переживает свою республику и своего Савонаролу из потребности в
эмоциях.
* По предпочтению (франц.).
** Священным венцом (лат.)
*** «Начиная с кампании в Неаполе, активная и воинствующая часть
французского населения сохраняла слепую страсть к дальним завоеваниям, пагубную
убежденность в своем военном превосходстве...»
330

Коммин и Гвиччардини едины в своих сообщениях; к ним
присоединяется уже и Макиавелли (Décennale I)67.
Но разве все надувательство с планами походов на
Константинополь и Иерусалим было в конечном счете только маской?
Хотелось придать захватническому движению видимость
крестового похода? При существовавшей тогда турецкой опасности этот
простой завоевательный поход на Неаполь представлялся
невероятно скандальным, и Александр VI68 довел до сведения Карла
(февраль 1494 г.?), что подобный поход не мог быть предпринят
importuniori tempore*; в предельном отчаянии Ферранте хотел
отдаться в руки турок. Да и 30 000 человек было слишком мало для
крестового похода. Но во всем происходящем был скрыт и некий
объективный смысл, как правило, не находящий своего
внешнего выражения: агрессивный нрав Франции побуждал и без того
заинтересованную в своем усилении испанскую власть к тому,
чтобы равным образом устремиться к дальнейшей оккупации
иных земель. Уступка Руссильона и Сердани еще долго не давала
Фердинанду Католическому покоя!
Насколько достоверна сицилийская доктрина, согласно
которой Филиппо Мария Висконти действительно завещал свой город
Альфонсу Великому69? И в самом деле, не следует ли отсюда, что
не только Лодовико Моро, но и весь дом Сфорца были в
постоянном беспокойстве за Арагонский дом в Неаполе? И не
состояла ли цель бракосочетания юного Джованни Галеаццо в том,
чтобы устранить эту заботу? А с Орлеанского дома были совершенно
сняты его притязания!
II. Нас убеждают прежде всего в том, что войны необходимы,
поскольку во время мира народы загнивают, а самые мощные
силы уже не получают своего выражения.
И, разумеется, таким способом победитель получает
возвышенное чувство полноты жизни. О побежденном и его страдании уже
не говорят, подразумевая единственный вопрос — почему он не
стал более сильным?
В таком случае у Италии, поверженной наземь после эпохи или
целой череды интервенций, конечно, не было ни единства, ни
государственных учреждений для организации национального
сопротивления, а отдельные правительства даже желали прихода
чужеземцев. Она обладала силами высочайшего духовного
порядка, способными к творчеству в пользу всех времен и народов, но
бедствия Италии, конечно, в высокой степени подорвали
продуктивность этих сил. Все, чего не дано было совершить искусг
* В более неподходящее время (лат.)
331

ству того времени, вероятно, будет уже недостижимым для
искусства белой расы.
Франция появилась, охваченная прежде всего откровенным
желанием добиться признания действенности наследственных
прав, и в первую очередь Карл VIII с его анжуйским пергаментом,
а затем - Луи Орлеанский (в действительности Рабоданг), со
своими миланскими претензиями на права его бабки.
Тем самым они вспугнули испанского зверя. Таким образом
открылась сцена для испанско-французской борьбы за
существование, которая хоть и частично, но постоянно проходит на
итальянской почве, ставя своей целью захватить различные области
Италии, пока около 1555 г. французы полностью не изгоняются из
страны.
Сверх того они упускают значительно более близкое и важное
приобретение: Нидерланды. Карл VIII жертвует в 1493 г. Артуа и
Франшконте для того, чтобы уверенно приступить к своему
итальянскому походу; позже Франция не получает важную
французскую Фландрию вплоть до устья Шельды, где когда-то
французские короли одерживали победы при Бувине, Роозебеке и др.
Можно ли в этом случае ставить в вину Филиппу II то, что он
всячески поощряет и использует в своих интересах расстройство
Франции в религиозных войнах?
Франция вновь вступает в Италию при Ришелье, при
Людовике XIV, во время войны за испанское наследство, затем при
Людовике XV, Директории, Наполеоне и т. д., пока, наконец, при
существенном участии Франции, в Германии и Италии не
возникают огромные национальные объединения, с которыми ей уже
нелегко будет тягаться в будущем.
Было бы интересно подсчитать сумму того энтузиазма, который
испытала именно французская нация, nota bene, а не ее
предводители, исключая не только страдания Италии, но и унижения
французов после стольких их отступлений из этой страны.
По всей видимости, сегодня можно говорить об окончательных
результатах такого подсчета, поскольку, скорее всего, все
французские вторжения в Италию прекратились навсегда.
Но в конечном счете остается один контрвопрос: Что
сотворили бы итальянцы друг с другом, если бы Европа оставила их в
покое?
44.0 папской власти
Папство притязает на роль третейского судьи между нациями и
властителями; оно призывает (хотя чаще всего втуне) к миру в
Европе, чтобы последняя объединилась против ислама, так, на-
332

пример, нам известно требование Бонифация VIII, обращенное к
враждующим королям (Англии и Франции, Анжу и Арагона).
После авиньонского периода и после схизмы она, по меньшей
мере, заново взялась за эту роль: Евгений IV разрешает между
Кастилией и Португалией спор за обладание Канарскими
островами, подобно тому, как Александр VI позже проводит между
ними меридиан через Атлантический океан. И Николай V также
издает буллы по вопросам португальских открытий.
Конечно, если Рим, обладая властью на итальянской
территории, впутывался в процессы, происходящие в целом мире, он уже
не мог соответствовать этим притязаниям, и все же, кажется,
Александр VI (во времена между Карлом VIII и Ферранте), да еще Лев
X попытались сделать, что могли. Но вместе с тем раскрывается и
наивность Льва X, когда он пожелал передать в 1513/14 гг.
Нижнюю и Верхнюю Италию Джулиано и Лоренцо Медичи.
Кроме того, власть церкви была высшей инстанцией в
вопросах веры и в делах, связанных с церковными наказаниями и
милостью.
А удалось бы папству, даже если бы оно повело себя
совершенно корректно, избежать нападок немецкой Реформации?
Особенно в тот момент, когда практика отчисления денег в пользу папы
стала предметом ожесточенного спора?
Опасной для авторитета папства была привычка прибегать к
духовным средствам борьбы, отлучению от церкви, интердиктам
и т. д. (Пий II включил обход разработок квасцов возле Тольфы в
число смертных грехов, которым нет отпущения!) Если однажды
привычный всем страх перед папской властью и преодолевался, то
на этом дело не только не заканчивалось, но его противники
приходили в ожесточение и набирали силу, предавая папу ответным
проклятиям, называя антихристом и т. д.
45. Италия и Европа, находящаяся за пределами Италии
В государствах, находящихся вне Италии, знать и буржуа были
социально разобщены между собой и это продолжалось еще
долго; у обоих были свои, чуть ли не разные, культурные традиции, а
каждое сословие в отдельности было не в состоянии создать
базис одной совершенной культуры. Что касается Германии, то
знать здесь одичала и тяготела к насилию, а бюргерство, хоть и
притесняемое со всех сторон, все же имело доступ к получению
разнообразных жизненных удовольствий.
Все княжеские дворы вне Италии были в то время не в силах
стать центрами общественной жизни своих наций, каким еще
раньше был известный своей пышностью бургундский двор. Во
333

Франции один Франциск I, возможно, создал центр социальной
жизни. Лишь отдельным дворам были присущи помпезность и
бурные удовольствия, другие же должны были оставаться более
сдержанными и сами желали этого.
Литературное образование, выходящее за рамки устной
традиции, за пределами Италии было еще в сущности подчинено
схоластике, которая представляла собой не способ исследования, а
скорее служила подпоркой для всего того, что и так получало
подтверждение посредством логических процедур. Подобным же
образом схоластика и ее учебные пособия господствовали в
инкунабулах, издаваемых вне Италии. Вместо естественных наук пышно
расцветали такие призрачные науки, как астрология и алхимия,
хотя в Италии они уже были близки к исчезновению.
Так называемые поэтические школы только тогда и начинали
свою жизнь. Далее, здесь и там в северных университетах
появлялись итальянские и наскоро получившие итальянское образование
учителя поэзии, риторики и юриспруденции, встречавшие
иногда сильное противодействие со стороны местных коллег. Цицерон
и Квинтилиан силой утверждались в качестве предметов для
изучения.
С жизнью чувств дело обстояло так, что религиозное
ощущение оставалось в тех или иных странах еще очень сильным,
но наряду с этим существовали и выпадающие из общей
картины небольшие мистические сообщества и отдельные
праведники.
Поэзия, выступающая не в качестве сохранившегося
народного поэтического творчества, а как часть литературы, появляется у
французов и немцев в одеянии манерного и чуждого для нас
лирического стиля. Наряду с этим проявляется и неуклюжая
насмешка, иногда в большей мере поучительная, иногда со
значительной долей цинизма. Не скрывались ли за этим какие-то
нежные чувства? Для наших дней эта литература обладает одной
лишь культурно-исторический ценностью.
Вне сферы итальянского искусства наиболее исполненной
жизни художественной формой была, возможно, поздно расцветшая
готика с ее роскошным декоративным стилем. В скульптуре и
живописи исчез прежний идеализм великих готических времен, а
гармоническая новизна еще не была обретена; в своем
построении человеческого образа и в манере повествования фламандский
реализм остановился на полпути, и именно свойственная ему
правдивость при передаче индивидуальности ярко выявляет этот
недостаток. Но рядом с неудачами и даже варваризмами в
картинах встречаются и отдельные прекрасные, глубокомысленные и
одухотворенные лица. С началом XVI в. на Севере рождается ве-
334

ликое и притом почти полностью самостоятельное профессивное
движение.
Таким образом, внеитальянская культура в целом остается еще
дисгармоничной, хотя частично и обладает скрытыми силами.
Италия же является страной единой общей культуры,
одновременно несущей в себе гармонию. Формы человеческих связей в
обществе достигают более высокого уровня, являя собой
отличающуюся от сословных различий общительность, и дух составляет ее
основное содержание.
Все то, что для остальных европейцев примерно в конце XV в.
было еще мечтой и предметом фантастических представлений,
выступало для итальянцев уже в качестве знания и свободного
объекта мысли. Фантазия же у них прекрасно ответвилась в поэзию и
искусство.
Пространство духа, воспринимаемое другими европейцами в
качестве весьма близкого и тесного окружения, было здесь
безмерно расширено благодаря интересу к идеальному постижению
римско-греческой древности, к Ренессансу в узком смысле
слова, к природе и человеческой жизни. Оно ведь и расширялось
благодаря всеобщей устремленности к знанию, исследованиям и
открытиям, которые не знали препятствий, порождаемых старой
схоластической системой, все еще тяготеющей над остальной
Европой.
Здесь не один дух познает мир и самого себя, но и душа
говорит другим языком с собой и о себе, и при этом украшает себя или,
скорее, раскрывает свою внутреннюю красоту.
Деспотизм большинства правительств наносит лишь
незначительный урон этому процессу. То, что Неаполь (с Понтано, Сан-
надзаро) и Сицилия только в малой мере причастны к этому
духовному движению, имеет вероятно, другие основания. Где-то
в иных регионах Италии остается возможность принимать
вполне допустимые независимые установки, более подходящие для
людей не слишком требовательных. Сами тираны и даже
некоторые папы стоят во главе движения, например, Лодовико Моро
и другие.
В центре событий находится республика Флоренция, как
главный очаг и место, где встречаются значительные культурные
ценности. Во Флоренции, даже если мы отвлечемся от деятельности
самого флорентийском государства, происходит чрезвычайно
сложное взаимодействие разнообразнейших сил в процессе
складывания высшей, гармоничной культуры.
Ее базисом, наряду с благоприятными физическими и
экономическими условиями, является и общая предубежденность
современников, что в этом городе возможно все и что в нем необходи-
335

мо обладать всем самым лучшим. Без господства этого
представления никакие мировые законы не смогли бы ничего сделать; оно
нашло свое выражение также и в том, что в Италии стало
крылатым высказывание: «не будь это столь превосходным, non s'usaria
a Firenze». Там находилась резиденция Медичи, появлялись
деловые люди из многих корпораций и государств, нанимавшие
художников и искавшие произведения искусства.
Таким образом, ученые, поэты, художники высокого ранга
могли сходиться вместе или расти во Флоренции; кроме того, в
качестве заказчиков или творцов произведений искусства
следует рассматривать мастеров из флорентийских колоний и
отдельных итальянцев, живущих на чужбине. Уже Бонифаций VIII
называл флорентийцев пятым элементом.
В поэзии итальянский эпос господствует в качестве
решающего, ведущего жанра, начиная примерно с 1450 г., подобно тому, как
лирика была ведущим жанром в XVI в. После Пульчи эпос
обретает все свои тона и краски: он исполнен высокого героизма,
полукомичен, созвучен времени и т. д.
Итальянский гуманизм, постепенно проникающий во многие
страны, уже производил впечатление на Европу. Многие
северяне учились в Италии и, возвращаясь, несли с собой новый образ
науки; из итальянской поэзии, наоборот, они привозили только
новолатинскую ее разновидность. На Севере на рубеже 1500 года
ничего не знали о Данте, за исключением, может быть, его de
Monarchia. От Петрарки и Боккаччо доходили лишь произведения,
написанные на латыни, не слышно было ничего ни о Пульчи, ни
о Боярдо, разве что о Баггисте Монтовано. Ариосто еще только
начинал творить.
В то же время большое влияние имели в Европе новые,
свойственные Италии государственные формы, ее торговые
учреждения и путешественники.
Но что в первую очередь следовало открывать завоевателям
Италии, так это ее искусство, тесно связанное с традициями
древности.
Прежде всего, это касается архитектуры, которая, в конечном
счете, уже выражала величественную и приспособленную к
потребностям человека мирскую жизнь, давая ему приют. Она была
призвана возводить не только церкви или одни лишь замки, но и
дворцы и виллы — все по единому плану, в
захватывающе-просторных, благородных и грандиозных формах. В гармонии со всем
этим архитектура стала искусством украшения. Она выступила, с
одной стороны, в качестве полной противоположности
сверхутонченному искусству европейского Севера, ас другой, -
совершенно приспособилась к новому стилю строительства, срослась с
336

ним и была готова к бесконечному распространению. Ее общим
свойством стала величественная ясность.
Затем нужно выделить скульптуру и живопись, в которых уже
можно было увидеть великолепие Леонардо и истоки творчества
Микеланджело. Эти два вида искусства чудесным образом
пробивали себе путь через все оккупации и интервенции в тех или
иных укромных уголках Италии (Луини в убежище под Сарон-
но!).
Искусство средневековья достигло абсолютного величия
побуждений, фламандское же искусство — правдивости в детальном
воспроизведении индивидуального начала. У Леонардо все
перечисленное сплавилось с чем-то более возвышенным, превратившись
в совершенную реальность, воплощающую в себе величие; земная
подвижная жизнь оказывается для мастера лишь внешним
образом и выражением иной, духовно активной жизни. Все слилось в
одном произведении: исключительная притягательность образа и
благородство идеи у Рафаэля; совершенное проявление жизни,
воздуха и света у Корреджо; и праздничное, величественное
бытие у Тициана; наконец, реальность доисторических, вне- и над-
мирных образов и событий у позднего Микеланджело, не говоря
уже о менее значительных творцах, которые все же кажутся нам
великими. И все это при почти полной независимости от
античного искусства!
Мы имеем дело с единственным счастливым случаем в
истории искусства, когда высочайшая красота и истина
чувственного явления упорно устремляются ввысь и утверждаются как
откровение высшей духовной жизни, а человеческое сознание дает
себе в этом отчет. Здесь надо вспомнить слова Микеланджело:
«Истинная живопись благородна и благочестива сама по себе,
поскольку даже усилия к достижению совершенства возвышают
душу к молитве, ибо она приближается к Богу и соединяется с
ним; истинная живопись есть отображение Его совершенства и
тень от Его кисти».
В эти же времена иностранных вторжений и оккупации
создавали свои произведения Макиавелли, Ариосто и Гвиччар-
дини.
46. Испания и Португалия
Даже после смерти Изабеллы (1504) и Фердинанда
Католического (1516) гранды остаются преданными короне. Тем не менее в
королевстве возникают внутренние неурядицы, поскольку высшая,
власть как таковая становится предметом споров, и в конечном
счете начинается восстание городских общин против нидерланд-
337

ских Советов (коллегиальных органов) Карла V. Но королевская
власть остается полным хозяином во всем, и после того, как
прекращается разделение сторон, она достигает своего высшего
обожествления. Все подавляет инквизиция, глава Медины Сидонии
несет ее знамя. Но кажется, что порабощение не воспринимается
в своем истинном смысле; тот же народ, от которого неслыханная
доселе предварительная цензура отделяет огромные области
мышления и знания, остается в других областях духа живым и
творческим, и даже в значительно более поздние времена творит свои
лучшие и вечные создания. Лишь в течение XVI в. к уже
существующим романам и лирике присоединились сакральная и светская
драма (последняя снова стала трагической и комической),
новелла и реалистический роман (нищенский роман). В своем
искусстве, которое в XVI в. все еще испытывало влияние извне,
истинный испанский гений приходит к расцвету лишь в XVII в., когда
нация уже умирала.
Во времена великих открытий и основания колоний Колумб
должен был опираться на единственно влиятельное и активное
начало, которое побуждало людей к деятельности: это было даже
не предвкушение удовольствий, а лишь простая жажда золота.
Возможно, в ней черпают свою силу все проклятия. Невероятное
расширение взгляда на мир сопровождается губительной
приверженностью испанской лени к деньгам и силе. Чтобы достичь их,
люди отваживаются на любую опасность и прилагают любые
усилия. Вплоть до завоеваний Кортеса в деяниях испанцев
человеческое начало заметно отходит на второй план по сравнению с
португальцами при Мануэле Великом. Его деятельность
полностью поглощают дальние плавания, но, тем не менее, его
призывы к крестовым походам доходят и до других европейских
властителей. Перед нами предстает более деятельный народ, который
хочет не просто наслаждаться и царствовать: кажется, что все, от
самого большого до самого малого, захвачены пафосом военно-
торговых плаваний, чтобы потом этот пафос был обобщен
великим поэтом. Впоследствии предводители и вице-короли
предстают как исключительно преданные и единодушные слуги великой
идеи, которая находит свое воплощение в образах королей; они
не подвергаются позору, как показывает пример Колумба, Баль-
боа и других.
Португальцы не открывали «новый мир», каким его застали
испанцы, хотя и присвоили себе часть этого мира в Бразилии,
натолкнувшись при этом на некую древнюю, и, в сущности, все
же неведомую им цивилизацию. Они встретились не просто с
дикими или полукультурными народами, но с культурным миром,
исполненным опасностей и населенным воинственными мусуль-
338

манами, с которыми снова встречались как с знакомыми,
активными своими противниками вплоть до далекой Индии. Начиная
с Васко да Гамы врата Востока были взломаны одни за другими.
И в завершение всего, только одна Португалия была неповинна в
разразившейся европейской войне народов.
47. Начало Реформации: общие соображения
Реформация способствовала серьезному изменению самого мира.
Прежде всего, нам следовало бы начать с вопроса об
«освобождении».
Прежний католицизм, когда он не испытывал существенного
давления, не препятствовал ни одной идее, даже кощунственным
атеистическим выступлениям, и в первую очередь не помешал
появлению реформационных идей.
Но церковь претерпела изменения (даже если отвлечься от ее
догматов) в иерархической структуре власти и в принадлежащей
ей форме собственности - ведь и то, и другое подчиняется
времени. (Поэтому тот, кто свергает и забирает себе власть и
собственность, все-таки остается насильником, пусть даже к результатам
его деяний и присоединяются позже здоровые силы).
В Европе же в целом у светских сословий, повсеместно
нуждающихся в средствах, отношение к церковному имуществу
было животрепещущим вопросом, а церковное государство
находилось в угрожающем положении вследствие образа действий
самих пап.
Реформация, как религиозное обновление, абстрагируется от
всей традиции средневековья; по-разному толкуемая Библия
остается единственным авторитетом, а реформационная теология
обнаруживает узкие места в доктрине оправдания.
Начиная с 1520 г. целью Лютера стало полное искоренение
католицизма. Он был отлучен; его противники, однако, были
названы «хулителями» Евангелия, а религиозная терпимость была
представлена как святотатство.
Реформаторы любили уподоблять свои деяния гневу Господню.
Не было пощады тем, кто хотел optimo jure* остаться верным
старой религии. (Но ведь того, с кем так обращаются, следует
уничтожить; там же, где это невозможно, мститель становится
ненужным).
Происходили бесчисленные преступления, цель которых -
заставить церковь отречься от установленной для нее
тысячелетней эпохи. Но значительная часть Германии оставалась вер-
* С полным правом (лат.)
339

ной католицизму или снова становилась католической, а во всей
оставшейся Европе католицизм утверждался в важнейших
странах и считал себя вправе принимать высшие меры
самообороны от Реформации и, безусловно, хотел отстоять свое
существование.
Кроме того, Германия заплатила в Тридцатилетней войне столь
дорогую цену за Реформацию, какую вообще трудно себе
представить. В целом же все закончилось очень плохо, тем не менее эта
отчаянная ненависть не смогла ничего изменить и по сей день:
ведь «другие» еще продолжают существовать и называть себя
также христианами.
За католическими «людскими уставами» следуют протестантские.
Реформаторы и «свобода»: Сегодня в протестантах видят
главным образом пробивную силу, и не из-за тех принципов, которым
она учила, но потому, что они разрушили католицизм, насколько
смогли. И все это делается при ничтожном обращении к их
учению, сопровождаемом жалким, по сути своей, его почитанием.
Протестантизм считается либеральным, но таким он стал только
тогда, когда перестал быть протестантизмом, и когда либерализм
и без того был навязан ему государством.
Реформаторы оплакивали «духовную свободу». Каждый из
них рассматривал свою догматику в качестве условия для
спасения души. Они горько жалуются на презрение к себе - и тут
внезапно теряют доверие к самому Лютеру. Их охватывает
ужас, потому что с наступившим обновлением веры вся их
этика вырывается на открытый простор (Бог— создатель зла и
тому подобного), в то время как народная фантазия и страсть,
впредь опирающиеся на одну лишь Библию или же на один
только дух, постоянно совершают все новые эволюции
(анабаптисты).
При этом, однако, сила, материально поддерживавшая
Реформацию, представляла собой всеобщий отказ от благих дел, от
милостыни, десятины, отпущения грехов, поста. Короче говоря, она
стала проявлением всеобщей распущенности, и в этом проявился
не просто отказ от аскезы, но сказалась прямая ее
противоположность.
Реформация есть вера всех тех, кто по своей воле больше
ничего не должен. Правда, при Кальвине, это стало
рассматриваться иначе.
Вскоре на передний план вышли самые худшие и
социально опасные элементы общества. Именно они толкали на
разрыв со всем, что уже исторически сложилось. По этой
причине и действовали среди них те, кто был захвачен страстью к
болтовне.
340

Даже после того, как улеглась буря Крестьянской войны,
сохраняло свою силу важное для всех разрешение на полную свободу
мышления и действия, которое распространилось также и на
земли, находившиеся под властью католических правителей. В 1532 г.
Тьеполо охватывает страх: в результате одного внутреннего
конфликта победители или бежавшие побежденные были охвачены
желанием вторгнуться в соседние страны.
Люди, стоявшие на более высоком духовном уровне, ощущали
в себе внутреннюю подавленность. Характерной чертой этого
времени становится отсутствие в человеке какого-либо возвышенного
состояния духа. Высшее образование не продвинулось (как это
считается) вперед, а отступило назад на десятилетия. Умолкли и
гуманисты.
Немецкое искусство погибало из-за иконоборчества,
вследствие отсутствия в нем высоких целей (его лишили
свойственного ему мифа), из-за участия наиболее значительных художников
в реформационном движении.
48.0 Лютере
Возможно, для Лютера первоначальными импульсами стали не
спекулятивные идеи, но чрезвычайно могучие основополагающие
ощущения, которые здесь и там встречаются у глубоких натур,
принадлежащих к древним высоким расам. Они чувствуют
исконную ничтожность всего земного и видят в нем — в зависимости от
своих способностей, от времени, места, происхождения, — образ
твари, отпавшей от Бога.
Лютер, заключенный в свою бренную (германскую или
монашескую) оболочку, которая придавала его духу внешнюю форму,
воспринимал ее как проявление греха. При этом его не
удовлетворяло обыкновенно принятое в его окружении средство от
греха, а именно покаяние; совершенно неприемлемым было для него
и формальное искупление, то есть, отпущение грехов.
Внешность Лютера описывает Кесслер70, увидевший его в
1522 г.: «Was er ainer naturlich zimiichen faiste, aines uffrechten gangs,
also da er sich meer hindersich dann furdersich naiget, mit uffgeheptem
angsicht gegen den himel, mit tiefen schwarzen ogen und brawen
blintzend und zwitzerlend, wie ain stern, das die nitt wol moegend
angesechen werden»*. (Кранах нигде не смог донести до нас
представление об этом).
* «Он обладал уверенной прямой походкой, склоняясь взад и вперед, с поднятым
к небу лицом, глаза его, глубокие, черные, смелые, сверкали как звезды,
настолько, что в них было трудно смотреть» (нижн.-сакс.) (Перев. ред).
341

Определяющим в характере Лютера было то, что вместе с
отпущением грехов его ужасала также и принятая практика благих
дел в их широчайшем проявлении. Но в пользу последних,
несомненно, всегда будут говорить некоторые естественные
человеческие чувства, которые он также попрал (вместе со всеми, на его
взгляд, бессмыслицами, практикуемыми в католицизме).
Для христианина является естественным (но, может быть,
именно поэтому теологически ложным?) покаяться в своих
ошибках, возложить на себя страдание, а далее - отказаться от части
своего имущества и удовольствий. Только оптимисты могут не
видеть этого. Более того, христианство даже налагает на себя
длительное покаяние в форме аскетизма, а ее-то Лютер и ненавидел
больше всего, после того как некогда с ней расстался.
Реформаторы вскоре увидели, что они потеряли вместе с
церковной практикой подаяния, и написали тогда свои программы
общественной благотворительности.
Но они сами стали бы жертвами собственного бессилия, если
бы княжеские и городские власти не обеспечили существования
прочного церковного организма, имея на то полное основание. В
сущности, власти вынуждены были далее взять под свое
покровительство и бенефиции, желая, вероятно, в какой-то мере
возложить обязательства и на священников.
49.0 немецкой Реформации: ее причины и духовные последствия
К числу притязаний новейших католиков относится идея того, что
корпорация, столь сильно обремененная временным
установлением, как средневековая иерархия, все же не должна подчиняться
законам всего временного, но обладает привилегией вечной
неизменности, находясь в окружении изменчивых вещей. А вот земное
имущество и власть, как они считают, преходящи. Но мы знаем,
что и сама церковь росла и постоянно изменялась. Она
возрастала приблизительно так, как должна была, согласно мнению
священников, расти религия бессмертия. Эта религия уже не могла и
не хотела выдавать себя за библейскую, отсюда неприязнь к
Библии, переведенной на национальные языки, что нашло свое
приблизительное выражение в правиле Хименеса: достаточно тех трех
языков, на которых высказано INRF. В этом отношении, может
быть, оказывало свое последующее влияние воспоминание о
лоллардах, которые то тут, то там продолжали свое существование
вплоть до XVI в.
* Аббревиатура от латинского выражения «Jesus Nazarenus Rex Judaeorum»
(«Иисус Назареянин, Царь Иудейский») (надпись на Распятии, монограмма
имени Христа).
342

Теперь остается только выбирать: что приведет к потрясению
церкви - постепенный отход от нее субъективно образованных,
современных людей, мирян, на личном опыте испытывающих
истины церкви, или же внезапный серьезный религиозный
кризис, да еще и связанный с финансовыми трудностями?
Как долго еще все это могло продолжаться, не будь индустрии
отпущения грехов при Льве X?
Контрвопрос: Как бы все это закончилось, не будь Лютера?
Несомненно, по отношению к церковному имуществу и в
особенности — по отношению к церковному государству, по всей
Европе вскоре наступили бы какие-то изменения, но сохранилась бы
львиная доля прежней догматики и иерархии, при которых едва ли
нужно было бы подавлять индивидуальное развитие отдельного
субъекта.
Все случившееся привело к определенным духовным
последствиям, помимо религиозных, - в любом случае, духовное
пробуждение и созревание затронули бесконечно большее число
отдельных личностей, чем раньше. А благодаря внедрению религии
во внутреннюю жизнь человека душевное начало получило
большее развитие, которое затронуло и более широкие круги общества
(?)71. Но вместе с приобретением этого, ставшего общественной
ценностью, достояния неизбежно было утрачено и много наивной,
примитивной силы. Подобным образом объясняется и факт
господства после Реформации бесцветной литературы и поэзии, и
ощущение гнета со стороны властителей. Последнее связано
прежде всего с воздействием новой догмы (оправдание верой),
которая будучи сама по себе тяжким бременем, оказалась
доступной далеко не каждому верующему. Она тяготела над сознанием
с более гнетущей силой, чем прежде это делал католицизм,
который в действительности допускал тысячу разных форм
приспособления к своему миру и, если угодно, обладал в высшей степени
либеральной практикой.
Обе церкви (ведь протестантизм заново пробуждает
католицизм к жизни), католическая и протестантская, становились
подавляюще догматическими и требовали, чтобы все люди,
вместе взятые, вновь стали односторонними, — и это после того
ощущения могосторонности и свободы, которым было
отмечено начало XVI в. Позже протестантские страны стали очагами
«свободы духа»72, но не потому, что были протестантскими, но
вследствие того, что исповедовали протестантизм без особого
усердия.
Степень последующего восполнения утраченного не поддает^
ся измерению: невозможно оценить масштабы реализации
исторически предпочтительного в процессе замедленного развития.
343

Можно было бы вспомнить и о том, как Реформация, а с
католической стороны — одновременно и Контрреформация —
подвергли Ренессанс ревизии и поставили его себе на службу.
Шиллер в письме к Гёте от 17 сентября 1880* года в связи с
выходом книги К.Л. Вольтмана «История Реформации»
называет историю реформационного времени «материей, которая
тяготеет по своей природе к мелким, жалким подробностям и
передвигается бесконечно замедленным ходом». Он считает,
что самое важное состоит как раз в том, чтобы «скомпоновать
из нее большие плодотворные структуры и с помощью
нескольких важных штрихов добиться появления в ней духовного
начала».
50.0 Реформации: протестантизм и традиция. - Нетерпимость нового учения
Ссылка на одну лишь Библию отклонялась католиками на
основании весьма красноречивых доводов. Глапион, например,
говорил: «Библия есть книга, подобная мягкому воску, который
можно разрывать и растягивать по усмотрению каждого; кто-то
может выразить готовность вывести из отдельных слов Библии
еще более удивительные вещи, чем это сделал Лютер; нам же
следует принимать к сведению обычаи, устоявшиеся в церкви
с давних времен»73. Для того, чтобы иметь право выдвигать
некий возвышенный взгляд на ход Реформации и опираться на
него, нужно подавить психологический опыт всех времен и
народов. В самом деле, можно было без труда доказать, что
полное абстрагирование от более ранних форм церковной жизни,
от традиции представляет собой акт несправедливости и
безрассудства: ведь христианская истина складывается одновременно
и из Библии, и из традиции — из духа и его жилища, которое он
сотворил себе в более ранние, исполненные религиозной мощи
времена.
Протестантизм, став достаточно зрелым, смог постепенно
создать и утвердить свою собственную традицию; достаточно было
времени жизни двух поколений, чтобы и здесь сложилось то, что
не вызывало в дальнейшем никаких сомнений; сравнительно
быстро сформировалась и массовая привычка.
Но когда теология протестантизма начинает перегружаться
«научностью», он заболевает от этого и демонстрирует способность
превращаться в рационалистическую доктрину.
В XVI в., однако, старое и новое предали друг друга взаимному
отлучению. (Часто они также выдавали свой собственный гнев за
* Опечатка в немецком издании: следует читать - 1780 г.
344

гнев Божий). Тот, кому приходилось терпеть меньшинства
иноверцев, мог полагать, что тем самым он навлекает на себя и на
свою страну Божий гнев: ведь меньшинства были не просто
«неверующими», но и «хулителями».
Себастьян Франк так выразился о евангельских
территориальных церквах: «Каждый верит, что пользуется симпатией у
начальства и должен молиться местному Богу. Если умирает государь и
приходит другой распорядитель веры, то скоро изменяется и
слово Божье».
Еще в самые ранние времена, в 1520 г., Лютер выпустил самые
резкие, уничтожающие воззвания против католицизма и
потребовал полного упразднения и искоренения всего старого. Католики
сразу же оказались в состоянии войны не на жизнь, а на смерть в
борьбе за самосохранение. Уже в 1520 г. папа стал для Лютера
Антихристом, на существование которого будто бы содержатся
намеки в 2 Фессал. II, 3. Еще гуситы прилагали термин
«Антихрист» к папе.
Вскоре и церковная власть протестантского государства
принесла с собой ipso facto преследования и уничтожение, или же
изгнание католиков, проявляя необычайную жестокость по
отношению к тем, кто optimo jure хотел сохранить прежнюю веру.
Учение об оправдании верой в его лютеровской редакции
отклоняется в это время всеми выдающимися
протестантскими теологами — Меланхтон писал в 1531 г. своему другу:
«Поверь мне, спорный вопрос о привилегии веры темен и
труден»74.
Германия заплатила за Реформацию такую дорогую цену,
какую трудно себе представить. Все, что можно было спасти из
католической доктрины по сравнению с ужасно замкнутым и
агрессивным характером нового протестантского учения, это новое
учение совершенно не принимало и считало себя вправе
предпринимать любые ответные меры против католицизма. Отсюда
берут начало Контрреформация и Тридцатилетняя война. Когда
же ответные меры были осуществлены, то память о
притеснениях времен Реформации жила еще у внуков тех, кто участвовал в
них.
Принятие на себя господства над церковью является одним
из величайших шагов к всемогуществу, который когда-либо
могло совершить государство. В католических государствах это
происходило в косвенной форме - посредством назначений на
должности и обложения налогами духовных лиц, у
протестантов же - совершенно прямо и открыто. Насколько далеко
может распространяться власть такого государства над душами
людей75?
345

51.0 Реформации: обоснование так называемой «духовной свободы»
Сегодняшняя радость по поводу того, что Реформация заложила
основания так называемой «духовной свободы» исходит из
тезиса, будто реформаторы были мощной силой, направленной
против любого авторитета в пользу отсутствия любого ограничения. В
действительности, так уже в то время думали многие, только
данное представление вызывало отвращение и отчаяние у самих
реформаторов, которые рассматривали созданную ими догматику
как условие для всякого душевного спасения.
Впоследствии правительства помогали им при создании
прочных конфессиональных форм, но только после того, как сами
оставили за собой церковное имущество, с целью отстоять его. И
городские, и княжеские правительства были теми, кто реализовал
и утвердил твердые формы вероисповедания, поскольку сами по
себе реформаторы, без всякого сомнения, вступили бы во
взаимные конфликты .
Народ же, приняв участие в реформационных процессах,
вначале получал огромное удовольствие от падения нравов.
Если бы в реформаторах не видели носителей наступательной
силы в борьбе против самого значительного, а тем самым implicite* -
и всякого авторитета, не много нашлось бы желающих что-либо о
них узнать, поскольку их систему верований с трудом принимают
даже самые набожные.
Если бы кто-нибудь смог открыть людям завесу над будущим
и показать его им, то какую цену еще раз через столетия согласны
были бы они заплатить за все, что когда-то с такой ребяческой
легкостью получили?
Силы, подобные Реформации, всегда обманываются,
захваченные восторгом мгновения, полагая, будто они одни в этом мире.
После отрезвления и внезапного удивления следуют возгласы
проклятий — ведь оказывается, что от старины сохранились не только
довольно значительные остатки, но и что она набирается новых
сил, потому что укоренена в глубинах человеческой природы.
Однако в недалеком прошлом у людей не возникало даже
искры желания немедленно уничтожать древние верования путем
запрета, преследования, изгнания и т. д., даже когда
соответствующие правительства и обладали достаточной властью. Это стало
бы чем-то отвратительным, привело бы к отчаянию миллионы
людей, и даже не имело бы никаких правовых оснований.
Религии в прошлом тоже действовали по-иному: христианству в IV веке
понадобилось достаточно много времени, чтобы перейти к пресле-
* Неявно {лат.)
346

дованию язычества, поскольку стали играть свою роль
религиозные стимулы. Но произошло это тогда, когда язычество стало
совершенно безопасным. А конфискаторы со стороны реформаторов,
наоборот, сразу же проявили свою исключительную жестокость.
Конечно, ценности и различные подношения в языческих храмах
выглядели бы мусором по сравнению с той добычей, которую
могли захватить реформационные власти. В этом и заключается
горькая правда проводимых ими актов насильственного внедрения
протестантских проповедей и причастия в жизнь: ведь в
противном случае они могли бы остаться без добычи.
Хотя и сами реформаторы всеми силами помогали властям с
помощью своего учения, согласно которому они навлекли бы на
страну Божий гнев, если бы и далее терпели идолопоклонство. Но
не будь здесь замешан интерес в защиту конфискованного, их
вопли не были бы услышаны.
Опасности и возможность самопожертвования с самого
начала подстерегали в Германии только тех, кто держался прежней
церкви. Гуттеновская фраза «jacta est alea»* кажется смешной.
Иное дело — во Франции, где новообращенные подвергались
величайшей угрозе смерти.
52.0 Реформации: массы, мотивы их поведения и последствия совершенного. -
Лютер
Значительная часть населения, несомненно, без труда примкнула
к реформаторам: было приятно немедленно отказаться от
молитвы, покаяния, прекратить соблюдение поста, не знать обетов и
отпущения грехов, и, как надеялись, не платить больше никакой
десятины (ведь крестьяне никогда не были свободны от нее).
Реформация, возможно, имеет огромную притягательную силу для
всех, кто по своей воле больше ничего не должен.
Бонивар76 везде подчеркивает это: Реформация
воспринимается огромным большинством как антипод аскезы (Ce monde est
faict a dos d'asne**; если мешок перевешивает влево, а ты хочешь
укрепить его посредине, он падает вправо). Насколько же иным
было воздействие христианства на людей в самом начале его
истории: новизна, собственность брошена к ногам апостолов; и
напротив, нынче — «nos evangelistes de taverne»***. Худшая часть
населения вышла на передний план. В эпоху реформационного
перехода грубому насилию подвергались священники и им подоб-
* «Жребий брошен» (лат.) - изречение Цезаря.
*" Этот мир сотворен с ослиной спиной (франц.)
'** «Мы - трактирные евангелисты!» (франц.)
347

ные. Где же еще проповедь Евангелия сопровождалась
улучшением жизни, если исключить en la val d'Engroigne (вальденсы) et
nostre ville de Genève»*? Но и здесь случилось то же, но позже и с
большими усилиями, поскольку вначале участвовало «peu de gentz
de bien», но скорее, речь шла о «les plus débordez»**. Это
происходило в городе и в десяти часах ходьбы от него, при жестоком
обращении со священниками и монахами и т. д., из одной лишь
ненависти к церкви, а не из любви к Евангелию, иначе эти люди начали
бы свои реформы с самих себя (Реформация делала главные
успехи не благодаря своему позитивному учению, но через отрицание
предшествующего — без этого нельзя было бы завоевать массы).
Возможно, в целом у реформаторов было очень тяжело на душе
среди разгулья народных масс, алчных властей, рядом со своими
жалкими коллегами (свежеиспеченными пасторами всех мастей),
и при взгляде на себя со стороны. Это были анабаптисты, что
значит - рвущийся вперед специфический дух Реформации, стойкий
призыв, звучащий из тьмы. Страшные проклятия в сторону
папства, возможно, обладали частичным эффектом, поскольку
насильно лишали скрытого соблазна к возвращению. Но с какой
охотой сохранил бы Меланхтон хоть какие-то свои отношения с
прежней церковью!
Вместе с Реформацией в людях пробудились разнообразнейшие
духовные порывы: разрыв со всем историческим - ведь когда
обрывалась связь со столь обширным историческим наследием, то (для
многих) исчезали границы. Далее, пробудились осколки
всевозможных прошлых ересей, пребывавших до того в тени.
По осознанному или неосознанному представлению Ланга77 в
действительности преемником Реформации должен был сразу же
стать реформационный союз. Только без быстрого появления
догматически прочных и ортодоксально настроенных церквей все это
разрешилось бы в сумятицу, баптизм, общение с духами и т. д.
(вместо «просвещения» свое место мгновенно занял бы баптизм), во
всеобщую рознь, а ситуацией легко и полностью завладела бы
реакция (которая позже показала свою силу!).
Здесь и там мечтатели берут свой оптимистический разбег,
чтобы соединиться в единый Божий народ со строгой дисциплиной,
как когда-то это сделали гуситы. Но у реформаторов еще
слишком мало единодушия, а с опытом Мюнстера они ознакомились
слишком поздно.
Благодаря вопросам об оправдании, благих делах, несвободе
воли и им подобным вся этика отправилась в свободное плавание.
* «Долину вальденсов и наш город Женеву» (франц.)
* «Немного добрых людей... самые распущенные» (франц.)
348

Внезапно открылось, будто Бог сотворил и зло (Ганс Денк, а
также отдельные реформаторы, например, Цвингли, были
достаточно логичными, когда присоединяли к этому окончательное
блаженство злодеев и даже отвергнутых духов).
Многие были приведены в полное расстройство, обнаружив в
себе врожденную склонность к болтовне. Это были те, кого
подстегивал к пророчествам дух противоречия.
Но можем ли мы думать, будто Лютер и другие реформаторы
должны были действовать в соответствии со всеми статьями
придуманной нами программы? Ведь существовал именно этот
Лютер в его конкретном выражении, и никакой иной; нам надо
принять его таким, каким он был.
Жалуются на «твердолобость» Лютера — но без этой, не
способной на капитуляцию, твердолобости одного из людей, все,
наверное, могло бы повернуть вспять.
Учение Лютера об оправдании, являющееся новшеством по
сравнению со всей предыдущей церковью, фактически
упраздняется в настоящее время всеми, даже верующими
протестантскими теологами, или же толкуется таким образом, что
реформаторы и их верные последователи прокляли бы его как папистское
или арминианское понятие78.
53.0 Реформации: Власти - Конфискация имущества и догматизация -
Церковь и государство
Возникавшие тогда территориальные «церкви» были по сути лишь
центрами по взысканию имущества и по его конфискации, в
пределах которых новое духовенство устраивалось столь же
бедственно, сколь и в других местах.
Всякая вновь произнесенная проповедь вызывала бы все новые
и новые эволюции в религиозных представлениях, другими
словами, сразу же порождала бы внутренние расколы, связанные с
постоянным обновлением догматических разногласий. Тем самым
простой народ, постоянно сбиваемый с толку этими
нововведениями, с большей легкостью вновь вернулся бы к католицизму.
Лютер горько сетует на бессилие проповеди и религиозности вообще.
Новой церкви долго не доставало бы собственных сил для
создания архимедовой точки опоры, прочного знамени; ей грозила
опасность раствориться во множестве сект.
Но зато правительства были заинтересованы в захвате
имущества церкви и в усилении могущества власти. Со своим «quos
ego»* они и должны были создавать государственные церкви, из
* «Вот я вас!» (лат.)
349

которых ни народ, ни nota bene его духовенство уже не имели
права выйти, в то время как у знати оставалось много различных
возможностей для грабежа. Правителям важны были не догмы
сами по себе, а, пожалуй, одна прочно установленная догма,
ограждающая их граждан политическими и полицейскими
рамками. Видимо, они были еще более беспощадными к остаткам
католицизма, чем реформаторы (Альбрехт Прусский, Густав Ваза
и др. устанавливают смертную казнь за исповедание
католицизма, и делается это, несомненно, не на почве религиозного
фанатизма).
Целью правительств было прежде всего: усыпление больших
масс народа, который в своем упоении от вседозволенности,
характеризующей первый этап Реформации, и без того был в их
руках, а затем - лишение любого противника права на защиту, пока
в течение десятилетий это не становилось нормой жизни.
Правители срочно нуждались в твердом вероисповедании: ведь
в противном случае духовные лица снова повели бы споры между
собой, и каждый в отдельности утверждал бы свою правоту.
Последователи Мюнцера, баптисты и др. с их притязаниями на
власть в государстве и обществе выступали прямыми и опасными
конкурентами прежде всего для правительств, а потом уже для
протестантских догматиков.
Правительства нуждались в прочной догме, чтобы обеспечить
сохранность всего конфискованного. Без применения присущей
им воли протестантизм сплошь распался бы на мелкие части или
секты.
Твердая ортодоксия уподобляется оправданию грабежа.
Хотя в своем снисходительном отношении к жизни католицизм
был в высшей степени толерантен и не уделял специального
внимания умонастроению людей, но построенное им огромное
здание способно было выдержать многое.
И напротив, в протестантизме духовные лица не могли ничего
стерпеть и пропустить мимо ушей, а всякое уклонение от веры
порождало у властей страх за конфискованные ими огромные
богатства.
В высшей мере знаменательным является то, что большое число
выдающихся людей, после первоначальной симпатии к
нововведениям, вскоре отвернулось от них, например Пиркхеймер, Вице-
лиус и другие. Даже Рейхлин, хоть и осужденный в Риме еще в
1520 г., остался при старой вере и полностью отвергал начинания
Лютера.
Те же, кто внутренне страдал, а внешне все же сохранял
здравый смысл, разделяли настроение ожидающих, которые
рассчитывали на церковный собор.
350

Так, уже около 1520 г. Пауль Ланг пишет79: «То, что я до сих пор
сказал о Лютере, я говорил не assertive, но лишь admirative. Я еще
не ручался словом магистра, sed cum sim et ego more suspensus
multorum, quousque per oecumenicum, universale et generale concilium
quid in tarn ardua re tenendum sit, decretum fuerit, я всегда буду учиться
у a recte sapientibus, a пока все еще подчиняю все свои труды
Romanae ecclesiae judicio*.
Совершенно спонтанный, автономный характер проявил
впоследствии один лишь кальвинизм, который хотел господствовать
над теми государствами, в которых утвердился, и прежде всего
навязать им свою религиозную волю (например, в Шотландии он
смотрит на государство и мир как en bagatelle**). Он по меньшей
мере делает попытку создать некий возвышающийся над
отдельными государствами орган и собирает Synodus Dordracena (Дорд-
рехтский синод).
Лютер же, напротив, никогда не организовывал свою церковь,
зато сразу же оставил за отдельными светскими правителями
право придавать ей форму и обеспечивать ее дальнейшее
существование. Он учит, власти же принимаются за дело. Ведь они с
самого начала были рядом и завладевали церковным имуществом,
которое для них значило больше, чем оправдание и блаженство.
Правда, Лютеру, наверное, не хотелось, чтобы далее случилось то,
что должно было случиться. Он предполагал лишь, что князья и
городские власти будут только до определенного времени
воздвигать Евангелие и новую церковь, искоренять папство, но вовсе не
то, что они станут главными ведомствами и высшими судьями в
делах религии, учения и церкви.
Но он уже не мог выступить против этой наскоро
сложившейся практики, ведь если бы не участие правительств, то, начиная
примерно с 1525 г., Реформация в основном повернула бы вспять
в сознании самих масс. Во всяком случае, новообращенные
духовные лица подвергались насмешкам и отвергались народом,
если за них не заступалось государство. Правда, в спокойные
минуты Лютера могли посещать мысли о том, что власти дают
лишь незначительные гарантии сохранения своей
правоверности на будущие времена. Но он, напротив, был полностью
спокоен относительно откровенного (безмерного) подъема могущества
власти и был счастлив тем, что способствовал этому. Временами
он считал, что князья будут руководствоваться советами своих
* «не утвердительно...но с чувством удивления...но ввиду того, что я, как и
многие, нахожусь в неопределенности, пока не будет принято постановление по
этому трудному вопросу на основании экуменического единого и всеобщего
Собора...правильно мыслящих...суду римской церкви» (лат.)
*' На безделицу (франц.)
351

теологов, однако в действительности властелин сам выбирал себе
исповедника и сам утверждал или упразднял целые
теологические факультеты.
С другой стороны, стоит в этой связи снова обратиться к Дёл-
лингеру, который уже80 отмечал: «Церковь была полностью
включена в государство и рассматривалась как колесо в большом
государственном механизме. Кто со всей полнотой ответственности
выносил решения о самом благородном и, кроме того, о самом
неприкосновенном — о религии и совести, тому должны были
постепенно доставаться (если только он желал завладеть ими) и
все другие области жизни государства и народа. Вместе с
устройством консисторий в качестве самостоятельных, управляющих
церковной сферой учреждений, началось, соответственно, и
развитие бюрократии, княжеского и государственного
всемогущества, централизации управления».
Если что-либо и характеризует современное государство,
так это его ненависть и беспокойство, вызванные
необходимостью мириться с фактом существования такой религии,
которая имеет связи, выходящие за государственные границы, и
принадлежит к некоему целому, над которым государство не
властно. И все же вплоть до XVIII в. оно претендовало по
крайней мере на право владеть даже самой религией, чью
церковь оно включило в число своих служащих. С тех пор оно
стало другим.
Государство обладало прежде всего тем преимуществом, что
сумело смешать в одну массу лютеровскую ортодоксию,
владение церковным имуществом и политическое всемогущество.
Если, однако, со временем что-то одно из них и выпало, то
очевидно, что это была в первую очередь лютеровская
ортодоксия.
Фактически огромная власть государства над церковью в
XVI в. проявила себя сразу; никто не был в состоянии очертить
какие-то ее границы. Позже они сами обнаружились в практике
жизни.
Протестантизм возник как государственная религия, и когда
государство становится религиозно нейтральным, эта религия
оказывается в сомнительном положении.
Установление господства над религиозными конфессиями
стало величайшим шагом к всемогуществу, который государство
совершило в прошлые времена. С католической стороны его
повторил Людовик XIV. Прежнее утрированное представление о
всемогуществе государства, вызванное теориями революции, не
смогло бы столь легко сформироваться, не будь
предшествовавшего ему цезарепапизма.
352

Brachium saeculare, некогда призываемая католической
церковью с целью проведения отдельных экзекуций, стала a priori
госпожой протестантской церкви.
Конечно, вначале протестантская церковь не желала этого, но,
получив передышку в пылу борьбы, она должна была понять, что
все-таки попала в руки государства уже в тот момент, когда
разрешила браки духовных лиц!
54. Происхождение территориальных церквей81
Когда кальвинизм утверждал в Женеве, Шотландии и в других
местах господство религии над государством и возможность
экуменических деяний, подобных синоду в Дордрехте, когда Цвингли
в Цюрихе стал непосредственным руководителем государства,
когда лишь секты более позднего происхождения утвердились за
пределами государства, — даже тогда Лютер не мог или не хотел
организовать в Германии церковь: он учил, писал и проповедовал.
Не следует видеть в князьях и государственных властях особые
образцы для подражания, учитывая, какими они в
действительности были; об этом же говорят и вечные законы психологии. В
противоречии с духом новой догматики, моральные устремления этих
людей остались такими же, какими были и раньше, то есть,
исполненными жадности к конфискациям.
Они создают теперь столько же отдельных территориальных
церквей, сколько и центров для изъятия имущества; при этом
часто им приходится делиться доходами со знатью, жившей до
этого за счет бенефиций, и все эти объединения сразу же
превращаются в догматические центры. Народ и духовенство
больше уже не имели права покинуть церковь, чтобы вновь не
поставить под сомнение права на имущество, приобретенное
путем конфискации. Поэтому всякое уклонение от веры
вызывало страх.
Из этого, a, nota bene, не из фанатизма, берет начало
(разумеется, в созвучии с реформаторами) и абсолютная нетерпимость к
католикам82 — это имеет значение в большей степени для
Цвингли quâ (как) политика, чем для Цвингли quâ реформатора.
Наряду с этим князья и городские власти дотировали (в достаточно
жалкой мере) и новые церкви.
Если представить себе реформаторов, существующих без
контроля властей, то благодаря своим новым спорам они вызвали бы
раскол, из-за чего народ был бы окончательно сбит с толку или
пошел бы на попятную. Они не были в состоянии сами обрести,
архимедову точку опоры, держать в своих руках надежное, общее
для всех знамя.
353

Но властители были заинтересованы в отуплении масс, в их
привыкании к сложившимся порядкам, в длительном сохранении
статуса беззащитности своих противников. Они спешат с
утверждением прочной конфессиональной веры и принуждают к
согласию тех духовных лиц, которые в противном случае стали бы
дискутировать между собой. Сторонники Мюнцера, анабаптисты и
другие сходные с ними движения были конкурентами в первую
очередь для властей, а потом уже для священнослужителей.
Отсюда и спокойная уверенность, с которой они ведут дело. Только
конфискации и связанные с ними интересы поддерживали
жизненные силы немецкой Реформации, лишь они придавали
упорство тем политическим силам, на которых она держалась.
Так, без явно выраженного согласия Лютера власти стали
верховными вероучреждениями. У него не было уверенности в том,
что в будущем правоверность их и их государств будет постоянной
и незыблемой, но лишь оставалась надежда, что они будут
следовать советам своих теологов83.
В итоге, священнослужители, оставленные народом,
оказавшиеся в зависимости от государства из-за разрешения на брак,
должны были объединиться в одну организацию, вместо которой они не
смогли создать свою собственную. Католицизм же свою структуру
сохранил! Территориальные церкви представляют собой громадный
шаг в сторону государственного всемогущества, шаг к цезарепапиз-
му. После этого началось усиление властей, хотя его последствия
получили свое полное развитие лишь на протяжении столетий.
В Англии той эпохи мы замечаем значительное возвышение
королевской власти; в Швеции это стало возможным лишь
вследствие Реформации.
Но преобладающая в современную эпоху теория объявляет
абсолютную и всестороннюю власть государства в качестве главной
цели бытия. Только эта власть не привыкла делать человека
лучше, а тем более — счастливее именно в силу внутренней своей
ненасытности.
А вот для немецких князей возрастание такой власти как раз и
превратилось в могущественнейший инструмент проявления их
политической воли в противовес императору и империи. Он стал характерной
особенностью тех времен, когда сословие, правившее до этого
совместно с князьями, было упразднено, а они унаследовали его
собственность. Могло ли случиться, что чем-то подобным были одержимы в
XV в. при своей враждебности к Людовику XI французские крупные
вассалы? Ведь писал же Миконий в 1542 г. из Базеля Кальвину о
«заразной догме профанов», согласно которой Senatus ecclesia est*.
* Сенат есть церковь (лат.)
354

Лютеранские власти выразили бы протест против общих
синодов и против всех совместных организаций и силой
воспрепятствовали бы проведению собраний такого рода, видя в них вызов
своему господству. Лютеранское католичество так и не смогло
родиться на свет, в то время как у кальвинизма были
предпосылки к появлению чего-то подобного. Прямо в связи с этим можно
было бы привести и чрезвычайно красноречивое письмо Лютера
к курфюрсту Иоганну от 22 ноября 1526 г.
55.0 Реформации, начиная с 1526: неизбежность цезарепапизма
Миконий писал из Базеля Кальвину в 1542 году, что профаны
выдвинули догму valde turbulentum et pestilens* a именно: «сенат
есть церковь»; они присвоили себе право на отлучение. Всю
прежнюю папскую власть в настоящее время они передают в
распоряжение магистрата, выставляя в качестве довода то, что
Моисей как светский властитель отдавал Аарону свои распоряжения,
а Давид и другие набожные цари повелевали левитами. Почему
подобное не может происходить и в новом союзе? Кальвин
внутренне кипит, когда, к примеру, Совет Берна позволяет себе
выносить высшее определение веры. Но ведь именно в начале
Реформации власти получили свободу действий, и никто не протестовал
против этого.
Народ рассматривал женатых священников не иначе, как
живущих в конкубинате, и жалобы реформаторов на
пренебрежение к духовному сословию имели, в частности, названное
основание84.
Протестантское католичество так и не появилось на свет;
даже кальвинизм лишь единственный раз добился организации
Synodus Dordracena (Дордрехтский Синод), хотя исповедующие
его страны позже значительно теснее были связаны друг с
другом в религиозном отношении. Лютеранству, напротив,
знакомы исключительно территориальные церкви (частью очень
маленькие). У него не было ни средств, ни воли, чтобы сложиться
в некое большое сообщество, и оно в слишком значительной
мере стало делом отдельных правительств; последние же, без
сомнения, запретили крупные синоды и подобные им организации
как покушающиеся на их господство. Цезарепапизм,
практикуемый отдельными правительствами, является врагом всякой
общности.
С этих пор протестантизм как религия не в состоянии
выдвинуть своей волей авторитет, обладающий всеобщим влиянием.
* Смутную и весьма заразную (лот.)
355

56. Реформация в наступлении: Реформация и судьба искусства
Здесь нам следует попрощаться с немецким искусством,
которое, кажется, именно тогда было захвачено восторженным
энтузиазмом в преддверии предначертанного ему апогея. Все
знаменитые художники, начиная с Дюрера, стояли за Реформацию,
и это имеет, возможно, под собой то основание, что они
ненавидели высший клир, который растрачивал свои безмерные
дотации на что угодно, но только не на закладку алтарных
произведений.
Реформация лишила искусство не только его основных
объектов, но и истинной наивности, которая, скорее всего,
утвердилась бы вследствие одного только проникновения Ренессанса в
Германию. Все выглядело так, как если бы грекам в эпоху
высшего расцвета их искусства запретили изображать их мифы и
оставили в нем только портрет, рассказ, жанровую картину
(сравним запрет на образное изображение в исламе). Усвоение
Ренессанса и слияние с великим итальянским искусством были
бы вполне доступными еще здоровым немецким силам, и речь не
шла бы о половинчатом стиле, какой сложился в Нидерландах.
Ко всему добавилось и открытое уничтожение икон во многих
регионах85.
Если лишь ничтожно малое число людей способно было
проникновенно и серьезно прилагать свои усилия для достижения
внезапно поставленной цели — наполнения религии утонченным
этическим смыслом, когда во внешней жизни, окружавшей их,
происходило ожесточенное столкновение интересов, то у этих
образованных людей, на помощь которых обыкновенно опиралось
искусство, складывалось ощущение внутреннего гнета и робкая
сдержанность в образных представлениях. Если же против
изображений нельзя было возразить никакими разумными доводами,
что показали, например, Цвингли и Лео Юд на главном диспуте в
Цюрихе в 1523 г., то возражения звучали следующим образом:
допустимость изображений нельзя вывести из Писания,
следовательно, их надо изгнать.
Решающим было то, что на номинально оставшихся
католическими территориях протестантизм фактически на протяжении
десятилетий господствовал над душами, по крайней мере, не
крестьянскими. Глубоко ли он проник, значения не имеет;
действительный застой в церковном искусстве проявился и здесь,
поэтому с началом Контрреформации тотчас взяла верх итальянская
художественная традиция.
Изменения в умонастроении людей очень заметно проявляются
в портрете. К началу XVI века среди художников и творцов над-
356

гробных скульптур господствует сила и искренность, но с 1530
года проявляется общая подавленность и беспокойство.
Строительное дело и декоративное начало в немецком
Ренессансе показывают, что сами по себе художественное чутье и
страсть к украшению жизни еще не угасли.
Впрочем, перед Реформацией немецкий гуманизм (несмотря
на отдельные реверансы в сторону Дюрера, когда каждый,
наверное, с охотой желал бы заказать у него свой портрет) был скорее
враждебен искусству или же полностью отчужден от него, как это
было свойственно философам древности. Эразм проповедует86 по
поводу роскошной могилы Томаса Бекета и мраморного
великолепия Чертозы в Павии свою пресную «благотворительность»:
следует подавать деньги беднякам, могилу святого вполне
достаточно украсить цветами. (Тогдашние бедняки скорее проели бы
соответствующие деньги, и у нас не было бы Чертозы и т. д.)87.
Затем он вообще выступает против украшения могил знати в
церквах.
57. К вопросу о положении католической церкви: непосредственное влияние
Реформации
Уже в своих сочинениях 1520—1521 гг. Лютер вырыл между собой
и церковью пропасть. Он отверг всю традицию и всякий
авторитет. Он требовал уже не реформы управляющего центра и органов
жизнедеятельности церкви, но разрушения всего ее организма,
упразднения культа и многих таинств; он оставил только
проповедь.
Ярость реформаторов по отношению к прежней церкви
вышла наружу фактически еще до того, как последняя попыталась
прибегнуть даже к самым незначительным репрессиям против
них. Эта ярость не является эффектом преследования, а скорее,
следствием частичного самоослепления. Фактически в тех
странах, где победила Реформация, сразу же начинаются
колоссальные грабежи.
Католические князья, духовенство и народы с самого начала
знали, что как только их противники обретут достаточную силу,
они прибегнут к полному угнетению всех католиков, — ведь во всех
полемических произведениях реформаторов содержались
требования уничтожить прежнюю церковь. Поэтому и католическая
сторона сделала ставку на борьбу за самосохранение, которая, как
известно, не предполагала ограничений в выборе средств.
Возможно, в минуты просветления протестанты должны были
предвидеть возможность возникновения такой самообороны,
поскольку еще сохраняли какое-то представление о характере ка-
357

толической церкви. Поэтому позже их концепция, требующая
искоренения католиков, стала основываться на следующем
заключении: если католики вновь придут к власти, то они, со своей
стороны, потребуют полного воздаяния.
Постулат о начале нового тысячелетия, служивший убежищем
католической религии и являвшийся коррелятом некоторого
усовершенствованного народного обычая, был у них похищен и
разрушен. И это происходило в Германии не только в разгар
трагической борьбы, но сопровождалось внезапными призывами ко
всеобщей распущенности, рядом с которой позитивная новая
«вера» значила очень мало.
Поэтому в странах, еще не захваченных Реформацией врасплох,
особенно во Франции, с самого начала наблюдается необычайная
решимость в применении безоговорочных репрессий по
отношению к сторонникам новой веры, и уже на основании всех
доступных католикам средств.
С самого начала народ служил властям, занимающимся
конфискацией, лишь при условии своего полного догматического
отхода от церкви — ведь всякое сохранение в новой вере
элементов старой так или иначе вновь ставило под вопрос оправданность
совершенного ими грабежа.
Смехотворным выглядит предположение, что власть, которая,
как правило, на протяжении всей истории человечества не
делала людей ни слишком благими, ни слишком счастливыми,
должна была совершить это чудо именно при господстве немецких
правителей в XVI в., и только на том основании, что эти
правители были протестантами. Наоборот, мы знаем, что все
традиционно настроенные люди вынуждены были с молчаливой
покорностью склониться перед правительствами лишь из-за того, что
в этот исторический момент правители избрали в качестве
своего орудия склонность масс к вседозволенности.
Однако приход Реформации означал для католической церкви
наступление ее высшего часа. Без Реформации она была бы уже
не способной к внутреннему преобразованию своими силами,
даже при самом глубоком понимании его необходимости у
наиболее честных прихожан. Сам святейший папа, окруженный
святыми кардиналами и членами курии, не смог бы изменить
общего состояния дел в церкви (погрязшей в мирских проблемах и в
обычных предрассудках); во всяком случае, это ему удалось бы не
больше, чем в свое время Адриану VI. Только страшная опасность
пробудила во всех странах те религиозные силы, которые
оказались способными начать Контрреформацию.
Но с тех пор в протестантизме непрерывно и спорадически
отчетливо проявляется беспокойство о том, что если события вновь
358

обретут свой естественный ход, католицизм снова возьмет верх, и
произойдет это не с помощью силы, но лишь по психологическим
причинам.
58. Цвингли и поздние времена Реформации
Реформация вызвала наступление таких времен, при которых
единоверцы стали друг для друга значительно более близкими
людьми, чем их соотечественники.
Кроме того, политически дерзкие решения и пренебрежение к
средствам их достижения были знакомы всем и раньше.
К этому прибавилось представление Цвингли и многих его
современников о том, что терпеливое принятие положения вещей,
не соответствующего их метафизическим понятиям, может
навлечь Божий гнев на целую страну. (Было ли такое представление
для Цвингли искренним? В конце концов, речь шла о его
собственном гневе.)
В том и заключалось его фундаментальное отличие от Лютера,
который в общем провозглашал: «Так долго этот мир уже не
простоит!», и не брал на себя никакой ответственности за то, что
делают с этим миром власть имущие, а заодно рассматривал гнев
Божий в виде постоянного бича, нависшего над людьми. Напротив,
Цвингли считал себя в религиозном и политическом отношении
ответственным за состояние дел в целом, или же заявлял об этом
в своих речах.
Наше предположение о том, что участие верующих в союзах,
выходящих за границы отдельных государств, рассматривалось тогда
как государственное преступление, не соответствует
действительности. Люди, живущие по разные стороны этих границ,
воспринимали все иначе.
В те времена не было возможности опираться на точное
исчисление народонаселения страны. Цвингли «верил» в то, что бедный
народ в пяти местностях католической внутренней Швейцарии
угнетается только своими владыками88.
Очевидно, что в Берне решения в основном принимало
правительство, поскольку слишком значительная масса сельского
населения оставалась католической, и поэтому горные районы
осмелились поднять мятеж. А разве в обычных фогтствах дело обстояло
совсем по-иному? По крайней мере, в Тургау и других местах, где
позже, после второго сражения при Каппеле, религиозное
насилие было прекращено, католицизм утвердился вновь, частично
своими силами.
Однако, когда дело доходило до войны, то Цвингли смело
принимал ее условия и не отказывался использовать общепринятые
359

тогда военные средства уже в Меморандуме от 1526 г., — совсем
как какой-нибудь командир императорской армии.
Его политические интриги, в сущности, были устремлены к
одной цели.
Он был оптимистом и хотел заложить основания для нового
порядка вещей на все времена. Его ясный рассудок говорил ему,
даже без специального обращения к истории, что известные нам
устроители власти, которые хотя бы чего-то достигли, все без
исключения мыслили точно таким же образом.
Что его погубило — так это иллюзия, до конца затемнявшая его
сознание, что он сможет увлечь за собой Берн. Он особенно
надеялся на это тогда, когда Берн, начиная с 1528 г., из-за участия Унтер-
вальдена в революции верхних земель, оказался в глубоком раздоре
с пятью другими местностями Швейцарии89. Здесь, однако, он
наткнулся на стену. Берн хотел при любых обстоятельствах сохранить
унаследованное им право на осуществление власти, которая была ему
ближе, чем вся теология. Долгое время он проводил политику,
полностью отвечавшую его интересам и соответствующую тому, что
было для него привычным. Притянутый буксирным канатом к цвин-
глианской революции, он утратил бы свой приоритет.
Благом было то, что Швейцария по крайней мере справилась с
этой проблемой своими силами, без привлечения иностранной
помощи, охотно предлагаемой с той и с другой стороны.
Цвингли поступал вполне наивно, категорически не желая, с
одной стороны, и дальше терпеть на земле Цюриха католическую
мессу, а, с другой — одновременно требуя от пяти местностей,
чтобы в них поддерживалась терпимость к «Слову Божию». Этот
пример показывает, как метафизик может увлечь за собой
государственного мужа.
59. Карл V и Франциск I
Каждый из них начал свое правление с доставшейся ему в
наследство, внушающей страх программы; и тот и другой вскоре
оказываются в финансовом отношении или на краю пропасти (Карл)
или в нужде, вызванной собственным или чужим легкомыслием
(Франциск).
Оба находились vis-à-vis с плохо оплачиваемыми солдатами,
которые были в состоянии ухватиться за первый попавший им в
руки залог, даже если таким залогом оказывался сам полководец
(в свое время не получившие жалованье швейцарцы Карла V были
готовы после битвы при Форонуово схватить его и отправить в
Швейцарию.) И цели войны, и политика постоянно оказываются
жертвами связанных с этим помех.
360

К установлению мировой монархии Карла явно побуждало то
обстоятельство, что его рассеянная по большой территории и во
многих местах уязвимая власть заставляла вновь и вновь
враждовать с Францией — возможным или действительным центром
складывавшихся малых политических сил. Эти малые силы
отчасти действительно находятся под угрозой, частью же считают себя
находящимися под ней. Франциск представляет собой некий
центр, а Карл — периферию.
Карл и Франциск должны были создавать видимость того,
будто они хотят защитить церковь, сами же втайне были исполнены
мыслей о секуляризации, которые в какой-то мере изгонялись из
их сознания лишь ценой чрезвычайных парциальных уступок со
стороны клира и папы.
Современное им государство всегда находилось в их руках, и
поэтому для каждого грабежа находились свои разумные
государственные соображения.
Будущее формирование Франции как национального
государства определялось в то время ее антагонизмом с габсбургской
Испанией, а раньше — с Англией. Впоследствии действие этого
правила ограничилось только коротким периодом существования
Лиги. Чрезвычайная внутренняя однородность и всесилие
королевской власти со временем превратились в знамя французской
государственности.
60.0 Карле V
I. Его власть оказывается в основе своей несчастной и
химеричной, не говоря уже о том, что по сравнению с размерами и
разбросанностью территории королевства денежных средств у него было
в высшей степени недостаточно — не могли же ропщущие
Нидерланды бесконечно платить за всех.
Его сложившееся в общих чертах стремление к универсальной
монархии или даже к верховному контролю над всей Европой
действует на многих его современников в высшей степени
раздражающе; противники считают себя вправе как на организацию
самых неожиданных союзов против него, так и на любые
нападения.
Он так и не смог никогда ни удовлетворить, ни успокоить
Францию, даже в 1540 г., когда по-видимому, уступил этой
необходимости и принял близко к сердцу политику коннетабля Мон-
моранси90.
Некоторое время он серьезно подумывал принести большую
жертву в пользу Франции и даже был расположен к тому, чтобы
передать Милан или Нидерланды одному французскому принцу,
361

сделав его своим зятем. Но Франциск всегда надеялся получить
Милан или еще что-нибудь и без согласия Карла. Если бы они
договорились, то подавили бы реформу церкви, и, конечно,
получили бы заодно возможность обуздать турок. При этом они
также положили бы конец существованию всех республик
(вышеназванное в основном входило в программу Монморанси).
Вместо этого Франциск I вновь связался с турками.
Усиливающаяся болезнь Карла делала его еще более
деятельным и воинственным, как будто он собирался в оставшиеся годы
вложить всю свою силу для нанесения решающих ударов,
чтобы иметь возможность окончательно рассчитаться с
противником.
Он дал увлечь себя в Шмалькальденскую войну отчасти из
настоятельного желания покончить с этим, частью же из глубокого
отвращения к реформе, которая так активно бурлила в
Нидерландах. Единственным реальным пороком всего замысла был его союз
с Морицем, позволившим себе бравировать протестантским
мировоззрением. Несмотря на позорное временное соглашение, у
Морица было слишком сильно искушение осуществлять
совместно с протестантами сделки против Карла. И такой человек, как
Мориц, легко пошел бы на союз с французами. К тому же, турки
вновь пришли в движение.
В дальнейшем, при осаде Меца, Карл сам проявил, может быть,
чрезмерное ожесточение, хотя и в этом случае он вел себя вполне
по-королевски и пристыдил своих противников, если их вообще
нужно было стыдить.
Напоследок, когда не удалась смена обоих родословных линий
королевства (был ли его отказ от этого вполне официальным?), он
снова прибегнул к идее раздела: второму, ожидаемому от
католички Марии сыну Филиппу, должно было достаться
англо-бургундское королевство.
Отречение в Брюсселе было самой патетической сценой его
жизни; в эти минуты он чувствовал и распространял больше
умиления, чем в какой-то иной ее момент91.
(А что произошло бы, если бы дом Габсбургов в 1519 г.
посадил на трон вместо Карла — Фердинанда и после этого все же
повел бы совместную войну против ислама? Только от одного
нужно было бы при этом избавиться: от тесной взаимосвязи Франции
с немецкими протестантами).
Во время брюссельского отречения, когда он признал, что
величайшие часы его счастья перемежались с многочисленными
превратностями судьбы, и поэтому он никогда не чувствовал себя
в полной удовлетворенности, зал был еще увешан траурными
тканями в честь Хуаны: не хватило денег для особого украшения це-
362

ремонии. По этой же причине Карлу пришлось ждать четыре
месяца до отъезда в Испанию.
При отречении Карла от престола земли Савойского дома и
лотарингские епископства оставались все еще в руках французов,
в то время как он, несомненно, удерживал Милан и Неаполь92.
II. Величайшим оправданием для Карла всегда будет его
противодействие исламу. Он мог в глубине своей совести постоянно
чувствовать себя опорой христианского мира и относить себя к
нему. Это отношение было предписано ему уже как королю
Испании и в полной мере - как императору; и даже если он
непосредственно приступил к разрешению этой задачи лишь около 1530
года, то его предыдущие войны все же должны рассматриваться
как подготовительные работы для ее осуществления. Правда,
собранных в его руках сил всего западного мира едва бы хватило для
войны с турками.
Намерение Карла повелевать церковью заставляет вспомнить
также и двукратные виды Максимилиана I на папство.
Двумя другими большими задачами Карла были: решение
церковной проблемы и борьба с домом Валуа и его союзниками.
Итальянцы, как например Контарини, подчеркивают его
серьезность, его понимание верности долгу, склонность к меланхолии
и крепкую память на обиды.
В Вормсе в 1521 г. Карл отчетливо дал понять князьям, что ко
многим другим своим коронам он желает добавить также и
императорскую, и не из корыстолюбия, а ради самой империи,
которая представляет собой еще только тень державы, а он хочет вновь
возвысить ее, посвятив этому всего себя. Для тех, кто
соблазнился его кандидатурой, уже одно это заявление могло внушить
опасения.
Некий Марино Джустиниани рассматривал в 1540 г. шансы
Карла в случае, если бы он сам взялся за реформы церкви93.
Вместо этого его постоянным желанием была реформа католического
клира, и именно в испанском, а не в немецком духе, —
несомненное влияние наследия Фердинанда и Изабеллы с их
реформаторской деятельностью.
Личность Карла ярко проявляется в том ответе, который он дал
своим придворным советникам. Когда однажды они привели ему
в качестве примера для подражания Цезаря, умевшего полностью
использовать свои победы, он сказал: «У древних была перед
глазами только одна цель - честь; у нас, христиан, их две - честь и
спасение души».
III. Заключительный итог: В конечном счете, Испания превра-г
тилась в великую державу и осталась ею все-таки благодаря
Карлу V. И сами испанцы, что бы с ними ни происходило, рассмат-
363

ривали себя как единственную великую державу. Необходимость
с величайшими усилиями отстаивать собственную территорию
появилась у Испании уже значительно позже Карла V.
61. Генрих VIII
Редкая для князей смесь: Генрих VIII представляет собой в одно
и то же время и олуха, и сатану.
Но ввиду существования отдельных отвратительных сил,
которые могли бы снова вырваться на свет, в высшей степени
желательным для блага целого может стать такое событие, когда
кто-то пригрозит им плетью. И этот субъект может вести себя в
зависимости от обстоятельств так, как ему заблагорассудится.
62. Густав Ваза
В отличие от Генриха VIII, Густав Ваза не унаследовал от отца
дисциплинированное государство и казну.
Просто он оказался на месте именно тогда, когда Швеции
понадобился предводитель, чтобы отразить датчан. Из соображений
высшей целесообразности он должен был выступить в качестве
короля — это диктовалось настоятельной необходимостью
мгновения, а Густав Ваза сумел им воспользоваться. Ему все же очень
помогло то, что Кристиан II был тоже изгнан датчанами, а это
означало избавление от необходимости вести войну с Данией;
важно было также, что Фридрих I Датский признал тождество своих
интересов и интересов Густава. Не нужно было вести войну за три
короны.
Особая исключительность его персоны позволяет ему многое,
прежде всего — делать все самому, не имея ни своего Уолси, ни
Томаса Кромвеля.
Он сразу же становится в полном смысле слова шведом. И с тех
пор Швеция сразу же обретает волю и переживает великую эпоху
своей военно-политической славы. Стало ли это время для нее
счастливым - на этот вопрос ответить трудно. Но все, что шведы
сделали с той поры, очевидно, целиком восходит к Густаву Вазе и
немыслимо без него.
Он, без сомнения, должен был являть собой прообраз шведа, в
котором нация смогла узнать себя.
Страшная сторона его натуры открывается только в связи с
присущей ему целесообразностью действий и не переплетена со
смертоносными брачными конфликтами, как у Генриха VIII.
364

63. Община избранных
Лютер построил свое учение по Библии, как он ее понимал, и
устранил из своей конфессии все папистское. Быть лютеранином
означало — быть исключенным из римско-католической церкви.
Правительства, примкнувшие к его учению, полностью
искореняли в своих областях все папистское. Их подданные впоследствии
постепенно перешли под власть нового церковного организма. Об
ином их поведении говорят горькие жалобы Лютера и всех
лютеранских реформаторов: прекращение деятельного служения
вызвало тотальное одичание паствы. Но Лютер надеялся приглушить
свою ответственность, отмечая то, что население оставалось
оторванным от папского влияния; все остальное он оставил в руках
Божиих и штурвалом уже не правил. После церковной кафедры
тотчас же вступает в действие мирское начальство, а не
контролирующие пресвитеры. Принуждение ограничивается по существу
обязанностью не быть больше католиком.
Но Лютер совершенно точно знал, что наряду со всем прочим
существует еще и учение об избрании по благодати, о
предопределении индивидуумов, базирующееся в основном на Послании
к Римлянам (IX), и он приступил к рассмотрению этого вопроса
в работе «De servo arbitrio»94.
Однако Лютер по меньшей мере более детально не вникал в
доктрину о небольшом числе, или, другими словами, о квоте
избранных, которая и придает такой угрожающий характер учению
о благодатном избрании.
Вновь крестящиеся желали представить себя избранным
народом, но их обращение к духу было анархистским, их цели
везде, где они смогли организоваться, были прежде всего
неупорядоченно материальными, а гибель — неизбежной. И все же Ганс
Денк учил об окончательном блаженстве даже проклятых, в том
числе самого Сатаны, и это было вполне логичным на фоне
воображаемой картины мирового царства. Последнее нуждалось во
άποκατάστασις απάντων* как в завершающей декорации.
Влияние Реформации на Европу в первые десятилетия было
немецким, лютеровским. Ее отличало учение об оправдании
верой; ее специфическим внешним признаком была отмена
деятельного служения; она принимала форму подчинения государству в
качестве территориальной церкви, где только могла.
Первые протестанты во Франции, Англии, Италии, Испании
так или иначе были или назывались лютеранами. Пропаганда
цвинглианства за пределами Швейцарии угасла после битвы при
* Всеобщее воскресение (греч.)
365

Каппеле. Дания и Швеция стали строго лютеранскими
государствами.
Только к концу 1540-х гг. в странах Запада дает о себе знать
новый дух: кальвинизм. Он становится Реформацией у тех
народов, которым немцы внушали антипатию. Его отличает учение о
предопределении, его специфической формой является община,
которая должна быть по возможности общиной избранных. Там,
где может, она овладевает государством или хотя бы по мере
своих сил ставит его в известность о собственной точке зрения;
через своих старейшин она ведает частной жизнью.
Далее, эта доктрина в значительно большей степени, чем
лютеранская, обнаруживает способность создавать общины в тех
странах, правительства которых силой поддерживают католицизм.
Кроме того, учение о «немногих избранных» с необходимостью
носит миссионерский характер, каким лютеранство никогда не
обладало.
Это учение борется во Франции и побеждает в Шотландии и
Голландии. В Англии против него выступает старая религия
лоллардов с собственным учением о немногих избранных.
Впоследствии, с 1547 г., прежняя Реформация вбирает в себя это новое
направление, но не дает ему полной свободы, а предполагает
введение строго организованной государственной церкви при
верховной власти короля. В противовес этому абсолютный дух
предопределения должен утверждать себя в виде секты (позднее
получившей название пуританской).
64» 0 Кальвине
I. Единственно решающим в кальвинизме является не догма, а, в
сущности, господство религии над государством.
Там, где господствует государство (это встречается везде в
лютеранских странах, в странах же с влиянием кальвинизма такое
явление характерно для Англии с ее верховенством короля, и в
Берне), население сносит это обстоятельство терпеливо, без
всякого душевного участия. И наоборот, если оно с этим согласно,
государство может удерживать свое господство.
Необычной выступает слабость лютеранства даже при весьма
значительном численном его расширении, что обнаруживается
всякий раз, когда оно должно пробивать себе путь без помощи
правительств, посредством одних лишь суперинтендантов,
синодов и других форм организации — например, в
немецко-австрийских землях. Очевидно, во времена Контрреформации, ему не
хватало для этого отчаянной решимости (исключая Верхнюю
Австрию в период Крестьянской войны в 1626 г.). Здесь протестан-
366

тизм имел на своей стороне сильное дворянство, самостоятельно
же существовал лишь среди определенной части городского
населения.
Можно заметить, что население областей Северной Германии
при выборе лютеранства приходило к согласию со своими
властями, прежде всего отказываясь от соблюдения поста и от
многого другого - то есть, в общем, через негативные акции по
отношению к старой вере.
Кальвинисты же, напротив, могут, организуясь снизу вверх,
создавать в областях с католическим правлением свои общины и
одну церковь благодаря внутренней движущей силе учения об
избранных: оно придает им необходимую решимость и прививает
смертельную, внушающую почтение ненависть к католицизму.
На этих землях самостоятельно складывалась пресвитерианская
форма организации церкви; в странах, где правительство не
оказывало ей помощь или оставалось еще католическим, община не
могла просто состоять из проповедников и слушателей; только
там, где проповедник несомненно принадлежит к роду избранных
членов общины, она действительно возникает и существует.
А если кальвинистская догма, кроме прочего, еще и совпадает
с народным духом, в высшей мере близким ей, как в Шотландии
и у английских пуритан, то тогда возникает полная власть церкви
над государством и гражданской жизнью. В противоположность
этому, мне всегда казалась сомнительной страсть к идее
предопределения у голландских масс в 1618 г. Шотландцы остаются
пессимистически настроенными и бедными, голландцы же хотят
стать богатыми и пронизаны мирским духом обогащения и
собственности (Да? Кальвинизм с его уверенностью в однажды
избранном бытии в сущности еще более удобен и утешителен, чем
лютеранство). Насколько убедителен пример сегодняшней
Северной Америки? Бешеная страсть к добыванию денег с трудом
уживается с верой в малое число избранных от века.
Выступление кальвинистов против католицизма с самого
начало исполнено больших проклятий и презрения, чем у Лютера;
католическая церковь здесь подвергается угрозе полного
разрушения, поскольку ее сущность видят в идолопоклонстве. В результате
соответствующие меры самообороны принимаются и со стороны
католиков.
Сомнительной стороной пресвитерианского устройства95 было
то, что оно далеко ушло от стремления сделать церковь
популярной; оно ведет к мучительной тирании и побуждает к оппозиции.
И суды нравов тоже всегда устраивались только в маленьких
городах и селах, где все знали друг друга. Выбранные из членов
общины старейшины, творящие суд над своими согражданами, под-
367

вергаются с одной стороны, искушению поддаться влиянию
личной выгоды, мщения, злонамеренности, а с другой - разложению,
которым сопровождается любое доносительство. И наконец, это
приводит к общей ненависти и недоверию, когда уже и сами
старейшины начинают внушать опасения. То, что позволено
стоящему за пределами повседневной жизни духовному лицу, не
дозволяется делать людям, уподобляющимся ему.
II. Целью Кальвина является «подготовить общину, зависящую
от дисциплины Божественного Слова и Святого Духа», в отличие
от Лютера, оставившего за Евангелием задачу внедрения в массы
народа.
Уже Фарель начал в Женеве некую реформацию нравов. Но
только Кальвин в 1537 г. с успехом добился поставленной им цели и по
возвращении в 1541 г. превратил Женеву в некую общину в своем
понимании — с пресвитерианской организацией и дисциплиной.
Отношение общины к избранию по благодати:
Ввиду того, что небольшое число избранных от века
установлению не подлежит, и только Бог знает своих, то эту церковь
нельзя смешивать с видимым церковным сообществом, которое
содержит в себе не только внешне исповедующих, но также,
несомненно, и истинных членов невидимой церкви, при условии,
что проповедь и таинство осуществляются по правилам. Это тоже
служит основанием, почему не следует отделять себя от видимой
церкви.
И вот он устраивает свою видимую церковь согласно смешению,
nota bene, немногих избранных и nota bene многих лицемеров. Он не
потерпит, по крайней мере, внешне, возражений против чистоты
проявления избрания; безбожников же нужно держать в рамках, и
это означает, что они должны рассматриваться как лицемеры. (Он
не хочет вовлекать их в церковь, и даже в принципе не хочет
внушать веру, поскольку верующие избраны от века. Вместе с тем,
церковная дисциплина является щадящим средством наказания
для падших избранников, но только во вторую очередь, после
божественного решения). При этом он, конечно, в максимальной
степени использует помощь поощряемой им светской власти.
Созданный Кальвином высший орган церковного начальства,
консистория, одновременно осуществлявшая церковную
дисциплину, имела в своем составе 3/5 светских членов и одного
синдика в качестве президента. В эту систему входит постоянный
досмотр семей и отдельных лиц.
Поэтому, в конечном счете, все вызывало у него подозрение, а
малейшая искра сопротивления, не только церковного, но и
политического и личного порядка, была для него невыносима. Он
слишком много внимания уделял тем, о которых знал или дога-
368

дывался, что они ему не принадлежат. И все же в конце Кальвин
понимал, что преимущественно вызывает ненависть. Возможно,
любое реальное или предполагаемое сопротивление было
вызвано самой его личностью.
Известен психологический факт, что во всякое время
существует определенное число людей, которые упорно поглощены
рассмотрением вопроса о petit nombre des élus:* он представляет
собой необходимое следствие и развитие строгого Новозаветного
учения о потустороннем мире. Такие люди заметно выделяются
среди английских лоллардов XIV в. (Найтон); они всегда будут
представлять уют земной жизни, созданный другими людьми, как
пошлую обыденность. Их взгляд с необходимостью убегает в даль,
поскольку рядом с собой они, видимо, находят слишком мало élus
(избранных). Так и Кальвин обладал исключительной
способностью привязывать к себе élus из всех народов. Женева является его
мастерской, и не более того, а потому не может, к примеру, быть
объявлена осажденной крепостью. Он знает, что его посланников
подстерегают гибельные опасности. К несчастью для Франции, ее
шансы на свершение Реформации оказались в полной
зависимости от Кальвина.
В отличие от Лютера, он соглашается с Цвингли в том, что
должен полностью взять власть над маленькой республикой,
становящейся местом испытания церковно-политической жизни. И
позднее кальвинизм вполне проявил себя только там, где он мог
посредством народных масс (пресвитериане и другие) или же
благодаря полному распоряжению светской властью создать свою
разновидность полиции, как в Шотландии, некоторое время
спустя - в Голландии, далее - в Англии во времена Республики.
Только догматики-кальвинисты - плохи! Но стоит только
мирской жизни и удачным сделкам внести в жизнь отдельных людей
оптимистические ноты, как везде начинается тихая внутренняя
измена.
III. Нужно было создать обширные литературные декорации,
чтобы приукрасить поведение Кальвина в Женеве (гибель Серве-
та и другое), потому что в реальной действительности население
Женевы относилось к нему с такой антипатией, какая только
возможна. За последующей идеализацией Кальвина скрывалось
глубокое унижение жителей этого города, заключающееся в том, что
им необходимо было все же терпеть его присутствие.
Они не могли больше подчиняться тирании отдельного
человека, который превращает свою субъективность во всеобщий
закон, не только порабощая или изгоняя присущие всем другим
* Небольшом числе избранных (франц.)
369

убеждения, nota bene в том числе и весьма добротные
протестантские, но и день ото дня оскорбляя каждого в проявлении самых
невинных склонностей.
В его лице Женеве пришлось уживаться с величайшим
пессимистом, иностранцем; позже однако, она произвела на свет
самого большого в мире оптимиста (при всей его жалостливости).
Это был Ж.-Ж. Руссо, проповедник доброты человеческой
природы, ставшей в наши дни образом мыслей всего человечества.
IV. Влияние Кальвина на Западе. Прежде всего он оказал
воздействие на Францию благодаря своим письмам, корреспонденции и
своим посланникам. Последних он часто отправлял навстречу
несомненной гибели (?), и на этом стоит остановиться особо, по
примеру того, как это сделано у Маццини. По большому счету, его
место во Франции уже было занято Ренессансом и носителями
кощунственной профанной речи96. Одно из политических
движений того времени, направленное против двора и правительства
Генриха II, открыло для себя кальвинизм и частично
использовало его.
Влияние кальвинизма было бы напрасным, если бы, начиная
с 1555 г., к нему не присоединилось французское дворянство,
имевшее для этого совсем другие основания, кроме
догматических.
Но в Англии, начиная с Эдуарда VI, местный протестантизм
приобрел отчетливую кальвинистскую окраску (превращение
лоллардов?).
Шотландия знает с самого начала один кальвинизм.
В Нидерландах, где еще в 1530-е гг. произошел более
решительный отход анабаптизма от основного движения, Реформация
носила лютеровский характер; но уже после, начиная с 1550 гг.,
кальвинизм выходит на передний план и становится активной
стороной реформ.
65.0 протестантизме во Франции
У королевства не было никакой экономической необходимости в
поддержке протестантизма, поскольку благодаря конкордату и его
последствиям оно уже косвенным способом заставило служить
себе имущество церкви. Кроме того, в случае конфискации
пришлось бы с риском делить это имущество со знатью.
Поэтому, в отличие от Германии, французское правительство,
обладающее в стране большой властью, не дало сигнала к
вседозволенности и разграблению.
Кроме того, существовало большое различие в поведении
городского населения этих стран: во Франции ни буржуа, ни про-
370

летарии, исключая разве что часть дворянства, не выразили
восторга от упразднения деятельного служения, прекращения постов
и др.: в этом смысле протестантизм ни на миг не получил
популярности в массах. И в то же время насмешки над священниками
едва ли были во Франции более умеренными.
К тому же, ко времени проникновения лютеранства в страну
при Франциске I, все влиятельные люди приняли твердое
решение всеми средствами удержать протестантизм на расстоянии —
одной безоговорочной позиции (а именно, взгляду Лютера на
католическую церковь) была столь же решительно
противопоставлена иная безоговорочная позиция.
Но когда в стране появилось учение Кальвина, оно, вероятно,
сумело побудить к крайнему сопротивлению лишь
незначительное, nota bene мало влиятельное даже среди гугенотов
меньшинство. Однако в целом оно оказалось совершенно неприемлемым
для французского духа, поскольку претендовало на установление
господства и над внутренним миром человека, а это француз
переносит в меньшей степени, чем любой другой.
Кальвинизм, однако, требовал по большому счету не просто
терпимости, которая позволяла ему найти себе место под солнцем,
но уничтожения идолопоклонства. Анна де Бург говорила на
seance royale о turpitude romaine/
66. Немецкая культура около 1555 года
Реформация сильнейшим образом повлияла и на значительно
отдаленные от нее сферы.
В поэзии, насколько она известна нам до 1517 года, мало что
можно было испортить. А в это время, по крайней мере,
появилось протестантское церковное пение, и благодаря влиянию
Лютера облагородился язык. Но до того времени церковное пение
практиковалось и в католицизме. Далее, в целом необычайно
возросли литературное общение и взаимосвязь всех немецких земель; все
стало значительно менее провинциальным, чем раньше, включая
и поэзию.
Наибольшие боевые потери понесли скульптура и живопись.
С крушением католицизма обе они лишились 9/10 своей
значимости, и именно в период своего высокого развития - еще до
того, как от достигнутой правды жизни успели сделать шаг к
абсолютной красоте. Фактически они свелись к портрету,
аллегории, медалям, гербам и тому подобному, да к тому же были
слишком слабы, чтобы суметь творчески преобразовать итальянское
* Королевском собрании... римской мерзости (франц.)
371

влияние. Не испытывая на себе живого дыхания итальянского
искусства, скульптура и живопись колебались между
маньеризмом и непритязательным реализмом. Они уже были не в
состоянии выразить собственными средствами высочайший идеализм
нации.
Лучше чувствовала себя ставшая исключительно светской
архитектура, которая свидетельствовала об оригинальной
интерпретации итальянского Ренессанса, интересе к фундаментальным,
еще средневековым идеям — совсем как во Франции (Гейдельберг,
Оффенбах, Майнц, Штутгарт, Бамберг и другие города; после
1600 г.: замок в Мюнхене, Ашаффенбург и другие).
Наряду с невыносимо шумными теологическими
перебранками, происходившими внутри протестантизма, заявила о себе
наука в качестве одного из высших плодов духа, пробужденного в
большей мере Реформацией, чем Ренессансом; она была в основе
своей в светских руках97.
Проявляется большой и важный интерес к филологии у таких
личностей, как Иоахим Камерариус, Иеронимус Вольф, да и у
филологов вообще, в распоряжении которых находятся базель-
ские издания и издатели. Знание римского права представлено
Грегором Халоандером, медицина развивается Парацельсом и
Везалием, естественная история — Конрадом Гесснером, а
астрономия — Коперником (1473—1543). Историю представляют и
исследуют в Германии — Слейдан и магдебургские центуриаторы,
в Швейцарии - Чуди, Штумпф, Ансельм и базелец Панталеон,
как переводчик и издатель исторических трудов. А в
космографии постоянно работают Себастьян Мюнстер и Герард Мерка-
тор.
67.0 «Лузиаде» Камоэнса
Камоэнс был великим поэтом, с воодушевлением отдавшимся
своему делу, и у него было право представлять героическую славу
Португалии в образах.
Убежденность и вдохновение обретают свойственную им
форму и пронизывают «Лузиаду» с начала и до конца, и вся поэма, при
всей ее пестроте и удивительной многогранности, выглядит,
словно отлитая из одного цельного куска. И сочинялась она в то
время, когда вся та сила, которую поэт возвеличивал, наполнялась
дыханием жизни.
Вся поэма равномерно проникнута ощущением славы
Португалии, ее патриотизмом, и выступает в некоей еще живой
потенции, а не в качестве ретроспективной идеи, как в итальянских
поэмах о Сципионе и ему подобных. В целом все выражает под-
372

линное воодушевление — в Италии нечто подобное было
невозможным уже давно.
Для португальских семей является высокой честью, если их
упоминает Камоэнс. Он охватывает в описании похода Васко да
Гамы всю португальскую историю, как более раннюю, так и
непосредственно следующую за ней, воплощая ее в трех великих
сценах: сначала в веренице королей перед повелителем Мелинды,
затем в портретной галерее героев и полководцев, представленной
на корабле, наконец, в образах открывателей земель,
вице-королей и других известных личностей, упомянутых в речи Фетиды.
Это - энциклопедия славы, обратившись к которой настоящий
португалец мог бы обойтись и без всей остальной родной ему
литературы. Все поэтические и общечеловеческие устремления,
достойные упоминания, сохранены в «Лузиаде».
Это единственный случай в истории литературы, когда в
пределах не полумифического, но исторического времени выражает
свои мысли человек, который, как личность, полностью
конгениален своим героям, и принимает чрезмерное участие в их
стремлениях и борьбе, лишениях и победах. Для Камоэнса привычно
врубаться в ряды магометан и малабарцев, даже если он один
сражается против десяти. Поэма не отдает дорожной пылью — у нее
вкус морской соли, это жизнь, увиденная с верхней палубы
корабля, нервная, непритязательная, изысканная, наполненная жаждой
борьбы до высшего фанатизма. Себя поэт тоже относит к austero*.
Мы слышим в поэме шум моря и гул оружия.
Поэт неоднократно разражается горькими жалобами на
суровую, глухую бесчувственность его нации к поэтическому
творчеству: она полностью отдалась практической деятельности,
погоне за богатством и уже не способна его слушать. Тем не менее, он
выражает ее чистый и цельный пафос в те времена, которые еще
допускали существование истинного пафоса. В наши дни, когда
о поэзии говорят значительно больше, все усилия нового
Камоэнса, появись он на свет, были бы совершенно напрасными:
критики не обратили бы на него внимания, или же ухватились бы за
очевидные несовершенства его творения и приговорили к
забвению.
Камоэнс непрерывно возвеличивает лучших представителей
своего времени и своего народа. А вот нам уже нечем порадовать
лучших людей нашего времени!
Os Lusiades, о Лузитанцы! Здесь собрана вся слава нации,
только более или менее свободно привязанная к одному
центральному событию, - плаванию Васко да Гамы.
* Суровым людям (португ.)
373

Индивидуально охарактеризовать каждого из товарищей Вас-
ко в отдельности было не только излишним, но и невозможным
намерением, поскольку перед нами все время появлялся бы один
и тот же португальский герой. Композиция поэмы является в
целом совершенно исключительной sui generis*.
Что касается мира прежних богов, Камоэнс даже не
догадывается, с чем он имеет дело.
Об испанцах он почти не упоминает.
Кроме того, он выражает свой образ мыслей не только через
деяния и речи своих героев, но и непосредственно, и эти места
поэмы относятся к самым впечатляющим: прежний лирик
становится увещевателем и пророчествует против знати, царедворцев,
льстецов, сладострастников. В конце он выступает с очень
серьезным призывом к дону Себастьяну, чтобы тот отыскал мягкие
законы и лучших министров для своего невероятно храброго и
преданного народа. Перед походом в Африку он говорит
Александру слова предостережения.
В отличие от Гомера, Камоэнс не стал поэтом, значимым для
всего культурного мира, ведь все предшествующие эпохи в сфере
своего образования зависели, пожалуй, больше от феков, чем от
португальцев. Поэт созвучен не всякому строю души, а
национальному, одностороннему, проникновенному! Но он представлял
невыразимую ценность для нации, обреченной на скорое
незаслуженное закабаление.
Португалия не удостоилась иметь национальную драму, но
именно Камоэнс накануне испанского завоевания еще раз собрал
воедино в своей «Лузиаде» все патетические моменты ее великой
истории.
Быть может, поэма сыфала незримую, но все же существенную
роль в португальском восстании 1640 г. против испанцев.
68.0 Контрреформации
Ее инициаторы и последующие пропагандисты имели в этом мире
самую чистую совесть, какой только можно обладать, отвергая
фандиозную несправедливость и разбой, равного которому не
было. Кроме того, они имели о своей версии христианства по
меньшей мере такое же верное представление, как и их
противники. Далее, их задача заключалась вовсе не в том, чтобы отвергнуть
предшествующую несправедливость, но прежде всего в том,
чтобы предотвратить процесс дальнейшего обвала церкви.
Защитники католической веры вошли в самую его гушу и прочно встали
* В своем роде.
374

посредине, противодействуя ему. Что возвышало самых
решительных из них — это, наверное, образ обновленной, очищенной
церкви, какую они видели в своем воображении. В готовности на
личное самопожертвование они ничем не уступали своим
противникам. Им не хватало только одного - чтобы папство в
значительной мере перешло под их руководство, во всяком случае,
оказалось в их руках.
Немецкий и швейцарский протестантизм с самого начала был
исполнен уверенности, что он всегда обладает превосходством над
своими оппонентами. Сейчас пришло время показать, что это
превосходство вовсе не было таким уж безусловным.
В этот момент наступила та реформа внутри церкви, которую
Лютер сделал невозможной с 1520 г., но происходила она уже под
покровительством самого папства. Начавшееся в Германии
изменение мира вынудило старую церковь к проведению внутренней
реставрации, в процессе которой она встретила содействие, пусть
даже и своекорыстное, со стороны мощных государств. Между тем
начинаются мировые войны, в которых обе религии становятся
духовным содержанием и боевым кличем противоборствующих
сторон. И вот теперь старая церковь могла вновь спасти себя во
многих странах во всей цельности и полноте, а также усвоить
совершенный новый стиль.
69. Св. Игнатий Лойола
Он происходил из Гипускоа и был еще при этом кастильцем, что
не прошло бесследно для его карьеры. Как офицер, Лойола был
необыкновенно честолюбив: он увлек за собой других на
продолжение обороны Памплоны.
Несомненно важную роль играло то, что в нем сошлись, с
одной стороны, офицерская выправка и привычка повелевать, а с
другой - общие начала, свойственные человеку, имеющему
образование и положение в обществе. В отношениях с различными
людьми, даже с могущественными, он не был подвержен лукавству
и непредсказуемости, обычно присущим выходцам из низов,
крестьянам или представителям городского населения.
Как долго он вращался при дворе Reyes catolicos*?
Воспоминания об этом впоследствии уже не всплывают.
Его дальнейший жизненный путь с трудом поддается
психологическому обобщению и, несомненно, предполагает наличие
весьма экстраординарной и твердой, как железо, личности. Ему
пришлось полностью расстаться со своей созерцательной и по-.
* Католических королей (исп.)
375

каянной паломнической жизнью; большинству людей она
оставляет возможность стать впоследствии лишь нищими или
отшельниками. Лойола мог сохранять невозмутимость духа не
только благодаря своему железному здоровью, но и
блаженному дару мистика.
Поэтому он был избавлен от догматического рвения в
критике реформаторов, от диспутов вокруг тонкостей веры и
экзегетики. В крайне нерегулярной форме наверстывает он учебу как
некую обязанность, поскольку любой ценой должен стать
священником.
В нем обнаруживается опасная тяга к проповеди и спасению
человеческих душ еще до того, как он получает на это право. Но
судьям веры, которые, возможно, не раз видели его перед собой в
Испании и во Франции, должна была сразу же броситься в глаза
его полная ортодоксальность.
Сила этого человека заключалась в том, что он рано мог
собирать вокруг себя товарищей, впоследствии сохранявших ему
верность, полностью покорять их и внушать воодушевление. Он
увлек за собой Контарини и Караффу.
Чрезвычайно важным в таком случае оказывается то, что он
основывает не покаянный Орден, как трапписты, а очевидным
образом — организацию, предполагающую наличие у ее адептов
высокого рефлектирующего напряжения. Это был Орден, хоть и
склонный к визионерству, но имеющий при этом вполне
практический характер. Здесь он проявил свои дарования как бывший
офицер. Место хоровой службы оказалось занятым весьма
всесторонней внешней деятельностью.
Но наряду с этим он был исполнен веры в периодическое
духовное излечение или диету. Речь идет о Exercitia spintualia:* те, кто
их исполнял, мыслил потом как св. Игнатий. Это не было
вдалбливанием в голову некоторой массы знаний, предназначенных для
сдачи экзамена, ибо нечто подобное позже отвергалось в Ордене
почти с отвращением.
Орден был предварительно утвержден в тот момент, когда все
бывшие прежде ордена рассматривались как прекратившие свое
существование ввиду их вырождения.
Протестантизм абсолютно не был способен выстроить внутри
себя конкурирующий институт подобного рода, в то время как
иезуиты умели воспитать своих способных питомцев таким
образом, что они всегда оставались вместе с Орденом, потому что в нем
они чувствовали себя лучше всего.
* «Духовные упражнения» (лат.)
376

70. Иезуиты
Любой привычный взгляд на организацию и дисциплину Ордена,
которые строятся по «Constitutiones» и «Exercitia spiritualia», лишь
в относительной мере дает нам представление о нем98. И в других
Орденах существует организация, но лишь иезуиты в решающие
времена живут в соответствии с правилами своей организации. У
других орденов тоже есть свой запас клятвенных обещаний и
уставов, и особенно в части послушания.
Все могущественные ордена действуют централизованно и
являются параллельными структурами и опорами папской системы.
Такими были, например, в XIII в. нищенствующие ордена,
представлявшие собой настоящую погибель для епископов и
священников. Иезуиты, в свою очередь, создали для себя из папства еще
один особый культ.
В середине XVI в. опасное положение, в котором находилась
общая церковь, безоговорочно потребовало более сильного и
постоянного воздействия из центра, а также большей доступности
церковных средств во всех землях. Это осуществили иезуиты и
Тридентские реформы.
Подобный феномен выдвинулся вперед благодаря влиянию
почти бессознательной коллективной воли, более мощной, чем
расчеты Игнатия, его товарищей и самих пап".
Когда св. Игнатий (с его зловещим видом) вместе с
товарищами прибыл в испанское посольство в Венеции в 1537 г., имея
хорошие рекомендации, он полагался на дружбу с Контарини
и Караффой. Только Караффа посчитал его мошенником и не
захотел связываться с ним; Контарини же, наоборот, быстро
поддался его чарам и стал его покровителем. В октябре 1538 г.
Игнатий прорвался в Рим, где лично был принят папой по
рекомендации Контарини. После сильного сопротивления
Игнатий одержал верх: 27 сентября 1540 г. папа Павел III одобрил
создание Ордена.
Возможно, мысль о безусловной субординации, благодаря
которой была построена дисциплина созданной им организации,
опиралась на мощные стимулы, позаимствованные из его
военного прошлого. Св. Пахомий и св. Мартин Турский тоже были
офицерами.
Решающим в движении иезуитов является то, что оно тесно
связывает испанскую реформу и ее способ мышления с римским
папством - отныне речь идет об универсальной церкви. Кроме того,
Карл V и Филипп II, наверное, все время держались мнения, что.
они лучше, чем папы, умеют защищать интересы религии и
церкви.
377

Иезуиты были величайшими идеалистами в своем понимании
значения папской власти, непогрешимости ее теоретического
статуса, универсального епископства и мировой власти папства.
Насколько глубоко понимал сам Игнатий смысл своего
начинания100?
71. Иезуиты и папство
Основатель ордена, соединяющий фанатичную преданность
церкви со способом мышления, проникнутого духом военного
повиновения, и несколько его друзей, преимущественно испанцев,
которых воспринимают прежде всего как теологов (Сальмерон,
Лаинес) - таким было начало ордена.
Распространение его, за исключением, может быть,
Португалии при Жуане III, проходило не слишком быстро и встречало
сопротивление даже в Испании.
Но орден ведет большую напряженную жизнь; он включает в
себя непропорционально много членов, готовых к исполнению
практически любого дела, и быстро становится движущим
элементом церкви.
Именно в папстве видит он самое существенное воплощение
такой церкви и, исходя из этого, возводит теорию папства на
высочайший уровень. Таким образом он и завоевывает влияние на
папство, как в свое время нищенствующие ордена, и действует
централизованно, как когда-то и они. В период борьбы орден
становится незаменимым благодаря абсолютной однородности его
воли, а также в силу исполнительности и внутреннего единства,
присущих его членам.
В такие времена было недостаточно одного фанатизма,
привязанного к безрассудному своеволию и страсти: это должен быть
дисциплинированный фанатизм. В самой реальности такого
Ордена заключалась определенная опасность - она состояла в том, что,
наверно, в какой-то момент времени он мог представить в качестве
цели своей деятельности уже не церковь как таковую, а самого себя,
свое собственное существование и присущую ему власть.
Противодействие, которое иезуиты некоторое время ощущали
в Парижском университете, видимо, было обусловлено прежде
всего влиянием утвердившейся во Франции идеи галликанизма, а
также опасением, что сторонники ордена хотят взять в свои руки
истолкование Заветов, но главное: d'aspirer à ruiner l'enseignement
salarié de l'Université par leur enseignement gratuit../. Тем не менее,
* ...стремятся разрушить практику платного преподавания в Университете
введением своего бесплатного преподавания... {франц.)
378

иезуитский Коллеж Клермон, Рю Сен Жак101, открытый в 1564
году, настаивал на том, что был утвержден без ведома
Университета102.
О могуществе иезуитов: не столь уж сложно для коллектива,
состоящего из тесно сплоченных, рассудительных и отважных людей
совершать в этом мире великие дела. Десять из них могут оказать
воздействие на 100 000 человек, поскольку большая масса
человечества занята только добыванием богатства, пользованием им,
суетой и тому подобными делами, в то время как названный десяток
при достижении своей цели всегда действует сообща.
72. Третий Трвдентский Собор (1562-1563 гг.)
I. Возможно, только немногим, а, в особенности, Пию IV (он
надолго положил конец пустым разговорам, сопровождавшим
деятельность соборов) и реальным церковным политикам стало
ясным, насколько важной и срочной была поставленная перед ними
цель - создать единодушную концепцию для нового овладения
миром и провозгласить завершение того временного состояния,
которое прежде могло служить укрытием всем врагам церкви.
Старания, по видимости прилагаемые к тому, чтобы пригласить
к сотрудничеству протестантские правительства, были
несерьезными.
Значительные трудности вытекали из тех обстоятельств, что
стиль поведения Павла IV вызвал ожесточенную реакцию со
стороны всех католических правительств, и что папство вынуждено
было реально считаться как с их алчными прихотями, так и с
действительно одолевавшими их проблемами.
Франция только что пережила свою первую религиозную
войну, и ее правительство, которое уже в 1560-61 годах было
оттеснено далеко влево, было, наверное, не против временных серьезных
уступок в пользу протестантов, особенно в сфере ритуальной
практики, чтобы таким способом произвести на своих гугенотов
благоприятное впечатление. Одновременно она хотела сохранить в
своих глазах видимость своего величия, словно все в Триесте
танцевали под ее дудку; этим объясняется и поведение
тщеславного кардинала Гиза. Бавария и Фердинанд I ощущали реальную
опасность из-за проникновения на их территорию протестантизма,
а Фердинанд пребывал в угрюмом расположении духа, обиженный
Павлом IV. Только Филипп II принял на соборе
угрожающе-мрачную мину, чтобы выбить у напуганного папы еще больше прав на
церковную собственность, провозглашение буллы о крестовом
походе и другое. Вместе с тем испанские епископы выступили в
защиту теории, вызывающей при известных обстоятельствах опа-
379

сения и у короля, — в ней говорилось о происхождении
епископата от самого Христа, о том, что он является божественным
установлением. Наконец, наготове всегда имелся сбивающий с толку
вопрос: А не стоит ли Собор выше самого папы? Ведь в этом
случае конкретный Пий IV мог умереть durante concilio*!
Но огромное отличие Третьего Тридентского собора от Первого
и Второго заключалось в том, что в пространстве между первыми
двумя дух католической реформы успел быстро окрепнуть и уже
не страшился отдельных примеров волеизъявления, выражаемых
на заседаниях одного из них, а был уверен в своей победе
благодаря Собору в целом. Устрашающие речи о курии и клирах
исчерпали себя на Первом и Втором Соборах; сейчас никто их уже не
боялся103.
II. Таким образом, результат был достигнут вследствие
соглашения папства с большими католическими дворами, которые
осознали однородность своей и папской власти и тождество их
интересов и не допускали со стороны Собора независимых,
стеснительных для себя инициатив, поэтому и желали их ограничить
(может быть, один Филипп II пытался их продлить?).
Самое важное заключалось в том, что в это время и
ортодоксальные династии, и курия, и инквизиция снова получили в
свои руки устойчивые формулы принуждения к вере, которые
могли стать обязательными для мира. И лишь сейчас можно
было перейти от длительной обороны к регулярному
наступлению.
Воспитание в духе церкви вступило в пору своего обновления,
возросла сила церковного отлучения, были созданы семинарии со
строгой дисциплиной, урегулированы должности священников.
По меньшей мере желательными стали как регулярные синоды в
диоцезах и провинциях, так и проверки церквей. Таинства и
проповеди претерпели серьезную стандартизацию, участие монахов в
церковной жизни направлено в нужное русло. Епископы были
призваны к дисциплине и должны были подписать и закрепить
присягой особое признание о соблюдении Тридентских декретов
и полного послушания папам. Затем была утверждена карающая
власть самих епископов. Епископ, подобно каждому духовному
лицу должен был, кроме присяги, произносить теперь и professio
fidei Tridentina".
Концепция папства едва была затронута на Соборе, а папская
власть была скорее расширена, чем ограничена; невероятно
значительным стало право церкви толковать Тридентские декреты во
* При действующем Соборе (лат.)
'* Исповедание веры, установленное Тридентским Собором (лат.)
380

веки веков. Злоупотребления, приносящие Риму доход,
удостоились лишь беглого упоминания, апелляции и диспенсы
(освобождения от обязательств) были несколько ограничены, и наоборот,
аннаты (папские доходы), а также папские права остались
неизменными.
В это время возникла также новая церковная архитектура и
соответствующий церковный стиль, поскольку вся церемония
службы была сохранена.
С тех пор католицизм становится «стационарным»*, но,
несомненно, в свою пользу, ибо и он оказывается теперь защищенным
от опасности еще большего погружения в глухое суеверие, от
неизбежного обветшания идеи святости труда, учения об отпущении
грехов и др. Ведь на основании концепции отпущения грехов
запрещались, по меньшей мере, торговые сделки. Правда, вскоре
место схоластики заняла казуистика.
Лютеранство тоже было настроено на стационарный характер,
да и кальвинизм стал таким же. Все тогдашние религии
запрещали себе принимать идею последующего развития, так сказать,
идею «прогресса». Стационарный католицизм начал принимать
правила светской жизни только благодаря силам, порожденным
Контрреформацией, — хорошо дисциплинированным и в то же
время направленным на определенные цели.
Воздействие Реформации на католическую церковь было
благотворным. При всем том, что Тридентская доктрина, с одной
стороны, характеризовалась резкой качественной
обособленностью от других документов церкви (отныне в церковном учении
уже не было ни пограничных концепций, ни промежуточных
версий) и в своем завершении закрепляла стационарный статус
католицизма, она, с другой стороны, способствовала
омоложению церкви.
Разрешение на допуск мирян к причастию (Laienkelch) было
оставлено на усмотрение папства; император Фердинанд и
Альбрехт Баварский действительно потребовали от него этого
позволения, но уже больше не смогли воспользоваться им при своей
жизни - Контрреформация двигалась скорым шагом.
73. Папы времен Контрреформации
Начиная с Павла IV, внушающие страх папы были неизбежны для
курии прежде всего потому, что она подвергла бы осмеянию
любые реформы, если они не сопровождались настоящим террором,
как например, при Адриане VI. До тех пор, пока у нее оставалась.
* Термин самого Я. Буркхардта.
381

надежда заполучить уступчивого папу с помощью
отравленного вина и других подобных средств, ничего изменить было
нельзя.
74.0 немецкой Контрреформации
Кислый вид, с каким немецкие соборные монастыри и
бенедиктинцы приветствовали иезуитов в самом начале их появления, был
неоправданным. Без воздействия иезуитов они, возможно,
последовательно склонились бы перед протестантизмом и перед
секуляризацией.
75. Франция в 1542 году
И католики тоже пользуются в стране популярностью, также, как
гугеноты.
Большой и внезапной бедой было то, что государственная
власть, от которой во Франции, как нигде в другом месте,
зависит все, оказалась недостаточно сильной, чтобы
воспрепятствовать появлению двух массовых движений, среди которых уже
утвердились две партии знати. Екатерина Медичи, при всем ее
желании держаться выше обеих партий, будет вынуждена
фактически лавировать между ними.
Однако шансы военных предводителей обеих масс
распределились вовсе неравномерно; гугенотам следовало знать, что в
целом они будут значительно слабее, чем их противники, в то
время как для Гизов гражданская война, или, иными словами,
начало voies de fait*, была самым удобным средством для того,
чтобы в любое время прекращать пустые обсуждения,
кончающиеся уступками в пользу протестантов, брать в свои руки бразды
правления и в решающие моменты склонять на свою сторону
королевский дом.
Остается только спросить, насколько далеко, между тем, мог
зайти распад нормальной государственной власти и ее правления?
Ко всему происходящему беззастенчиво присоединяются
иностранные союзы и связанные с заграницей интересы обеих партий.
Существуют такие народы, религии, партии, которые терпят
существование каких-то меньшинств, и такие, которые их не
терпят. Французы принадлежат ко вторым, и неважно, в какой
сфере это проявляется.
* Самоуправства (франц.)
382

76. После Варфоломеевской ночи
Беженцы и памфлетисты признали за свершившимся одно лишь
религиозное основание и выдумали факт договоренности
французских католиков с папой и Испанией для уничтожения
протестантизма вообще.
Однако то, что произошло в эту ночь, было связано с
гугенотами прежде всего как с политической партией; это особенно
относится к Колиньи - не как к протестанту, но как к
руководителю политического движения. Если бы в Париже господствовали
тогда исключительно религиозные мотивы, Наварра и Конде не
получили бы пощады.
Об убийствах в провинциях: следует сказать, что они
совершенно отсутствовали именно в городах тех провинций, которые
подчинялись Гизам и их приспешникам: в Пикардии, Шампани,
Бретани, Оверни, Лангедоке, Провансе. В сельской местности ничего
подобного не случилось.
Там же, где совершались убийства, они происходили от того,
что в соответствующих городах боялись нападения гугенотов,
избрания гугенотов в органы управления, а ведь по таким причинам
всегда и начинались религиозные войны. Именно этого и
опасались в Лионе: после известия о поражении при Монсе горожане-
протестанты и их прислуга были выделены в особый список, а те,
кто не входил в число горожан, были вынуждены город покинуть.
Губернатор Мандело был целиком предан королю. В общем
губернаторы важнейших городов, а это были почти одни укрепленные
города, после реляции о Монсе получили приказ обеспечить их
безопасность.
Конечно, впоследствии в дело вмешалась фанатическая чернь
и продолжила его даже после того, как король положил ему конец,
например, в Mo, Орлеане, Бурже, Лионе; в Руане и Тулузе
преследования прекратились лишь в середине октября. По всей стране
было примерно 20 000 жертв, но число общин сократилось
ненамного — еще в 1576 г. их было 2000.
Только при понимании принципиально политического характера
этой кровавой свадьбы становится ясным, что французское
правительство не было связано с Филиппом II; что оно не перешло в руки
Гизов, которых Карл по-прежнему ненавидел; что в Декларациях от
26 и 28 августа, в которых Карл IX все брал на себя, он все-таки
объявил о сохранении Сен-Жерменского эдикта. Единственно,
культовая практика гугенотов была ограничена — «для защиты самих
протестантов от эксцессов толпы», как об этом сообщили за границу.
Монморанси оставались в королевском Совете. Филипп и Альба
были пока успокоены тем, что двор полностью отказался от нидер-
383

ландских притязаний Колиньи, но желание завладеть Фландрией у
французов оставалось, только реализация его откладывалась.
Женева (при ее опасениях перед замыслами Савойского дома и Испании)
быстро получила заверения во французской защите и затем снова
продолжала свои привычные переговоры с оранжистами. Проект
брака между Елизаветой Английской и Франсуа д'Алансоном и
дальше сохранял свою силу. И откуда мы взяли, что Елизавета
встретила французского посла в трауре? Она прежде всего поздравила
Карла IX с устранением опасности!
В Польше французский двор постоянно опирался на
протестантскую партию, чтобы добиться выбора в пользу Анжу. Главную
задачу спасавшиеся бегством гугенотские писатели, особенно в
Женеве, видели в том, чтобы воспрепятствовать данному выбору:
Отман, Донно описывали манеры королевского дома и Гизов в
ужасающих красках.
То, что король все взял на себя и in concreto* уверял, будто Гизы
и другие действовали по его приказу, было лишь официальным
французским обычаем, вызванным господствующим
представлением о том, что ничто не может случиться без приказа короля.
Король же присочинил к этому еще и версию о своих
четырехлетних предварительных раздумьях перед принятием решения.
Позже, когда гугеноты снова получили перевес и двор
настроился против Гизов (1576 г.), причастность Карла к событиям
Варфоломеевской ночи снова была приуменьшена, да и само
событие было дезавуировано. Уже позже, при Бурбонах, Валуа были
пощажены и выведены из игры, а план убийства протестантов стал
приписываться Гизам.
Главное сожаление по поводу случившегося этой ночью в
Париже, которое преимущественно высказывалось в том же, 1572
году, связано было не с горечью от множества понесенных жертв
или вероломства совершенного католиками деяния, но со срывом
грандиозной попытки захвата власти партией, замышлявшей
планы овладения короной, овладения Бельгией и вытеснения
католицизма за пределы Альп и Пиренеев. Факт срыва был для нее 1а
grande trahison**.
Взамен этого двор при Генрихе II продолжал политику
подавления протестантизма внутри страны и организации альянсов с
протестантами во внешней политике.
Двор вовсе не считал, что в ту ночь было совершено
«преступление», которое нуждалось бы в оправдании, - так не думали ни
Карл, ни Анжу, ни Екатерина Медичи, ни, тем более, Гизы и фа-
* Определенно (лат.)
'* Великой изменой (франц.)
384

натичные жители Парижа. Никто не отвергал своего участия в
совершенном, кроме двора, но и тот сделал это спустя
некоторое время, хотя не по моральным, а по политическим
соображениям.
77. Убийство как вспомогательное средство
Вполне понятно, что правительство или индивидуум
предпринимают уничтожение противника прежде всего тогда, когда они
становятся судьями в собственном деле и у них отсутствуют какие-
либо легальные правовые средства для разрешения затрагивающей
их интересы проблемы.
Тут следует отметить следующие нюансы: хотя противник и
может быть арестован, зрелище его казни способно вызвать страх,
начало мятежа и другие следствия; заговоры и им подобное
обнаруживается, как правило, слишком поздно, пусть и сохраняет свою
силу тезис: Salus reipublicae suprema lex esto\
Убийства позволяли себе не только князья, особенно в
последние времена средневековья, но также и города, например,
Аугсбург и другие; они считали способными на преступления и
своих тайных слуг104. В XVI веке Фердинанд приказывает убить
Мартинуцци, а Филипп II - Эсковедо. Кроме того, надо
вспомнить так называемые тайные казни «на черном бархате».
Другой стороной этого вопроса является заимствованное из
литературы, но тем не менее популярное здесь и там
представление, что убийство тирана дозволено и является похвальным.
Подобное представление разделяли все: «кроткий» Меланхтон,
а также Лютер105: первый хотел этого применительно к Генриху
VIII после казни Томаса Кромвеля. Затем со сходными
взглядами выступили и иезуиты.
Этот феномен неминуемо порождается религиозным рвением
той и другой стороны и одобряется им. В 1563 г. в момент
предельного ухудшения своего положения гугенотские проповедники
находили в убийстве Франсуа де Гиза единственное средство
спасения и публично славили Полтро, видя в нем орудие Бога. Позже
то же самое повторили и католики по отношению к Жаку Клема-
ну, убийце короля Генриха III.
78. Своеобразие французского двора
Это своеобразие состоит в том, что короли постоянно окружены
партиями, которые различаются в соответствии с королевскими
* Спасение республики есть высший закон {лат.)
385

милостями и полученными должностями, и соответственно,
присваивают себе все, что могут.
Партии при дворе Филиппа II, к примеру, Альбы и Рюи Гоме-
са, при всей их противоположности друг другу, представляют
собой нечто совсем иное, и стране нет необходимости знать об этом.
Тюдоры, включая Елизавету, полностью господствуют в своем
дворе в соответствии со свойственными им живыми причудами.
Только малолетство Эдуарда VI отличает его.
При французском дворе могущественными оказываются
женщины, и даже не королевы; Екатерина Медичи становится в чем-
то влиятельной лишь в качестве опекунши. Двор окружен
всеобщими и постоянными слухами, везде проявляется интерес к
шансам на милость и немилость. Последующее несчастье
королевского дома заключалось в том, что королевство оказалось в
«ложном положении», подобно всякой стороне, которая, находясь
посредине между различными разъяренными партиями, обязана
представлять право или справедливость - другими словами,
постоянные интересы нации. По отношению к кипящим вокруг
страстям представитель права всегда и с давних пор занимал
такое положение.
Конфессиональная судьба всего Запада зависела от хода и
исхода религиозных войн, идущих во Франции. Франция решала
вопрос о прочности, или, соответственно, о восстановлении позиций
католицизма в Бельгии, Швейцарии и Германии, и даже (по
крайней мере, в косвенной форме) об их безопасности в Италии и
Испании. Если бы Франция стала гугенотской страной, все везде
пошло бы по-другому.
Но даже в этом случае могла сложиться совсем удивительная
картина! Гугенотский король мог попасть в руки фанатичной
гугенотской партии проповедников и повел бы себя по отношению
ко всей Европе как кальвинистский халиф, готовый к
вторжениям и захватам, - эдакий кальвинистский Людовик XIV. Тогда
повсюду и везде нашелся бы повод (nota bene также и по отношению
к лютеранам) «de venger Dieu et sa sainte église»*, проповедники же
направили бы свою незатухающую страсть против всего, что было
им чуждо.
А французская нация, как всегда, успокоила бы себя только
прочными успехами во внешней политике.
* «Отомстить за Бога и его святую церковь» {франц.)
386

79.0 переходе Генриха IV в католицизм
Если уж Генрих IV стал после смерти Генриха III не только
королем гугенотов, но также и королем роялистов-католиков, то
близок был и час его перехода из одной веры в другую: его толкали к
этому.
Он прежде всего король и француз - остальное приложится. С
1560 г. гугеноты были такой же вооруженной политической
партией, как и любая другая.
Возможность появления некоторого галликанского
патриархата является в это время пустой мечтой — Генрих IV не есть
Генрих VIII Тюдор и не живет на острове. Тридентская
Контрреформация уже наполняет своим позитивным пылом все религиозные
отношения.
К этому присоединяется и общее истощение, в том числе и
гугенотов. Габриэль д'Эстре тоже совершила переход в вере, а с
конца 1591 года Генрих, возможно, и сам принял подобное решение:
его Ministres courtisans*, защищая на диспутах гугенотскую веру,
видимо, умышленно уступали противникам в спорах. Даже Дюп-
лесси Морне оказался втянутым в вопросы о перемене веры (в
какой мере он действительно дал себя обмануть?). Сюлли позже
даже хвалился, что вложил в это дело свой вклад. Письменные
отговоры Безы, доверенного духовника Габриэли д'Амур и других,
были тщетны, также как и наставления д'Обинье, который,
наверное, в устных разговорах внушал, что «было бы лучше стать
королем в одном из уголков Франции, служить Богу и быть
окруженным верными слугами, чем... и т. д.»
Генрих IV брал уроки по основам католицизма, что означало
проведение шестичасовых бесед, и 25 июля 1593 года объявил об
отречении от ереси, с торжеством отметив его в Сен-Дени.
Множество парижан наблюдало за этим, несмотря на приказ герцога
Майеннского запереть ворота собора и на заявление папского
легата о недействительности совершенной процедуры.
Отныне, при всех благих намерениях Генриха по отношению
к гугенотам, в нем все-таки возникла некоторая неприязнь к ним
и к их жалобам. Правда, одновременно он должен был и
заботиться о них, поскольку они снова подверглись разнообразным
преследованиям. Сюлли остался протестантом — возможно, из
чувства высокомерия; впрочем, Генрих IV весьма желал того, чтобы
и другие тоже поменяли веру.
Прощение Генриха IV от имени папы Климента VIII надвое
раскололо испанские планы господства над миром. С ним выра-
* Министры двора (франц.)
387

зили свое согласие заодно и Сан Филиппо Нери, Бароний,
генерал иезуитов Франческо Толедо, который по происхождению был
испанцем, правительство Венеции и другие.
До Нантского эдикта во Франции было более 100 terre chiuse*
и около 1000 parrochie e monasterii," в которых католический культ
был полностью упразднен106.
Нантский эдикт был необходимой и неизбежной
констатацией такого мирного существования, в котором все партии должны
были найти свое место.
Правда, с него начинается упадок французского
протестантизма — его перестают бояться; он выступает как общепризнанное
меньшинство в своей обособленности, и должен упорствовать в
этом. Но одновременно протестанты глубоко погружены в
светские политические сделки, ставшие теперь для них методичными
и непрерывными. При этом они оказываются в более
сомнительном и проигрышном положении по сравнению с властями и
духовенством, принявшими с некоторых пор ханжеский облик.
Парадокс: величайшим благодеянием для гугенотской общины
стал бы не Нантский эдикт, а его отмена.
80. Голландия
I. Северные провинции складывались из Голландии, Зеландии,
Западной Фрисландии, Утрехта, Оверэйссела, Гронингена, Гель-
дерна; еще и из Генеральных земель, большей части Северного
Брабанта и частей Фландрии. Они всегда рассматривались в
качестве завоеванных земель, представляли собой разновидность
общих фогтств и могли быть сравнимы со швейцарскими
подчиненными землями. Вплоть до XVI в. на эти провинции мало кто
обращал внимания, но начиная с их борьбы против испанского
господства (в данном случае процессы отделения от Испании и
утверждения кальвинизма сопровождали друг друга) они
завоевывают высокую славу. В них открывался новый народ, новая
культура, новая мировая держава; кажется, что она постоянно
обретала в борьбе новые силы. От ее успехов очевидным образом
зависела вся судьба Западной Европы.
Все эти события два десятилетия подряд находились в руках
Вильгельма Оранского: без него были бы немыслимыми ни их
взлет, ни их продолжительность. Сама Испания признала влияние
Вильгельма, назначив высокую премию за его голову. Когда же,
наконец, герцога постигла смерть, голландский народ уже далеко
* Огороженных земель (итал.).
'* Церковных приходов и монастырей (итал.).
388

продвинулся в отстаивании своей независимости, опираясь на
помощь Англии, которая прочно связала себя с борьбой за его
спасение. Голландия продолжала отчаянное сопротивление
испанскому владычеству, хотя это и было связано с возрастающими
для нее опасностями, пока печальная судьба Армады не дала
голландцам свободно вздохнуть.
Их не любили за границей, считали высокомерными за то, что
они, будто бы, прежде всего не желали благ для немецкой нации
(в 1582 г. говорили, что голландцы отравляют селедку). Карл V
официально вывел земли Бургундии из состава немецкого
государства.
Испания постоянно видела в них государственных изменников,
которых могла истреблять любыми доступными ей средствами. Но
походы Морица Оранского освободили Северные провинции от
испанского господства.
Среди стран, которые вырвались из тисков Филиппа II,
Франция уже в 1598 г. заключила мир с Испанией; Англия долго
ждала и заключила его в 1604 г. Голландия тем временем сражалась
одна, даже находясь под еще большей угрозой с того момента,
когда у Испании вновь развязались руки, но ее фактически
прикрывал от Испании Генрих IV. При этом война, наряду с
большими жертвами, давала Голландии и определенные
преимущества.
В маленькой, постоянно борющейся с морем Голландии,
видимо, жила сильнейшая «воля к жизни», которая когда-либо
существовала.
II. О нидерландском федеративном устройстве.
Оно в чистом виде представляет собой воплощение
окончательно изжившей себя традиции, которая продолжает существовать
только потому, что она в действительности еще существует. Мы
не хотим замещать ее какой-то однообразной свободой и
своеволием единичного субъекта, боясь, что утратим от этого
действительную жизненную силу.
81. Мария Стюарт
I. Мария Стюарт — отпрыск той династии, которая в условиях
бедной страны вела борьбу с наводящей страх аристократией;
последняя в лице предводителей кланов могла повести за собой народ.
Все четыре первых короля Якова умерли насильственной
смертью, а ее отец Яков V умер в Граме около 1542 г. Это произошло
после того, как дворянство покинуло его накануне предстоящей
схватки с англичанами. Марии было тогда несколько дней от
роду. Вдовой короля и матерью будущей королевы была Мария де
389

Гиз — Гизам удалось в 1538 г. возвести на шотландский трон одну
из представительниц своего рода.
С Марией-ребенком с самого начала были связаны
всевозможные планы двора. Помолвку с Эдуардом VI, который был старше ее
всего на 5 лет, не удалось сорвать даже Эдуарду Сеймуру его
вторжением в Шотландию: шотландцы, при всем понесенном ими
уроне, не позволили отобрать у них принцессу. И тут Гизы приняли
решение сделать эту племянницу, уже ставшую королевой
Шотландии, прежде всего королевой Франции. Мария была воспитана при
французском дворе и в апреле 1558 г. вышла замуж за дофина
Франциска, еще в период завершения войны св. Квентина.
Принятие ею английского титула и герба - состоялось ли оно
уже тогда или лишь чуть позже? Произошло ли это просто по
воле Гизов или Генриха II? Оно было той сделкой, которую папа
Павел IV хотел довести до успешного завершения.
Прежде всего, все случившееся подтолкнуло Елизавету к
принятию протестантизма. Сама же Шотландия представляла собой
для далеко идущих династических планов самую ненадежную
почву.
Протестантизм вторгся в нее, и в противодействии ему корона
и клир, несомненно, действовали совместно. Наряду с этим,
когда в шотландском дворянстве, возможно, уже проснулась страсть
к ограблению церкви, Шотландия породила на свет одного из
самых безоглядных кальвинистов - Джона Нокса, который как
личность, видимо, был способен производить очень сильное
впечатление на окружающих. При регентше Марии де Гиз (с 1554 г.), он
спасся бегством, а в 1559 г. возвратился в Шотландию. В том же
году, в конце мая, начался штурм монастырей. Награбленное было
поделено в соответствии с интересами дворянской конгрегации,
и после этого существование католического королевства стало
почти невозможным. Однако регентша, опираясь на французов,
оказала открытое сопротивление дворянской оппозиции.
И вот теперь Нокс должен был сделать то, чего ни разу не
совершала ни одна шотландская «народная» партия: позвать на
помощь Англию. После некоторых сомнений, Елизавета посылает
ему на подмогу военные корабли, и благодаря этому партия
Нокса может сохранить свои позиции. Елизавета заключает с
шотландскими лордами договор с целью изгнания из Шотландии
французов. Незадолго до этого умирает регентша (июнь 1560 г.)
II. Спор о королеве с сомнительным статусом продолжается до
наших дней.
Для одних она оказывается идолопоклонницей, Иезавелью,
которая вступает в заговор с Испанией и папой с намерением снова
сделать Шотландию католической, прибегая для этого к коварству
390

и насилию. Для других она составляет объект симпатии и, в
особенности позже, — беспредельного сострадания; тут уже играет
свою роль поэзия.
Мера реального участия Марии Стюарт в происшедших при
ней событиях, несомненно, должна быть серьезно ограничена. В
действительности, могуществом обладали предводители
шотландских кланов, с которыми не смог справиться даже Нокс: ведь они
чувствовали себя вполне уверенно после осуществленного ими
церковного погрома. Почему, исходя из каких внутренних
побуждений действовали эти люди, всякий раз остается неясным — в
этом они уподобляются дикарям.
Одна часть этой клики, связанная с изгнанным ранее Моро,
незаконным сводным братом Марии, 9 марта 1566 г., сразу после
королевского обеда убила Риччо, и тогда действительно появились
доказательства того, что Риччо был посредником в папских и
испанских связях Марии Стюарт. Но было бы безумием в январе
1566 г. замышлять возможность католической реставрации в
Шотландии, поскольку в этот момент во Франции замаячила вторая
религиозная война, а Нидерланды находились накануне
великого восстания гёзов. Несомненно одно — по какой-то причине
клика хотела запугать и унизить королеву до глубины души, а Риччо
стоял у заговорщиков на пути.
Участие короля Дарнли мотивируется тем, что Риччо будто бы
скрыл от него матримониальную корону. Никакого значения, в
сущности, не имеет, был ли он соучастником заговора,
поскольку его персона была незначительной. Заговор же против него
самого, который был осуществлен 10 февраля 1567 г., был,
согласно новым исследованиям, делом одной и той же клики. Королева
чувствовала приближение какой-то опасности, но была пассивна
и не вмешивалась в происходящее. Совершенно ложным
представляется мнение, будто она поощряла или устроила убийство
супруга из-за того, что при жизни юного принца был бы
невозможен ее развод. Во всяком случае, Дарнли убили не из-за него
самого, но потому, что он оказался материальным препятствием на
пути упомянутой клики.
За этим последовал развод Босуэла и его брак с Марией Стюарт.
82.0 Елизавете Английской
I. После битвы при Босворте Тюдоры могли совершенно
определенно строить свою власть, исходя из отвращения нации к любой
возможной гражданской войне. Нация была согласна мириться с.
чем угодно, только не с борьбой глав политических группировок.
Народ отказывался от парламентских прав и защиты от судебно-
391

го произвола, даже от спасения и блаженства души, лишь бы
только правительство оставалось сильным, а штурвал корабля был в
твердых руках. Куда он плывет - не имело большого значения. В
этом смысле серьезные опасности возникали только при
правительстве Эдуарда VI, потому что тогда главы политических
группировок продолжали сражаться между собой; но сразу же после
его правления Мария [Кровавая], утвердившаяся в своем
абсолютизме, вновь получила право на все, что бы она ни пожелала.
Благодаря вопросу о наследовании, Елизавета теперь
оказывается не только на стороне, но и на вершине
западноевропейского протестантизма. При существующей у Тюдоров системе
истребления в самой стране всех тех, кто имел возможность
притязать на наследство, династия в конечном счете попадала
в зависимость от судьбы своего последнего представителя. При
этом шотландские Стюарты, бесспорно, являлись ее
ближайшими наследниками. Поэтому Елизавета никоим образом не
хотела допустить, чтобы вопрос о наследовании стал предметом
разбирательства. Бежавшая в Англию Мария Стюарт была схвачена
и через некоторое время обезглавлена, а Яков VI оставался до
поры до времени всего лишь весьма сомнительным
наследником.
Елизавета — старая дева, королева, лишенная союзников, -
выдерживает при появлении Армады свое величайшее испытание.
Правда, никто не знает, что она была бы способна пережить, не
будь спасительной бури в Ла-Манше. А теперь благополучие и ее
самой, и абсолютного большинства нации оказываются
связанными друге другом.
II. Елизавета приняла в качестве наследства от Марии
ненависть к себе папы, но из-за безрассудных претензий папства на
роль третейского судьи и на распоряжение церковным
имуществом вынуждена была отойти от Рима и отказаться от уступок,
сделанных Эдуардом VI.
Ее действия ускорялись тем, что от имени королевы
Шотландии, бывшей одновременно дофинессой Франции и племянницей
Гизов, выдвигались притязания на Англию, а именно на быстрое
овладение английским королевством; при этом свою дерзкую игру
вели Генрих II и Гизы.
После некоторых размышлений Елизавета открыла в себе силу
и упорство своего отца. При этом вызывает сомнение сама ее
религиозность, а не только ее принадлежность к конфессии.
Прежде всего, она заранее знала настроение клира и была
уверена, что он последует за ней; она рассчитывала на островной и
антиримский образ мыслей англичан, на откровенную
враждебность к ней профранцузски настроенного Павла IV и приняла
392

смелое решение, хотя в то же время сама была сторонницей
целибата.
В конфессиональном отношении принимается верховное
право королевы. Елизавета является единственным источником
истины и правомочности; тем самым оставшиеся верными Риму
католики ipso facto становятся государственными изменниками,
даже если они и не проявляют никакой активности. Серьезные
кальвинисты, какими были пуритане, осознают тогда, что та
петля, которую они помогали набросить на католиков, охватила
теперь и их собственную шею. Елизавета не терпит «отклонений».
Преследования ведутся вплоть до эшафота.
Задавленный ею парламент был послушным, и с тех пор все
последующие парламенты стали ей откровенно преданными,
несмотря на то, что она могла набрасываться на них, словно свора
собак, и что суды и администрация чинили насилия, а порою
были воистину развращенными. Англия материально
процветала и стала деятельной и великой европейской державой даже при
той ничтожной помощи, которую она оказывала различным
политическим силам на континенте. Ее маленькая постоянная
армия показывает, что не будучи народной, она тем не менее
сумела обезопасить страну от внутренних неурядиц. Мыслящие
англичане, между тем, скорее предпочитали иметь достаточно
сильное правительство, чем становиться мячом в руках игроков
из партий знати.
Личность Елизаветы едва ли располагала к себе. Она не
терпела смеха, зато обладала внутренним свойством, присущим
королеве, — душевной стойкостью. Когда ее охватывала дрожь, этого
по меньшей мере никто не замечал; она, как и ее отец, никак не
показывала, что нуждается в чьей-либо душевной поддержке и в
утешении.
Ее министры, прежде всего Сесил, лорд Бёрли, находились в
том счастливом положении, когда они в общем отождествляли
свое благо с королевским; в худшем случае они оказались бы в
проигрыше вместе с ней. Таким образом, они становились ее
действительными сообщниками во всех делах, и Елизавета, со
своей стороны, предпочитала делить власть не с исполнителями,
а с фаворитами.
83. «Век» Елизаветы
Творчество Шекспира занимает исключительное место между
аллегоризмом королевы фей Спенсера (1596) и буколикой в
«Аркадии» Филипа Сидни, оказываясь на значительном расстоянии и
от произведений остальных драматургов.
393

Его публика складывалась исключительно из двух крайне
удаленных друг от друга слоев общества107: молодой аристократии и
низшего люда; по сравнению с размерами тогдашнего Лондона
театр занимал относительно небольшое помещение; его
посещение даже считалось неприличным (хотя на самом деле даже
«порядочная» публика была слишком тупа для него). Двор
пользовался этим театром лишь сообразно своему статусу, не лишая себя
удовольствий такого сорта. Едва ли Елизавета замечала
Шекспира, а «Виндзорские проказницы», которые он сочинил по ее
повелению, принадлежат к числу самых слабых его пьес. В
английской провинции, кажется, совсем не было театров, в то время как
в Испании они встречались повсеместно. Шекспир является для
Англии истинно счастливой случайностью, которой могло и не
быть, а его отсутствия в это время никто бы и не заметил. Скоро
его совершенно забыли, и лишь позднее он снова был открыт.
Рюмелин доказывает, что знание жизни у Шекспира было
скорее пророческим, внутренне интуитивным, чем эмпирическим.
В самых значительных пьесах проглядывает глубоко
меланхолический взгляд на жизнь; на этом мрачном фоне выступают
шутка, юмор и прекрасная фантазия («Сон в летнюю ночь»;
особенно же «Буря» с ее разделением сфер зла; «Ричард HI» и
«Макбет», с их проникновением в самую глубину тьмы, все же
совершенно отчетливо смоделированы; среди прочих назовем и
комедию с меланхолическим задним планом - «Как вам это
понравится»).
Исходя из такого взгляда на жизнь, все характеры
оказываются «оправданными» — в течении того времени, пока они стоят и
держат перед нами речь.
Шекспир развенчивает суетность этого мира не просто
посредством созерцательных строф (хотя у него достаточно и таких!), как
это делают Саади и Хафиз, — он набрасывает огромный,
обстоятельный, тысячеликий образ этого мира. Стал бы он делать это,
будучи просто автором печатных произведений? К счастью, он был
еще и театральным постановщиком и актером.
Нам известно бесконечное множество исследований о
Гамлете, задающихся вопросами, что в нем хотел выразить и сказать
Шекспир. Всякий читающий видит в нем свой образ и при
каждом новом прочтении — каждый раз иной. И самое главное: он
жаждет читать его снова и снова.
У Шекспира был свой ключ к пониманию сущности человека,
по сравнению с поэтами до него и после.
Трогательной выглядит сегодняшняя перепалка о том, был ли
он протестантом или католиком. Несомненно только одно -
пуританином он не был.
394

Важнейшее значение имело то, что в описываемые времена в
Англии, как и в Испании, театр существовал в основном
благодаря конкурирующим между собой частным труппам (в Италии,
скорее всего, задавал тон именно придворный театр с оперой,
пасторалью, комедией в общепринятом смысле; кроме них мало что
можно назвать, разве что народный фарс в виде комедии масок).
К счастью, английская драма была лишена помпезности.
Англичане прививали в Германии профессиональные навыки
немецким актерам (под их влиянием оказался Якоб Айрер с его
драмами). К вопросу об их появлении на континенте — можно ли
этот факт объяснить лишь тем, что их искусство уже почти не
находило применения на родине?

IV
История XVII и XVIII веков
84. Введение в историю XVII и ХУП1 вв. (1598-1763)
I. 4 мая 1869 года. Предыдущий курс представлял собой разрыв со
средневековьем108.
Средневековье и начало Нового времени различаются между
собой по масштабным, существенным признакам: там мы имеем
дело с бесконечным разделением власти и с еще незначительным
антагонизмом наций, здесь — с концентрацией власти,
завоевательными войнами, которые сопровождаются ростом
национального могущества, достигаемого любой ценой, и с первыми
признаками так называемой системы государств.
Далее, средневековье ограничивает себя пределами
европейского Запада и церковного единства, а в том веке, который
приходит ему на смену, обнаруживаются распространение европейских
народов во всех частях Земли и разделение католицизма на
большие церковные партии, чей антагонизм угрожает поглотить все
иные типы противоположностей и родственных связей.
Прежнее историческое устройство зависело от церкви, было
европейски однородным — отчасти благодаря церкви, отчасти из-
за специфического духа средневековья, - и при этом имеющим
расовые отличительные признаки. В последующую эпоху
исторические образования складываются заново из традиции древности
и нового постижения вещей; при всех иных влияниях церкви они
являются в сущности светскими, национально многоликими и при
этом чрезвычайно индивидуальными.
В данном случае проявляется воистину бесконечное
скрещивание и переплетение всех вышеназванных элементов; характерным
становится неслыханное ранее многообразие жизни, которое
получает дальнейшее развитие в XVII и XVIII веках.
Привычная для нас доктрина предпочтительности обладает
способностью требовать незамедлительной и окончательной
победы одного начала; она не способна переносить многообразие.
Священнослужители всех конфессий109, популярные философы,
396

владетельные князья и радикальные политики требуют чего-то
единого, да и его — тотчас и полностью, несмотря на то, что из-за
этого мир будет становиться мертвым и бесцветным до тех пор,
пока упомянутые субъекты не уничтожат друг друга, не вынеся
долгого существования такого рода, или же не породят новую
противоположность. Ибо мы заблуждаемся, ожидая, что человек
будет испытывать чувство длительного удовлетворения от
достигнутой победы, на которое он, безусловно, не способен.
Несомненно, человек, будучи существом временным, умеет
желать чего-то определенного и выражать его, в то же время
оставляя за собой способность и к более высокому созерцанию.
Но при этом с нами остается то, что не зависит от нашего
желания, что мы находим как уже существующее, радуемся ли мы
этому или сожалеем о нем: это - Европа как древний и новый
очаг многообразной жизни, как место возникновения
изобильнейших формообразований, как родина всех
противоположностей, которые растворяются в неповторимом единстве, чтобы
именно в нем все духовное проявило себя в слове и в
выразительной форме.
Европе свойственно следующее: возможность для каждой силы
выразить себя в памятнике, картине и слове, институции или
партии, вплоть до индивидуума; переживание духовного во всех
его измерениях; стремление духа дать знать обо всем, что в нем
есть; неприятие бессловесной преданности мировым монархиям
и теократиям, свойственной Востоку110. Занимая возвышенную и
отстраненную позицию, какая должна быть свойственна
историкам, мы слышим благое созвучие колоколов, и не важно,
сливаются эти звуки при большем приближении, или нет: Discordia
Concors*.
Пусть древние народы основывают в Азии одну за другой еще
более крупные, могущественные империи, такие, как Иран и
Ассирия, - каждая из них все равно будет обладать лишь одной
единообразной властью, духом и тональностью, подобно другим
восточным империям111.
Видимо, некий мрачный порыв повлек некоторые ветви ин-
догерманцев на Запад, навстречу вечерней заре, поскольку их
ждала здесь иная почва и иной климат, открывающий свободу
и многообразие, - бодрый мир настоящих предгорий и
островов. Ибо свойственным для Европы оказывается следующее:
любить не только силу, кумиров и деньги, но также и дух. Эти
народы создали эллинскую, римскую, кельтскую и германскую
культуры112, которые только потому в значительной мере и побеждали
* Согласованное разногласие (лат.)
397

азиатские культуры, что были многообразными, в них
индивидуум мог развиваться со всей полнотой и осуществлять свое
высшее служение целому.
Церковь создала новый внушительный остов европейской
жизни, средневековье возвысилось, будучи прочно связанным
изнутри, но все же бесконечно свободным и тысячеликим, а вместе с
ним поднялась и ведущая к Новому времени эпоха всеобщего
развития.
Исторический взгляд должен радоваться такому богатству113 и
оставить радость победителей тенденциозным людям. При
огромном ожесточении тогдашних схваток, пристрастии к уничтожению
противника, мы, гуманные восприемники прежних эпох, не
смогли бы придерживаться ни одной из сторон, даже той, какую
выбрали бы для себя сами.
Некая скрытая высшая сила создает долгие эпохи, нации,
индивидуумов со своей особенной, бесконечно богатой жизнью.
Западноевропейское развитие получило подлинный признак
жизни: в борьбе свойственных ей противоположностей
рождается действительно новое; старые противоположности
вытесняются вновь появившимися. Это не есть простое, бесполезное, почти
идентичное повторение военных, престольных и династических
революций, какие происходили в течение 700 лет в Византии и еще
дольше — в исламском мире. В любой борьбе люди становятся
иными, чем раньше, и оставляют свидетельства об этом; мы
смотрим вглубь тысяч индивидуальных душ и в состоянии датировать
по десятилетиям стили духовной жизни, в то время как их
национальное, религиозное и локальное само по себе своеобразие
дополняет эту картину бесконечными духовными нюансами.
Только не эти вещи в свое время удовлетворяли и доставляли
наслаждение людям, но их борьба не на жизнь, а на смерть.
Для Европы всегда оказывалось губительным только одно:
подавляющая механическая сила — исходит ли она от
варварского народа-завоевателя или от концентрированных внутренних
властных начал, которые могут находиться на службе одного
государства или подчиняться некоторой тенденции, характерной,
например, для сегодняшних масс114.
В то время не было иных варварских природных сил, а
соответственно, и совершающих нашествие варваров, кроме османов, да
и те, начиная с Сулеймана II, находились еще скорее в состоянии
застоя. Новая Россия была еще относительно малым государством,
отделенным от Европы очень крупной Польшей. Но опасной
казалась испанская «мировая монархия», борьба с ней всех остальных
государств занимает весь XVI и еще часть XVII века. К исходным
началам, составляющим силу этой мировой монархии, добавлялось
398

еще и то обстоятельство, что она была связана с могущественной
старой партией, католической церковью; таким способом она
надеялась преодолеть все противоположности чисто политического
порядка.
При Филиппе II, когда он из-за Нидерландов ввязался в
конфликт, затрагивающий весь Запад, начинается борьба Испании и
ее сателлитов, к которым продолжительное время принадлежал и
римский престол, со всем еретическим миром. Испания прежде
всего использовала тридцатилетний период бессилия Франции, а
это любыми доступными ему способами поощрял Филипп с
целью сделать своей жертвой и саму Францию.
(Ко всему сказанному еще следует присоединить более
подробный обзор в качестве «Введения» в историю XVII и XVIII веков и
довести его до мира в Вервене.)
Спасителями Европы стали не величайшие враги Рима, но
упорнейшие враги Испании: голландцы, Англия, католическая и
протестантская, и Генрих IV, несмотря на его переход в
католическую веру. Спасителем Европы является прежде всего тот, кто
избавляет ее от опасности принудительного
политически-религиозно-социального единства и нивелировки, которые угрожают
ее специфическому качеству, а именно — многообразному
богатству ее духа. Банальным выглядит возражение, будто дух
непреодолим и всегда будет побеждать, в то время как фактически в
определенный момент истории от степени влияния одного
человека может зависеть, исчезнут или нет целые народы и
культуры. Очевидно, что великие индивидуумы были необходимы, но
их деятельность нуждалась в удачном исходе. И такие
выдающиеся личности часто появлялись в знаменательные моменты
европейской истории.
В качестве основного содержания курса следует указать
примерно следующее: начиная с XVII в. все заметнее становится
пламя, охватившее Германию и Австрию. Крупнейшие деятели
истории, Генрих IV и Густав Адольф, умерли рано насильственной
смертью, в тот момент, когда они замышляли самое великое и
смотрели вперед. Испания, внутренне уже превратившаяся в
труп, снова становится мировой державой, достаточно сильной,
чтобы вмешиваться во все, но не способной что-либо завершить.
Франция склоняется в 1612 и в других годах перед политикой
Испании; Ришелье, который освобождал ее от зависимости, может
это делать, создав во Франции бесчеловечную систему власти,
Мазарини же должен еще раз бороться с Испанией de imperio/
Политически мертвая Италия живет лишь одной культурой и уже
* За власть (лат.)
399

не получает пользы от падения своего прежнего деспота -
Испании. Германия погибает в бедствиях Тридцатилетней войны;
этим заправляют Швеция и Франция. Конечно, вместе с тем
достигает своего высшего расцвета Голландия; вспыхивает
английская революция. Будучи в какой-то мере скрытой военной
революцией, она оставила английский народ очень сильным и при
этом внутренне подготовила его к тому, что он не мог уже
допустить и мысли о длительном господстве над собой государства,
утверждающего свою власть силой.
Но Испания еще раз восстает из гроба, а именно в своем
опаснейшем облике - испанизированной Франции Людовика XIV (? Эту
вину уже нельзя возлагать на Испанию). Испанская программа
укореняется в нации, которая обладала несравненно большими
средствами для закабаления Европы, чем Испания, и занимала в
ней центральное положение. И вновь всплывает опасность
некоторой мировой католической монархии, причем даже противники
ее заражены вирусом султанизма. Политическое вытеснение
абсолютистской Франции было достигнуто отчасти в результате
ужасных войн, образ которых рисуется почти исключительно как
отмеченный военными, политическими, финансовыми и
коммерческими чертами, а душа народов при этом не находит
отчетливого выражения.
Но вот в культуре Франция все-таки победила. Людовик XIV
способствует тому, что в XVIII веке все европейское будет
отождествляться с французским, и именно ему Франция обязана
своей универсальной способностью быть объектом подражания.
Между тем, пока шла борьба за испанское наследство, великая
держава - Швеция, которая некогда хотела создать огромную
немецко-скандинавскую империю, прибавив к себе часть Германии,
взлетела на воздух благодаря усилиям некоего безумного героя. Со
времен Петра Великого, благодаря бессилию Швеции и Польши,
поднимается Россия, ставящая своей целью потрясать и
подстрекать Запад и устраивать свои дела на Востоке. А последняя в
нашем списке великая держава - Пруссия, с немыслимыми
усилиями восстающая из развалин Германии, должна после Семилетней
войны признавать себя постоянным и неизбежным союзником
этой России. Между тем Англия по своей колониальной и
коммерческой значимости отодвигает Голландию на второй план.
Наконец, благодаря поддержке униженной в Семилетней войне и
жаждущей мести Франции, у Северной Америки начинается путь к
статусу великой державы.
И это все происходит в то время, когда великий кризис всего
традиционного авторитарного государственного устройства и
авторитарного характера религии внятно и с удивительной, все воз-
400

растающей (для нас) очевидностью провозглашает:
«Революция!».
II. 4 мая 1871 года. Что же касается вопроса об оправданности
данного курса (он признан академическим, несмотря на всю
ограниченность его объема), то надо отметить следующее:
Всякая граница сама по себе отвечает требованию простой
необходимости, но при этом всегда остается место для произвола в
выборе только одной последовательности представлений или
одной точки зрения на волны тех событий, из которых
складывается океан всемирной истории, начиная с далекого прошлого и
заканчивая отдаленным будущим, о котором совсем ничего не
известно. И тем не менее художник-маринист не может творить,
не учитывая этого.
При всем том, что существует свободный выбор, только
простая необходимость повелевает нам извлечь из огромного
духовного континуума всех вещей лишь одну, из всего знания —
Единственную науку, и обращаться с ней особым образом.
В действительности нам следовало бы жить в постоянном
интуитивном постижении мирового целого. Только для этого
понадобился бы сверхчеловеческий интеллект, вознесенный над
последовательностью временного и ограниченностью
пространственного бытии, и вопреки этому находящийся в постоянном
созерцательном общении с ними и полностью участвующий в
них.
А когда установлены начало и конец курса, только тогда
внутри него и начинается совершенно произвольное очерчивание
свойственных ему границ.
Правда, некоторый принцип построения курса формируется
еще вначале, при переходе от одного изложения к другому, — он
служит целям группировки событий в общем плане и оценки
фактов по степени их значимости, однако, в сущности, имеет дело
только с внешними фактами.
Тут впервые и возникает вопрос о том, какого рода материал
вовлекается в рассмотрение и каков его объем, на каком
основании доцент должен представить его или оставить без внимания.
Масштаб его измерения не является единообразным: в книгах не
существует единого измерения, на кафедре соблюдаются
определенные ограничения. У пишущих книги нет представления о
необходимых пределах; возможно, они существуют у говорящего
вслух.
И тогда столь же неотвратимо при отборе материала начинает
играть свою роль субъективный произвол. Из всех наук история
является самой ненаучной, поскольку она в наименьшей мере
401

обладает или может обладать надежным, признанным методом
отбора материала. Это означает, что критическое исследование
опирается на некий весьма определенный метод, а вот у
изложения такого метода нет.
История всякий раз сообщает о том примечательном, что один
век обнаруживает в другом.
Любой излагающий ее будет проявлять свой специфический
характер при отборе материала, прилагать свой собственный
масштаб к тому, что достойно сообщения, в соответствии со своей
национальностью, субъективностью, особенностями образования
и времени.
И все же временные границы этого курса, по крайней мере,
относительные, оправданы. Мир в Вервене, с которого мы
начинаем чтение лекций, обозначает некую реальную передышку для
всех ведущих народов Европы, отмеченную такой чертой, которая
нигде больше в истории не повторяется. Если же говорить о том,
где его следовало бы завершить, то существует настоятельная
необходимость сделать это как раз накануне событий Французской
революции, приблизительно ко времени заключения Губертусбур-
гского мира в 1763 г.
Последние десятилетия перед началом Французской
революции рисуют события и людей специфически нового типа, пусть
даже нам ясно, что они берут начало из предшествующей эпохи.
И структура человеческого общества, и доля людей, участвующих
в событиях, становятся существенно иными, чем ранее.
Мир в Вервене и эпоха Генриха IV создают паузу между теми
двумя великими периодами в пределах Контрреформации,
которые могут быть названы эпохой французских религиозных войн
и эпохой Тридцатилетней войны - по именам присущих им
отличительных феноменов.
Сегодня, в свете происходящих перед нами исторических
процессов, все в чистом виде политические и военные события
прошлого все больше утрачивают свое значение. Количественное
различие между явлениями прошлого и настоящего огромно, но в
полной мере они отличаются друг от друга своими
качественными характеристиками.
Для тех времен характерны исключительно кабинетная
политика и кабинетные войны. Ныне же активную роль играют
скрытые или явные народные движения и (пусть даже
полностью технически организованные и направляемые) войны
народов, расовые войны (а в конечном счете, снова религиозные
столкновения).
У нас складывается впечатление (соответствует оно истине или
нет— трудно судить), что в те времена ведение войны или отказ
402

от нее зависели от воли правителя. Относительно сегодняшних
войн мы подозреваем, что они предпринимаются для того, чтобы
преградить путь революциям или канализировать их, а это
удается не всегда. Отсюда и отсутствие у нас особого интереса к
войнам Людовика XIV, за исключением, может быть, тех моментов,
когда к его противникам или союзникам примыкали настоящие
народные движения, как, например, в Голландии, а в Испании -
во время войны за наследство.
Относительные заслуги полководцев не могут быть оценены
нами со знанием дела, а связанные с ними большие
политические комбинации редко всплывают на поверхность. Из этого
следует, что вся военная сторона событий оказывается слишком
ограниченной в своих проявлениях, чтобы мы могли увидеть ее
результаты; в политической сфере следует отмечать не каждую
отдельную интригу, а только те, в которых сказывается
побудительный мотив действительных состояний, чреватых прошлым и
будущим.
Итак, главная задача будет заключаться в следующем: по мере
сил приблизить историю мира к истории духа, а для этого у нас
вполне достаточно средств. При поверхностном взгляде, история
XVII и XVIII вв. рисует лишь взаимоотношения различных
властных начал, но дух там все-таки тоже присутствует.
Необходимо оставить вне нашего рассмотрения сугубо
исторический хлам внешних фактов, в особенности же извлечения из
разного рода депеш и контрдепеш. Скорее, даже более стоящим,
на наш взгляд, может быть дерзкий юмор, когда
дипломатический такт сменяется проявлением откровенного насилия,
особенно в первые десятилетия XVIII века: это были времена Герца,
Дюбуа, Альберони и других дипломатов и министров, подобных
им.
III. Этот курс имеет характер некоторого «антракта», вернее
сказать, «интермедии».
По отношению к великим началам нового исторического века,
начиная с 1450 года, он является их продолжением; по отношению
же к веку революций он оказывается лишь завершением века
предыдущего и подготовкой грядущего, но при этом удерживает за
собой всю полноту своих специфических интересов. Не все века
могут представлять для нас первичный, основополагающий
интерес (ритм мировой истории очень неровен), тем не менее, в них
все же проглядывает достаточно мощное движение истории,
свидетельства материального и духовного бытия отличаются
богатством, а отчасти - и очень высокими качественными
характеристиками.
403

По сравнению с XVI веком XVII век уже обозначен как
замедленный, как некая реакция на предыдущую эпоху. У некоторых
людей существует нетерпеливый взгляд на вещи, согласно которому
история идет недостаточно быстро. Например, предполагается, что
совершенно новое отношение к реальности могло и должно было
утвердиться уже в XVI в., а борьба с противоборствующими
силами являлась, собственно говоря, пустой тратой энергии. Такое
представление основывается на понятии «прогресса», при котором
любое замедленное развитие вызывает сожаление.
Если спросить таких людей, довольны ли они состоянием
общества, достигнутым в нынешнее время, то они выскажут тысячи
разных мнений, и прежде всего — о предпочтительности всего
достигнутого теперь или еще находящегося в становлении. Можно
только призвать их к тому, чтобы они поскорее пришли к
единому мнению хотя бы по этому вопросу. Ведь рядом с ними стоят
другие — те, что ждут, когда это мнение сформируется.
Взгляд на историю в целом может быть для нас полезным,
поскольку учит принципиально отвергать всякие благие пожелания,
посвятив себя рассмотрению и возможно более объективному
описанию конфликтов прошлых времен, всего их разнообразия и
свойственных им антагонизмов.
Ведь жизнь западного мира составляет борьба.
Конечно, историк как личность не в состоянии избежать
борьбы, захваченный ею в своем историческом измерении. Как
человек, живущий в определенном времени, он должен желать и
представлять нечто конкретное, но в области науки обязан сохранить
за собой право на возвышенное созерцание.
Многие люди выходят из себя уже только потому, что кто-то
другой высказывает мнение, отклоняющееся от их собственного,
и стараются переубедить его, замечая в этом случае лишь
вершину айсберга. Умолкает ли их оппонент или продолжает в том же
духе высказывать свое особое мнение, он получает в ответ
ненависть или сочувствие, соответствующие темпераменту этих
раздраженных людей. Хотя они и признают, что противодействующие им
силы тоже имеют право на существование, но все же делают это с
величайшим сожалением либо негодованием.
Включая в описание всемирной истории явления, которые явно
предпочитаем, мы поступаем точно также, как если бы в океане
исторических времен одна из его волн по своей прихоти
пожелала бы получить преимущества перед другими.
IV. 5 мая 1873 года. Духовный колорит XVII и XVIII вв. в
целом определяется влиянием наиболее активных классов и
тогдашним образом жизни.
404

Прежде всего, государственное устройство является, за
небольшим исключением, абсолютистским или все же управляемым с
использованием принципов абсолютизма. Это время значимости
авторитетов, а не большинства. Любые изменения мыслятся с
трудом, всякое стремление к ним само по себе считается
преступлением, что характерно даже для немонархических государств. В
данном вопросе аристократические слои общества оказываются
столь же непреклонными. Все рассчитано на вечную длительность,
никому еще не ведома постоянная переменчивость всех
состояний.
Сословия все еще различаются между собой по
принадлежащим им правам. Религия как единственное, что охватывает их все
без исключения, рассматривается высшими сословиями в XVIII в.
как в чем-то уже утратившая свою жизненную силу.
Земельная собственность в целом еще слишком инертна;
капиталы (а это означает свободно обращающиеся стоимости) еще очень
умеренны и мало пригодны для развития промышленности.
Вопреки ограниченным попыткам введения меркантилистской
системы со стороны отдельных государств, общий строй жизни
еще очень далек от того, чтобы его можно было назвать
индустриальным: зачастую, из проектов не извлекались соответствующие
им результаты, например, таможенные ограничения
существовали внутри границ самих великих держав. Самым значительным
предприятием пока еще остается заморская торговля нескольких
отдельных, обладающих колониями государств, но не
промышленное производство как таковое115, являющееся свободной
деятельностью, безоговорочной материальной эксплуатацией мира.
И даже там, где она существует, она по меньшей мере еще не
правит и не в состоянии распространить свою опасную конкурентную
природу на все народы.
Если обратиться, например, к жизни немецких имперских
городов и других мест, то в них бюргерство как политическая сила
или уже умерло, или невероятно сократилось. Даже в искусстве,
литературе и в образе жизни оно нигде, за исключением, может
быть, Голландии, не задает свой тон, а принимает его от других
сословий, хотя в средние века бюргерское сословие обладало
своей культурой. И даже в Голландии жизнь высших классов
оказывается, в противоположность распространенному мнению, не
столько буржуазной, сколько демократической.
Господствующий в обществе характер отношений основан на
доходах аристократии, складывающихся из земельной ренты, из
должностных окладов в государственных учреждениях и жалова-.
ния военных (все это принадлежало касте самой по себе), из
доходов духовенства. В отдельных, особо бедных государствах по-
405

добного рода аристократия продает интересы своей страны,
скорее всего, из потребности в роскоши (в Швеции, а одно время и
в Англии), а в самых могущественных государствах аристократия,
несомненно, оказывается в полной зависимости от своего
государя. Она уже почти нигде не является составной частью
политической свободы, за исключением лучших времен английской
аристократии. Но ее социальная значимость все же была еще
очень велика, даже больше, чем в период около 1500 года, когда
на Севере все еще существовал буржуазный уклад, а в Италии -
дворянско-буржуазный. И прежде всего, аристократическое
общество принадлежит западной цивилизации в целом, а не
только национальным государствам. Аристократы по всей Европе
еще ощущают свою близость друг к другу в той же мере, в какой
и к своим отдельным странам116.
Их существование складывается из досуга и считающихся
благородными занятий, или страстей, таких, как военная служба,
индивидуальная отвага, знаменитые любовные похождения. При том, что их
образ жизни был зачастую весьма беспорядочным, свойственный
XVIII в. способ общения был более утонченным, благородным и
одухотворенным, чем когда-либо после. У этих людей еще хватало
времени на жизнь, а значит - на исполненное духовных интересов
общение. Они еще не склонились перед деловитостью.
Однако талант, откуда бы он ни брался, легко находил себе
покровительство, свое место и круг деловых интересов. Здесь
исчезало всякое высокомерие, поскольку целью было желание
получить действительное наслаждение.
Ученая деятельность частично попала в руки надежно
организованных, обеспеченных корпораций, частично же
осуществлялась независимыми дилетантами.
В конце концов, эта аристократия из свойственного ей
исключительно благородного безделья и абстрактного великодушия
естественным образом переходит к принятию либеральных
принципов и начинает с легкомыслием относиться к реальностям
существующего государственного устройства, что под конец
придает ей необычайно благородное освещение. Между тем, другие
слои общества, опираясь на близкое им «общественное мнение»,
начали захватывать господствующие позиции.
Все, что было создано в литературе, поэзии, музыке,
живописи и т. д., делалось главным образом для этого
аристократического класса, а не для издателей и массовой публики. Вся
начинающаяся в государстве оппозиция и все нововведения в духовной
сфере тоже были в их руках.
Наш взгляд должен теперь привыкнуть к особенностям
духовной жизни того времени.
406

Государственное устройство
Государства представляют собой устройства сословного порядка,
с приближением к так называемому правовому государству,
предоставляющему защиту индивидуальной жизни, собственности и
свободной деятельности. Сословное государство в достаточно
полном виде было реализовано только в Голландии и Англии в
результате тяжелой борьбы; там господствовало мнение, что сила нации
принципиально связана именно с таким государственным
устройством, причем как во внутренних делах, так и во внешней
политике.
Если говорить о Германии начала XVII в., то очень сильные и
революционно настроенные сословия были только в Австрии, в
других же немецких государствах сословное устройство было
чрезвычайно ослаблено, а правители фактически оказались близки к
абсолютизму. В Тридцатилетней войне в обеих областях Германии
сословное устройство фактически исчезает и продолжает
существовать в лучшем случае формально. Позднее подавляющее
влияние стали оказывать как пример Людовика XIV (многие
правители подражали ему по меньшей мере в своем султанизме), так и
тип княжества XVIII в. Наконец, в лице Фридриха Великого мы
видим самое гениальное использование абсолютизма, в высшей
мере испытавшего, на что он может быть способен при опоре на
терпеливый и восхищенный народ.
Общераспространенным является мнение (исключая такие
страны, как Голландия и Англия), что только абсолютизм
способен править и наделять государство мощью.
В Скандинавии Дания превращается в абсолютистское
государство из отвращения к власти дворянства. В Швеции, наоборот,
утверждает себя дворянская власть, и именно в своей самой
бесславной форме (единственное исключение — это Карл XI).
Национальные интересы продаются за пределы страны, а после Карла
XII преобладает полное бессилие власти. В Польше же все ее
«несчастья», то есть, вся политическая немощь, обусловлены,
очевидным образом, дворянским характером управления: Польша может
рассматриваться как парадигма такого государственного
устройства, каким ему не следует быть
Италия управляется полностью в абсолютистском духе, за
исключением Венеции, которая имеет все основания пребывать в
спокойствии. Войны за Испанское и за Австрийское наследство,
а также войну 1730-х гг. со всеми вытекающими из этого
последствиями Италия принимает с пассивной покорностью117.
Испания при последних Габсбургах, уже частично
испытывающая тяжесть проблемы наследования, в сущности своей оста-
407

ется абсолютистской державой, но ощущает бессилие в
отношениях с регионами, из которых она складывается, и в выборе
средств ведения политики; ее государственный механизм
неподвижен. При Бурбонах проявляются абсолютистские начинания
в плане реформ и нового утверждения Испании в европейской
политике.
Османы после эпохи Кёприли (вторая половина XVII века)
явно пребывают в состоянии упадка и не способны к новым
нападениям на Европу.
Наконец, если взглянуть на Россию до Петра Великого и
после него, то в ней утверждается абсолютизм, который внезапно
осознает свои возможности и вырабатывает определенную
систему отношений к османам и Европе. Ее собственный народ должен
до поры до времени сохранять полное молчание, скрывая в себе
ненависть к власти.
Европейская политика и так называемое равновесие сил
характеризуются тем, что в их пределах существует стремление держав
к расширению, но еще не с целью удовлетворения национальных
интересов, а пока только с попытками завоевания новых
подданных и владений118.
Огромным достижением является то обстоятельство, что
Франции периодически указывают на ее границы. Это подлинно
европейское дело — против одностороннего превосходства какого-то
государства восстают все остальные. Европа хочет оставаться
многоликой.
В переговорах уже затрагиваются вопросы о тарифах, которые
там и тут обретают первостепенную важность.
Правители в общем отождествляют силу со счастьем, а народы
видят в бессилии по меньшей мере несчастье, поскольку оно
побуждает могущественных соседей к вторжениям и длительному
грабежу побежденных.
Однако все государственные устройства в целом покоятся на
авторитете каких-либо сил, и это верно даже в тех случаях, когда
исход дела решается большинством — ведь последнее еще не
является численным большинством!
Великая держава и сфера обогащения
Первичной везде оказывается воля правителя, и даже в том,
чтобы добыть деньги. Купец и промышленник считаются по сути
источниками налоговых поступлений. Примерами их
деятельности в прошлом могут служить исламские государства
средневековья и итальянские государства, начиная с XIV-XV вв.
Налогообложение превратилось в научную дисциплину.
408

Землевладение постепенно перестает быть единственной
основой существования, хотя оно еще обладает огромными
приоритетом и надежностью; складываются большие состояния и
возникают предприятия, которые не зависят от земледелия. Торговля и
ремесло мало помалу утрачивают свой преимущественно
локальный характер и начинают все больше привыкать к большим
просторам.
У океанских народов к этому присоединяется и эксплуатация
захваченных ими колоний; последние еще рассматриваются
исключительно как владения метрополий. И это продолжается
довольно долго, пока не вступает в действие так называемый
нормальный кругооборот: ввоз колониального сырья в метрополию и
принудительное потребление колониями тех продуктов, которые
производятся в метрополии.
В XVII и XVIII вв. расширяется колонизация. В Северной
Америке и далее — в Индии образуются огромные французские
владения; к ним присоединяются голландские захваты в Ост- и Вест-
Индии. Только одна Англия создает большие поселения англичан
вдали от родины, поскольку они не оседают в тропических
регионах, и к тому же за границу переселяется значительно больше
британцев, чем французов.
Испания погибает, и не только из-за своей налоговой
политики, «права мертвой руки»*, монастырского уклада жизни, а также
многого другого, но из-за свойственного ей совершенно
неиндустриального мироощущения на фоне уже захваченной
промышленным развитием Европы.
У Франции своя беда - здесь царствует чудовищно
расточительный и жаждущий завоеваний король, который проедает
гораздо больше, чем может обеспечить ему министр Кольбер,
напрягая силы всей страны; при этом король является объектом
завистливого подражания для других монархов Европы. Кольбер-
тинизм, видящий в развитии промышленности средство
обогащения, обретает европейское значение119.
Французская революция и ее последующая монархическая
версия, осуществленная стараниями Наполеона, придали
дополнительное звучание примеру Людовика XIV и его системе; а до них
и одновременно с ними существовали подражающие им
государства. Одновременно, начиная с 1815 г., пример Англии
становится образцовым.
* «Право мертвой руки» (средневеков. manus mortua) - запрет продавать
церковные владения; касалось и некоторых категорий вассалов. Это ведет к
практическому застою хозяйственной жизни.
409

Европа становится мастерской для всех пяти частей света;
промышленное и политическое превосходство рассматриваются как
неразрывно связанные друг с другом. После вовлечения в оборот
церковного имущества и упразднения «права мертвой руки»,
промышленность начинает распоряжаться огромной массой сил и
собственности, включая и связанную с ними рабочую силу.
Постепенно набирают мощь машины и массовое производство,
формируется необходимый для этого крупный капитал и растет то
первоначально небольшое число людей, которые могут
распоряжаться своей судьбой. Возникает конкуренция, а вместе с ней -
сдерживание взаимных притязаний.
Но одновременно, начиная с Ж.-Ж. Руссо и Французской
революции, заметным становится влияние идей равенства,
человеческих прав и понятия «достойного человеческого
существования». Величайшая политическая свобода соединяется с огромным
ростом экономической зависимости; очевидным становится
исчезновение среднего сословия.
Ко всему этому присоединяется до смешного удручающее
дополнение: в качестве цены за свою политику, войны и другие
высокие цели и «прогрессы» государство входит в определенные
долги, другими словами, заранее оплачивает свое будущее, тем самым
как бы частично заботясь о нем. При этом предполагается, что
вышеупомянутое будущее оплатит в вечности проценты по
векселям, полученным за такое участие. Государство обучается у
коммерсантов и промышленников умению использовать кредит, но
оно пренебрегает тем обстоятельством, что нация никогда не
позволит ему обанкротиться.
Рядом со всеми остальными мошенниками нынче появляется
величайший сверхмошенник — государство.
Духовная культура
Прежде всего, несколько слов о мышлении и научных исследованиях120:
они еще сталкивались с разнообразными препятствиями,
порожденными существовавшими тогда общественными силами,
особенно под влиянием узко трактуемых конфессиональных интересов,
но не были, в сущности, настолько ограниченными, как это
принято считать. Примером служит сам Лейбниц и его «Теодицея».
Это положение будет соответствовать действительности, если мы
согласимся, что счастье мыслителя вовсе не безусловно связано с
голой проповедью материализма и что вопрос о предельных
основаниях бытия решается отнюдь не средствами сугубо
индивидуальной рефлексии, nota bene, с ее притязаниями на общезначимость
и даже на право навязывать свое мнение.
410

Исследование природы, несмотря на казус с Галилеем, было в
действительности совершенно свободным, в том числе и на
территориях с влиянием католицизма. Только в Испании подобных
исследований не было совсем. Конечно, по числу открытий XIX в. и
даже конец XVIII века невероятно превосходят два
предшествовавших им, но в то время, кажется, сильнее ощущалось влияние на
науку счастливых случайностей, о чем свидетельствуют
достижения множества дилетантов в физике и других областях знаний.
Основное слово тогда принадлежало Ньютону и учению о
гравитации. В людях той эпохи превалировала созерцательность.
Современная история представлена множеством довольно
хорошо написанных работ и носит по существу
военно-политический характер, поскольку зависит от гражданской
принадлежности ее авторов. Наряду с ними во множестве появляются важные
и исключительные по своим достоинствам мемуары.
Историческое исследование, обращенное к прошлому, еще
соответствует церковным или юридическим интересам. В то же
время в нем присутствует замечательный дух собирательства, а
зачастую встречается и весьма дельная критика. Очень слабыми
являются лишь исследования истоков исторических событий в
любом их понимании. Но уже тогда заявляет о себе пример
Джамбаттиста Вико.
География находилась еще в младенческом состоянии;
вопреки колониальным захватам, наша Земля была известна тогдашним
людям бесконечно меньше, чем нам. Но до определенной поры в
исследованиях преобладало начало занимательности — XVIII в.
представляется эпохой усердного интереса к повествованиям о
путешествиях. Человек тогда еще мог подняться выше всего уже
известного и открытого, даже не впадая при этом в узость
профессионального интереса.
О «человеке» в то время знали столько же, сколько и мы.
Многознание было еще возможным и вполне практикуемым
(Лейбниц). Различные коллекции и кабинеты уже заполнялись
без разбора естественноисторическими экспонатами,
историческими курьезами и даже произведениями искусства. Понятие
«раритета» еще обладало широким кругом значений. Бесконечное
превосходство современных нам научных методов над
существовавшими в те времена бросается в глаза лишь в том случае, когда
речь идет о продвижении науки самой по себе в силу разделения
труда и специализации видов научной деятельности,
направленных in infinitum*. Только человек нашего времени все реже может
ощутить обобщающую мощь познания, а эти эрудиты и дилетан-
* В бесконечность (лат.)
411

ты XVII и XVIII веков, возможно, испытывали больше радости
от полученных ими знаний, чем современные нам специалисты.
Базой всякого научного исследования была в ту эпоху
преподавательская должность или принадлежность исследователя к
какой-либо корпорации, по большей части религиозного характера.
Для продавцов книг важнейшее значение имело наличие большого
числа ученых библиотек, принадлежащих как корпорациям, так и
богатым коллекционерам, — это были две категории
собственников, обладавших надежно защищенным, неделимым имуществом,
закрепленным, кроме прочего, и правами майората. Наряду со
всем перечисленным, можно вспомнить и «меценатство» князей
и знати, отраженное в разного рода посвящениях, написанных в
их честь.
И наоборот, тогда еще не существовало никакого
взаимоотношения научной деятельности и «образованной публики»,
навязывающей свои симпатии ученым. Не было и «критических обзоров
в ежедневной печати», порожденных этой самой публикой, как и
не было унизительности, вызванной такими отношениями,
поскольку те посвящения, о которых упоминалось, в
действительности не являлись свидетельствами раболепства121.
Латынь как язык ученых при всех своих недостатках имела и
преимущества, особо отмеченные Шопенгауэром, и продолжала
жить— достаточно вспомнить хотя бы латынь Бэкона Верулам-
ского. Желание воздействовать на людей средствами родного
языка прокладывает себе путь еще только у Томазия и Вольтера.
Свободное творчество: поэзия
В этом разделе мы начнем разговор с вопроса о культурном
базисе творчества. Большой читательской аудитории и страсти к
чтению тогда не было, или они были только в самых зачатках.
Бороться со скукой с помощью чтения в то время еще не умели. Тем
самым, Дон Кихот выглядел в те времена забавной персоной.
В своем творчестве авторы еще ни в коем случае не ставили
своей целью достижение популярности или воздействия на
массы, а издателей, вынужденных с этим считаться, не было.
Отсутствовала литературная индустрия. Весь «Симплициссимус» был
написан его создателем как бы для себя самого, без мысли о
каком-либо массовом читателе. Публика была еще сравнительно
благородная и избранная. К этому прибавляются и «меценаты» из
знати и высших кругов. Женщины читали тогда мало.
Да и авторы писали в те времена не на злобу определенного дня
и не под влиянием господствующей именно в этот момент
политической или социальной атмосферы. Поэтому они и не станови-
412

лись жертвами свойственной нашему времени необычайной
мимолетности производимого человеком продукта.
И потом, никто не старался внушить народу чувство
сладострастия или ужаса пикантными картинками из так называемой жизни
большого города, ввиду того, что такового в нашем современном
понимании вовсе не существовало. Поэтому пикареско (жанр
плутовского романа) был еще исполнен юмора и обладал свойством
поучительности в высшем смысле этого слова. Все действие «Дон
Кихота» разыгрывается на проселочных дорогах и в глухомани.
Не было еще необходимости в подстегивании воспаленного
воображения у той части населения, которая была восприимчива
только к авантюрному, грубому стилю и всегда желала от
искусства одного - развлекательности и напряженности повествования122.
Все это, взятое в своей совокупности представляет собой
действительно благородную, а не высокопарную литературу: она
воссоздает жизнь в универсальном измерении, в таком ее образе,
который был бы предпочтителен для людей благородных. Она рисует
человека, а вместе ним — и жизнь в гуще народа. И напротив, эта
литература почти не расписывает жизнь благородного общества
как такового в той узкой перспективе, которая свойственна
литературе наших дней.
Такова литература, протянувшаяся в историческом
пространстве от Шекспира до Вольтера, — последний писал уже
исключительно для самых высоких сословий, но благодаря своей
насмешливости был понят и оценен и читателями из буржуазных кругов.
Среди книг, принадлежащих тому времени, очень много таких,
которые по крайней мере пользуются достаточной известностью
и в наши дни, хотя сейчас подобная литература представляет в
первую очередь исторический интерес.
Для поэзии определяющим является господство театра в Англии,
Франции и Испании с его мощным, пышно выраженным стилем.
В целом XVII в. и значительная часть XVIII века представляют
собой патетические времена. Часто в них еще отчетливо звучит
общеморалистическая тональность, правда, преимущественно в
форме осуждения скабрезностей.
Римская древняя традиция в сущности составляет
универсальную предпосылку всякого превосходного творения; тот, кто
пишет, знает и ценит ее, даже если это проявляется в косвенной
форме, - прежде всего, в ясном стиле выражения.
Общие преимущества описываемой нами эпохи по сравнению
с нашей заключаются в том, что первая заполнила два и еще один
век людьми, посвятившими себя познанию и наслаждению, в то
время как наша эпоха идет навстречу такому будущему, которое,
413

кажется, лишь с насмешкой делает пометки обо всем,
случившемся в прошлом.
Изобразительные искусства
Величайшее отличие искусства того времени от нашего состоит
в том, что оно обладало естественным пониманием стоящих
перед ним задач; то же самое характеризовало и способ мышления,
свойственный его заказчикам. Последние были тогда полностью
не зависимыми от каких-либо художественных оценок,
выносимых в прессе; всякие сведения о художниках, доступные при их
жизни, носили характер устного или эпистолярного сообщения.
Решающее значение имели рекомендации, передаваемые от
одного двора к другому, из одной местности в другую. Публичную
известность приобретали разве что церковные художники,
благодаря их алтарным картинам и фрескам, а это было возможно
лишь в католических странах. Художественные приложения в
газетах совершенно отсутствовали. Решения о светских заказах
принимали истинные меценаты, не зависимые от любой
печатной информации. Тогда еще совершенно отсутствовали всякие
художественные выставки, которые появились лишь в 1760-х гг.
в парижском Салоне и освещались Дидро в литературных
приложениях к газетам. Нагромождение разнородной
художественной продукции и уничтожение художественного конкурента
средствами умолчания, применяемые обеими сторонами, были
приемами борьбы, еще совершенно неведомыми для людей того
времени. Не было потребителей, выносящих соответствующие
своим вкусам оценки. Княжеские собрания не были еще
доступны никакой «публике» — исключение делалось для художников,
обучающихся мастерству.
В искусстве полностью преобладающими стали темы
религиозные, мифологически-аллегорические, или же реалистические
сюжеты, характерные для голландских художников, особенно в
жанровой живописи, пейзаже и в побочных жанрах.
Общая дрессура искусства, навязанная сверху, и его
преимущественная концентрация вокруг двора обнаруживаются лишь во
Франции; в других странах князья соседствуют с
состоятельными частными любителями искусства. А ведь Людовик XIV даже
не был любителем - действительно, любил ли он что-либо
вообще?
В итоге: перед нами искреннее покровительство искусству,
идущее сверху, и вовсе не со стороны enrichis!* В этом случае ис-
* Разбогатевших выскочек (франц.)
414

кусство находится в лучшем положении, нежели при знакомых
нам формах заинтересованности в нем, идущих снизу. Нам
известны имена множества художников той эпохи, поднявшихся из
низших социальных слоев, благодаря помощи, оказанной им
высшими сословиями. Тогда художественная одаренность была, по
крайней мере, такой же надежной порукой для восхождения, как
и в наше время; при этом она не теряла свои ориентиры так, как
это происходит сегодня, когда художнику нужно самому
придумывать сюжеты для своих произведений. В те дни каждое новое
творение всегда опиралось на имеющуюся в наличии предметную
основу.
Музыка
В ней появляются две новые большие формы: оратория и опера.
Ее социальный смысл весьма различен у разных народов. И здесь
и там она уже не имеет исключительного отношения к церкви или
ко двору, но исполняется по вкусу различных корпораций,
правда, пока еще только избранных. Ведь в целом музыка все же еще
весьма почитается как вид искусства.
Начиная с конца XVII в., она спонтанно и мощно расцветает в
Италии и на Севере Европы (здесь в особенности в творчестве
Генделя и Баха) и на протяжении XVIII в. становится в целом
наиболее активным двигателем всего искусства того времени123.
85. Характер XVI и XVII веков
В какой мере можно согласиться с оценкой XVI в. как
фанатичного, а XVII - как ханжеского124? В любом случае, 1-й и 2-й периоды
Контрреформации в духовном плане отличаются от друг от друга;
посредине между ними возвышается фигура Генриха IV. Первый
период отмечен в большей мере своим народным характером и
выражает себя в массовых движениях — это касается прежде всего
Франции. Далее, его ведущие личности представляются людьми,
живущими более яркими страстями, нежели последующие: они
переживали поставленные перед ними задачи в своем внутреннем
мире, в то время как те, чья жизнь приходится на второй период,
воспринимали эти задачи в качестве исполненных и определенных,
чтобы потом механически следовать их порядку.
Для таких, воспитанных в иезуитском духе личностей, как
Фердинанд II, не вызывало сомнения то обстоятельство, что
необходимо всеми средствами вновь вернуть мир в его прежние грани-,
цы. Они никогда не ломали голову относительно главной цели его
движения и не испытывали в этом вопросе колебаний.
415

С другой строны, значительная часть народа (его буржуазный
элемент значил в это время меньше, чем в XVI в.) представляется
заметно более уставшей и менее исполненной энтузиазма, что
видно на примере французских гугенотов и католиков. В
Германии же огромная опасность, нависшая над страной, уже не выз-
вает в ней подъема народного движения (исключая Австрию и
Богемию). А для обманутого народа даже Тридцатилетняя война
долго еще остается исключительным занятием самих
правительств, и эти правящие круги, преимущественно
протестантского толка, оказываются по большей части ничтожными и
бессильными.
В этом смысле Густав Адольф с его молодой энергией резко
выделяется на фоне всех остальных. Исключительно ярким
явлением была и разразившаяся ранее в Верхней Австрии
крестьянская война. Подобная ситуация давала огромные преимущества
католицизму. В той мере, в какой он сохранял свое единство
(правда, начиная с Урбана VIII он таким уже не был), католицизм
знал, что ему необходимо: по сравнению с расколотым на части и
состоящим из одних правящих кругов протестантизмом
католицизм являл собой пример экуменического умонастроения или
даже предрасположенности.
Красноречивым свидетельством изменений, происходящих в
промежутке между двумя интересующими нас веками, является
поведение Испании. В нем можно увидеть такое же различие,
какое существует между фанатизмом и ханжеством. Филипп II по
своей воле становится во главе всего католического движения, а
Филипп III (отставка Лермы) и Филипп IV (отказ от затишья в
Нидерландах) позволяют себе ввязаться в рискованное дело из
одного лишь «fausse honte»*.
Времена влияния Лермы представляют собой своеобразную
паузу: в фанатичное, всемирно-монархическое государственное
устройство, созданное Испанией, втерся склонный к
удовольствиям выскочка — к горю тех, кто служил общему делу. В этом случае
Испания явным образом испытывала угрызения совести перед
Австрийским домом. Правда, крупные испанские чиновники
продолжали свою деятельность независимо от него, по собственному
усмотрению.
86. Гугеноты при Генрихе IV
Отношения Генриха IV с гугенотами были несравненно более
напряженными, чем это может показаться на первый взгляд. Его
* «Ложного стыда» (франц.)
416

оптимистические ожидания относительно того, что они
поменяют веру вместе с ним, нисколько не осуществились или
реализовались лишь в малой степени. Ведь 60 000 новообращенных,
которые последовали за ним, еще не составляли значительную часть
гугенотов. Он совершенно неверно оценивал характер гугенотов,
принадлежащих к народу (горожан и крестьян!), поскольку, даже
прожив среди них долгую жизнь, не был знаком с особенностями
их религиозности. Гугенотские же вельможи, лживые и коварные,
связывали себя со своей конфессией как с определенной
политической установкой — с тем большим упорством они цеплялись за
нее в это время, рассчитывая на беспорядки, которые могли
произойти в случае возможной внезапной смерти короля. Позже все
они вместе со своими семьями совершили переход в вере,
поскольку это уже соответствовало их политическим интересам, а
Ришелье вырвал у них клыки. Вместе с тем, ассамблеи,
объявившие в 1602 и 1607 годах папу антихристом, совершили это
безрассудство из чисто теологического своенравия. В 1599 г. Генрих
заявил парламентской депутации следующее: «Il faut que les
catholiques convertissent les Huguenots par l'exemple de leur bonne
vie!»*. В самом деле, как долго еще корона должна была
оплачивать старания гугенотов, комплектуя свою службу безопасности?
87. Гомаристы и арминиане
Уже сам Кальвин представлял собой некую карикатуру на самого
себя с учением о вечном предопределении некоторой части людей
(к спасению) и вечном проклятии гигантского их большинства,
установленными от века. Таким образом, он скорее отравил свою
жизнь, не доверяя и преследуя тех, кого считал
предположительно или безусловно проклятыми, нежели наполнил ее светом,
руководя избранными. Такая особенность кальвинизма, возможно,
признавалась как факт и должна была с необходимостью
воспроизводиться в практике всех строгих кальвинистов, исповедующих
учение о предопределении. И это происходило в такую
культурную эпоху, которая превосходила мировосприятие кальвинистов
и вызывала у них раздражение.
Пока в Нидерландах шла вооруженная борьба, а теологи
вынуждены были отойти на второй и третий план, эта доктрина еще
не получила определенного звучания. Но как только наступили
спокойные времена и священнослужители во Франции,
Нидерландах и прежде всего в Шотландии могли сказать свое слово (к
* «Необходимо, чтобы католики обращали гугенотов примером своей доброй
жизни!» (франц.)
417

большому ущербу для их партий), идея предопределения вновь
становится актуальной. Идея проклятия зазвучала у них с
большей силой, чем у католиков: ведь даже из числа своих
сторонников Кальвин застраховал для спасения одну лишь ничтожную их
часть.
В это время названное учение проникает в народные массы
Шотландии125 и Нидерландов, что кажется еще более
отталкивающим, нежели дебаты о втором Божественном лице,
происходившие в среде торгашей еще во времена Иоанна Хрисостома
(Златоуста).
Вместе с тем, в голландских городах происходило очевидное
отторжение всех образованных и знатных слоев общества от этой
ужасающей доктрины, представляемой гомаристами, и обращение
к необычайно сдержанному учению арминиан. Гомаристам было
показано, что они в принципе из себя представляют: в лучшем
случае они выступали в образе изолировавших себя зелотов в кругу
образованных голландцев. Это приводило их во все большую
ярость, и они еще более возбуждали массы своей проповедью. Тут
появился Мориц и к своей выгоде воспользовался сложившейся
ситуацией.
Олденбарневелт, как предводитель партии штатов, не хотел,
чтобы какая-то провинция могла иметь приоритет в религиозном
плане и чтобы особые наемные войска из отдельных провинций
попали ео ipso под командование стадхаудера — штатгальтера,
выступающего в качестве полководца всей нации. Генералштатгаль-
тер Мориц Оранский, считавшийся «представителем всей нации»
и имевший виды на основание собственной монархии, вступил в
союз с одной из строгих религиозных партий, а именно с
гомаристами, которые пытались выдать свою форму религиозности не
за провинциальную, а за общегосударственную. Он выступил за
упразднение суверенитетов провинций и их вооруженных сил, а
также за устранение главных государственных деятелей со
стороны оппозиции (таких, как Олденбарневелт). В то же время в Дор-
дрехте собор строгой религиозной партии заострил вопросы
догматики, будучи на самом деле лишь пародией Тридентского
собора.
88. Европейские государства и общество накануне Тридцатилетней войны
К трем государствам, которые оборонялись от Испании в их
всемирно-исторической борьбе, следует отнести следующие:
Франция — очень сомнительно, что после смерти Генриха IV
она смогла бы долго сохранять самостоятельность в своей
политике.
418

Англия — она была способна оставаться нейтральной в
начавшейся великой борьбе.
Голландия — единственная страна, которая должна была в
новой войне встать на сторону протестантизма. Ее противостояние
Испании на море уже представляло собой явление гигантского
масштаба.
Север находился в дреме. Могли кто-нибудь в начале
Тридцатилетней войны даже догадываться о предстоящем мировом
значении Швеции?
Одно предположение было несомненно достоверным: если уж
началась война между политическими и религиозными
противниками, то именно Германия станет ее объектом и сценой ее
развертывания.
При испытании католическо-испанских сил на прочность,
кажется, что взятые в отдельности, они не выдержат тяжелой
борьбы: они никак не смогут сравняться с другими силами, если те
будут держаться вместе, - ни по напряжению своих внутренних
импульсов, ни по используемым ими средствам. Однако и их
противники оказались столь же подавленными в своих стремлениях,
и у них не было единства между собой.
Одна из ветвей Габсбургской династии, представляющая
интересы многих отдельных католических сил, в союзе с Баварским
домом, находит в себе достаточно энергии, чтобы осмелиться на
борьбу.
Можно ли думать, что в протестантских странах
господствовали преимущественно буржуазные, а в католических —
аристократические формы образованности и отношения к миру? Различие
между ними было не столь значительным, как может показаться.
XVII век оказывается аристократически окрашенным и для
протестантской стороны — по существу, в большей степени, чем
это было в период с 1500 до 1550 гг.
Преимущественно буржуазные черты XVI в. в целом
отступили на задний план под обратным давлением привилегированных
слоев общества. Частная жизнь итальянского общества в своих
особых проявлениях подверглась испанизации. Буржуазия
присутствовала везде, но уже не со своей собственной культурой: в это
время она все больше заимствовала у высших сословий их формы
жизни и способ мышления. И даже в Голландии жизнь высших
классов была более аристократичной, чем думают.
89. Италия в XVII веке
Италия была испанизирована и приведена в состояние покоя126.
Стерилизация итальянского общества нашла свое выражение в
419

его политической смерти и в духовном упадке (последний все же
следует принимать cum grano salis*.) Экономически оно
деградировало, хотя в то же время его потребности росли. Сисмонди
выражает особо горькое сожаление о практике чичисбеев**,
берущей свое начало от двора. Чичисбеи возникли в знак протеста к
практикуемой испанцами ревности и были реакцией против нее.
В конечном итоге, не существовало ни одной знатной
итальянской семьи, которая могла бы точно определить, кто кому
приходится в ней сыном, отцом или братом. Одновременно, это
было превосходное средство для духовного подавления общества
в целом.
Однако, испанизация выступала и в образе «благородного
досуга»: люди, бывшие ранее банкирами и коммерсантами,
вкладывали свои средства в земельную собственность на праве
майората. (Я не стану здесь оплакивать закат банкирских домов).
Праздность стала всеобщим проклятием — у самых старших она
родилась от высокомерия, а у их потомков — от бессилия. Для
последних чичисбейство и стало главным развлечением.
При этом оставались в силе два закона: ни одна дама не может
появляться в публичном месте без сопровождения; ни один муж
не может сопровождать свою жену. Нравы и раньше были не столь
уж совершенными, но именно теперь нарушение супружеской
верности стало считаться чем-то безобидным (А кто в самом деле
говорит об этом?). Впрочем, чичисбеи были по большей части
невинным выражением скуки. Насколько этот обычай проник в
народ? Сисмонди говорит: «Ces moeurs nouvel les... imitées par la
masse entière du peuple»***.
Во всяком случае, упадок торговли наступил вследствие
исчезновения людей, заинтересованных в промышленном развитии, и
оттока капиталов из сферы производства. Окончательное влияние
на этот процесс оказали в испанской Италии монополии и
бессмысленные, отдающие алькабалой, торговые налоги.
Точно так же, к следствиям испанского влияния можно
отнести и возрастание помпезности как сословного символа в ущерб
реальным потребностям и удобствам жизни. Люди начали жить с
исключительной заботой об эффекте внешности.
В дальнейшем этот процесс распространился на обретение
титулов и на церемониал, завершившись спорами о первенстве
среди тогдашних дворянских родов (Эсте, Медичи, Савойская
династия, Фарнезе и др.), которые, между тем, в своей совокупности
* С крупицей соли, т. е. не в полной мере, достаточно условно (лат.)
** Чичисбей - друг семьи, любовник в реальном положении мужа, имеющий
некий социальный статус и общественное признание.
*** «Эти новые нравы...им подражают в массах всего народа» (франц.)
420

полностью зависели от Испании или Франции, и среди
кардиналов, впервые обретших в это время титул «Ваше
высокопреосвященство» (1630 г.) Последний пример получил столь широкое
распространение в низших слоях общества, что в конце концов и к
сапожнику стали обращаться, добавляя к его имени molto illustre*.
Но каждый носитель звания становился вместе с тем все более
недовольным, всякий раз отмечая, в чем ему было отказано при
титуловании.
Отец семейства, некогда женатый против своей воли, не
чувствует уважения со стороны своих (может быть, чужих) детей;
половина его братьев и сестер живет в монастыре, другая имеет
открытый стол в его доме. Он считается лишь распорядителем
семейного наследства, в то время как все остальные втайне
пытаются поживиться за его счет, и уже не может увеличить свое
состояние, которое и без того тает от налогов, напастей и роскоши
(Неужели? В таком случае от него давно бы ничего не осталось!).
Он не может ни отдать эту собственность в залог, ни продать:
заимодавцы могут покуситься на его доходы, но не на его
имущество (Не правда ли, citoyen (гражданин) Сисмонди, все это уже
тогда должно было достаться спекулянтам? Ведь к крестьянам бы
оно не перешло.)
«Pour chaque besoin imprévu il prenait sur le fonds destiné à la culture,
которую он должен был беречь; il ruinait ses terres, parce qu'il n'avait
pas droit de les vendre/* a вместе с ним страдали и арендаторы».
Ко всему прочему добавляется вялое или же продажное
правосудие, тайные враги и доносчики, tribunaux arbitraires***.
Складывается привычка плыть по течению событий и
пользоваться представившимся случаем, насколько позволяют
обстоятельства.
Такого рода «испанизированная» жизнь в действительности
много значила тогда и для большинства других народов Европы.
Сисмонди в цитированной нами книге говорит от имени
утилитаризма. Напротив, мы знаем, что Италия все-таки
продолжала по-своему жить, не опускаясь ниже, и итальянская раса не
выродилась.
В самом деле, люди той эпохи были далеки от свойственной
нашему времени эксплуатации человеческих сил и земных
богатств. Периоды, когда землю оставляли под паром, тоже
обладают собственной ценностью.
* Многоуважаемый (букв.: Ваша светлость) (итал.)
** «При каждой случайной необходимости он пытался использовать землю,
предназначенную для возделывания...он истощал принадлежащую ему землю,
поскольку не имел права ее продавать» (франц.)
"* Третейские, арбитражные суды (франц.)
421

90. Ришелье
I. Он представляет собой тип политика, являющегося поборником
ускоренного дальнейшего развития Франции, как в превратных,
так и в благотворных его проявлениеях.
В полном одиночестве, погруженный в свою идею государства
и совершенно отождествивший ее со своей личностью, Ришелье
противостоит миру, полному эгоизма.
Он должен постоянно обуздывать себя, чтобы иметь
возможность прибегать к таким средствам, которые необходимы для
обращения с этим нагромождением зла и для преодоления его. Ему
помогает в этом чувство удовлетворения, испытываемое в
случаях, когда удается справиться с предательством. Средства,
применяемые при этом, совершенно безразличны для него в моральном
отношении. Когда Ришелье хватает на месте преступления
дворянина par préférence* как участника дуэли, для него и это вполне
оправдано.
Свойственный ему королевский стиль проявляет себя в
великолепии дворца Ришелье, в городе Ришелье, а также в его, как
казалось тогда, естественном попечительстве над литературой,
утратившей свою идейную направленность; он, однако, лишает ее
«Air de Spadassin» (Les Grotesques)** и приучает подчиняться
власти, по крайней мере, на будущие времена.
Его отношения с королевским домом складываются таким
образом, что последний испытывает к нему смертельную ненависть,
но Ришелье все-таки не может и не хочет ни избегать его, ни
замещать в своей деятельности. Он трудится исключительно для тех,
кто желает его повесить или отравить, то есть, ради идеи,
носителями которой должны по возможности стать именно люди двора
или их потомки. Он находится в несравненно более неприятном
положении, чем Генрих IV, который был королем и вел сражения:
Ришелье является всего лишь самым ненавистным из всех
министров и только сопровождает военные походы, поскольку без него
все может расползтись по швам.
Он должен постоянно поддерживать дружеские отношения с
Гастоном, братом Людовика XIII, предполагаемым
престолонаследником, а в дальнейшем, после ранней смерти короля, - с
возможным регентом при Людовике XIV. При этом Ришелье обязан
принимать за чистую монету все его pater peccavi***, хотя
прекрасно знает, что сделает с ним Гастон, если станет королем. Он рано
* Преимущественно (франц.)
'* «Авантюрного вида» (Гротеска) {франц.)
** «Я согрешил, отче» - начальные слова исповеди (лат.)
422

сумел приспособиться и к полной бесчестности Гастона, и к
низости обеих королев. Ришелье не выражает никакого морального
возмущения, но продолжает властвовать.
Король принадлежит ему постольку, поскольку испытывает к
другим большее недоверие, чем к своему министру; кроме того,
Ришелье добывает ему деньги на карманные расходы. Людовик
XIII постепенно проникается убеждением, что поддержка
Испании и государственная измена являются понятиями
тождественными. Однако постоянную опасность для Ришелье представлял
тот факт, что король чувствовал себя оказавшимся в тени своего
министра, и при этом периодически вынужден был признаваться
в своем желании отправить его в отставку.
II. Необходимо еще раз сказать о тех в высшей степени
губительных обстоятельствах, от которых Ришелье хочет избавить
Францию, а может быть, и всю Европу.
Против него вела свою политическую игру
испанско-габсбургская сторона, которая в это время представляла определенный
способ мышления, направленный на пропаганду католицизма, и
заключала в себе ориентиры собственной политики, все больше
используя при этом представителей французского двора и знати
в качестве простых пешек для своих комбинаций.
С самого начала Ришелье вынужден был прилагать
значительные усилия для подавления того своеобразного компонента
французской жизни, который был захвачен ветрами
политических бурь: речь идет о гугенотах, принуждаемых к покорности.
Согласно плану кардинала, впредь они имели право на
достойное обращение, но уже не должны были составлять государства
в государстве.
Вследствие этого Ришелье в общем и целом приобрел
репутацию хорошего католика и впоследствии мог пользоваться
безоговорочной поддержкой французского клира; многие ордена
искали его покровительства, а иезуиты (по крайней мере,
французские, - ведь иезуиты в габсбургских странах были настроены
по-габсбургски, на что в Риме во имя Иисуса закрывали глаза)
встали на его сторону. Урбан VIII захотел вступить с ним в союз,
звал его в Италию, стал поверенным французско-шведского
альянса, отказался дать деньги на возвращение Валленштейна к
активной деятельности, а после гибели Густава Адольфа произнес в
его память трогательную речь.
Но зато во внутренней политике Ришелье вынужден был
защищать благополучие и независимость Франции, применяя самые
жестокие средства против тех людей, которые изначально
должны были стать хранителями государственных интересов. По этой
423

причине на Францию оказывалось всестороннее давление, а
Ришелье стал «le dictateur du désespoir*».
Везде, где самостоятельность могла проявиться, она
демонстрировала себя в формах, имевших разрушительный для
общества эффект, — например, в парламентах, которые желали
вести дебаты вокруг справедливых приговоров, выносимых
Ришелье. Когда Ришелье пытался удержать Францию на
поверхности потока, он и в самом деле мог сделать это, следуя девизу «je
mourrai en la peine ou je réduirai ce royaume au gouvernement
d'Espagne»**. Он доставал своему королю карманные деньги, но
наряду с этим произносил для короля речи, например, после
взятия Л а Рошели.
Учитывая, что в Германии в полном разгаре была война, из
которой король не выбрался бы без помощи Ришелье, он уже не
мог обойтись без такого министра.
III. Франции больше, чем другим странам, свойственна
способность к персонификации национального или государственного
духа. Для этого не всегда нужен король; так, например, Жанну
д'Арк представляли в качестве воплотившегося духа нации. В
образе Ришелье олицетворяется определенная идея государства (с
этих пор она была признана как в самой Франции, так и в Европе
в целом), и происходит это в тот момент, когда неуместно
задаваться вопросом «Что бы мы без него делали?».
Для этой цели необходим был человек, умеющий, вопреки
нуждам собственной безопасности и жизненных удобств,
осуществлять веления могущественной воли, которая кажется сильнее
самой его природы.
Использованые им средства были абсолютно надежными -
они служили ему только в том случае, если он не испытывал
колебаний. Таким типичным инструментом был для Ришелье
коварный отец Жозеф. Его шпионы были везде, даже на Bal de
Grâce***. Он защищал благоденствие страны против тех, кто
должен был служить хранителем ее интересов. Но он вовсе не был
таким последовательным, каким пытается представить себя в
своих мемуарах.
Он добился создания системы всеобщего послушания. Любое
проявление самостоятельности, заимствованное из прошлого,
* Диктатор отчаяния {франц.).
** «Я сложу голову от трудов, или доведу это королевство до управления
Испанией» (франц.)
*** Благотворительный бал (франц.)
424

выражалось только в разрушительных формах, в частности,
деятельность парламента, ничего не смыслящего в государственных
делах. Для него важнее всего оказываются интересы государства,
которые стоят выше сострадания и милосердия. Уклонение от
наказания он рассматривает как высочайшее преступление
против общественного блага. Государство не может ничего забывать
или прощать. Для обвинения в государственном преступлении
достаточно простого предположения.
Ришелье стоит в одиночестве со своей идеей государства.
Общаясь с проходимцами, он должен постоянно себя сдерживать; он
расправляется с людьми поодиночке, используя для этого любые
средства; дворян он ловит на дуэлях. Он работает исключительно
на тех, кто мечтает его повесить. Он не король, а всего лишь
ненавистный министр. Он смиряется с признаниями Гастона и
низостью обеих королев.
Он не обладает лучезарной внешностью, какая была у Генриха
IV; не завоевывает сердца, а лишь подчиняет себе людей,
применяя одну только силу. Ришелье не является королем, но он
больше, чем король, а именно - хранитель идеи государства, которая
без него прекратит свое существование по причине забвения
чувства долга у всех тех, кто должен хранить данную идею, но вместо
того предает ее.
Что преимущественно придает Ришелье благородные черты и
страхует от исторического забвения — так это постоянно
подстерегающая его опасность смерти, в чем и заключается его сходство
с Генрихом IV.
91. Положение Германии накануне Тридцатилетней войны
Германская империя была целым, части которого были
связаны между собой и оказывали друг на друга влияние ровно
настолько, чтобы вызывать яростные вспышки взаимного негодования, но
у которых не было сил, чтобы укротить соседа. В сущности, все
шло к распаду и к самоопределению, но при этом каждый все же
желал выгадать для себя особые возможности, входя в отдельные
союзы с подобными себе и с заграницей.
Вся эпоха Карла V была заполнена только тем, чтобы,
воспользовавшись Реформацией, до предела ослабить императора и
империю или передать центральную власть в другие руки.
По нашему скромному мнению, предпочтительнее всего было
бы не мешать другим идти своим путем; но люди с такой охотой
пытаются приноровить себе подобных к собственной воле, а ре-
425

лигиозные убеждения разных сторон настолько прониклись духом
принуждения, что наш замысел неисполним.
После конфискации церковных имуществ и упразднения
церковных суверенных владений вся распря так или иначе приобрела
характер болезненного и спорного jura quaesita*; наряду с
конфессиональными вопросами и выше их повсеместно обнаружили себя
вопросы материального и политического порядка.
Следует принять к сведению и половинчатость мирных
соглашений между Пассау и Аугсбургом, как впрочем, и любых
мыслимых мирных соглашений. При истощении сил можно отложить
исход известных конфликтов на неопределенное будущее, но в
любом случае их с неизбежностью придется разрешить в борьбе,
которая завершится в дальнейшем решительной победой одной
стороны или смертельным изнеможением обеих, что и
произошло в этом случае. Негодование по поводу того, что противник все
еще остается в живых, ни к чему не приводит.
92. Шведы в Германии
Трудно спорить, что немецкий протестантизм кажется на первый
взгляд обретшим спасение только благодаря вмешательству
шведов, — конечно, при условии, что здесь придется вспомнить про
дальнейшее поведение шведских войск и про многое другое.
(Шведы пришли — и протестантизм продолжил свое
существование: кажется, что два эти положения связаны неразрывной
причинной взаимосвязью.)
Позволим, однако, задаться вопросом: «А не стало бы
немецкому протестантизму легче и без обращения к таким ужасающим
средствам лечения»? (Всякое обделенное судьбой правительство
имело давнюю привычку — при каждой возможности искать
помощи извне.)
Во-первых, совершенно скандальным является тот факт, что
какая-то конфессия — неважно, католическая или
протестантская, — ставит свое спасение выше целостности нации. Ведь
подобным образом Германия могла разлететься на клочки по
соображениям метафизического порядка. Если мы согласимся с
такими действиями, то нам придется одобрить и политику пап,
которые способствовали ослаблению империи, водя за нос
немецких князей.
Во-вторых, ни немецкие правительства, ни партии не взывали
к помощи со стороны Густава Адольфа; это делали за пределами
Германии Ришелье и его приверженцы, Голландия и частично
* Отстаивание прав (лат.)
426

Англия. Сам же Густав Адольф горел желанием вторгнуться в
Германию. Уже тогда его появление ужаснуло герцога
Померанского.
Взглянув на происходящее по-иному, можно сделать такие
выводы: или Валленштейн остается командующим и
осуществляет над Северной Германией свою власть в присущей ему манере, то
есть, с пренебрежением к Реституционному эдикту, с идеей
равенства прав, даже с государственным переворотом, который вполне
ему по силам, учитывая его безразличие относительно
конфессионального состава подчиненной ему армии, - или же, после
отставки Валленштейна, его армия оказывается тоже существено
стесненной в своих возможностях, то есть, неспособной к
дальнейшей реализации положений Реституционного эдикта, даже
если у нее появится такое желание.
И наконец: даже если допустить существование войска и
властных органов, однозначно преданных интересам императора, то
наверное, для будущего страны лучше и преодпочтительней всего
было бы, если бы население Северной Германии последовало
примеру жителей Верхней Австрии, которые начали подлинно
национальную борьбу за свою религию, имея бесконечно меньшие
шансы на успех.
Но люди не были настроены на такой ход событий, поскольку
сама Реформация осуществилась для них в XVI веке с
невероятной легкостью, можно сказать, упала им в руки как некий дар. И
только после падения Магдебурга в них, наконец, обнаружились
первые признаки подлинного отчаяния.
А до этого нужно было пока что покориться чужому владыке,
который вступил на имперскую землю с намерением
присоединить к своей империи все балтийское побережье: Скандинавия
жаждала отхватить кусок Германии. Кристиан ГУ мог из-за
обладания Гольштейном еще считаться немецким князем, даже когда
он обращал свой алчный взор на ганзейские города и
монастырские земли и вел в Германии войну, выступая в качестве
предводителя дворянских кругов Нижней Саксонии, а вот у Густава
Адольфа уже не было с Германией ничего общего.
В религиозном плане дело обстояло следующим образом: если
бы Фердинанд II со всей силой и жестокостью вернул в лоно
католичества всю Северную Германию, по крайней мере, вплоть до
Эльбы, оставив в покое хотя бы часть ее, то здесь для Густава
Адольфа оставался бы родной уголок. А если бы, наоборот, какой-
нибудь протестантский император, или же ставший
конфессионально индифферентным Валленштейн подчинил бы или захотел
бы подчинить себе южное побережье Балтийского моря, то
против них выступил бы Густав Адольф.
427

Шведы, так же, как и французы, вообще не могут терпеть, когда
имперская власть в Германии набирает хоть какую-то силу.
93. Гибель Валленштейна
Главное оправдание, согласно которому он стремился избежать
такой войны, когда империя вынуждена была бы в угоду Испании
столкнуться с Францией, является пустым и несостоятельным,
поскольку французы уже находились в пределах империи, а
Франция преднамеренно вмешивалась в германские дела ровно столько
времени, сколько длилась война.
Можно вспомнить и его притязания — ведь Фердинанд II
вынужден был бы наблюдать за тем, как Валленштейн на имперские
деньги основывает в границах империи большое, враждебное ей
государство, которое хочет дополнить началами равенства и
толерантности.
По случайному стечению обстоятельств существующее
положение вещей осложнилось из-за желания кардинала-инфанта
Фердинанда Испанского перебросить испанские войска из Милана в
Нидерланды через территорию империи. Конечно, Испания хотела
не только вновь вернуть себе Нидерланды, но и восстановить свой
этапный маршрут, прерванный на разных участках французами.
Если же Валленштейн выступил против такого намерения, то
делал это не из отвлеченного вдохновения идеей целостности
империи, но, кроме прочего, и потому, что сам был расположен
прибрать к рукам Пфальц. Здесь он противопоставил свою волю
планам Испании, которая еще раньше, в 1632 г., помогла ему
возвыситься. Правда, тем самым Валленштейн поставил под
серьезный удар интересы Лиги в Южной Германии, в результате чего, к
примеру, Регенсбург в ноябре 1633 г. перешел к шведам: он
находился в пределах собственных владений императора, а не вне их.
В ближайшие планы Валленштейна очевидным образом входило
обретение богемской короны, причем с помощью Франции, -
ведь ему приписывают в качестве главной заслуги именно
стремление избегать всяких столкновений с французской стороной!
Наконец, он представляет собой угрозу для империи в том
отношении, что желает «отречения» инфанта, то есть, подстрекает
против него своих офицеров, а это неизбежно приводит к спору
между императором и полководцем за приоритет в армии. Затем
наступило 12 января 1634 г. в Пльзене, когда на банкете была взята
подписка у генералов и полковников, следствием чего стали
дальнейшие события.
Для Фердинанда II речь шла просто о том, чтобы перекупить
генералов у Валленштейна, или же, по крайней мере, успоко-
428

ить в отношении полученного ими кредита и всего остального.
Оба изданных императором манифеста ничего не говорят о
необходимости убийства Валленштейна, но второй из них
достаточно определенно подчеркивает факт совершенной им
государственной измены. К этому присоединяется передаваемое из
уст в уста сообщение об инструкции, отданной Пикколомини
Бутлеру - привезти Валленштейна живым или мертвым. То, что
солдаты не проявили никакой реакции на второй манифест,
опубликованный в Праге, показывает, по сути, всю тщету
власти такого рода кондотьеров. Последние интриги
Валленштейна с Бернхардом, также как и его продвижение в сторону Эгера
были всего лишь попытками спасти свою персону. Он уже не
смог бы выставить против шведов никакого достойного
боевого отряда.
Если бы Фердинанд II простил Валленштейну его проделки,
потеряв на этом все потраченные им кроны, он собрал бы в
качестве награды за такие старания лишь насмешки всего света.
Убийство Валленштейна127 давало большие выгоды
Фердинанду II: он сразу же становился хозяином над своей армией,
которая превращалась в императорскую и уже оставалась таковой на
все времена. Фердинанд также смог избавиться от необходимости
оплатить счета Валленштейна, что вряд ли бы ему удалось
осуществить при наступлении какого-либо мирного состояния.
Наемники, с их видами на собственность Валленштейна и даже на
многое другое, выбиравшие, кого им предать раньше — Фердинанда
или Валленштейна - смогли расстаться с последним, ощущая
большую безопасность и меньшие угрызения совести. Ни одно
иностранное ведомство не обвинило Фердинанда в преступном
деянии и не встало на защиту Валленштейна после обвинения его
в предательстве.
Откуда берет начало чувство снисходительности к
Валленштейну, если не оглядываться на Шиллера, — может быть, от
Фридриха Фёрстера? [Позже:] Нет, кроме ненависти к
Фердинанду, оно имеет и более фундаментальное основание: Валленштейн,
как и Магдебург в 1631 г., стал козырной картой в игре
протестантской партии.
Почему ни курфюрст Саксонский, ни курфюрст Бранденбург-
ский не пожелали выслушать его еще осенью 1633 года? Не
потому ли, что они уже тогда о слишком многом догадывались, или же
Фердинанд II был для них в конечном счете более приемлемым,
чем Валленштейн?

94. Великий курфюрст
Он приходится прадедом Фридриху Великому и является предком
императора Вильгельма в шестом поколении. Последующее
возрастание прусского могущества бросает свой ослепительный свет как
на его истоки, так и на наше представление о нем.
Главная черта у такого прадеда была, видимо, та же, что и у его
дальнего потомка, - это душевная твердость, особое качество
правителя, которое нельзя заместить решением большинства в
палатах или ассамблеях, избранных путем голосования.
95. Англия накануне Первой революции
Королевская власть далеко не так почиталась в Англии в
качестве единственной опоры нации, как это было свойственно
Франции: для англичан важнее было их островное положение.
При этом, в отличие от Франции, передача провинций как
отдельных наследственных ленов отпрыскам королевского дома
не нарушала единства страны. Поэтому даже дух величайшей
враждебности к правящей власти, сохраняющийся у дома План-
тагенетов, не был в состоянии расколоть королевство. Здесь нет
ни принцев крови, ни побочных династий, законно владеющих
отдельными областями, ни даже таких, которые имели бы
устойчивую привычку к заговорам в союзе с заграницей. Конечно,
время от времени возникают союзы с иностранными
державами. Плантагенеты и Тюдоры уже вымерли, наследники
Стюартов немногочисленны. Нет принцев крови, и тем более -
мятежных.
Преимущество английского парламента перед французскими
États généraux* заключается в редко прерываемой периодичности
его заседаний и во взаимной уживчивости обоих главных
дворянских домов, основанной на осознании их общих интересов.
Лорды не объявляют критику третьего сословия, как это сделала
французская знать по отношению к Tiers-état** на Генеральных Штатах
1614 г. Скорее можно говорить о неудержимом росте чувства
умозрительного превосходства палаты общин над палатой
лордов. Английский парламент обладает также тем преимуществом,
что опирается на укоренившиеся издавна традицию и взгляды, по
которым корона и народ связаны между собой отношениями
взаимного договора.
* Генеральные Штаты (франц.)
* Третье сословие (франц.)
430

Англия не приходила к единству усилиями отдельных князей
и не была спасаема ими, как это часто бывало во Франции. Но у
нее, за исключением небольшого периода правления Елизаветы,
не было и необходимости закрывать собой бреши, обороняя всю
Европу от натиска Габсбургов, а, соответственно, не нужно было
приучаться терпеть ожесточеность всех сословий в своей
внутренней жизни. Буржуазия в Англии была с давних пор значительно
более развитой, чем во Франции, хотя и менее культурной; она
несла в себе протестантский дух.
Пуританский образ мыслей, считающий себя вправе реально
протестовать единственно против одного — верховной власти
короны над церковью, нес в себе заряд поступательного и
восходящего движения, а его следствия неизбежно были
республиканскими. Он взял бы на себя смелость подняться даже над абсолютно
корректной в своем поведении королевской властью, исходя из
ощущения своего умозрительного превосходства над ней.
Пуританизм в общем не способен видеть рядом с собой и переносить
что-либо, отличное от него — все это он определяет как
идолопоклонство и настаивает на его искоренении. К такого рода
представлениям присоединяется и ужасное самомнение людей, считающих
себя «избранными». Именно такая партия, а не англиканско-ро-
ялистская и арминианская, ставит своей задачей похоронить
английский католицизм, а короли, по естественному порядку вещей,
вынуждены его защищать. Но этот королевский ход входил в
замыслы пуритан: защита католицизма со стороны короны стала
впоследствии главным рычагом для свержения королевской власти.
Никакой мудрый правитель не мог бы править обществом, сохраняя в
нем эту партию в качестве некоей «уже существующей
реальности». Королевская власть была ей не по вкусу, потому что
происходила не от нее. Уже лолларды некогда заметили: populäres вправе
corrigere* князей, забывших свой долг.
Истинным ядром и главной побудительной силой этой партии
является индепендентский образ мыслей, который позже
несколькими решительными движениями сбрасывает свои предыдущие
оболочки (пресвитерианизм и др.)
Парламенты при Тюдорах терпеливо переносили все
происходящее, и тем самым подлинная парламентская традиция была
прервана. Ну а в названное время она не только оживляется, но и дает
новые ростки - достаточно вспомнить решения 1621 г.
Практика парламентских слушаний нисколько не была
забыта, поскольку сохранялась в ограниченных сферах (управление
* Популяры... поправлять (лат.) (В этой цитате Буркхардт удачно встраивает
латинский инфинитив в инфинитивную конструкцию немецкого языка. Фраза
звучит тяжело, но убедительно.)
431

графств и городов и др.), но к ней присоединились пуританские
начала, дополнившие ее волей и энергией.
96. Английское королевство и его задача
При первых Стюартах парламентский дух пробуждается вновь и
пытается максимально расширить границы своего влияния,
постепенно оттесняя королевскую власть. Он может это делать только
потому, что становится союзником, можно даже сказать,
двойником определенного религиозно-нравственного мировоззрения,
давно получившего влияние. Речь идет о пуританизме, который
одновременно все больше превращается в секту. Но королевская
власть должна была представлять весь народ в целом, и в равной
мере защищать интересы всех, в том числе и католиков, которые
уже не были опасными для Англии — ведь они составляли
преобладающее большинство населения только в Ирландии. Именно их
пуритане громче всего и обвиняли в идолопоклонстве. Позже
королевская защита распространилась на оставшиеся у народа
радости и развлечения, которые еще сохранились после правления
Елизаветы и принятых ею Poors-tak (законов о бедных и нищих),
затем - на спектакли (Шекспир 11616 - эпоха Мессинджера,
Бомонта, Бена Джонсона), а далее - и на всю высокую светскую
культуру, в том числе, к примеру, на идейный мир Бэкона (1621 -
год его крушения, 1626 - смерти.)
Ведь в сущности пуританизм мог терпеть только самого себя и
все то, что порождал сам, — остальное он рассматривал как
«идолопоклонство». Королевская же власть появилась на свет не по его
воле, поэтому он более или менее осознанно желал ее гибели, ведя
тяжбу с ней.
Существующее английское историческое сознание не столько
задается вопросом о правоте совершенного, сколько спрашивая:
«Могли бы вы править Англией?», сразу же дает ответ «Да,
конечно, вместе с Шотландией и Ирландией». Пуритане пытались
сделать это, исполненные высокомерия людей избранных и
пробужденных, пока около 1644 года не пришли к пониманию того, что
в самой сердцевине их движения руль корабля действительно
взяла в свои руки наиболее радикальная его партия, а в этой партии -
один могущественный человек.
Решающим был тот миг, когда в 1625 г. парламент лишил
нового, еще полностью бездействующего короля прав на Tonnage and
Poundage, то есть, отказал ему в средствах для какого-либо
отправления власти.
Это был урок, преподанный самими парламентариями: все то,
что в какие-то исторические моменты было отвоевано у короны
432

волей того или иного парламента, может навеки стать законом для
государства.
97. Кромвель
I. Как развивались бы события (после 1645 г.), если бы не было
Кромвеля? Разумеется, пресвитериане и миролюбивая часть
народа стала бы искать мира с Карлом I. Правда, остается под
вопросом, удалось бы им это (вместо индепендентов к власти пришли
бы другие?), поскольку из рук уставших «дельных людей»
штурвал должны были взять революционеры, своего рода «якобинцы»,
получившие право голоса именно благодаря таким дельным
людям. Кромвель потому и является спасителем, что он представлял
этих революционеров и одновременно сдерживал их.
II. Кромвель становится (в 1648 г.) спасителем от анархии; она,
правда, опасности не представляла, поэтому в нем не было
необходимости. (? Но я вновь выражаю сомнение в этом: после
истощения пресвитерианских сил радикалы разрушительного толка
все же могли бы получить свои шансы, если бы не Кромвель и
армия.) Левеллеров он вскоре призывает к порядку силой оружия,
а фанатическая убежденность его сторонников сокрушает
болтливых превитериан.
III. Почему Кромвель сделал ставку на одних только
индепендентов?
Этот анархистский тип людей стеснял его меньше всего — они
представляли общины, которые, подобно воздушным пузырям,
могли всплыть в кипящем котле и вновь исчезнуть. Благодаря им
Кромвель отделывался от всех предшествующих персонажей
революции, от тех почтенных пуритан и пресвитериан, которые
полагали, что без них дело не сдвинется.
Лишь в индепендентах обнаружил он смесь, состоящую из
фанатиков, которых мог провести, и мошенников, чьими
услугами мог воспользоваться. Наконец, только для индепендентов
мог он одновременно выступать в роли религиозного главы,
только здесь способен был каждый миг взывать к вдохновению, - и
находить соответствующие места из Писания для своих
проповедей перед битвами и другими важнейшими событиями. Инде-
пенденты выделялись среди всего остального народа и армии
своим безмерным самомнением. Конечно, это не могло
продолжаться бесконечно, и перед Кромвелем встала следующая
задача огромной важности: создать из индепендентов преданное себе
войско.
433

IV. Англичане испытывают настоятельную потребность видеть
в нем сказочного, грандиозного, исполненного великих
предчувствий человека - ведь было бы унизительным открыть для себя
истинный образ Кромвеля, затоптавшего
политически-либеральный пафос и все возможные оттенки конфессионального сектан-
ства, присущие остальным английским партиям, а также просто
силой своей армии походя загнавшего в угол английскую
революцию. Ко всему прочему, его представляют не только в качестве
одного из самых одаренных англичан (каким он и был), но
рисуют гением высшего порядка и национальным героем.
Бывают такие люди, которые рождаются, чтобы повелевать; он
был одним из них. Особняком стоит вопрос о том, может ли
нация, породившая такую личность, испытывать к ней чувство
особого восхищения? Ведь ее господство покоится на двух
основаниях: на собственном величии и на унижении огромной массы
повинующихся.
Современные нам оценки личности Кромвеля можно
классифицировать следующим образом.
Мнения тех, которые считают, что они в максимальной
степени отвечают особенностям английского мировоззрения и даже
интересам английской нации, когда возносят историческое
событие как единое целое на недосягаемую высоту, а потому могут
высказывать свои возражения против любого упоминания или
выделения его «отдельных темных сторон», видя в этом
проявление некоего педантизма. А если волна подобных настроений
оказывается на подъеме и благодаря вмешательству прессы и другим
средствам воздействия подхватывает недостаточно
осведомленные или совершенно несведущие в этих вопросах массы
населения, то тогда мы сталкиваемся со слепым восторгом перед
заслугами той или иной личности, что произошло, например, на
похоронах Виктора Гюго.
Другие обнаруживают в Кромвеле кроткий, в сущности, дух,
правда, обремененный значительными недостатками, но в общем
и целом видят в нем орудие замыслов Божиих, как в
общерелигиозном, так и в узкоконфессиональном аспектах.
Есть и такие, которые усматривают в определенных событиях
его жизни очевидные признаки лицемерия и притязания на трон
и выражают в связи с этим свое отвращение к нему; для них он не
более чем лицемер. Но поскольку его высокие дарования и
реальную власть отрицать невозможно, с тем большей
определенностью отсюда следует вывод о глупости и малодушии тогдашнего
английского народа.
Следующий взгляд на Кромвеля ставит его на одну доску с
Мухаммедом: они сохраняют общий стиль жизни, перешедший к
434

ним из прошлых, более или менее фанатичных времен с
привычной им формой благоговения; однако со временем в каждом из
них начинают властно заявлять о себе профессиональные
навыки правителя со всем сопровождающим их набором качеств,
прежде всего, ясным рассудком - неизбежным и необходимым
антагонистом набожной сдержанности. Далее, достигнутые успехи
порождают некую разновидность благочестия и честности
вторичного порядка, не запрещающую обрушивать ужасающие удары на
головы других людей. Наставительность, однако, выглядит у
Мухаммеда даже менее отталкивающей, чем у диктатора Кромвеля,
чьи пуританские по духу изречения звучат поистине скандально,
производя в то же время комический эффект. Цезарю, по крайней
мере, не нужно было читать проповедь своим солдатам, несмотря
на то, что он все-таки был pontifex maximus* l28.
Но все эти рассуждения оставляют в душе горький осадок:
видно, что Кромвель был страшным человеком, он уничтожал все, что
встречалось ему на пути или могло снова попасться на глаза, —
начиная с Карла I и кончая ирландцами в Дрогеде и Вексфорде.
V. Сложности при нашей оценке Кромвеля связаны со
следующими обстоятельствами: имея невероятно высокое мнение о
каких-либо реальных политиках (к числу которых относился и он)
in abstracto, мы обнаруживаем, что часто in concreto они не
удовлетворяют нашим представлениям, поскольку мы не включали
сюда многие отдельные моменты, связанные с осуществлением
власти, или с тем сопротивлением, которое они должны были
преодолевать, то есть, мы оставались в плену наших политиканских
пристрастий, складывавшихся под влиянием воображения и
нетерпения.
Кромвель, который прежде всего желал править и должен был
обладать властью, со всей очевидностью пытался навязать ее
своей нации максимально возможными способами.
У него была своя уязвимая точка: все неизбежно держалось на
его собственной персоне и могло без нее пасть, а кроме того, он
не мог никогда всерьез допустить возможности передачи своей
власти по наследству. Он знал имена всех тех, кто возлагал все
надежды на его смерть, а она могла наступить в любой момент в
результате покушения. В таком состоянии духа он продолжал
управлять как внутренними событиями в стране, так и внешней
политикой со всей мощью, а часто и с великолепием. Английское
государство обладало при нем могуществом, какого не достигало
ни раньше, ни значительно позже.
* Верховный понтифик (лат.) - (высшее жреческое звание в Риме).
435

Одним из самых стойких предрассудков того времени был
следующий — что законные налоги могут войти в силу только по
решению парламента.
Но опорой Кромвеля все же всегда оставалась армия, которую
он, как представляется, сохранял в полном составе несмотря ни
на какой мир. Между ней и всякими парламентами сохранялся
непреодолимый антагонизм.
Проживи он дольше, ему, возможно, пришлось бы
использовать эту армию и для внешних войн, по всей вероятности, с
целью расширения влияния протестантски-индепендентских идей.
Ведь для него представляли одинаковую опасность как роспуск,
так и содержание в пределах Англии бездеятельной армии. Но
можно было восстать против «идолопоклонников», что означало
бы, осуществлять войны, грабежи, всевозможные насилия против
католических народов. Угрозы Кромвеля, обращенные к папе,
заранее выдают такой ход мыслей.
Интересно, вел бы он такие войны лично, будучи протектором
и держа в руках гражданский меч, или, скорее, перепоручил бы их
своим адмиралам и генералам? По отношению к еще живущим в
Англии католикам он был и оставался свирепым гонителем и не
хотел терпеть в стране ни одного из них. При нем появилось
правительство: хотя оно в течение долгих лет повседневно наносило
смертельные оскорбления бесчисленному множеству людей за их
убеждения, а в высшей степени — за интересы, которыми они
жили, тем не менее, оно же позволяло им вести хозяйственную
жизнь.
98. Фронда и французская аристократия
Во Франции существовали принцы крови, вельможи, и вся
прочая знать, неспособная еще со времен средневековья образовать
настоящую аристократию.
Корона, уже давно пронизанная духом реального абсолютизма
(борьба с Англией превратила французское королевство в некое
воюющее королевство), либо достаточно сильна, чтобы смирить
всех, соответственно, взять их на свой полный пансион, либо она
слаба, и тогда все дробится на части в соответствии с интересами
эгоистических партий. Здесь так и не смогла сложиться какая-то
органическая форма в качестве устойчивого легального
противовеса абсолютизму короны. После любого расстройства общества
корона по-новому набирает силу и снова кормит всех из своих рук.
Фронда прежде всего обращает на себя внимание тем, что
представляет последнюю очевидную возможность для знатных
людей продемонстрировать свою способность для формирования
436

истинной политической аристократии, которая на длительное
время могла бы стать выражением легальных свобод, подлинным
органом государственной жизни. Фрондерство выражает всякую
независимость вовсе не в форме закона, но в качестве
привилегии одной касты и предпосылки для становления
индивидуальности.
Однако, вместо обретения подлинной политической
действенности в ее целостном выражении, каждый участвующий во
Фронде субъект хочет всего лишь создать и утвердить видимость
своей «importance»*. Ее отношение к Парижскому парламенту и
тем более к peuple** кажется безобразным или шутовским. При
здравом руководстве все это движение могло бы вознестись на
сильных воздушных потоках, поднятых, бесспорно, английской
революцией.
99. Фронда и Парижский парламент
Всякая иная форма легального выражения общественных
интересов в целом вряд ли была бы мыслимой в те времена. Находясь в
пространстве между отвратительными сеньорами и опасной
городской толпой, парламент Парижа с трудом отстаивал свои
чрезвычайно сомнительные права на существование в качестве
органа власти. Даже если он поддерживал связи с провинциальными
парламентами, а также безупречно и единодушно представлял
интересы noblesse de robe*** по всей Франции, он все-таки являл
собой всего лишь одно сословие, в заговорах против которого
будут участвовать все остальные. А еще его забавные притязания на
власть! Да и места в нем распределялись посредством продажи и
передачи по наследству.
Критический момент сложился в январе 1649 г., когда
парламенты склонили на свою сторону тех из сеньоров, кому они
давно доверяли. Но появление сеньоров неизбежно пробуждало
прежние страхи перед испанскими заговорами против
французского государства как такового.
Начиная с этого момента, вся деятельность парламента
вместе с поставленным им вопросом об облегчении участи народа
становится лишь довеском к борьбе людей могущественных, к
которой странным образом проявляет интерес и «народ»,
становясь то одну, то на другую сторону. Например, как бы открыто ни
выражал Конде свое наивное пренебрежение к парламенту и па-
* «Значимости» (франц.)
'* Народу (франц.)
'* Дворянство мантии (франц.) - дворянство, приобретенное службой.
437

рижанам во все времена Фронды, тем не менее и народ и
парламент прилагают потом усилия для его освобождения.
События 1640-х гг., когда простая угроза, выраженная со
стороны парламентских советов, побуждала к яростному всплеску
энергии, привели к тому, что впоследствии любое насилие
совершалось уже без всякого стеснения. Особенно в 1651 г. парламент,
попросту подстрекаемый посторонними силами, принимает
самые резкие и безрассудные постановления в интересах сеньоров.
Он настойчиво присоединяется к голосам, требующим
выдворения Мазарини из страны.
Конце же в своем чванстве и пренебрежении к Мазарини
дошел до такого ослепления, что постепенно все роялистские
начала, сохранившиеся во французах, должны были неизбежно
обернуться против него.
Роялистские чувства, свойственные французам того времени,
могут быть описаны следующим образом129: «Ведь эту похвалу
следует обратить к французам: зол или добр король по отношению к
ним, справедлив или нет, — они прочно привязаны к нему и
всегда говорят о нем только хорошее».
И совершенно отвратительными представляются тогда
последние (весной 1652 г.) связи Конце с Гастоном, дядей Людовика XIV,
который привозит с собой герцога Лотарингского.
Впоследствии, в событиях Сент-Антуанского предместья, дочь
Гастона, Princesse de Montpensier*, помогает спасать Конде, а
парламент раз и навсегда хоронит свою репутацию: несмотря на
совершеннолетие короля, он «наделяет» двух заговорщиков, которые
уже очевидным образом были связаны с Испанией, двумя
высшими государственными полномочиями. И все лишь из чувства
ярости к «le Mazarin»", к чужаку, вымогателю и тирану.
Парламентарии не замечают того, что по отношению к любому носителю
высшей государственной власти как таковой они ничего лучшего
и придумать бы не могли!
Тогда происходит то, что всегда бывает на неподдающихся
учету стадиях какого-либо движения: берут верх сторонники мира.
После того, как Конде стал уклонистом, а на дядю короля,
частично помилованного Гастона, стали смотреть как на медведя в
клетке, Мазарини снова смог въехать в Париж и деспотично
править в полное свое удовольствие, не чувствуя никакой
необходимости благодарить за это сеньоров.
* Княгиня Монпансье (франц.)
** Мазарини (франц.)
438

100.0 Мазарини
I. После терроризировавшего всех Ришелье, рядом с которым был
совершеннолетний и, по крайней мере, позже полностью
послушный ему король, управление страной, возложенное при пятилетнем
наследнике престола на регентшу и на одного из министров, каким
бы он ни был, представляло трудную задачу. Даже Анна
Австрийская вначале противилась Мазарини и пыталась преодолеть себя с
помощью епископа Бовэ, испытывая со всех сторон навязчивое
давление. К ее прежним промахам можно отнести слепую любовь
к своей родине, а также опасную переписку от 1637 г. Но Ришелье
официально уже завещал королевской династии кандидатуру
Мазарини, посвятив его в самые сложные и тайные дела. Если
раньше двор не представлял себе дальнейшего существования без
Ришелье, то теперь это же можно было сказать и о Мазарини.
II. Как бы то ни было130: в событиях времен Фронды он
является символом силы французского государства и его независимости
от Испании. Он отвергал попытки подкупа из зафаницы, подобно
русским министрам XVIII века, потому что уже выучился тому, как
сделать своей непосредственной данницей всю Францию. А по
отношению к французам он был наделен тем безмерным, не
скрываемым порой презрением, обладатель которого спрашивает
каждого человека прежде всего о стоимости его услуг, и конфискует
пасквили на себя, чтобы продать их подороже. Конечно, его
противники тоже по видимости неподкупны, но только в той мере, в
какой им помогают их честолюбие и тщеславие. Талант Мазарини
заключался в умении поймать тот момент, когда отдельный субъект
оказывался беспомощным. Помимо того, сколько стоит человек,
услугами которого он хочет воспользоваться, Мазарини
интересовался и тем, счастлив ли тот, каковы его шансы в жизни, например,
спрашивал у генерала: «Est-t-il heureux?»*.
101. Стили в жизни и в искусстве около 1650 года
Патетическими народами являются романские и те, что
исповедуют католицизм. Реалистами и буржуазными народами
оказываются голландцы; Англия в это время выпадает из рассмотрения, а
Германия после Тридцатилетней войны сохранила пока что
только свою ученость.
О патетических народах. Стиль жизни и мода еще следуют
испанским образцам даже в высших католических кругах Германии
и особенно при императорском дворе.
* Счастлив ли он? {франц.)
439

Искусство и поэзия обусловлены католической церковью,
древнеримской образованностью (пока что без представления о
существовании греческой), а поэтическое творчество частично
находится под влиянием испанской поэзии, которую до этого
активно переводили («Сид» Корнеля).
Барочный стиль в трех видах искусства формируется
следующим образом: в архитектуре — под воздействием Микеланджело,
в скульптуре и живописи — под определяющим влиянием Корре-
джо и Тициана и в духе Карраччи. Насколько можно считать его
реалистичным? Его важнейшей целью является создание
эффекта величия и помпезности. Это эпоха Бернини и Пьетро да Кор-
тона, Рубенса и Ван Дейка и созданных ими школ, Веласкеса и
Мурильо. В таком искусстве господствует жизненная яркость и
колорит при относительно слабом внимании к высшим связям
предметного мира.
Настроение, мало затронутое патетикой, направляет свой
интерес прежде всего к элегии, пасторали и пейзажу, а затем к
реалистическим побочным жанрам; бамбоччиада и подобного рода
литература тоже находит себе место.
Поэзия отмечена героико-пасторальными и лирико-элегичес-
кими чертами. В Италии и в Испании господствует надуманная
лирика. Представителями обоих этих видов поэзии являются
Джамбаттиста Марино (автор поэмы «Адонис»), последователи
Тассо, Шаплена. Широкое распространение получают
эпистолярный жанр и сатира. Что касается драмы - во Франции она или
героическая, или комическая, в Италии — только комическая или
никакая, в Испании — частично священная, частично - героико-
трагическая, затем любовная и комическая.
Наконец, в Италии расцветает опера, находя для себя место при
всех дворах Европы. Именно тогда музыка в целом приобретает
характерный для нее в настоящее время вес.
О реалистических и буржуазных народах: они тоже владеют
изощренными средствами патетического выражения и зависят в
этом от древности и от романских народов. Но вместе с тем у
голландцев в жанровых кртинах преобладет реализм, а
уравновешивает его элегический пейзаж.
Далее, увлеченность священным жанром обнаруживается и в
картинах на библейские сюжеты, а именно у Рембрандта и его
школы.
Высочайший пример свободного обращения с миром Библии -
«Потерянный рай» Мильтона.
440

102. Шведы при короле Карле Густаве
Vivitur ex raptu*. Внутреннее беспокойство нации, обретшей
брутальные черты в результате огромных побед, совпадает с
появлением короля из нового рода, который был известен народу как
храбрый генерал, а сейчас получил доступ к безмерным
финансовым ресурсам. Правительство, занимающееся исключительно
домашними делами при таким правителе, как Карл Густав, просто
немыслимо. При этом искусственно сложившееся господство
шведов над окружающими их народами могло стать для них
fataliter" прежде всего в том случае, если обширные соседние
территории покорялись силой. Все соседствующие со Швецией
страны чувствовали себя обделенными благодаря несправедливо
навязанным им мирным соглашениям, шведы же полагали, что
целесообразней всего давать им каждый раз заново понюхать
запах пороха.
Однако в действительности наибольшую ненависть из их
соседей вызывали не принадлежащие к Швеции скандинавы, а
именно датчане и норвежцы. Если бы им удалось присоединиться к
шведам в самом начале Тридцатилетней войны, то, скорее всего,
весьма значительная часть Германии на долгое время стала бы их
добычей.
В смелости и быстроте своих натисков с их авантюрным
характером этот «скандинавский Пирр» в высшей степени был
созвучен своей дружине. В то же время нельзя думать, что Карл Густав
был выпивохой, ведь он в большой мере обладал также и стойким
даром дипломатического обхождения. В решающие минуты он
даже мог затянуть лютеранское песнопение131. Но за
пиршественным столом, где он поглощал много масла, первый тост короля
Карла Густава произносился за здоровье всех рогоносцев132, и это
вполне соответствовало настроениям, свойственным его
окружению.
103. Время безграничного влияния княжеской власти
Эпоха церковных споров определенно завершилась, разве что
сохранялась иллюзия ее продолжения, поскольку еще имела силу
религиозная нетерпимость и широкую известность получали
переходы известных личностей из одной веры в другую.
В границах тех или иных конфессий обнаруживается, что
религиозные идеи уже утратили свое господство над миром; каби-
* Живет грабежом (лат.)
'* Роковым (лат.)
441

нетная политика, полностью следующая профанным интересам,
не только вытесняет духовные устремления, но и превосходит по
своему воздействию конституционально-светские и сословные
начала (исключая Англию). Дворянство способно утверждать свою
политическую значимость уже в значительно меньшей мере и
повсюду ищет для себя лишь напыщенных, исключительных форм
самовыражения.
Мало кто обращает внимание на то обстоятельство, что и Рим
заново секуляризовался. Начиная с Александра VI папы
полностью потеряли свой вес в европейской политике; их значимость не
выходила за границы, созданные церковным государством. Лишь
против Вестфальского мира Рим выразил свой бессильный
протест. Далее, забывают, что и иезуиты направляют свои усилия
лишь на приобретение власти и собственности и ориентируются
прежде всего на интересы тех стран, где они живут. Правда, даже
если бы дело обстояло совсем по-иному, деспотизм кабинетной
политики и султанизм все равно взяли бы верх и подчинили бы
искусство, красоту и всякую высшую форму жизни своим целям -
как на протестантской, так и на католической стороне. (К
сожалению, это не мешает проявлениям нетолерантности в некоторых
странах, где единство веры считается политически приемлемым.
Его можно рассматривать в качестве выражения своего рода
негативной религиозности, сводящейся, по существу, к праву
ненавидеть других.)
Но неизбежным выводом из сложившегося положении вещей,
характеризующегося господством абсолютистской идеи, стало
первенство одного государства. Внутренне это соответствует
необходимым законам деспотизма, который для укрепления своей
власти внутри страны стремится властно утвердиться и во внешних
отношениях.
Насколько уверенно стремилась в прошлом представить себя в
таком качестве Испания, настолько же определенно должна была
делать это в названное время и Франция, которая была тогда в
определенном смысле бесконечно более могущественным
государством, чем сейчас, со значительно более сильной армией - по
средним подсчетам, она составляла около 120 000 солдат. Этому
способствовало то, что Россия и Северная Америка еще не
существовали для европейской политики, Бранденбург был не
могущественнее Саксонии, Австрия (а долгое время и Англия)
устранились в результате подкупа их министров, а Испания была безмерно
слаба.
Внутри страны принцы, клир, знать, парламент до этих пор
выдавали себя за государство, а буржуазия и тем более массы
народа еще не могли претендовать на это. Всякое проявление кор-
442

поративных начал, преимущественных прав, политической
организованности и тому подобного закономерно попадало в руки
беспринципных принцев. Людовик и сказал тогда: «L'état c'est
moi».
Конфессиональная принадлежность роли не играет. Если не
говорить об Англии, то протестантские князья стали деспотами не в
меньшей мере, чем католические, а в конфессиональном плане и
те и другие были одинаково нетерпимыми. Они заместили
полномочия католических князей на совершение клятвопреступления и
на другие подозрительные деяния своими собственными
прерогативами.
Протестантская аристократия со своей стороны (шведская и
другие) не только высасывает из народа соки, подобно
католической, но даже превосходит ее своим бесстыдством.
104.0 Людовике XIV
Процесс расширения власти и владений осуществляется им
прежде всего с целью их сохранения, но подчинен у него
требованиям персонально выраженного пафоса. Опираясь на
присущее ему чудовищное право распоряжаться всеми средствами
Франции, Людовик неминуемо приходит к идее универсальной
монархии.
Его красноречиво характеризует фраза, брошенная уже в
поздние времена, в 1688 г.133, в беседе с Максом Эммануилом
Баварским: пусть князь воспользуется предоставленными ему судьбой
возможностями для того, чтобы расширить свои владения,
«поскольку это является самой достойной и прекрасной целью любой
княжеской власти».
105. Людовик XIV как патрон церкви
(Это в качестве Введения к Révocation de Pédit de Nantes*.)
Очевидным образом дает о себе знать время, когда важнейшие
побуждения католического духа берут свое начала совсем не из
Ватикана, но здесь и там направлены против него. Например,
такого рода импульсы скорее питаются космополитической
почвой Ордена иезуитов в его соответствующем тому времени
образе и стремлении к власти, а также интересами французского
короля. В нем преобладает сплав жажды территориальной власти,
уже пренебрегающей всякими различиями, с убогой ханжеской
убежденностью134 в праве каяться в прегрешениях за спиной других
* Отмене Нантского эдикта (франц.)
443

и одновременно с фанатичной яростью набрасываться на них, в
одно и то же время наносить оскорбления папе и использовать
силу турок и венгров в борьбе с Австро-Германией.
В существовавшей тогда французской и любой иной форме
католицизма с большим трудом пытались укорениться и получить
право на существование (в противовес холодному властолюбию,
жалкой исповедальной морали и откровенной набожности
иезуитов, находящей с 1675 г. свое выражение в культе Sacré coeur*)
более изысканные и духовно наполненные течения, такие, как
янсенизм, постоянно подвергавшийся преследованиям еще со
стороны Ришелье, затем мистицизм и квиетизм, практикуемый,
например, Молиносом.
Королевская власть полностью полагалась на французских
иезуитов, а в деле Молиноса даже сам папа Иннокентий XI
должен был давать показания перед инквизицией. Тяжба с папством
продолжилась в вопросе о королевских прерогативах
относительно бенефиций и набирала все большую силу вплоть до
формулирования галликанских статей от 1662 г. Позже, в 1687/1689 гг., к
ней присоединился спор с Иннокентием XI о резиденции для
церковных посольств.
Но наряду со всем этим гораздо более значимыми,
преобладающими событиями времени стали вновь начавшееся
преследование гугенотов и Révocation de l'édit de Nantes: именно такой ценой
была куплена верность клира королю в его борьбе с папой.
Церковь времен Контрреформации, принявшая иезуитский
облик, была гораздо более чувствительной в вопросах
догматики и иерархического построения, чем раньше; прежняя церковь
спокойнее отнеслась бы к такого рода явлениям, как янсенизм,
или даже не придала бы им значения. Папство тоже оставило бы
янсенизм и квиетизм без внимания, если бы не вмешались
французские иезуиты, - всякое более глубокое, чем у них, понимание
понятий греха и благодати задевало церковную организацию
иезуитов за живое.
Даже мистицизм, который прежняя церковь в высшей мере
спокойно терпела или, более того, использовала в своих целях,
стал в это время вызывать у нее подозрение.
Заодно было уничтожено и гугенотское движение, поскольку в
этом вопросе государственная власть была в достаточной мере
услужливой по отношению к церкви, оставаясь мощной и
достаточно лояльной в вопросах веры.
Для всего этого во Франции существовала специфическая
почва, поскольку она оставалась страной с нерастраченной жизнен-
* Святого сердца (франц.)
444

ной энергией. Иезуитская церковь и подружившееся с ней
государство находили людей, готовых исполнять их повеления. А ведь
Людовик XIV еще помнил Францию, полную людей со
своенравным характером. В начале его царствования во многих из них еще
не угас дух Фронды, да и не все смогли сразу оценить, во сколько
им обойдется желание остаться самими собой под властью такого
короля.
В таком контексте легко объяснимо и почти полное
неуважение короля Людовика к своему французскому клиру. В
частности, это отчетливо проявляется в тоне «Lutrin»*: Буало не посмел
бы так дразнить клир, если бы не знал, что вызовет одобрение
короля.
106. Дух униформизма во Франции и гугеноты
Дух униформизма, свойственный королевству, и беспокойство,
охватывающее французских иезуитов, если они обнаруживали
хоть малейшие признаки жизни в чем-нибудь, инородном себе,
находят себе выход в первом преследовании янсенистов, которых
можно было бы и не замечать, а заодно и в гонениях на
квиетистов, осуществленных в качестве открытого вызова папе
Иннокентию XI. Самим же иезуитам достаточно их патентованного
мистицизма в образе «Sacré coeur».
Постепенно этот дух французского униформизма и иезуитства
вполне осознанно выступает в боевом строю против громадного
католического мира в целом. Используя в качестве повода споры
по вопросу о королевских прерогативах относительно бенефиций,
Франция не останавливается перед крайними решениями, создав
галликанские статьи, к чему Людовик добавляет грубостей в
связи с вопросом о резиденции посланников французской курии, а
затем приказывает занять Авиньон. Вопреки всему, позже на
таком фоне отчетливо прозвучал сигнал к отступлению, который
Людовик вынужден дать в связи с приближением войны за
Испанское наследство; за этим следует отмена галликанских статей и,
наконец, появляется «Bulle unigenitus»".
Жертвами же этого французского униформистского и
иезуитского духа в общем и целом стали гугеноты. Если бы корона
обладала здравым умом, она при любых обстоятельствах пощадила
бы столь полезных для нее и верных ей подданных, оставив за
клиром право на протест и дав остальным бездеятельным кастам
возможность пороптать.
* «Певчие» (произведение Н. Буало.)
* Папская булла «Единородный» (лат.) от 1713 г., осуждающая янсенизм.
445

Если же она хотела во что бы то ни стало (partout*) стать
великой и могущественной державой, то могла бы превратить
французское королевство в самое великое государство в мире, - при
условии, что оно {единственное во всей Европе) показало бы всем
пример сохранения равных прав у обеих своих конфессий.
Людовик XIV смог бы сделать это, просто оставив в силе Нантский
эдикт.
107. Людовик XIV накануне войны за Испанское наследство135
Всякая власть захвачена жаждой расширения и округления границ
своих владений, если этому не препятствуют внутренние
неурядицы. Она набрасывается на маленькие пограничные страны с
неустойчивыми режимами и, может быть, даже утверждает, что
аннексия их территорий совершается им во благо. А в те времена
существовали еще и наследственные права, права на возмещение
урона и им подобные. Для таких действий существовала формула
оправдания: если не мы, то это сделает другой. Сильная держава
создает удобные для себя обстоятельства, а затем настаивает на
том, что ими надо воспользоваться. В этом смысле всякая
реальная власть несет в себе зло.
Но Людовик XIV и в теоретическом (в своем самомнении) и в
практическом отношении (в своих злодеяниях) проявлял
необыкновенный размах притязаний - как во внутренней, так и во
внешней политике. Все, что противоречило его понятию власти, он
стирал в порошок. Он считал себя связанным своим правом.
Внутри страны господствовали эксплуатация и рабство народа,
отвратительные религиозные преследования, а вне ее по ничтожным
поводам завязывались завоевательные войны.
По миру в Нимвегене Людовик оставил за собой Франшконте,
Южную Бельгию и фактически почти весь Эльзас, а в самой
Франции ни одна рука не осмеливалась уже подняться против
королевского представления о вере, которое одновременно являлось и
королевским пониманием власти.
Как долго это еще могло продолжаться? Голландия с честью
вышла из войны, а Людовик вследствие этого вовсе не достиг ее
главной цели. Впоследствии он начал ощущать нехватку средств,
а это можно было исправить только применением надежных форм
вымогательства на долгие времена. Большие опасения вызывало
отсутствие людей, а кроме того, то обстоятельство, что Людовик
сам начал помогать в работе своим министрам, которые в
сущности превратились в простых приказчиков (да и Лувуа умер в
Ф Везде; повсюду (франц.)
446

1691 г.), и еще то, что все большее значение приобретала
способность исполнителя быть уступчивым (а в общем и целом -
обладать преклонным возрастом).
Все острее становился вопрос о наследовании испанского
престола, чреватый большой войной, для которой нужны были
надежные союзники.
Но вместо этого вся Европа встала на дыбы, полная ненависти.
Она была беспомощна — до тех пор, пока великий курфюрст
состоял в союзе с французами, император опутан сетью сложных
обстоятельств и занят турецким вопросом, а в Англии трон
занимали Стюарты. Франция же, занимая в ней центральное положение,
могла осуществить свои великие планы.
Вопреки всему, Людовик против своей воли одного противни-
ка себе создал — это был Вильгельм Оранский, с которым он
должен был столкнуться: Оранский всегда был готов к бою, даже
после того, как проигрывал сражения или завершал их с
неопределенным результатом; он отклонял все предложения Людовика.
Но король пребывал в надежде, что всегда сумеет отыскать для
Вильгельма достойного противника и в самой Голландии.
Даже если отвлечься от упразднения Нантского эдикта, мера
самомнения, присущая Людовику после мира в Нимвегене,
раскрывается со всей очевидностью в политических насилиях,
осуществленных им, начиная с присоединения чужих территорий.
108.0 второй Английской революции
I. Что касается напыщенных речей в пользу второй Английской
революции, то нужно заметить следующее:
Достаточно уже того, что заговорщики знали: нация не
сдвинется с места. Она была безразлична и деловита, но короля
ненавидела ровно в той мере, чтобы, не свергая его своими силами,
спокойно наблюдать, как это будут делать другие. Она наблюдала за тем,
что делала армия, и бежала или плелась за ней следом. Если же
удалось обставить все дело так удачливо и благоразумно, придав
ему видимость всего навсего преобразований, происходящих
внутри королевской семьи, народ принял все происшедшее как
данность.
Без сомнения, дружба с Голландией сама по себе была народу
антипатична, но ненависть к Франции, конечно, все
перевешивала. Хотя виги, как и тори (поскольку в политике принимали
участие и те, и другие) видели в активном продвижении вперед
людей, обладающих реальными деловыми качествами, спасение для.
англиканства от религиозных раскольников. А большинство
людей согласилось с этим лишь тогда, когда появился Вильгельм. Но
447

на совести Англии всегда останется тот факт, что силами целой
голландской армии она позволила произойти тому, что с ней случилось.
Вполне обоснованная тревога господствующей англиканской
касты перед возможным ростом влияния раскольников,
вызванная актами о религиозной терпимости, дополнялась остатками
страха перед остатками католицизма. Правда, народные массы
уже не были расположения к нему и после столетнего отвыкания
испытывали от него отчуждение; но в этом случае массы ни в
коей мере не могли высказать свое мнение. Если бы в обществе
существовала реальная и полная свобода, то католики во всяком
случае заняли бы в нем важное место рядом с раскольниками, -
скорее вопреки милости двора, чем вследствие нее. Правда,
раскольники, получив большее влияние, развязали бы войну на
уничтожение «идолопоклонников».
II. Их печальная участь вызывает в сознании англичанина
знакомую нам утешительную мысль: наконец-то Господь обратил
свою милость к Англии, оставив беспощадный гнев другим
народам.
Но что в действительности удалось добиться Англии (при том,
что она избегала карающей десницы Божией в силу своего
островного положения) и чего не смогло тогда позволить себе ни одно
континентальное королевство — это появления двух
аристократических партий, которые не только последовательно сменяли друг
друга у власти, но и на самом деле были способны править, то есть,
имели необходимый кредит у остального народа и открывали его
для себя посредством парламентских выборов. От разрушительных
движений Англию защищал ее достаточно ограниченный
электорат — 200 000 избирателей в Англии и Уэльсе.
Во всяком случае, еще вначале виги не были полностью
обособлены от республиканцев, а тори - от яковитов. Тогда еще
продолжала существовать относительно большая партия
яковитов: учитывая спорность вопроса о новом наследовании, она
вполне могла надеяться вновь завоевать успех. Здесь все
зависело от того, сможет ли новая, антияковитская Англия сама решить
свои проблемы в эти решающие десятилетия. И она решала их
самым блистательным образом: оказывая политическое влияние
на Европу, создавая рабочие места, развивая промышленность и
торговлю.
А яковитство замыкалось во все более узком кругу, становилось
все больше предсказуемым и в конце концов угасло. У него были
большие права на существование, но однажды его не стало.
448

109. Английская защита от милитаризации общества
При восхождении Вильгельма III на трон общественное мнение
было исполнено ненависти к военному деспотизму Кромвеля и к
угрожающим милитаристским мерам Карла II и Якова II.
Поэтому парламент уже в Declaration of right* (от 22 января
1689 г.), по которой он пригласил Вильгельма на трон, утвердил
на все времена: Суверен не имеет права без разрешения
парламента держать в мирное время на территории Соединенного
Королевства постоянную армию. Весной 1689 г. Mutiny act** заострил эту
мысль тем, что право короны на использование военных судов по
отношению к мятежным солдатам оказалось в зависимости от
ежегодного одобрения парламента. Парламент получил
полномочия, по которым он мог определять число находящихся на
территории Британии офицеров и солдат, подпадающих под военные
законы, при всякой процедуре принятия бюджета. Допустимая им
тогда армия состояла из 10 000 человек (?).
И только традиционной политической сдержанности англичан
можно приписать заслугу в сохранении их военных учреждений.
За последние 200 лет не нашлось такого парламента, который
попытался бы полностью парализовать деятельность правительства
или заставить его нарушить конституцию, отказав ему в праве
использовать военные средства.
Вильгельм III должен был отправить домой через Ла-Манш
свою голландскую гвардию, спутников его славы и спасителей
Англии. Но с другой стороны, парламент и при самых
непопулярных правительствах давал свое согласие на содержание таких,
правда, очень ограниченных, военных сил, которые были
необходимы для поддержания внутреннего порядка и внешней
безопасности.
НО. Характер XVII века
Перед обращением к войне за Испанское наследство следует
попрощаться с занимавшим нас XVII веком, со всеми его
радостями и печалями.
Насколько далеко отступил он перед XVI веком в политическом
отношении?
При взгляде на множество оригинальных личностей, которых
породил XVI век, мы в общем составили себе о нем самое
блистательное представление и с легкостью делаем отсюда следующее
* Декларация прав (англ.)
** Акт о мятеже (англ.)
449

заключение: тогдашний мир должен был непосредственно
перетечь в полностью современный век (то есть, соответствующий
нашим представлениям); но препятствием этому послужили
только Контрреформация, мировой монархизм и многое другое.
Следовательно, XVI век имел возможность быть «более
современным», чем XVII.
Но и XVII в. был, по крайней мере, полностью
аристократическим. За исключением двух крупных государств, где аристократия
осуществляла свое господство напрямую — Голландии и Англии, -
она фактически выполняла господствующую роль и в
деспотических государствах.
Оба столетия обладают по отношению к высшей духовной
культуре свойственными им достоинствами и недостатками. Обе
эти эпохи характеризуются тесным переплетением политических
и конфессиональных условий существования. Почти везде в них
католическая и протестантская церкви выступают в тесной связи
с государством и гражданским обществом. Знание
подстраивается под них, а научное исследование существует с их соизволения.
Иноверцы должны молчать или покинуть страну.
Тем не менее, в XVII в. отдельные мыслители Европы
постепенно складываются в единое сообщество и входят в число
самых почитаемых людей своего времени, оказывая влияние и на
теологов. Их воздействие не ограничивается национальными
рамками, а становится общеевропейским, космополитическим.
Создается новая концепция познания (Бэкон); философия
освобождается от религии (Картезий); необходимость выступает в
форме каузальной связи (Спиноза); сомнение становится
универсальным принципом (Бейль); разум получает господство над
религией (свободомыслящие английские философы).
Применительно к государственной власти это означает, что государство
опирается уже не на божественное право, а на разум и
целесообразность, и возникает на основании предваряющего его
договора. Почвой для формирования таких представлений
послужило восстание голландцев в XVI в., а также Английская революция
XVII в. Постепенно складывается дух западноевропейского
Просвещения.
Между тем, однако, в XVII в. повсеместно происходит
усиление государственной власти над всякой единичной реальностью;
эта власть может выступать от имени абсолютистского
государства, или же являться результатом взаимного договора и т. д.
Начинает оспариваться священное право отдельного правителя или
отдельного учреждения: люди не замечают, что этим самым они
передают власть колоссального масштаба в руки самого
государства.
450

111. Россия
До сих пор романские и германские народы Запада, обращаясь в
сторону Востока, видели в турках своих антагонистов и заклятых
врагов; их представляли как исключительно разрушительную
стихию, которая достигала какого-то величия лишь в военной
сфере, но сохраняла верность своей замкнутой магометанско-татар-
ской культуре и свысока взирала на традицию Запада. Влияние
турок на Европу осуществлялось только средствами завоевания и
внешнего давления.
И вот на Востоке поднимается государство, которое, как
кажется, с огромным рвением стремится примкнуть к
европейской культуре, — но только для того, чтобы всеми средствами
покорить себе Европу! Оно использует чужой ум, но отвергает
чужие идеи.
При определенных обстоятельствах эта нация, в соответствии со
своей расовой принадлежностью, обособилась бы в своем восточном
качестве, насколько могла; рядом со свойственной ей,
принудительно усвоенной культурой, она с неслыханным упорством сохраняет
древние туземные обычаи, и в ней правит кричащий контраст
между образованием и субстанцией народной жизни.
Но вот уже на протяжении ста пятидесяти лет она, попадая в
руки очередного «правительства с твердой программой», время от
времени превращается в одну из мощнейших машин, которые
когда-либо приводились в движение с целью достижения мирового
господства.
Сохраняя древние обычаи, она в то же время совершенно
безоговорочно поддавалась муштре; сверх того, благодаря
своей здоровой варварской основе, добавляла к этому изобилие
стихийных сил, способствующих достижению поставленных
правительством целей. Русь (Russentum) имеет возможность
влиться в европейскую культуру хотя бы потому, что у нее нет
своего Корана.
Могли бы русские остаться обособленными варварами? Скорее
всего, ненадолго, - ведь достаточно было даже тиранов средней
величины, таких, как, например, Иван IV, чтобы с помощью муштры
развивать власть и культуру и внушать страх соседям. В царизме
проявлялось постоянное искушение к такому поведению, и мир
увидел ярчайшее и окончательное выражение этого в образе Петра I.
Данная особенность издавна присуща всем варварам: их
могущественные повелители всегда были завоевателями.
С тех пор трагическая участь Европы заключается в том, что
западные народы, изнутри подверженные беспрестанным
превращениям и революциям, одновременно подвергаются извне
451

натиску почти полностью механической силы, которая не
имеет, можно сказать, никакого отношения к их радостям и
страданиям, к их духу и к их высшим целям. В тоже время эта сила образует
момент влияния на весах событий, способствуя их замедлению и
революционизированию, - всякий раз по ее усмотрению (Nota
bene: В новейшее время это изменилось. Полученные до сих пор
преимущества начинают мстить за себя и оскорбляют своих
обладателей.)
При использовании средств для достижения господства царизм
ведет себя совершенно непредвзято и способен совершать такого
рода деяния, на которые Запад при всем своем цезаризме
решиться уже не может136.
Русские обрели одно из высочайших мест в мировой истории
благодаря полному насилию над их собственным нравом и
глубоким внутренним бедам, постигшим большую часть нации.
Мы не знаем, не подверглись бы они и без вмешательства Петра
самому разнообразному злу и опасностям, только иного рода.
Если же русская нация испытывает большое желание проявить
себя во внешней политике как великая и могучая, то есть, как злая,
подобно всем великим нациям, то пусть она найдет в себе силы
признать превосходство и самого Петра, и его установлений.
Решится ли когда-либо судьба очертить индивидуальную
сущность русского народа, или, другими словами, совершится ли в
нем атомарная революция, избавив Европу от его воздействия или
же, тем более, подвергнув ее активному его влиянию? Если да, то
скоро ли?
112. Англия со времен Георга I
Королевская власть как инстанция, обладающая самовластным
авторитетом, была сломлена навсегда — вместе с ее верховенством
над церковью. Другими словами, ее политические преимущества
перешли в распоряжение сменяющегося министра кабинета. По
сути именно он стал в дальнейшем осуществлять патронат над
церковными должностями, естественно, используя это для
укрепления позиций своей партии.
Вначале корона даже больше симпатизировала раскольникам -
до тех пор, пока высший англиканский клир выражал склонность
к яковитам.
Англия и Шотландия в это время полностью объединились, но
в противовес господствующей в Англии англиканской церкви в
Шотландии существовала враждебная ей
кальвинистски-пресвитерианская церковь, которая тоже была государственной.
452

Для Англии сохраняли свое значение слова Хелэма: «The
Supremacy of the legislature is like the collar of the watch-dog»* — этот
ошейник государство накидывает на дотируемую и
превращенную им в государственный институт церковь, рассматривая это
в качестве платы за пищу и пристанище. И наоборот, все уже
образовавшиеся или появлявшиеся в дальнейшем секты и
религиозные объединения обладали полной (до определенной поры)
свободой самоуправления.
Этим самым была достигнута религиозная свобода, что
означало свободу от необходимости принадлежать к (тоже
протестантской) государственной церкви; эта свобода была завоевана путем
противостояния основоположениям первоначального
протестантизма.
Были восстановлены гражданские свободы, частично
упраздненные протестантской государственной церковью в XVI в.; они
даже были расширены. Протестантизм в его ранней официальной
форме был смертельным врагом гражданских свобод. Теперь же
его побочные формы (секты), образовавшиеся при последующем
раздроблении, по меньшей мере реально участвовали в
восстановлении этих свобод.
И вовсе не потому, что они с готовностью выражали свою
терпимость, становясь составными элементами и выразителями
свободы! Каждая из них охотно задавила бы всех остальных и
поставила бы всю нацию под ярмо своих собственных убеждений и
учреждений.
Пресвитеранская церковь в Англии была полностью распущена
по своей воле и замещена другими сектантскими образованиями.
Начиная с XVIII в. королевская власть представляет собой
бессильную тень; ее место занимает господствующее большинство в
Палате общин.
Аддисон писал в 1715 г.: «Наш народ стал нацией
государственных деятелей; каждое поколение, каждый пол и каждое
профессиональное сословие даже во сне повторяет список
своих представителей, а «виги» и «тори» — это первые слова,
которые младенцы лепечут на материнской груди».
113. Фридрих Великий
Резкий перелом в характере, окончательная зрелость его натуры
должны рассматриваться в качестве результатов его попытки к
бегству в 1730 г. С этого события берет начало неотвратимо сфор-
* Верховенство законодательной власти можно сравнить с ошейником для
сторожевой собаки (англ.)
453

мировавшееся в нем впоследствии презрение к людям, и,
несомненно, также особое пренебрежение ко всему тому, что окружало
его в прусском государстве, а в лице своего отца он увидел
железный кулак королевской власти. В этом случае орудия
предельного унижения были применены не in anima vili*, a к нему,
наследнику трона: на его глазах прикончили крысу, а затем заперли его
на замок, дав в руки Библию, тюремную книгу и сочинение Арн-
дта «Истинное христианство»; правда, ему позволено было изучать
архив маркграфа Ганса. Тогда-то он и кинулся (в
противоположность полу-лютеранской убежденности его королевского отца в
наличии универсальной благодати) к «кальвинистской» идее
предопределения (Вильгельм III Оранский тоже горячо разделял эту
идею). Еще в 1737/38 гг. Вольтер пытался внушить ему137
неотложные представления о человеческой свободе, вопреки его
ожесточающему сердце фатализму.
Его остановка в Кюстрине имела огромное значение в том
смысле, что она изменила преимущественную направленность его
интересов в сторону духовных наслаждений, которая могла бы в
будущем воспрепятствовать становлению его как великого
политика. Он детально воспринял тонкости государственного
управления и военного руководства. Затем был вынужденный брак с
Беверн, с которой он из соображений приличия жил далее в
Рейнсберге138.
Уже сама упорная приверженность Фридриха к
французскому началу свидетельствует о его решении, живя в кругу своего
государства и народа, обособиться от них. Если бы ему
пришлось столкнуться с духовными проблемами в их немецком
выражении, то он избежал бы опасности заставлять себя уважать
Германию.
При известии о смерти Карла VI он в тот же день твердо решил
завладеть Силезией.
Если бы Фридриху было дано заранее увидеть, с чем ему
придется иметь дело, когда он станет взрослее и опытнее, то вряд ли
он осмелился бы взвалить все это на себя.
После первого же своего военного испытания Фридрих II
принял для себя необходимость установления личной диктатуры до
конца своей жизни.
* К презренной душонке (лат.)
454

ν
Революционный век
114. Введение в историю революционного века
[1: 6 ноября 1867 г.]. Время, которым каждый раз завершается наш
курс, отличает его от других обзоров истории тем, что оказывает на
него свое влияние. В этом курсе мы говорим об истоках тех
исторических реальностей, которые продолжают свое воздействие на
нас и будут это делать впредь; о том веке, дальнейшие последствия
развития которого нам еще неведомы. В каждый момент
проходящего перед нами времени мы делаем определенные шаги,
извлекаем какие-то выводы из прошлого, а на горизонте то приближается,
то удаляется от нас грандиозная европейская война, являющаяся
следствием всего предыдущего движения истории.
Объективный характер изображаемых нами событий
представляется в этом случае более сомнительным, чем прежде. Но мы
должны, в общем и целом, дать отчет относительно нашего взгляда
на вещи.
Поверхностной и недостаточной оказывается в этом случае
позиция воздержания от оценочных суждений, которая
удовлетворяется тем, что находит для каждого отдельного события времен
революции возможность его относительного оправдания, видя в нем
только результат последовательного развития исторической
реальности. На это можно возразить, что, во-первых, далеко не всякий
факт является исторически необходимым, поскольку многое
происходит как случайно, так и по вине отдельных личностей, а,
во-вторых, мнимый отказ от оценочного суждения с легкостью
подменяется худшей разновидностью суждений, а именно,
оправдывающей все то, что можно назвать fait accompli, или succès*.
Прежде всего, Революция** привела к таким последствиям, от
которых мы и сами оказываемся полностью зависимы, и кото-
* Свершившимся фактом... чем-то успешным.
** Весь последний раздел книги Я. Буркхардта проходит под знаком Великой
Французской революции 1789 г. XIX век он относит к эпохе, начавшейся с этой
революции (см. далее.). Соответственно, слово «революция», часто встречающееся в
455

рые являются составляющей частью присущего нам чувства
справедливости и нашей совести, то есть, становятся уже
неотделимыми от нас.
При прежнем общественном порядке мы видим картину
такого государственного устройства, где знать и клир хоть и
организованы и там и тут в форму сословной власти, но в то же время
обладают чрезвычайными личными привилегиями, свободой от
уплаты налогов, исключительными возможностями для занятия
высших должностей и владеют огромной земельной
собственностью, закрепленной во владениях, сохраняющихся за ними по
праву «мертвой руки» и майората; здесь промышленность
подвергается эксплуатации благодаря государственной монополии и
регулируется самыми безрассудными методами; в нем существуют
единственно допустимые государственные религии, которые
могут в лучшем случае терпеть иноверцев, а на поверхности в
обществе всемерно утверждается единство веры.
В противоположность этому, к результатам Революции
следует причислить следующее: полное равенство всех перед
законом, более или менее равные возможности для занятия
официальных должностей, уплаты налогов, распределения наследства.
Полная или почти полная свобода обращения земельной
собственности; сильное ограничение права «мертвой руки» и
майората. Свобода промышленного развития и идейная
убежденность во вредности всякого вмешательства в него государства;
невероятный расцвет экономической науки; государство
спрашивает советов у промышленности; невероятный подъем
материальной культуры, связанный с ускоренной эксплуатацией
земной поверхности. Равные права для всех религий, и уже не
только для христианских конфессий, благодаря возникновению
государств с принципом равноправия с его clergé salarié*, и
религиозной индифферентности государства. Далее, в наше
время господствует тенденция к отделению государства и церкви,
а наряду с этим государство полностью господствует над
церковью. Утверждаются начала абсолютного политического
равноправия, примером чего служат Америка и Швейцария как
страны с развитой демократией; Suffrage universel" во многих
местах и еще - общественное уравнивание.
этом разделе, Буркхардт употребляет вполне конкретно, хотя в то же время оно
приобретает у него отвлеченное и символическое значение: Французская
революция является преддверием революционного, XIX века и прототипом всех
совершающихся в нем революций. Понятие «Revolutionszeitalter» можно понимать не
просто как «революционный век», но и как «век Революции».
* Духовенством, состоящим на жаловании (франц.)
** Всеобщее избирательное право (франц.)
456

Но остается вопрос, стал ли мир в среднем от этого счастливее:
есть две вещи, из которых складывается счастье, - это само
состояние, в котором мы находимся, и степень нашей
удовлетворенности им.
Главным феноменом наших дней является ощущение
временности происходящего. Для нас к неопределенности судьбы каждого
индивидуума присоединяется колоссальный вопрос о смысле бытия,
составные элементы которого следует рассматривать обособленно, а
именно - в их свойстве быть новейшими следствиями и тенденциями,
берущими свое начало в Революции. К ним мы относим:
а) Новое понятие о государстве
Речь идет не о философском понятии государства, которое (по
Гегелю!) хочет представить государство в образе осуществленной
нравственности на Земле, поскольку это относится не к
государству, а к обществу, в то время как государство является все-таки
неким убежищем от бурь в отрицательном смысле. Напротив, мы
имеем дело с новым представлением об объеме власти, присущей
государству.
В предшествующем Революции веке господствовал султанский
произвол в той мере, в какой он мог выступать против
привилегий. В промежуточных нишах общества свивали себе гнезда
разнообразные обособленные существа.
Затем пришла Революция и открыла свободный простор
сначала для всех идеалов и желаний, а затем и для всех страстей и
себялюбия. Она (унаследовала и) испытала такой род деспотизма,
который станет примером для всякого последующего деспотизма во
веки веков. Существенное значение имела тогда и секуляризация
церкви. Этому общему процессу способствовала внезаконная
централизация, появившаяся на свет во времена господства лозунга
«Отечество в опасности!». Она полностью была воспринята уже
после Революции и монархиями, используемая ими всякий раз или
под предлогом самообороны, или как предмет для подражания.
При этом понятие равенства становится двусмысленным: оно
превращается в требование отречения индивидуума, поскольку,
чем более универсальным является благо, тем меньше находит оно
защищающих его индивидуумов. Если же люди привыкают к
исключительному праву и исключительной заботе со стороны
государства, то им уже не поможет даже желание децентрализоваться.
Правительства уже не оставляют за своими провинциями,
городами и другими отдельными подразделениями реальное решение,
вопросов, связанных с властью, а передает им только те
хлопотные и жалкие проблемы, с которыми уже совершенно не могут
457

справиться сами, — но и подданные не горят желанием их решать.
В целом же, вопреки всем разговорам о свободе, народы и
правительства требуют безграничного расширения государственной
власти внутри государства.
Во внешней политике Революция оставила Францию в таком
состоянии, от которого она хотела спастись сначала посредством
мировых завоеваний, но после глубокого унижения наполнила ее
одними требованиями и обвинениями. Последние (после
полного отмирания государственно-правового и народно-правового
сознания) находят себе выход в периодически вспыхивающих
революциях, вследствие которых Европа снова оказывается под
угрозой139. Другие, однако, тоже научились создавать угрозы, а
правительства и народы едины в том, что во внешней политике надо
проявлять силу.
Следствием такого внешнеполитического курса становится
безмерный рост милитаризма; начиная с Фридриха Великого
появляются огромные постоянные армии, используемые как внутри
государства, так и вовне. К этому присоединяются немыслимо
быстро растущие государственные долги, вступающие в резкое
противоречие с жаждой приобретения и желанием благополучия.
Все связанные с этим злоупотребления называют иногда
кабинетным и династическим произволом, а иногда высочайшей
государственной необходимостью.
В какой мере династии могут еще считаться верховодителями
массовых движений, а в какой - всего лишь их управляющими и
курьерами? Они поглощают и извергают из своей среды себе
подобных, подчиняясь требованиям момента, и включают в их
число родственников и самых близких им людей! А лишенные
собственности князья ведут потом тяжбы в защиту своих притязаний
на доходы и пенсии. Божественное право исчезло из сознания
правителей, но тем большее значение в сознании народа должна
была бы обрести вера! Вера в незримые, исконные основания
бытия, в которой заложена политико-религиозная мистика.
Династии прекратят свое существование уже хотя бы потому, что
нужны будут только личности с исключительными способностями.
Помогут ли династиям адоптации? Нелепым выглядит наша
жалость к выборным государствам из прошлых времен, в то время
как на наших глазах вся Европа идет навстречу чему-то
подобному, - будь это исключительные личности, или адоптации, или
даже такое положение вещей, при котором у людей уже не будет
никакой возможности выбирать!
Наконец, народам кажется, что если государственная власть
полностью окажется в их руках, они смогут с ее помощью
сотворить для себя новое бытие.
458

А между тем они ведут свою жизнь при длительной
добровольной покорности отдельным вождям и узурпаторам: они думают
уже не о принципах, но временами, скорее, о спасителе. И перед
изнуренными народами постоянно предстает возможность
установления деспотизма на долгие времена.
б) Отношение к национальностям
Революция и ее войны пробудили сначала французскую, затем
другие национальности как таковые, из их раздробленности и
территориальной обособленности, в их любви и ненависти друг к
другу, к активному действию, или же, если нация уже была
объединена, по крайней мере вызвали более острое ощущение своей
национальной принадлежности.
Рефлексия могла возразить на это, что национальная общность,
складывающаяся на основе одного языка и происхождения,
представляет собой давно изжитую реальность (французское
Просвещение, а затем и Французская революция без умолку твердили о
«человечестве», рядом с которым занимало свое место и
облагороженное понятие «мирового гражданства»), что образованность,
носящая общеевропейский характер, общность переживаний,
интересов и воли крепче связывают людей, и что не нация, а
здоровое государство является местом пристанища и властелином
всех человеческих чувств.
Однако при сложившихся болезненных обстоятельствах,
омраченных атмосферой Конгресса* (kongressverpfuschten), люди все
больше обращаются к своему происхождению и языку как к
спасительным началам в невыносимых условиях существования,
пока, наконец, кто-то не проявит волю к ним; правда, в
результате жить становится не лучше, чем прежде.
Впоследствии, когда народы набираются сил, национальная
принадлежность начинает использоваться в качестве
дополнительного средства для скопления населения в одном регионе. (А
сторонники переворотов видят в требованиях к пополнению нации
повод для своих действий, например, итальянские ирредентисты).
Князья и народы находят в этом единство, а всякое сопротивление
вызывает у них ненависть. Области, где уже существует инородное
население, подвергаются притеснению. В России популярна идея
предполагаемого искоренения немецких элементов в балтийских
провинциях.
* Возможно, Буркхардт имеет в виду Венский конгресс 1815 г., на котором был
создан Священный союз.
459

Начиная с Революции, несмотря на промежуток в тридцать три
года, складывается привычка ко всяческим изменениям границ.
с) Общественное мнение
Крестовые походы и Реформация показывают нам пример того,
как духовные образования могут проявлять свою власть не
только над отдельными классами, но и над целыми народами и
эпохами. Но Революция распространяет воздействие такого рода
власти гораздо шире — начиная с нее эта власть становится
непрерывной. С тех пор в этом вопросе европейские страны
проявляют свою солидарность. Но огромен и размах их колебаний; они
заразительны в той мере, в какой возрастает скорость образования
всяких связей и однородность европейского образования и
ежедневной прессы. Последняя занимает наиболее господствующее
положение, будучи почти единственным родом чтения,
захватывающим целые классы и страны. Великим открытием 1789 г.
можно считать идею, что мнение творит и преобразует мир, - она
стала очевидной с того момента, когда традиционная власть слишком
ослабла, чтобы воспрепятствовать этой реальности, и когда она
начала заключать сделки с отдельными потоками общественного
мнения.
Дух партийности и связанная с ним теория двойственной
истины присутствуют везде, где решаются вопросы, имеющие
высочайшее значение для всех европейских народов. Сила мнения,
другими словами, страсть, которой охвачены целые народы, и на
самом деле становится непреодолимой.
Но реальное достижение прессы заключается сейчас больше в
нивелировании различных мировоззрений, чем в ее
непосредственном воздействии на людей. Самое громкое предложение или
требование, даже если они исходят от множества людей, часто не
имеют никакого результата. Потому-то пресса и кричит с такой
настойчивостью, что ее никто уже не слышит. Нашими
противниками частью, наверное, оказываются такие люди, которые все
равно не читают газет. Кроме того, существует также и
общественное мнение, сфабрикованное господствующими слоями общества
и малочисленными партиями, заказная пресса и многое им
подобное. Правящие круги в целом менее сдержанны, они идут на
крайности, поскольку их действия не приносят нужного эффекта,
позволяют себе все и по меньшей мере полностью отказываются от
цензуры в ее традиционном выражении, хотя и оставляют за
собой право на неожиданные промежуточные уловки. (С тех пор они
снова стали более трусливыми. А вот общественное мнение может,
тем не менее, не сегодня-завтра перекинуться на улицу и превра-
460

титься в беспорядки.) Между тем правители открыли для себя
подлинное противоядие от прессы — это:
d) Производство и сообщение
Когда завершились великие войны, определяющим для Европы
стал пример Англии. Начиная с 1815 г. происходит
усиливающаяся индустриализация мира, рядом с которой крупная земельная
собственность полностью отходит на задний план. Машинное
производство далеко обгоняет любую старую технику; капиталы
концентрируются, чтобы положить начало заводам, а
человеческие массы - чтобы привести их в движение; одновременно
невероятно расширяется сфера применения кредита. Машины
используются и в крупном сельскохозяйственном производстве.
Наконец, железные дороги, пароходы и телеграф начинают
служить средством сообщения. Товары могут отправляться на
далекие расстояния, а пространство Европы выравнивается.
Производство теряет какой-либо локальный характер, поскольку на нем
уже непосредственно не используется продукт, произведенный на
той же территории. Наконец, к этому присоединяется
возможность торговать, спекулировать и получать прибыль посредством
ценных бумаг. Богатство становится и остается главной шкалой
вещей, а беднос!ъ - величайшим пороком. Деньги заменяют
благородство происхождения, и они более справедливы, поскольку
недолго сопровождают бездарных наследников.
Конечно, дух и образованность еще почитаются, только, к
сожалению, и литература, подобно многому другому, по большей
части превращается в производство. Литература XVIII в.
составляет здесь исключение, поскольку создавалась, в первую очередь,
из простой сердечной потребности. В наши дни мало что уже
рождается по внутреннему зову, а художники в большинстве
своем опираются на бытийные основания, измеряемые или
гонораром, или надеждой на более выгодное место. Самые известные
писатели с легкостью превращаются в фабрикантов, а в научной
сфере, при громадном размахе исследовательских работ, высшие
места занимает обширная, жаждущая гонорара, популярная
писанина.
Спешка и заботы портят жизнь; всеобщая конкуренция
заставляет делать все с величайшей быстротой и с желанием хоть в
ничтожной мере выделиться среди других.
Одновременно, однако, под влиянием жизни в большом
городе, человеком овладевает бешеная страсть к скорому
обогащению, l'amour du million, поскольку это становится мерилом
бытия. Наивные признания такого рода можно услышать повсюду.
461

Идеал «приличной жизни» взвинчивается до умопомрачения,
появляется потребность хотя бы в иллюзии богатства. Такие
жизненные условия оказываются связанными со всякого рода
жульничеством.
При наступлении критических времен большинство карточных
домиков разваливается. Те же, что не могут создать себе твердую
почву и накопить богатства, например, в 1849-53 гг., взывают к
жалости (потом крах 1873 г. и его последствия). Если бы эти
времена продлились, то мы уже переживали бы жуткие кризисы -
вследствие одного только головокружения от успехов и
наступившего перепроизводства. Ведь опыт показывает, что умеренность
не входит в число наших добродетелей. (Затем наступают 1871 —
72 гг., а в 1873 г. следует наказание.)
Но все это продолжает свое дальнейшее движение — при
постоянных, каждый раз заново охватывающих общество снизу
доверху волнениях, одно из которых, например, в наши дни
ввергло в панику всю состоятельную Англию (а следом за ней - и
другие страны!); при полной нашей неосмотрительности по
отношению ко всякого рода изменениям, к которым Французская
революция сумела приучить все человечество, особенно
недовольную его часть; при совершенной неопределенности
правовых границ у решений, принимаемых избирающим
большинством; и, наконец, при скоплении над нами самых мрачных
грозовых облаков. С началом великой континентальной войны,
которая уничтожит все относительно слабые государственные
образования, будет связано наступление великого социального
вопроса, который сам объявит о своем появлении сразу же
после остановки производства и кредита. (Это уже случилось, но
совсем по-иному, чем мы думаем: Франция испытала этот опыт
на себе в 1871 г.; у других стран эта болезнь продолжает
оставаться внутри в скрытой форме.)
Самым важным является вопрос о том, как наше поколение
сумеет выдержать это испытание. Могут прийти времена страха и
глубочайших бедствий. Нам хочется узнать, какая волна унесет нас
в океан, только мы сами являемся этой волной.
Но человечество еще не обречено на гибель, а природа, как и
прежде, продолжает творить в доброте своей.
Если же в несчастьи заключена наша удача, то она может
прийти только из духовной сферы: обращенная в прошлое — она
послужит нам для сохранения того уклада, который достался нам от
прошлых времен; обращенная в будущее — даст начало
радостному и исполненному силы представлению духа в такие времена,
которые при других условиях могли бы полностью обратиться в
прах.
462

[Ill: 6 ноября 1871 г.] Относительно названия данного курса
следует сказать, что в действительности все, вплоть до наших дней,
в сущности попросту представляет собой век Революции, и мы,
возможно, лишь в относительном смысле пребываем или в самом
начале этого века, или во втором его акте. Ведь три, на первый
взгляд, спокойные декады между 1815 и 1848 гг. могут быть
названы только антрактом в наблюдаемой нами грандиозной драме. Но
она грозит превратиться в единое, наполненное движением
действие, противоречащее всему, что нам известно из прошлого
нашей планеты.
Конечно, на протяжении этих трех десятилетий, в которые
мы появились на свет и пережили свою молодость, могло
сложиться убеждение, что Революция уже завершилась и у нас
появилась возможность для ее объективного описания. Даже
создавалось впечатление (эта иллюзия достигла своего пика в
атмосфере 1830 г.), что в образе конституционной монархии мы
видим посредника между старым и новым. Некоторые
«достижения» равномерно распространялись по всей Европе, пусть
даже частью лишь в форме постулатов, и превозносились как
«благодеяния», например: равенство граждан перед законом,
равенство при налогообложении и распределении наследства,
наличие равных возможностей для занятия официальных
должностей; свободное обращение земельной собственности;
ограничение права «мертвой руки» и майората, а также прибыльное
возделывание земли, что означает в частности, ее быстрый
оборот; свободное развитие промышленности; приоритет
производства и обращения; недвижимый капитал уступает первенство
свободному и сам становится подвижным; равенство прав для
всех конфессий, что является неизбежным следствием
существования прежде всего многоконфессиональных государств,
местами это сопровождается полным господством государства
над церковью, а также тенденцией к их разделению; высокая
степень влияния общественного мнения на все события,
происходящие в обществе; его экуменическая направленность,
преодолевающая все национальные границы - появление
современной прессы.
В то время вышли хоть и не ставшие классическими, но
мастерски написанные книги; они не лишены партийных
пристрастий, но пытаются с позиции одобрения и полного убеждения в
естественном характере всего происшедшего дать общий обзор
событий с 1789 по 1815 гг., как относящихся к уже
завершившемуся веку.
Мы же, бросая взгляд из нашего времени, наоборот,
понимаем, что тот же самый ураган, захлестнувший человечество начи-
463

ная с 1789 г., несет вперед и нас самих. Мы можем bona fide*
клясться в нашей беспристрастности** и при этом неосознанно
сохранять в душе устойчивые пристрастия (Parteinahme).
И тем не менее, с практической точки зрения период с 1789 по
1815 гг. вместе с его подготовительным этапом, берущим начало
с середины XVIII века (Просвещение, начало реформ со стороны
правительств), образует некую разновидность завершенного
целого, позволяющую достаточно удовлетворительно устанавливать
определенные факты и мотивы поведения людей.
Но если мы подойдем к вопросу более строго, то для чистого
познания история с самого начала выглядит в целом как весьма
сомнительный источник, поскольку историк, живущий в ту или
иную эпоху, переносит атмосферу свойственных ему симпатий
или антипатий даже на самые древние исторические сообщения.
Ведь уже при обращении к древней истории Греции и Рима, а
заодно при взгляде на Египет и Ассирию, можно впасть в полную
пристрастность и опрокидывать на прошлое свои упреки,
предназначенные для нашей современности.
Так давайте же возьмем на себя смелость и бросим
академический взгляд на этот первый период нашего настоящего
революционного века. Во всяком случае, основательной научной
предпосылкой к этому будет служить то, что очень многие персонажи и
события того времени представляют собой типические образцы,
значимые и для последующих времен; что культ и подражание
реальностям первой Французской революции является составной
частью нашего современного развития, то есть, представление о
них необходимо для нас хотя бы при историческом познании этого
процесса.
[II: 1 ноября 1869 г.] Прежде всего, перед нами открывается
время реформ, идущих сверху, с его просвещенными правителями и
министрами. Тогда общественное мнение еще находится в стадии
становления, направляемое весьма влиятельными литературой и
поэзией, настроенными отчасти негативно, отчасти
фантастически позитивно и опирающимися на представление о доброте
человеческой природы. Это общественное мнение, пока еще ожидающее
всего сверху. Тем не менее, великое внешнее событие,
освобождение северо-американских колоний от Англии, воспринимается
им уже в качестве общезначимого примера любой возможной эман-
* С чистой совестью (лат.)
** В оригинале у Буркхардта Unparteilichkeit, что буквально можно понять как
«беспартийность». Такой перевод пробудил бы в сознании избыточные коннотации
слишком близкого нам слова, тем более, что мы уже неоднократно использовали
близкие к нему понятия (от Partei, parteilos).
464

сипации. Одновременно тот же смысл несет в себе и серьезная
конституционная борьба, происходящая в самой Англии.
Весьма показательно, что великие реформаторы в
деспотических государствах являются одновременно и революционерами —
в той же мере, в какой они осуществляют аннексии и завоевания.
Такими были Фридрих II, Иосиф II и Екатерина II. Первым
значительным примером конфискации целой страны и народа
становится раздел Польши.
Затем французский король вызывает взволнованную нацию на
совет по причине глубокого финансового расстройства. Все
идеалы и желания выплескиваются в «Листках», которые являются чем-
то исключительным в своем роде. Перед нами время
фантастических надежд, только на короткие мгновения они возвращались
потом к людям, и это настроение излучалось на всю Европу.
Само же собрание быстро становится центром борьбы с
королевской властью. Все прежнее государственное устройство
распадается на части, утверждается anarchie spontanée*. Соглашение
между старым понятием власти, с используемыми ею средствами, и
попыткой создания нового народного правительства, от которого
ждут и требуют установления государства всеобщего счастья,
становится совершенно невозможным. Великий энтузиазм, ставший
определяющей силой не только во Франции, но и во всем мире,
пробуждается идеей человеческих прав. Оба лагеря должны
рассматриваться не в качестве двух спорящих между собой партий
защитников прав, но только в виде двух феноменов.
Но вот в мнимой доброте человеческой природы
обнаруживается разлом: ею стали заправлять Ж.П. Марат и привитая им
подозрительность— сначала по отношению к королю и роялистам
(эмигрантам), а затем - ко всем членам его партии, кто не
обладает безоговорочной убежденностью. Самые опасные элементы из
населения Парижа захватывают руководство революцией. Париж
начинает играть роковую роль в истории Франции, значительно
превосходя по своему значению Рим времен гражданских войн.
Ярость, порожденная страхом, становится деятельной силой; дух
Парижа осуществляет руководство над прежним анархическим
движением; Париж диктует не только формы деятельности, но и
способ мышления.
Сентябрьские убийства следует оценивать как начало
подлинного террора. Развязанные Францией и проводимые ею вовне
войны вызывают в качестве ответной реакции наступление прусских
войск в Шампани и последующие войны коалиции; благодаря им
поддерживается тот накал страстей, которым живет правительство
* Стихийная анархия {франц.)
465

ужаса. Оно проводит свои экзекуции также против федералистов
внутри страны. Роялисты направляют свои террористические акты
против «друзей народа», подобно тому, как во времена испанской
инквизиции евреи и мавры наносили ответные удары по
испанцам.
И теперь Революция пробегает все типические стадии своего
становления с такой закономерностью и быстротой, какая
неведома никакой другой революции. Она предстает перед нами в
значительно более завершенном образе, соответствуя требованиям
высококультурной эпохи и получая всевозможные истолкования
в духе литературно-образовательной традиции.
И когда иностранное вторжение было относительно легко
остановлено (вследствие резких внутренних противоречий среди
участников коалиции), Франция, несмотря на всю атмосферу
террора, сумела обрести новую личину; это обнаружилось сразу
после Термидора.
Появилось новое общество, множество новых обладателей
собственности, которые не хотели знать ни о каких особых
сословных правах, да и вряд ли желали обладать политическими
правами; всякие корпоративные начала только стесняли бы их
деятельность. В их распоряжении уже была освободившаяся
рабочая сила; все это вместе нуждалось только в спокойствии и
безопасном существовании. Понятие собственности пережило все
остальные принципы и ценности. Только теперь оно фактически по
большей части попало в новые руки.
Директория пытается сохранить за оставшимися в живых
участниками Революции власть и почет, отбросив принципы
Революции, в которые никто уже не верит. В финансовом отношении она
подкармливается, создавая и одновременно подвергая грабежу так
называемые дочерние республики, а в политическом плане
удерживается, снова прибегая к террору в каждой сложной ситуации.
Но между тем в обществе набирает силу милитаризм. Поскольку
теперь генералов уже не обезглавливают, а дают им возможность
приобретать все большую известность и могущество, 18 брюмера
власть берет в свои руки Наполеон.
В его лице мы наблюдаем самый поучительный пример
цезаризма. Внутри страны он предстает как спаситель нового
французского общества, вовне ее — как завоеватель мира. Заслужить
почитание можно было бы и гораздо меньшими средствами
Внутренняя жизнь страны полностью скована; четырнадцать
лет страна живет в глухой покорности; правление и
законодательство подчиняются рассудочным началам. Это созданное
Наполеоном государство не сумело стать примером для подражания в
других европейских странах. Разрушая, Революция сумела лишь
466

все централизовать, а новое государство дополнило ее своим
порядком и целесообразным характером созданного им организма.
Во внешней политике Наполеон являет собой тип террориста
образца 1793—94 гг. Правда, при этом он стал, возможно, первым
среди полководцев всех времен. При полном пренебрежении к
вопросам морали он обладает высочайшими военными дарованиями.
Его предназначением является временное подавление народов;
в то же время он пробуждает все дремлющие в них силы — или
используя их и тем самым прививая им опыт, или же приводя их
в ярость.
Едва заключив мир с Англией, через год он разрывает его; он с
жадностью бросается на захват Италии, Швейцарии и Голландии.
Он воздвигает свою империю, а после угрозы вторжения в
Англию начинает свою грандиозную борьбу с третьей коалицией,
сокрушив ее в первый раз при Аустерлице. Затем поворачивает
против Пруссии, сохраняющей губительный для нее нейтралитет,
и России. Значительными вехами в осуществлении такого
замысла становятся Йена, Эйлау, Фридланд и Тильзит. Но и в
дальнейшем его главным противником остается Англия; Наполеон
жаждет прямого столкновения с ней, но после Трафальгара вынужден
довольствоваться борьбой косвенными средствами.
Наполеон не может остановиться на этом пути; миролюбивая
уступчивость других государств его уже не удовлетворяет,
поскольку, как он полагает, они все-таки могут оказаться под влиянием
Англии, которая еще ведет борьбу. Отсюда и разгорающаяся
война в Испании. Она послужило для Австрии основанием для
отпадения от Франции; Австрия вновь была сокрушена, хотя и с
большим, чем раньше, напряжением сил.
Трагизм Наполеона заключается в том, что как политик он
ставил перед собой такие цели, которые были недостижимы для него
как полководца. Он был неспособен придать побежденным им в
войне народам иной статус, кроме подданных или вассалов, или
каким-то образом сделать из них союзников путем примирения.
Наряду с этим он пробуждал в народах глубокое внутреннее
негодование, благодаря которому они открывали самих себя и
претерпевали в результате этого внутреннее преображение, как,
например, пруссаки начиная с 1808 г.
Самой близкой и заманчивой целью его стремлений было
крушение Англии, с которой он боролся за господство с таким
ожесточением, что сферы влияния его и английской короны
представляли собой два мира, совершенно отделенных друг от друга. Если
бы он заставил и Россию признать власть его таможенников в
Петербургском порту, это должно было привести к истощению
английских сил.
467

Попирая ногой народы, скрежещущие зубами от ненависти,
приложив неимоверные усилия, он начинает, наконец, свой
русский поход, за которым следует трехлетний страшный суд. Но
принципиальный смысл всего совершившегося заключается в том,
что вовсе не внезапная смерть Наполеона, и не сделка,
заключенная между правительствами, а прежде всего неудержимый
подъем национального движения у народов, особенно в Германии,
России, Испании и Англии, приводит к формированию нового
международного государственного порядка, и что только таким
образом народы, взбудораженные в результате Французской
революции и освободительных войн, вопреки всякому желанию покоя,
никогда уже больше не погрузятся в сон, а отныне будут
прилагать к своему существованию новые измерения и никогда не
смирятся с этим установленным новым порядком.
Важнейшим следствием всего случившегося оказывается
пробуждение духа вечного пересмотра сложившегося положения
вещей. Сам Наполеон pro tempore (своевременно) подавил этот дух:
«J'ai conjuré le terrible esprit de nouveauté qui parcourait le monde»*.
[IV: 6 ноября 1871 г.] На протяжении последующих трех
относительно мирных десятилетий начали очевидным образом
зарождаться новые великие бури, вытекающие из основного,
глубочайшего принципа Революции, который отличает ее от всех
прежних эпох: вечного пересмотра, другими словами, вечной
Революции.
Решающее новшество, принесенное в мир Французской
революцией, — это право и желание изменять все существующее с
целью достижения общественного блага. Данная новация
рождается из идеи равенства, которая предоставляет возможность решать
эту проблему на основе всеобщего или же чрезвычайно широкого
права голоса. Из этого следует изменение всех форм, поскольку
рождается новое содержание.
Поэтому с этих пор государственная власть продолжает свое
существование или в состоянии зависимости, находясь под
постоянной угрозой из-за появившегося в обществе стремления к
пересмотру, или в качестве деспотической реакции, сопровождаемой
разрушением существующих политических форм.
В теоретическом плане власть нигде уже не является
передающимся по наследству Jus quaesitum"; отсюда всякий раз, когда ее
существование оказывается необходимым, она порой
устанавливается посредством насильственных актов.
* «Я предал проклятию устрашающий дух новизны, затопивший мир» (франц.)
* Приобретенное право (лат.)
468

Всеобщее право голоса является логической
противоположностью божественного права и древнего авторитета. Революция его
провозгласила, но она же и извратила его почти с самого начала.
Границы понятия всеобщего права голоса неопределенны;
созданное для осуществления выборов, оно может быть
распространено на все государственные нужды и на любую сферу
существования. В конечном счете, так можно дойти и до представления о
наличии общего волеизъявления у обитателей пчелиного улья и
муравейника.
Всякая политическая свобода, существующая до всеобщего
права голоса особым образом отличается от политической
свободы, появившейся после утверждения такого права. Даже в
Англии право голоса ограничивается определенным числом
выборщиков. И только политическая свобода, появившаяся после
утверждения всеобщего права голоса, опирающегося на теорию
равенства, имеет или завоевывает себе полномочия на вечный
пересмотр существующего положения вещей. Именно после его
появления конституции стали постоянно вызывать сомнение, а
формы государственной власти - подвергаться непрерывным
преобразованиям.
Равенство и совместная власть, возникшая благодаря
всеобщему праву голоса, оказываются взаимозаменяемыми
понятиями (покуда деспотизм вновь не напомнит нам, что равенство
может существовать и при нем — еще до внедрения всеобщего
права голоса).
Движущей силой всего этого движения является мощная,
оптимистически окрашенная воля, которая захватывает времена,
начиная с середины XVIII в. В основание кладется представление
о доброте человеческой природы, в которой, между тем,
смешаны и добро, и зло. Эта воля выражает надежду на то, что
изменения несут с собой скорое и решительное исцеление общества, и
верит, что с каждым кризисом оно обнаруживается все
отчетливей, как вершина горы при теплом ветре. Нации, касты,
образовательные слои последовательно оказываются в ее власти и
полагают, что когда их особое желание будет исполнено, то можно
заставить мир на некоторое время остановиться в его движении.
Они не подозревают, что это принадлежащее именно им
волеизъявление предоставляет право всем остальным людям последующих
времен тоже выразить присущее желание. Мы слишком быстро
забыли, насколько отвлеченной была та цель, которую поставил
собой еще Руссо со своими речами о «Genre humain» (роде
человеческом), который можно было сделать в равной мере счастли-.
вым благодаря его возвращению к простейшему идеальному
состоянию. Но среди человеческих желаний в значительной степени
469

преобладающими оказываются материальные, какими бы
идеальными они не казались, поскольку большинство не представляет
себе счастья по-другому. Но желания материального рода и сами
по себе, и в абсолютном смысле все равно остаются
неутолимыми, даже если их беспрестанно исполнять, — и чем дальше, тем
больше.
Правда, идеальные души простирают свои желания и фантазии
вплоть до блистательных картин будущего, где духовное
примиряется с материальным; религия, мысль и жизнь пребывают в
единстве; между волей и долгом нет разлада; жизнь, исполненная
наслаждений, и моральность выступают в согласии между собой.
Эти идеи воплотилось бы в самом высшем своем выражении, если
бы все можно было свести к одному познанию и одновременно -
к одним прекрасным образам. А ведь нам известно, что на самом
деле, вплоть до наших дней, прогрессивно развивалась одна
только культура140, а не человеческая доброта и, тем более, не
человеческое счастье. Ведь есть две вещи, из которых складывается
счастье, - это само состояние, в котором мы находимся, и степень
нашей удовлетворенности им.
Не исключено, что на наших глазах происходит переход от
вышеупомянутого оптимизма к пессимизму, подобно тому, как это
уже было на закате античного мира, и уже видны первые
признаки такого движения, но по какой причине это происходит и
скоро ли совершится, мы ответить пока не можем.
Касаясь pro и contra решения политических и социальных
вопросов, Шопенгауэр говорит о страданиях, порожденных этим
миром, считая, что было бы лучше, если бы он вовсе не
существовал.
В настоящее время и учение Дарвина о природной борьбе за
существование все больше и больше прилагается к человеческой
жизни и истории. Эта борьба была реальной с древнейших
времен, но почти не замечалась ввиду медленного протекания
политической, национальной и производственной жизни. И
наоборот, сейчас мы отмечаем опасное оживление и ускорение борьбы
за существование благодаря национальным войнам и
губительной промышленной конкуренции.
Возможно также, что наряду с названной нами слепой волей к
изменениям (которые стараниями ходового оптимизма условно
получают название «прогресса», а также культуры, цивилизации,
просвещения, развития, воспитания и многого другого), былоза-
мыслено и нечто устойчивое (что означает — относительно
устойчивое), и что в нас и вместе с нами проявляет свою волю что-то
более сильное и возвышенное. Будущее время сможет заглянуть в
этот наш революционный век, если окинет его своим историчес-
470

ким взглядом как единое целое; в то же время это не означает, что
оно не станет таким же близоруким по отношению к собственной
жизни и деятельности, как мы — к своей.
(Мы не задаемся вопросом о том, как долго еще наша планета
будет нести на себе органическую жизнь, и как скоро — после ее
остывания, исчерпания кислорода и воды — исчезнет земное
человечество).
Вместо выражения благих пожеланий мы видим свою задачу
в том, чтобы освободиться от безрассудной радости и страха и
направить свои силы прежде всего на познание процесса
исторического развития. Конечно, как мы уже отмечали, наш
революционный век меньше всего располагает нас к такого рода
объективному познанию. Отдавая себе отчет в своем нынешнем
состоянии, мы видим, что плывем на борту более или менее
одряхлевшего судна, движущегося на гребне волны, - одной из
миллионов других. Но можно сказать и так — этой волной
частично являемся мы сами.
Тем не менее, проявления той или иной воли могут вызывать
серьезный интерес.
Существуют эпохи, страны, организации, движения,
индивидуумы, в которых выступает некоторый своеобразный дух и
связанные с ним сила и страсть: он говорит на внятном нам языке,
то поучая, то преимущественно захватывая нас с ураганной силой.
Этот хаос восприятий должен послужить нам ступенью для
перехода от смущения духа к духовному росту; мы найдем в нем не
повод для огорчения, а путь к богатству.
Революционный век представляет собой поучительное явление
в особом и высшем смысле слова — он отличается от всех древних
и более близких ему веков богатством происходящих в нем
изменений, большим разнообразием новых форм жизни
сравнительно с прежними, резким учащением пульса и, наконец, своей
огромной искушенностью во всем.
Уже благодаря одному этому (на самом деле, не по
собственным заслугам) мы знаем о жизни человечества в целом
значительно больше, нежели самые великие умы предшествующих веков.
Если жизненные наблюдения наших предков чуть ли не целиком
ограничивались военными событиями, то три близких к нам
поколения имеют несравненно более многообразный жизненный
опыт, а именно, открывают новые принципы существования,
создают новые государственные образования, совершают быстрые
изменения в нравах, культуре и литературе. Например, по
характеру жизненных потрясений век Реформации и колониальных захг
ватов несравненно менее значим, чем наш. Даже о глубокой
древности мы имеем совсем другое представление, нежели наши
471

предки, поскольку революционный век открыл перед нами
зрелище тех сил, что приводят в движение человеческую историю, в то
время как раньше о них знали только действующие личности.
Сейчас мы все отчетливей обнаруживаем в исторической
реальности всех эпох проявления принудительной необходимости и
рассматриваем индивидуума просто в качестве ее орудия.
В этот век произошли два великих превращения — новое
значение приобрел вопрос о национальностях и, в связи с новыми
социальными программами, появилось новое понятие
государства.
Национальности
Национальности стали значительно лучше осознавать себя, чем
раньше, — как во Франции, так и в других странах, которые
достигли этого как в силу необходимости самообороны, так и в
результате усвоения чужого опыта. Совершенно разделенные
государственными границами, они пожелали преодолеть свою территориальную
обособленность в целях совместного существования и раскрытия
своих сил. Наполеон I умышленно поддерживал эту мечту у
поляков и итальянцев, которые верили ему даже после его смерти.
Сформировался идеал национальной воли, способной обратить
свою энергию как вовне страны, так и против собственных
правителей. Правда, надо вспомнить в этой связи последующие
национальные войны и присущие им особенности; их порождением
является милитаризация общества.
Государство в его новом понимании
Оно должно соответствовать определенной национальности, что
означает, простираться на всех тех, кто говорит на одном языке;
национальность должна служить государству — или наоборот, оно
должно служить национальности - в качестве дополнительного
средства для концентрации населения на одной территори;
существующие внутри страны инородные сообщества подвергаются
притеснениям. В своей внешней политике национальное
государство никак не может стать ни слишком могущественным, ни даже
достаточно могущественным.
Но и внутри него это оказывается невозможным, отсюда и
появление невероятно широких, адресованных ему политических
и социальных программ, содержащих трудно согласующиеся
между собой положения. В политической сфере от государства
требуют: предоставления величайшей свободы любому порыву и
движению, всеобщего совместного голосования и принятия со-
472

вместных решений; национальная воля (какой бы она ни была)
должна стать господствующей, для чего всегда отыщутся ad hoc
(соответствующие этой цели) органы; все учреждения должны
рассматриваться как временные и подвижные образования.
Источником этой политической программы является теория
революции, но не ее практика.
В социальной сфере сплошь идут требования установления
всесильного государства, поскольку никто не ожидает и не надеется,
что само общество по своей инициативе (что на самом деле оно и
должно было бы делать) осуществит те или иные пожелания. А
потому эта обязанность перекладывается на государство, у которого
есть или появятся необходимые средства для нужд желанного
всеобщего попечения, следовательно, ему необходима для этого
неслыханная полнота власти. Но такое всесильное государство
хотят взять в свои руки различные карьеристы, чтобы управлять им.
Источником или, скорее, предпосылкой этой социальной
программы является цезаризм.
Французская революция была социальной с самого своего
начала, еще с 1789 г.; смена земельной собственности была той
насущной движущей силой, без которой крестьянин не стал бы
поддерживать революцию. Кроме того, этому способствовала
появившаяся возможность изгнания, или уничтожения, тех хозяев
земли, которые до этих пор были носителями официальной
власти; сюда следует прибавить и свободу для каких угодно
притязаний, словно мир представлял собой tabula rasa* и можно было,
благодаря хорошо продуманным устройствам, добиться всего.
Теоретическими выразителями этих тенденций были Сен-Жюст,
который, следуя идеям Руссо, оставил за людьми лишь меч и плуг,
и еще запоздавший со своими идеями Бабёф.
Времена, последовавшие за 1815 г., подхватили это движение
и продолжили его дальше. И лишь наступивший мир обнаружил,
наконец, последствия введения в оборот гигантской земельной
собственности и либерализации промышленности, которая до
этого была еще скована и лишь относительно свободна. По
примеру Англии начинается век неограниченного, безоглядно
развивающегося производства и сообращения (Гёте говорил Цельтеру о
характерных для этого века богатстве и скорости); выросла
современная промышленность; рядом с национальными войнами
заняла свое место столь же убийственная национальная конкуренция,
а также борьба между общественными слоями и классами,
начавшаяся с создания крупных хозяйств для механизированной
обработки земли и продолжающаяся посредством вытеснения кустар-
* Чистую доску (лат.)
473

ного производства и ремесла крупной промышленностью и
фабричным производством, отвечающих главным образом интересам
массового потребителя, а затем - и любым интересам141.
Резкую противоположность к политическому равенству
представляют собой нищета и физиологическая деградация (при
формировании головного мозга). Хотя нищета и входит в «составную
часть каждой цивилизационной фазы», но прежде она не
выступала в такой концентрированной форме и не была такой
красноречивой. Сейчас нищета во всеуслышание заявляет о себе и не хочет
оставаться самой собой — и вот мы уже попадаем в век, в котором
происходит постоянная ревизия всего существующего.
Очевидно, что при таких обстоятельствах рядом с
провозглашенным еще раньше равенством утверждается единственная, но
бросающаяся в глаза форма неравенства: неравенство в обладании
собственностью. Именно сейчас мы обнаруживаем процесс его
стремительного роста, сопровождаемый явным упадком среднего
сословия в целом.
И вот появляется социализм со всей последовательностью
созданных им систем. Он стремиться завладеть государством, а
государство подвергается соблазну осуществления социальных
экспериментов.
Опасность подстегивается свертыванием сфер частной жизни,
самыми разнообразным типами социального распада и созидания,
а также перенаселением, и все это на фоне растущих притязаний
государства.
К счастью, наши исторические размышления не имеют
ничего общего с предвидением грядущего, в отличие от попыток
философов делать предсказания о будущем; можно вспомнить,
например, господина фон Гартмана с его двояким пророчеством.
Пусть это пророчество утратило свою силу, но нельзя отрицать тот
факт, что наше время в целом провоцирует расчеты о будущем,
или конструирование.
В одном из пророчеств142 утверждается распад мира на
множество республик, которые в своей совокупности образуют одну
республику, состоящую из отдельных государств; они обладают
гарантиями общих прав.
В социальном плане Гартман предполагает существование
свободной ассоциации, с единой организацией производства и
сбытом продукции по всему свету. При этом земные богатства будут
возрастать с гораздо большей быстротой, чем сейчас, при условии,
что и в данном случае этот процесс не будет парализован или же
превзойден ростом населения. (Даже у этого философа нет
лекарства от названной болезни.) Конечная цель заключается в том,
чтобы каждый человек вел благополучное, достойное человека су-
474

шествование, имея после рабочего дня достаточно свободного
времени для своего интеллектуального развития. (Но кто же
будет в таком случае заниматься сбором навоза и чем-то подобным?)
Таким образом, человек будет обладать материальными
возможностями, чтобы, наконец, выполнить свою подлинно позитивную
задачу
Другое пророчество Гартмана143: после величайшего
самовосхваления философии и других прекрасных рассуждений он рисует
(следуя за Дарвином) иную картину будущего, которая
согласуется с первой, насколько может144. Здесь господствует борьба за
существование; даже среди людей она подчиняется тем же
неотвратимым природным закономерностям, что и среди животных и
растений, то есть, приводит к искоренению низших человеческих
рас, дикарей, представляющих собой отсталую ступень эволюции.
Правда, чем быстрее вся Земля будет заселена высокоразвитыми,
белыми расами, тем сильнее будет разгораться борьба между
различными племенами внутри рас, и, поскольку они необычайно
близки друг к другу, она примет особо опасный, ожесточенный
и затяжной характер, но еще более будет способствовать
прогрессивному «развитию» рода (Увы! ведущему к превращению его в
сатанинское сборище!). При этом безразлично, в какой форме
выступит эта борьба — войны или иного рода конкуренции,
эксплуатации посредством торговли и других средств. Земля все
больше будет становиться исключительной добычей высокоразвитых
народов, а те, в свою очередь, станут все более
цивилизованными. Хотя и этим народам их дальнейшее развитие будет удаваться
только в результате грандиозной борьбы за существование. (Но
как быть с вышеупомянутым благополучным, достойным
человека существованием?)
Мы отказываемся от такой заключительной декорации,
украшающей сцену истории, и скорее взываем к судьбе, чтобы она
оставила нам чувство долга по отношению ко всякий раз
существующему, покорство перед неизбежным, и — если нас затронут
великие вопросы существования — их ясную, недвусмысленную
постановку. И, наконец, мы попросим наполнить жизнь каждого
отдельного человека солнечным светом, чтобы придать ему сил
для исполнения его долга и для созерцания мира.
115. Времена реформ, идущих сверху
Абсолютизм, ранее живший, в сущности, упоением от своей
власти и жаждущий достижения своих целей, опиравшийся на
принадлежащее ему божественное право, принимает образ сул-
танизма и начинает проявлять интерес к общественному мнению,
475

или, по крайней мере, создает видимость этого, частично
стремясь достичь великих целей, частично наполняясь
притязаниями отечественного духа. В этом смысле он хочет и требует
повторного возвышения своего всемогущества, вопреки интересам
привилегированных каст, и даже церкви, а также в противовес
провинциальным отличиям и особым правам отдельных слоев
общества.
Общественное мнение пробуждается к жизни
французско-европейской, частью негативной, частью позитивно- фантастической
литературой и поэзией и само по себе опирается на идею
равенства или, по крайней мере, сходства. При этом оно настолько же
примиряется с абсолютизмом, насколько считает наилучшим
такое государственное устройство, где привилегированные сословия
сохраняют только свои привилегии и уже обладают минимальной
корпоративной властью, и где они меньше всего отличаются от
других. Общественное мнение полагает, что самыми
злосчастными являются государства, управляемые знатью, например, Польша
и Швеция. Англия представляет в этом смысле исключение.
Одновременно общественное мнение все больше и больше
выступает в образе «Просвещения» как такового, то есть, абстрагируясь от
первоначальных и непроявленных оснований бытия.
Реформа несете собой безусловную централизацию;
Просвещение же — враждебность к любой традиции. Просвещенное, то есть,
абсолютистское государство, добивается полного внутреннего
единства и права полного распоряжения всеми силами общества,
общественное же мнение стремится сломать все ограничения.
Высшие сословия пока еще обладают везде наибольшей
социальной значимостью и только они способны занимать высокие
должности в государстве, а, частично, и в (католической) церкви,
но внутренне они больше уже не обладают уверенностью в
соблюдении своих привилегий и подвергаются сильному влиянию
новых веяний в обществе.
Но если государство черпало свои полновластные полномочия
уже не из божественного права, а из представления об
общественной пользе, то оно само могло подвергнуться неизбежной
опасности перейти из династических рук в другие руки. Только оно не
догадывалось, насколько близок был этот момент, а именно -
каждый был уверен сейчас в своей способности править, отвечая
потребностям общества.
Эта двойственный корень происхождения современного
государства - из полностью централизованной власти и из
Просвещения — с тех пор постоянно дает о себе знать. Так, традиция
политической власти во Франции складывается из наследия Революции
и из наполеоновского деспотизма.
476

К примеру, отвечая такому всеобщему положению вещей,
Инструкция Фридриха II, обращенная к Генеральному правлению в
1778 г., звучит следующим образом: «Наши интересы
тождественны интересам народа». По убеждению Фридриха Великого,
всякий князь уже давно выступает в качестве «le premier serviteur de
l'Etat*» (Завещание от 1752?) Правда, во времена его правления
«общественная польза» заменяется концентрацией всех сил в
целях войны и военной готовности, а также его неотвратимой
и непрерывной диктатурой. Дворяне в его государстве только в
ничтожно малой мере были истинными аристократами, по
преимуществу же — юнкерами.
116. Абсолютизм в северных странах
При Густаве III речь идет о том, чтобы спасти страну посредством
свержения олигархии, похожей на ту, у которой Карл XI в 1681 г.
отобрал узурпированное ею имущество короны и права.
Государственный переворот Густава является подлинной королевской
революцией, совершенной от имени всего общества против одной
его части, слишком зарвавшейся.
Наоборот, в Дании королевской власти было вдоволь, разве что
вместе с ним правила связанная кумовством бюрократия, не
имеющая опоры вне страны (здесь не было партий шапок и шляпок,
как это было в Швеции), но полагающаяся на обычай. Это гнездо
злоупотреблений пытался разворошить от имени Просвещения и
прогресса высокомерный и честолюбивый Струэнзе, настоящий
профессор; он должен был шаг за шагом прорываться вперед, пока
не стал задыхаться и не был свергнут. Вся его история
представляет интерес только как патологический случай лихорадки
прогресса, показательный для того времени; можно вспомнить и
пример господства in anima vili. Монархия осталась после него
примерно такой же, какой и была.
117. Об освободительной войне в Северной Америке
1. Пока американцы действительно верили, что Америка
существует ради них и им принадлежит, то для того, чтобы отколоться
от Англии, им не нужна была догма о согласии на одобрение
налогов, поскольку они сами были достаточно сильны для этого. Но
в реальности противники английского владычества отошли
сторону, поэтому вопрос о налоге стал всего лишь самым желанным
поводом для отпадения.
* Первого слуги государства {франц.)
477

В высшей степени характерным в движении сопротивления
было то, что оно долгое время сохраняло видимость законного
действия.
Несоответствие между огромной личной свободой и
политическими правами американцев — с одной стороны, и
существующее до этих пор ущемление прав американцев на торговлю и ее
эксплуатация англичанами - с другой, - составляло кричащее
противоречие.
Невозможной и невообразимой была в те времена лишь одна
мысль: что Англия должна была без всякого увещевания и по
собственной инициативе дать этим колониям свободу. Ведь она еще
совсем недавно с триумфом добилась того, что под ее власть
перешло еще одно новое владение в Америке. Но Англии пришлось
бы, наверное, впоследствии еще раз защищать эти территории,
когда здесь попыталась бы укрепиться другая морская держава,
например, та же Франция, которая позже приняла сторону
американцев.
Потому самые влиятельные политики и государственные
экономисты того времени тотчас должны были расплатиться за
преподнесенный им урок.
Прежде всего, американцы, не будь иностранной помощи,
конечно же, подчинились бы чужой власти, но едва ли надолго.
Кроме того, к свойствам таких, как они, народов относится то, что они
находят иностранную помощь и принимают ее.
К этому времени в среде американцев уже существенно
сгладились столь своеобразные первичные особенности их
происхождения, различия политического и религиозного характера, а также
отличительные черты не-английских переселенцев, голландцев и
других народов.
II. Несомненно, что без французской помощи и без
европейской войны на море Северная Америка была бы сломлена. Сверх
того, вся политическая и экономическая жизнь Англии была бы
нацелена на долгое подавление Америки: Англия стала бы своего
рода милитаризованным государством. Но Французская
революция, которая разразилась чуть позже, несомненно, вновь
побудила бы Америку к восстанию; только это, наверное, произошло бы
так быстро, что Англии пришлось бы встать под ружье и
примкнуть к коалиции задолго до 1793 г. Кроме того, и в самой Англии
милитаризованному государству пришлось бы обороняться от
революции. В Америке (United States) в 1783 г. было всего в полтора
раза больше населения, чем в одном только Нью-Йорке в наши
дни. Она, безусловно, не имела представления о своих будущих
взаимоотношениях с Европой, хотя сразу же следовало бы пред-
478

полагать, что удавшееся ей отпадение от Англии имеет в целом
важное моральное значение для Европы. Это государство внесло
в свои учредительные акты тезис о «счастливом существовании»
как о цели народной жизни.
118. Англия
Здесь существуют государственное устройство и экономическая
жизнь, которые могут, благодаря значительной политической силе
и личным способностям жителей островов, оставаться совсем в
стороне от свойственного в то время континентальной Европе
стремления к изменениям и к так называемой реформе.
На англичан никак не могут повлиять ни Монтескье, ни
Руссо; даже опыт Французской революции внутренне полностью
ими отвергается. Англия, какой она до этого была,
переступила порог XIX в. после гигантских победоносных войн, будучи
самым прославленным врагом Франции и Революции. Она
преодолела внутренние кризисы, не дав иностранным державам ни
вмешаться в ее дела, ни совершить вторжение, ни, тем более,
подвергнуть ее какому-либо длительному завоеванию. Ее
общественное мнение поднималось выше колебаний
общественного настроения на континенте - ей было достаточно своей
островной территории.
Англия вступила в Новое время, начиная с 1763 г., во всем
блеске (Парижский мир) и после войны за Испанское наследство
почти все время пребывала в устойчивом росте.
Ее высшее сословие в громадной степени обладало двумя
качествами, которых не хватало французской знати: оно могло, в
лице двух своих партий, править государством и одновременно,
не получая денежного содержания, распространять свое
руководство на правосудие, администрацию и военное
командование.
119.0 малых государствах
[В связи с положением дел в Германии.] Особенно много
небольших имперских княжеств и графств было в вестфальском,
верхнерейнском и франконском регионах, и, прежде всего, в Швабии;
все они были окружены своими маленькими дворами и имели
полный состав органов управления в их миниатюрном выражении.
Вот если бы только их хозяев удовлетворял статус крупных
сельских помещиков! Вместо этого, в них бушевали придворные и
солдатские страсти. Сюда почти не проникали реформы.
Современниками реформаторов, живших в больших государствах, стали
479

здесь ничтожные нимроды и мучители крестьян, окруженные
толпой авантюристов; эти хозяйчики и исполняли свою роль.
Малые государства и существуют-то лишь по той причине, что
один более сильный сосед не хочет уступать их другому, столь же
сильному.
Малое государство обладает осмысленным существованием
только тогда, когда оно является республикой, и республикой
настоящей, сохраняясь и изменяясь ровно настолько, насколько
хватает его жизненных сил.
120. Закрытие Ордена иезуитов
Примечательным является анонимный характер заката этого
ордена в целом. Неужели, после таких сильных личностей, как Пом-
бал и другие, среди иезуитов уже не появилось ни одной
выдающейся фигуры? В этот последний час Ордена можно было бы, по
меньшей мере, пожалеть об отсутствии книги, которая только
защищала бы его с точки зрения властей и по необходимости
момента ([Позднейшая вставка:] книга не помогла бы). Правда, не было
и последующих «разоблачений».
121. Духовная атмосфера накануне 1789 г.
Принципиально материалистическое истолкование мира, как и ир-
религиозное учение о душевном мире человека, ненависть к
христианству (и не только к его внешнему выражению в образе
католической церкви) соединяются с растущей критикой существующего
французского государственного порядка и пренебрежением к нему,
с представлением об идеальном правовом государстве, с новыми
взглядами на политическую экономию. Все это встречается и
частично пересекается с учением о доброте человеческой природы в ее
так называемом первоначальном состоянии, со стремлением к
радикальному преобразованию как нравов, так и государственной
власти. На всех стадиях своего развития названные идеи
распространяются благодаря неотразимому влиянию литературы, увлекшей за
собой не только Францию, но и всю Европу.
Здесь господствующей оказываются всеобщая способность
поддаваться влиянию; пробуждается и обнаруживает себя
потребность в эмоциях, где важную роль играют чувствительность и
нравственные ощущения; появляется привычка к раскрытию
внутреннего мира своего ближнего — важным свидетельством
этого является физиогномическое учение Лафатера.
Потребность в эмоциях, отмеченная влиянием
сентиментализма и Просвещения, удовлетворяется за пределами Франции раз-
480

личными тайными обществами, в самой же Франции - усилиями
разного рода чудотворцев и шарлатанов.
Утверждается всеобъемлющая и неотразимая власть ощущений,
созвучных человеческой душе, — они питаются далекими
путешествиями, описаниями природы и естественнонаучными
открытиями.
122.0 духовном развитии в Германии и во Франции в XVIII в.
Французский дух обращается к вещам исключительно с целью
использования их ad probandum*, чтобы извлечь из них
доказательства несостоятельности всего, что до сих пор существовало.
Немецкий же дух, напротив, существует ad narrandum", то есть,
он может поведать о бесконечно многом и в себе самом, и в
окружающем его мире, увиденном новыми глазами. Он обладает ярко
выраженной способностью к погружению в самого себя и в
реальный мир.
Убедительным свидетельством этого является характер
тогдашней музыки в обеих странах: поскольку она не имела никакого
отношения к функции probare (доказательства), составляющей
единственное занятие тогдашнего французского духа, то, несмотря
на усилия Гретри и Мегюля, играла лишь незначительную роль.
В области поэзии французский дух в силу своей
тенденциозности также не может больше создать ничего действительно
великого.
В противоположность ему, немецкий дух является
позитивным, богатым, многообразным, проникающим в безмерные
собственные глубины и наслаждающимся найденными там
сокровищами, обращенным к познанию и духовному
наслаждению.
Мы не обнаружим в творчестве его величайших
представителей ни малейшего следа распространенного в то время
недовольства миром или издевательского тона, которые французы
бросали в лицо всему прошлому и настоящему. Индивидуальные
ощущения преобладают, но там, где выступает всеобщее, оно
выражает чувство патриотизма, отмеченное не ожесточением, а
воодушевлением.
В самых различных сферах вместо ожесточения здесь
господствует мечтательность, исполненная надежд.
* Для доказательства (лат.)
* Для повествования (лат.)
481

123.0 Руссо и его утопии
I. Руссоистская утопия, выйдя из сферы людей образованных,
опустилась до полуобразованных слоев общества. Эта утопия
складывалась и существовала на основе:
'-»представлений о доброте человеческой природы,
освобожденной от ограничений; в связи с этим культивировались моральные
чувства и восприимчивость, и все, им подобное; первобытный
человек превозносился в пику цивилизованному;
^»рассуждений, или действий, не связанных с каким-либо
отдельным народом, но совершаемых только от имени и во благо
genre humain;
предположений о существовании некоего первоначального
договора, под которым можно было понимать что угодно (люди
более осторожные говорили о молчаливом соглашении); Liberté и
Egalité* становятся производными от Contrat social (общественного
договора); уже в них была заложена посылка, что все люди
обладают определенной, но не чрезмерной, собственностью;
^определения порядка отношений между Volonté de tous и
Volonté générale**, причем не ясно, кто выражает эту общую волю.
Французов приучили к мысли о предстоящем прыжке в
неведомое, и в этом сыграла свою роль всеобщая эмоциональная
потребность.
II. Интересно, что Руссо не обращается к столь доступному ему
опыту реальной, конкретной жизни и страданий низших слоев
французского народа, но остается теоретиком, другими словами,
утопистом. Может быть, это произошло потому, что он не хотел
тогда отпугнуть своих, единственно верных ему, читателей? - Его
нетрадиционные взгляды получили достаточно времени для
своего распространения на протяжении жизни двух поколений.
III. Ж.Ж. Руссо остался плебеем. Он создал только видимость
душевного тепла. Его «Исповедь» озадачивает: меланхолически-
бунтарский тон, расслабляющая мечтательность и добродетельные
чувства вместо добродетели; она звучит не совсем по-французски.
124. Политическая ситуация во Франции накануне Революции
Самый сильный гнет испытывали самые слабые: они едва могли
вздохнуть. Помещичий и церковный гнет был мало заметным по
сравнению с государственным. Крестьяне втайне были
взбудоражены.
* Свобода...Равенство (франц.)
* Волей всех людей...всеобщей волей (франц.)
482

Бюджет был сильно перегружен. Его обременяли расходы на
содержание бюрократии, долги и проценты по ним, налоги на аренду
земли и все, что с этим связано; армия с ее раздутым офицерским
бюджетом; внешнеполитические затраты. Больше всех транжирил
двор и его окружение, и особенно безмерно субсидируемое знатное
придворное общество, вдобавок получающее и свои пенсии; ко
всему присоединялась и его растущая расточительность. Создается
впечатление, что в распоряжении французских королей находились
огромные богатства, используемые ими не только для содержания
родственников, но и всех, кто хоть как-то принадлежал к их
обществу: они обязаны были оказывать им помощь, невзирая ни на
какие убытки, - и все это при растущем дефиците бюджета. Причем
эта высшая знать была политически совершенно беспомощной и
полностью отвыкла от общения с народом. Она вовсю погрузилась
в изысканную салонную жизнь с ее узким кругом влияния.
Tiers-état (третье сословие) получило уже столько преимуществ, что
желало обрести все, и выражало свое нетерпение. Его больше не
удовлетворяет возможность легкого перехода в дворянское сословие или
многие открывшиеся перед ним официальные должности. Оно с
1614 г. не состоит больше в политических отношениях с дворянством,
зачастую подвергается унижениям при занятии общественных
должностей и утрачивает дух своих старо-муниципальных традиций.
Буржуа получают социальное признание со стороны дворянства,
только когда обладают талантом или известностью (Gens de lettres) и
развлекают его, или же, если богаты, оказывают знати поддержку
деньгами. В своих деловых начинаниях они рвутся вперед и целиком
захвачены процессом обогащения, но при этом обнаруживают на себе
сильное влияние уравнивающей системы образования.
Хотя общественные классы еще резко отличаются друг от
друга, также, как и горожане — от крестьян, их различия сглаживаются
в сфере образования и нравов уже больше, чем в чем-то другом, а
их теоретические построения, опирающиеся на литературу того
времени, носят в сущности уравнительный характер.
К тому же сила воздействия и всепоглощающая способность
Парижа имеют определяющее значение.
Правительство выступает как антипод всего перечисленного -
оно все еще действует исключительно в духе произвола, хотя
тогда уже проявляет умеренность в применении lettres de cachet*, и в
общем оказывается modéré et faible** и трудится на основании воли
к деятельности и прогрессу. Полагаясь на одни только централи-
стские методы управления, оно подготавливает революцию145.
* Тайных распоряжений об аресте (франц.)
** Умеренным и бессильным (франц.)
483

125. Роковые обстоятельства, сопровождавшие Французскую революцию
К роковым обстоятельствам, определявшим особенности этой
Революции, можно отнести то, что корона, опираясь на старую
традицию, посчитала себя вправе прибегнуть ко всем доступным
ей средствам, особенно к обману, который, однако, ей мало
удавался; например, если бы ей было позволено, королевская власть
без сомнения отказалась бы от любого данного ею слова якобы
вырванного под принуждением. Но к таким же обстоятельствам
относится и то, что в противоположность тактике королевской
власти, у революционеров было уже совершенно иное понимание
государственного права, в соответствии с которым все это
необходимым образом представлялось как предательство. Корона с
немыслимой быстротой сумела подчиниться этой новой морали и
приспособиться к ней. С самого начала она также вызывала
лихорадочную ярость у своих противников, принявшую характер
мести существующему королю и знати за тысячелетнюю
несправедливость. Революция выдвигала свои притязания в
безоговорочной форме. Кроме того, корона и все предыдущие
обладатели привилегий, а затем и все имущие и образованные люди не
представляли, с кем им пришлось столкнуться и насколько
далеко может зайти Париж, которому еще предстоит принимать у себя
столько Собраний*.
126.0 Мирабо
I. Труды и исследования Мирабо разносторонни. Он обладал
даром всегда замечать в обстоятельствах своей личной жизни черты
универсальных явлений и образ Франции. Он был знаком с
заграницей, с Англией, Голландией, Пруссией, как никто из
французов того времени. Однако, даже если его гений и сила
убеждения были необычайны, а он достиг тогда полной
духовной зрелости, то, зная о наличии раковой опухоли, с самого
начала поразившей Французскую революцию изнутри, можно было
сомневаться, что Мирабо ждет здесь удача. С момента проявления
кризиса Мирабо не был в полной мере оценен двором, и
вынужден был приложить свои силы к его разрушению.
II. Мирабо предлагал такую программу, которая едва ли была
осуществима и, безусловно, предполагала присутствие
немыслимого дара надежды и отваги. В связи с этим можно вспомнить и о
* Имеются в виду Национальное собрание, Учредительное собрание,
Законодательное собрание - высшие представительные органы парламентской власти.
484

первоначальных проявлениях его полного малодушия. Чтобы все
получилось удачно, необходимо было, чтобы двор полностью
доверился человеку, представлявшему, как казалось, интересы
оппозиции, а революция, накопившая столь много горючего
материала для дела, проявила достаточную близорукость,
чтобы принять все уловки Мирабо. Если бы Мирабо не потребовал
для себя права действовать почти любой ценой, то у него не
осталось бы никакой надежды на успех. Можно отметить и роковую
черту того времени: гениальнейшая личность так долго и так
глубоко шокировала людей своей дурной репутацией, что, потеряв
время, не смогла их спасти.
Мирабо в 1790 г. прошел огромный путь месте со всеми,
только для того, чтобы оставаться выше их, особенно при решении
всех клерикальных проблем146.
Среди французов своего времени он был интереснейшим
человеком (Лафайет и его сообщники выглядят рядом с ним как
настоящие чучела), но он уже ничем не мог помочь, после того, как
летом 1789 г. anarchie spontanée вырвалась наружу.
Даже если бы, к примеру, 11 июля Людовик XVI назначил
министром на место Неккера Мирабо, а Национальное
собрание горячо одобрило бы его кандидатуру, то Мирабо был бы
уже не в силах создать ту паузу спокойствия и порядка,
которая была ему необходима, чтобы заново сформировать все
государственные учреждения; он уже не мог угнаться за
событиями, которые зашли слишком далеко. Да и воспрепятствовать
соперничающей с ним власти со стороны Парижа Мирабо уже
не мог; позже он посоветовал уклоняться от столкновений с
ней. Между тем, он ничего и не смог бы изменить: во-первых,
потому что в Собрании голосование шло под влиянием
сильного внешнего давления; а во-вторых, решения, принятые
Собранием, были бессильны ввиду их реальной естественной
несостоятельности.
Он хочет спасти монархию, которая с самого начала все
время отталкивала его от себя. В конце июня 1789 г. он признается
Ламарку, что не его вина, si on le forçait, pour sa sûreté personelle,
a se faire le chef du partie populaire*. Он должен был стать
признанным в народе, уже хотя бы для того, чтобы быть полезным
монархии, - как и самому себе. (А со временем, чтобы сохранить свое
влияние, он должен будет присоединять свой голос к другим.) Ему
повезло, что он никогда не стоял на стороне герцога
Орлеанского. В горячке всех дел его не покидала мысль, что он способству-
* Его побуждают, из соображений личной безопасности, становиться во главе
народной партии (франц.)
485

ет движению к пропасти. События 5 и 6 октября привели его в
величайшее замешательство.
Свое мнение о французах он выразил в записке к Сиейесу,
11 июня 1790 г.: «Notre nation de singes à larynx de perroquets!»*.
127. Клир
Новое государство равенства испытывало ненависть ко всему, что
было в духовенстве: что оно представляло собой корпорацию и
потому не было доступно всеобщему распылению; что оно бросало
вызов принципу равенства (на основании этого принципа в то
время было отменено старое разделение на провинции, упразднены
связанные с этим сословия, парламенты, все гильдии и цехи); что
оно противоречило droits de l'homme** из-за своего обета
послушания; что его верхушка сохраняла независимость, и что оно
полностью было пронизано авторитарным принципом, - как в
религиозной жизни, так и в своем существовании в целом. Философам
же христианство казалось заблуждением, а католицизм - неким
Fléau (бичом) для народа.
Законодательная власть аннулировала сначала коммунальную
собственность, а потом и существование всех корпораций, в том
числе и тех, что занимались благотворительностью и воспитанием.
Конвент, следуя той же логике, распустил все Академии и
литературные объединения; затем он конфисковал все имущество
приютов для престарелых и других благотворительных учреждений.
Десятина, отмена которой дала существенные выгоды
обладателям крупной собственности, фактически принесла им одну
седьмую часть чистого дохода.
Конфискация имущества на сумму в четыре миллиарда,
безусловно, привела к величайшему ущербу, поскольку дала основание
полагать, что из этой бочки можно черпать бесконечно. Для культовой,
благотворительной деятельности (приюты и другое) и для школ, за
которые до этого отвечал клир, почти ничего выделено не было, - об
этом должны были позаботиться политические объединения. Все
поглотила ассигнационная бездна. Уже начиная с 1790 г. ограбленное
духовенство и его корпорации почти не получали пенсии.
128. Assemblée législative (Законодательное собрание) и клубы
Любое Собрание должно придерживаться определенных форм
организации и опираться на принципы, но само оно, ввиду его
* «Наша нация, состоящая из обезьян с глотками попугаев!» (франц.)
* Правам человека (франц.)
486

избрания на территории всей страны, все-таки всякий раз
оказывается неоднородным по своему составу. Поэтому эти Собрания
по необходимости должны уступать первенство бесцеремонным
клубным вожакам, которые, по-видимому, более
непосредственно могут выносить на обозрение то или иное положение вещей,
поскольку в самих этих личностях находят свое воплощение самые
животрепещущие проблемы, другими словами, само поступальное
движение событий. Эти главари клубов оказываются в дальнейшем
совершенно неразборчивыми в применении средств всеобщего
принуждения и имеют у себя под рукой организованные толпы
мятежного люда из огромного города.
При всем том нужно признать наличие в клубных вожаках
такого высокоразвитого властного начала, которого нисколько не
беспокоит сиюминутность и беспочвенность его существования —
оно сохраняется до тех пор, пока держится страх.
Разумеется, им очень пригодилось то, что они (благодаря
влиянию своих клубов) имели возможность управлять, поскольку
иначе не было бы уже никакого правления; их изображение
можно встретить в каждой деревне. Можно поспорить, следует ли
считать правлением такую организацию власти, когда любое дело
получает скорое разрешение посредством эффекта страха; то или
иное число индивидуумов подвергают ему целые города,
приложив к этому личные усилия.
По убеждению таких людей, Законодательное собрание не
соответствует своему предназначению, хотя бы потому, что каждый раз
оно избирается в условиях, не подверженным прогрессивному
движению, в то время как само руководство клубов непрерывно
переживает персональное обновление и отвечает требованиям каждого
изменившегося момента. Такого рода Собрания производят
жалкое впечатление уже тем, что стремятся благодаря своей
непрерывной уступчивости добиться впечатления, будто они стоят во главе
движения.
Вождям клубов (Камиль Демулен признал в посетителях
клубов L'aristocratie du poumon*) наоборот, нужно было полагаться
лишь на свой лихорадочно бьющий темперамент, чтобы в каждое
мгновение делать безошибочный выбор. Порой им приходилось
всеми способами подстегивать чувство страха; характер их
действий, благодаря которым они подчинили своей власти секции
Парижа летом 1792 г., был вполне естественным: они их просто
запугали, как и все Собрание в целом, чтобы там не смог
удержаться никто, кроме своих.
* Аристократизм луженой глотки (франц.) (букв, «аристократизм легких» - в
противоположность аристократизму крови).
487

Со временем важная задача подготовки определенного
умонастроения стала возлагаться и на террористов: любой ценой через
устрашение способствовать построению власти.
В этом случае террор, в сущности, приравнялся к той форме
господства, которое обрели над Собранием негативные силы из
парижского населения.
Важнее всего было то, что именно эти круги Парижа смогли,
сговорившись, объединиться для достижения в каждом отдельном
случае одной линии поведения и однородного образа действий.
Действительно, это было тем единственным, что они могли и
должны были делать; только другие, наверное, не смогли бы прийти к
единству и потому с самого начала были обречены на гибель.
Позицию, которую занимает якобинская историография по
отношению к Людовику XVI, можно считать отвратительной;
ведь король только хотел спастись, да и то не безоговорочно.
Якобинские историки представляют собой только отголосок
якобинцев того времени, которые видели свою цель в том, чтобы
объявлять Людовика виновным и представляющим опасность,
угрожать ему смертью147, а парочку роялистских забияк выдавать
за chevaliers du poignard*. Он был принужден прочитать перед
Собранием резолюцию об объявлении войны. 25 мая он был лишен
своей Garde constitutionelle**.
129.0 событиях 10 августа 1792 г.
Многое еще зависело от поведения самого короля. Обладай он
обычным мужеством сангвинического темперамента и покажи
пример презрения к смерти, у него появилось бы гораздо больше
защитников, или же те, кто встал на его защиту, быстрее помогли
бы ему. Если бы он своим словом и примером воодушевил еще
верных ему национальных гвардейцев, отдал бы точные
распоряжения швейцарцам, вместо того, чтобы заставить их защищать
Тюильри, когда его уже там не было! Mais comment tout risquer en
faveur d'un prince qui ne veut rien risquer?*** Барбару тоже полагал,
что король мог победить. Если бы в нем было еще что-то от
Генриха IV, кроме добродушия, и он вскочил на коня, то смог бы
обратить в свою пользу направленный против него удар.
Наполеон был тогда capitaine d'artillerie****— как в событиях
20 июня, так и 10 августа, а также и в сентябрьские дни в Париже.
* Рыцарей кинжала (франц.)
** Конституционной гвардии (франц.)
*** Но можно ли рисковать всем в пользу короля, который ничем рисковать не
намерен? (франц.)
**** Артиллерийским капитаном (франц.)
488

130.0 сентябрьских днях
I. Вся соль заключалась в том, что у Марата была жажда крови и
желание замести грабежи и беззакония ужасающим
преступлением и своим влиянием на выборы в Конвент.
Некоторые видели, что должно случиться нечто ужасное; они
присоединялись к другим и становились во главе их, чтобы это
произошло не без их участия. Так Дантон оказался рядом с
Маратом.
Только тот, кто стал тогда соучастником событий, мог
надеяться, что будет править и дальше, поскольку Революция получила
прививку страха.
Париж помнит три таких даты: 1418, 1572 и 1792 гг., не считая
1357/58 и 1381/82 гг.
Но что на этот раз речь шла не о специфической мести (под
которую могли в небольшом числе подпадать разве что
аристократы, офицеры швейцарской гвардии и Insermentés* — те, кого
Дантон отметил знаком креста), а исключительно о жажде
пролития крови, которая должна была придать Революции
свойственный ей темперамент, свидетельствует то, что заодно было убито и
множество обыкновенных преступников и подозреваемых. А что
при этом также не может быть и речи о каком-либо моральном
негодовании, говорит, в свою очередь, открытие темниц и
предоставление свободы разного рода негодяям: после этого никто в
течении восьми дней не был застрахован на парижских улицах от
ограбления. И то и другое было совершено, чтобы освободить
камеры для новых жертв.
Коммуна Парижа вновь должна была силой террора обеспечить
себе сколь можно долгое пребывание у власти. Она представляла
в то время незначительное меньшинств населения и, зная об этом,
должна была держаться сплоченной.
Единственно притягательной была тогда сама-по-себе смерть,
обязанная с тех пор выражать темперамент Революции.
II. Quoad (что касается) выборов в Конвент: коммуна Парижа
хочет, чтобы новое собрание было избрано в приемлемом для нее
духе, чтобы оно несло на себе цвета Парижа148.
Те, кто сомневается в существовании здесь определенного
умысла (Вильоме, Л. Блан и др.), не замечают, что оказываются в
плену собственной бессовестности, когда оправдывают Тайный
комитет (общественного спасения) и обвиняют во всем один
Париж, или когда произвольно ставят убийства в один ряд с защи-.
* Священники, отказавшиеся дать гражданскую присягу (франц.)
489

той отечества. Выходит, что все можно свалить на один Париж,
только для того, чтобы Марат, Робеспьер, Бийо, Дантон, Маню-
эль и другие могли сухими выйти из воды. Сентябрьские дни
привили Революции темперамент убийцы.
С этих дней как раз и начинается террор, то есть, всеобщее
aplatissement*, и даже если в политическом смысле оно
связывается по времени с деятельностью Конвента, тем не менее, в
действительности страх перед своеволием коммуны господствовал в
Париже всегда.
Сентябрьские дни, как позже и события 31 мая, подтверждают
то, что Революция уже вторично пропиталась парижским духом
(Verpariserung). Париж привносит в Революцию террор, прежде
всего для того, чтобы выборы по всей стране несли на себе
оттенок террора.
Их главным результатом было то, что сама Революция
оказалось на порочном пути развития; соучастники преступлений
должны были уничтожать тех (жирондистов), кто обвинял их в этом.
131. Появление Конвента: взгляд в прошлое и взгляд в будущее
3 января 1868 г. - 4 января 1870 г. - 4 января 1876 г. Неслыханный
подъем милитаризма и кризис современного производства
заставляют нас еще раз обратиться к вопросу об истоках Революции, тем
более, что все человеческие права и само существование каждого
отдельного субъекта находятся сейчас под угрозой, которая идет
как сверху - от правительств, полагающихся на силу, так и
снизу — от волнующихся народных масс. В нашу задачу входит не
давать прорицания, а услышать в наши дни отзвуки начавшейся
тогда Революции. Мы хотим понять, какой волной великой бури мы
подхвачены.
Революция была подготовлена, во-первых, гигантским
литературным движением, исполненным веры в будущее и
сомневающимся во всем настоящем, во-вторых, тем состоянием, в котором
находились во Франции и собственность, и власть; было
очевидно, что они все больше расходятся с этим движением. К всему еще
присоединяется представление о доброте человеческой природы
и народа в целом.
Финансовая нужда принуждала к созыву Etats généraux**, a
Cahiers (Листки) превратились в горящие факелы накануне
пожара. Вместо того, чтобы стать полем для обсуждения
конституционных идей, которые были оставлены за Etats généraux, они хоте-
* Расплющивание (франц.)
'* Генеральные штаты (франц.)
490

ли утверждения прав человека и подменяли образ француза
понятием о человеке. Грандиозность этой идеи сыграла свою
решающую роль, и вот теперь мы видим перед собой политического
«человека» Европы образца 1868 года. Но наряду с этим, тогда звучали
и требования разного рода упразднений и уравниваний.
Etats généraux, которые не могли еще стать Assemblée de
l'Humanité*, превращаются пока в Assemblée nationale**. Вершиной
его существования является 20 июня, когда третье сословие в Jeu
de Раите***дает клятву, что оно подарит стране конституцию. Но
в эти же дни Париж, охваченный волнениями, берет курс на
Революцию, и Assemblée nationale уже 23 июня ощущает, что
становится роялистской. После случившегося 11 июля «государственного
переворота», 14 июля следует штурм Бастилии — первый великий
подвиг парижан. В провинциях старая государственная система
рушится, города страдают от недостатка продовольствия, в
деревнях горят замки. 4 августа закрепляется печатью отмена всех
феодальных прав дворянства и упразднение церковной десятины. В
то время как Париж и провинции на десятилетия вперед
подготавливают установление государства насилия, Assemblée nationale
занимается правами человека, и даже призывы Мирабо не могут ей
в этом воспрепятствовать. Затем выносится на обсуждение
конституция — с выраженным в ней недоверием к созданию
легальной власти и с ограниченным правом короля на вето. Это
происходит на фоне того, что в Париже и в других местах пышно
расцветает власть иллегальная, национальная гвардия с трудом
обеспечивает внешний порядок, а людей пока что спасает
искусственная цена на хлеб и искусственная занятость.
Наконец, 5 и 6 октября король и депутаты Собрания схвачены
и привезены в Париж. Раздаются призывы не только отменить
существовавший ранее порядок, но и более того — осуществить
месть всем его нынешним представителям. Уже устанавливаются
новые департаменты и снизу доверху проводятся выборы.
Фактически бессильное правительство заменяется всесильной
однородной клубной массой. Тогда же начинается и привычное для всех
новейших кризисов истребление церковного имущества, а
вскоре в силу вступает новая церковная конституция. Это выливается
в коллизию Революции с древними, сакраментальными опорами
бытия, невероятно прочно спаянными еще в эпоху средневековья.
Дворянство упраздняется, армия разваливается, поскольку
офицеры-дворяне к службе не допускаются, в то же время Франция
* Собранием всего человечества (франц.)
'* Национальное собрание (франц.)
** Зале для игры в мяч (франц.)
491

все больше осознает, что вступает в полный конфликт с
окружающими ее государствами. Новая Франция постоянно им
угрожает и ведет по существу пропагандистскую политику. Ее Constitution
civile du clergé* сопровождается прежде всего идеей о
несовместимости короля с Революцией; отсюда его попытка бежать, после
которой с королем начинают обращаться как с заложником, хотя
внешне речь еще идет о свержении королевской власти.
Страна преднамеренно бросает вызов загранице, которая
проявляет ответную реакцию, но старается максимально уклониться от
войны. Эмигранты служат пугалом; против них поднимается
всеобщая ярость, которая подпитывается энергией собственных
безумств. Как и все Собрания, Assemblée legislative" и Жиронда
становятся объектами скорой и сознательной эксплуатации. Жиронда
хочет посредством войны добиться устранения королевской
власти, в то время как Нарбонн хочет спасти ее с помощью войны и
Dictature militaire***. В эти дни Дюмурье первым высказал мысль о
существовании естественных границ Франции.
Внутреннее положение между тем все ухудшалось; в Миди
начались волнения; Авиньон подпал под власть страха; на
падающем курсе ассигнаций заключались сделки; проблемы
духовенства вызывали постоянное беспокойство; все шире
распространялось влияние клубов. 20 апреля 1792 г. была
объявлена война Австрии; война захватила уже Бельгию и Савойю.
Внутри страны борьба все более обострялась. Людовик
протестовал против изгнания Réfractaires и призыва Fédérés****. Дантон,
который желал от Революции только добычи, вместе с
кордельерами гасит энтузиазм жирондистов в день их испытания, 20 июня.
Это значит, Париж еще раз овладевает ситуацией, - он получает
в свое распоряжение Fédérés - они полностью вырваны из рук
жирондистов, и в этом ведьмином котле Франция опять
по-новому становится парижанкой. Затем на Законодательном
собрании начинаются вызванные войной дебаты, и в конце концов
звучит: «La patrie en danger ». В самый разгар невероятного
брожения появляются манифесты герцога Брауншвейгского,
оказавшие свое роковое воздействие. Усиливается стремление к
созыву третьего Собрания.
В ночь на 9/10 августа из парижских секций создается новая
Коммуна; затем следует штурм Тюильри и взятие короля под
стражу. Assemblée législative безучастно наблюдает за всем этим,
* Гражданский кодекс духовенства (франц.)
** Законодательное собрание (франц.)
*** Военной диктатуры (франц.)
**** Строптивых рекрутов... федератов (франц.)
***** «Отечество в опасности» (франц.)
492

а потом декретирует образование нового Собрания, Convention
nationale*, который должен служить кому-то некоторым
прикрытием.
Насколько успешней будет деятельность Convention nationale?
Он управляет вовсе не как подлинный орган национального
представительства, но только как носитель сил, существующих вне
него.
После того, как Конвент осудил короля, Париж лишил его
реальной политической опоры, жирондистов; оставшаяся часть
стала объектом внимания со стороны обеих экстремальных
партий.
Революция в целом не испытывала чувства благоговения ни
перед одной из созданных ею форм. Это было самое горькое ее
наследство: полномочие, дающее право на улучшение мира
посредством постоянно изменяющихся форм, больше того,
посредством смены в руководстве все новых индивидуумов.
Она все еще обладала вулканической силой, движимая
парижской чернью и ее жаждой добычи, страстью вождей и
партий к громадной, оставшейся без хозяев, собственности, а
также крестьянством, страшащимся возвращения подлинных
владельцев.
Между тем в пылу борьбы с европейскими коалициями как из
земли вырастали новые армии и генералы, которые скоро
должны были перейти от обороны отечества к власти над ним, ведь
головы политиков благодаря их взаимным стараниям летели под
ножом гильотины одна за другой.
И нация почувствовала приближение страшной усталости,
которая все возрастала, настигнув ее в удивительно-новом
состоянии: непочтительном, но и безвольном, как это бывает
свойственно и в наши дни новым народам.
Наполеон возвел милитаризм на высшую ступень, внедрив в
душу нации искусственную волю.
Когда же экономико-индустриальные силы, оказавшиеся в
распоряжении общества только после Революции, освободились от
своих оков, и Европа по примеру Англии превратилась во
всеобщую мастерскую, пробудилось и четвертое сословие, — его
внутреннее брожение оказало свое воздействие на всю
действительность после 40-х годов. Четвертое сословие и направляемый сверху
милитаризм показывают сейчас свои зубы; господствует глубокое
недоверие ко всем формам и вместе с тем - готовность к любым
изменениям, в то время как производство из всех сил
устремляется из одной страны в другую в поисках хотя бы минимальной
* Национальный конвент (франц.)
493

разницы между стоимостью товара и пошлиной. (С 1868 г. и на
самом деле не стало лучше.)
132.0 процессе над Людовиком XVI149
Людовик, подобно Карлу I, был замешан в преступлении laesae
revolutionis*. Но как и тот, он был воспитан на принципах такого
права, согласно которому он не мог привлекаться ни к какой
ответственности и был непогрешим; Людовик имел представление
только о нем. Поэтому его наказывали в соответствии с теми
правовыми нормами, которые были ему чужды.
Процесс над королем был высшим свидетельством
революционности той или иной партии; жирондисты показали, что они не
были истинным воплощением Революции. Им могли стать
только самые яростные, соответствовавшие требованиям того
времени, когда дерзость отождествлялась с властью.
Когда случилось, что Бийо-Варенн предложил переправить
короля за границу «в сопровождении достаточного эскорта»? А
был ли у него вообще такой эскорт? Во всяком случае, все это
нужно было сделать задолго до 26 декабря 1792 г.
Никакую династию нельзя свергнуть через казнь одного
отдельного короля; вызвав к себе невероятное сострадание, обезглавленные
властители возвращаются к жизни в лице своих наследников.
Лишили короля головы якобинцы, но монархия ускользнула от
них, а вся Европа почувствовала при этом не страх, а отвращение.
Следствием была: бесконечная непримиримая борьба, для
продолжения которой «on se redonna un maître»**.
Блуждающий по заграницам король был бы в сто раз менее
опасен, нежели обезглавленный, сопровождаемый историей страстей
его семейства. Виновники преступления предполагали, что можно
будет уже не бояться «versatilité» (переменчивости) пристрастий
народа, и что теперь они уже навсегда покончили с королевской
властью. (Нет, уважаемый Кинэ, они не так все себе представляли.)
К ничтожному большинству, проголосовавшему за
безусловную казнь, надо причислить также графа Сиейеса и герцога д'От-
ранте из наполеоновского окружения.
Смерть Людовика была неотвратимой, поскольку, если бы он
был жив и оставался во французской тюрьме, им могла бы
воспользоваться какая-то более умеренная партия или силы реакции.
Его смерть в действительности относится ко временам полного
господства якобинцев.
* Оскорблении революции (лат.)
'* Вновь воскрес повелитель (франц.)
494

Даже если король, стоя на эшафоте, говорит: «Je pardonne à mes
ennemis», то он становится последним из тех, кто может это
сказать, поскольку следующие жертвы чаще всего умирают avec les
passions et les fureurs de la terre*.
К дальнейшим последствиям нужно отнести войны с Англией,
Испанией, Голландией... В конечном счете созревает новая
форма роялизма и тоска по какому-либо владыке.
Но пока что оставалась в силе только альтернатива между
победой и гибелью. В своей ненависти враг прибегал к более
действенным средствам борьбы, и французы отвечали тем же...
Но что случилось бы, если бы народ своим голосованием
подарил Людовику жизнь? Скорее всего, его убили бы и в Тампле**:
те, кто позволили себе сентябрьские убийства, не остановились бы
и перед этим преступлением.
Последующая духовная жизнь монархии уподобляется
восприятию ампутированного органа.
Партии, вступив в распри не из-за принципов, а из желания
власти, стали испытывать друг к другу чудовищные подозрения:
каждая приписывала другой монархические идеи и тайные
заговоры против республики. В действительности же в каждой из них
укоренились насилие и тирания; никто не принимал всерьез
мысли о реальном существовании республики, и это вызывало у
них приступы бешенства и отчаяния, подавлявшие любое
сострадание.
133. Жирондисты и якобинцы
Все предыдущие описания Французской революции все ближе
примыкают к истории формирования национальных Собраний —
Учредительного, Законодательного и Конвента.
Но благодаря Тэну нам известно, что, начиная с 1789 г., в
процессе быстрого разложения прежнего государства, страна
полностью лишилась центрального управления, а крушение ее
политического устройства повсеместно сопровождалось и социальным
крахом. Но королевская власть хотела сохранить большую часть
нации - как ограбленных, так и разбогатевших.
Законодательная власть и ее главный рупор - жирондисты —
все же из одной абстрактной ненависти к монархии ведут дело к
созданию республики и объявляют войну загранице с
единственной целью свергнуть королевскую власть: это происходит с 20
апреля по 10 августа 1792 г.
* «Я прощаю моих врагов.»... со страданием и яростью земных существ (франц.)
** Тюрьма, где содержался король.
495

И только сейчас, особенно в период со 2 по 4 сентября,
жирондисты начинают испытывать удивление по поводу того, что рядом
с ними появилась новая, далеко превосходящая их власть,
высмеивающая их пафос, и при этом власть настоящая — волевой
импульс, исходящий из парижских клубов, прочно соединенный и
тесно корреспондирующий с фанатиками провинциальных
клубов. Его элементами являются: секции и коммуны Парижа, далее
платные сборища людей, потом якобинцы, кордельеры и, в
качестве bureau d'enregistrement*, — Конвент, подвергающийся
натиску трибун, а также локальные клубы по всей Франции.
Эта власть вырывает из рук жирондистов прежде всего
возможность использовать внешнюю войну как инструмент для
господства внутри страны, принуждает их голосовать за казнь короля,
запросто превосходит их во всем, что представляется дерзким и
кощунственным, и мастерски справляется с задачами террора, уже
получившего общественное признание после того, как и
жирондисты однажды выступили с угрозами, опираясь на идею
святости народного гнева.
При совершенно неудовлетворительном ведении войны, при
умышленной дезорганизации армии эти якобинцы могут
выглядеть спасителями от иностранного вторжения, хотя бы потому, что
народ не знает, насколько разобщены между собой кабинеты и
военные руководители коалиции. И внутри страны они
действительно осуществляют свою власть, пусть и самым ужасающим
образом, - это значит, что все старые средства жизни оказываются
истощенными, ассигнации обозначаются миллиардными
цифрами, все их действительные и возможные противники из любого
сословия либо изгнаны, либо схвачены.
Это продолжается недолго, но времени хватает, чтобы лишить
дневного света всех beaux diseurs et gens à procédés**. Жирондисты
еще делают одолжение своим смертельным врагам, до конца мая
1793 г. потворствуя таким решениям, которые были задуманы,
чтобы привести их к гибели.
134. Всесилие партии, совершенно не щепетильной ни в чем
[По поводу якобинцев и их армии.] Партия, не боящаяся
полного разрушения культуры, предпринимательства и благополучной
жизни, может некоторое время оставаться всесильной.
* Регистрационное бюро (франц.)
** Краснобаев и любителей добрых дел (франц.)
496

135. Как правительство становится невероятно сильным
[О временах Comité du salut public* и террора.] Правительство,
которое не заботится о хозяйственном благополучии страны и
связанной с ним культуре, может быть невероятно сильным и
бесцеремонным.
136. Социализм? Коммунизм?
I. Люди не хотели тогда становиться ни коммунистами, ни
социалистами, но лишь новыми собственниками награбленного.
II. Конечно, все были, насколько это возможно, далеки от
коммунизма, уже потому, что крестьяне хотели больше всего
закрепить за собой свою новую «собственность». Речь шла
исключительно об индивидуальном владении собственностью, но заодно —
и о ее тотальном обмене.
III. Во всяком случае, говорят не о коммунизме и социализме,
но исключительно о новой личной собственности, — получена ли
она в результате грабежа или должна быть создана заново, и
неважно, отдают ли себе в этом отчет Робеспьер и его сообщники,
или нет.
137. Глубинная суть Революции
Тэн [La Révolution, t. II], La conquête jacobine (Победа
якобинцев), p. 69, Nota, предварительно сообщает о социальных
взглядах террористов: Антонель считал, что для того, чтобы укрепить
республику, необходимо «égalité approximative des propriétés», и
для этого нужно «supprimer un tiers de la population»**. Все
фанатики придерживаются таких взглядов. Жан-Бон Сен Андре
даже говорит, что достаточно чуть больше половины населения.
А Гюффруа хотел оставить во Франции всего пять миллионов
жителей.
Здесь, несомненно, выдает себя новая Франция:
предусматривается не построение коммунизма и социализма, при которых
можно рассчитывать лишь на среднюю общую нищету и равенство
в наслаждениях (причем остается равенство в правах, с тайным
желанием достичь господства над другими). Наоборот,
сохраняется необходимость только новой частной собственности, прибли-
* Комитет общественного спасения (франц.)
*" «Приблизительное равенство в собственности»...«уничтожить треть населения».
497

зительно равно распределенной, но весьма значительной по
объему. И чтобы процветали эти избранники судьбы, должна
погибнуть большая масса людей. В качестве цели этой программы
выступает благосостояние современного француза.
138. Музыкальные идеи Руссо и разорение церкви
В свое время Ж.Ж. Руссо так рассуждал на темы музыки: «Все
контрапунктные построения, особенно фуги, представляют собой
лишь des sottises difficiles*. Они терзают слух и не могут иметь для
себя разумного оправдания, оставаясь пережитками варварства и
свидетельствами извращенного вкуса, подобно тому, как порталы
наших готических соборов одним фактом своего существования
позорят своих терпеливых создателей». Всего один шаг отделяет
эти слова от разрушительных действий.
139.0 Робеспьере
I. Что делает образ Робеспьера возмутительным - это его полное
бессилие при утверждении диктаторской власти; такое бессилие он,
по-видимому, считал vertu**. В то же время он уже не мог видеть
никого выше себя и рядом с собой, не ощущая при этом
завистливой ярости уничтожения. Но править самому ему вовсе не хотелось,
поскольку у него не было позитивной программы, à его projet agraire
(аграрная программа) никогда всерьез не принималась.
II. Камиль Демулен как-то осенью 1793 г. писал: «On a dit qu'en
tout pays absolu c'était un grand moyen pour réussir que d'être médiocre.
Je voit que cela peut être vrai des pays républicains»***. (Это можно
было бы применить к Робеспьеру, но, с другой стороны - в
полной мере и к известным нам республикам.)
III. Эпохи, приходящиеся на время между анархией и каким-
либо, пусть даже жалким и насильственно установленным
правительством, выбирают последнее.
140. Перед 9 термидора (27 июля 1794 г.)
Революция, используя в качестве предлога идею защиты отечества,
бесконечно далеко перешагнула все разумные пределы, дойдя до
целенаправленного искоренения любой индивидуальности, у ко-
* Трудные глупости (франц.)
** Доблесть (итал.)
*** Утверждают, что абсолютно во всей стране существовали огромные
возможности для того, чтобы преуспеть, а не оставаться посредственностью. Я вижу, что это
может быть истинным применительно к республиканским странам (франц.)
498

торой могла еще сохраняться тесная привязанность к прежнему
порядку, и требуя полной смены форм собственности. Конвент
давно уже был всего лишь ее придатком.
Революция стала грандиозным предприятием, сотканным из
множества насильственных действий, в котором и директоры, и
акционеры пытались выставить друг друга за дверь, не оставляя
себе никакой возможности оставаться его хозяевами, в то время
как поручительство за него переходило к максимально большему
числу участников.
Устоявшееся в сознании ложное заключение, привычное для
того времени, а заодно типичное и для последующей якобинской
историографии, звучит так: Революция как
конкретно-абстрактная сущность должна быть спасена en bloc*, другими словами,
представлена исторически, в противном случае мы будем
поощрять реакцию.
В те времена в этом ложном суждении выражалось желание
идти вместе с самой сильной партией, партией принуждения,
поскольку спокойствие могло стать гибельным, — ведь самая
талантливая часть нации была оскорблена до глубины души.
Одновременно из-за взаимной борьбы на уничтожение между
участниками этого предприятия их оставалось все меньше, и тут
Робеспьер обрушил неопределенные угрозы на всех оставшихся.
Далее следует 9 термидора, а после него — беззастенчивые
старания спасти скомпрометировавших себя персон посредством
мнимого продолжения революции, пока, наконец, не появляется
завоеватель, взваливающий Революцию на свои плечи и тем самым
освобождающий граждан от последующих усилий;
злоумышленников же он частично убирает со сцены.
Трудно сказать, можно ли было обойтись здесь без гильотины,
просто заменив ее изгнанием оппонентов (а также без ареста
200 000-300 000 suspects** и без всеобщего страха), особенно в
связи с громадным изменением форм собственности, которое вряд ли
смогло бы осуществиться именно таким образом, учитывая
дальнейшую здравую жизнь прежних хозяев этой собственности за
пределами Франции.
Но для дела свободы и для будущего Франции террор был,
несомненно, таким же злосчастным событием, каким он вообще мог
быть (ведь эмансипация землевладения обязана (неужели?)
своим существованием героям 1789 г., а не террору).
В последние дни перед термидором, когда ежедневно
совершалось от 50 до 70 казней, состояние дел в комитетах и в Кон-
* Целиком, в общем (франц.)
'* Подозрительных (франц.)
499

венте должно было стать совершенно невыносимым. Робеспьер
с большей или меньшей определенностью угрожал всем
окружающим и таким образом сделал возможным появление
немыслимого, враждебного ему союза Колло, Бийо и дантонистов с Дю-
раном де Мейо, Буасси д'Англа, Шампо и другими.
Робеспьер был действительно обречен: когда 8 термидора в
Конвенте у него потребовали: «Nommez ceux que vous accusez»*, он
не назвал ни одного имени.
141.0 взаимном истреблении революционными партиями друг друга
Если бы у этих людей было хоть малейшее представление о
действительном управлении и они обладали бы подлинно властным
духом, то они не стали бы так обращаться друг с другом. Но они
происходят от gens de lettres (литераторов или ученых) и адвокатов,
их амбиции выражаются в речи и письме, а их самое неистовое
желание — оставить право на справедливые политические решения
только за собой, поскольку по своей литературной, другими
словами, адвокатской привычке, они не могут мыслить иначе.
Терроризм представляет собой, в сущности, ярость
литераторов в ее последней стадии, по крайней мере, у Робеспьера, Сен
Жюста и других.
142.018 фруктидора (4 сентября 1797 г.)
Террор доказал свою бесполезность, да и изгнаний для
французов было уже достаточно. Безумные трагедии гильотинирования
в городах, страшное подавление федералистов и вандейцев в
провинциях, и, наконец, уничтожение лучших республиканских
умов — все это завершилось 9 термидора, свержением Робеспьера
и реакцией, угрожавшей перейти в роялизм. Ведь чтобы выжить в
такое время, сторонники Конвента были обречены оставаться
наверху и править дальше. Поэтому они ускорили принятие новой
конституции Директорией в 1795 г., а две трети их должны были
войти в оба Совета — пятисот и старейшин. Было очевидно, что
контрреволюция стояла на пороге, и спасти от нее могла только
передача власти тем, чьей жизни она угрожала. Вспомним
чистоплотность Конвента, последовательно сменившего на себе все цвета
и все еще жадно стремящегося продлить свое существование! А
когда парижане больше не пожелали смириться, их ожидало
13 вандемьера и первое победоносное вмешательство в политику
солдат под командованием Бонапарта.
* «Назовите тех, кого Вы обвиняете» {франц.)
500

Так цареубийцы продлили свое господство и дальше — с его
произволом и проскрипциями, походами за наживой, за
повышением политического кредита и за утверждением власти внутри
страны при полном финансовом банкротстве, тотальном
изменении форм собственности и всеобщей неопределенности.
Тогда и случилось, что из всех генералов именно один стал
главным предметом восторженных мечтаний всей нации:
Бонапарт, который как раз в это время завершал свой итальянский
поход 1796/97 гг. Можно ли было увидеть в нем будущего
властителя? Но нация действительно желала властителя, что означает:
смертельно уставшая нация, а вместе с ней и революционная
партия, пришли к полному отрезвлению. Нация (с ее немыслимым
множеством новых собственников, скупивших земельные
владения церкви и эмигрантов и разделавшихся с их долгами и
арендной платой, оплатив их ассигнациями по номинальной
стоимости), в целом вовсе не хочет принимать ни Людовика XVI, ни Луи
Филиппа, ни какого-то там испанского инфанта, а желает всего
лишь какого-нибудь правительства, которое обеспечило бы ей мир
и пользование собственностью.
Если на это был способен директор*, то нация долгое время
одобряла его правление, в противном случае она отторгала власть
отдельного человека. Народ не был настроен роялистски, но во все
большей мере и частью неосознанно тяготел к монархизму. Надо
было только остерегаться, чтобы по-бурбонски настроенные
роялисты не воспользовались тем временем существующей
ситуацией в пользу Людовика XVIII.
Вялым было и участие народа в выборах по обновлению
советов и служащих. Поэтому роялисты могли в одночасье, или же, если
бы не обратили на себя внимание, постепенно добиться в органах
власти преобладания для своих сторонников. Цареубийцы,
выступая в виде насильно сколоченной - им нужно было d'être pris au
sérieux**- и ненадежной команды, испытывали при перевыборах
серьезное беспокойство. Ведь нормальное функционирование
конституционных законов привело бы к такому результату, который
был бы для них уничтожающим. Пресса по существу была уже
роялистской; многие эмигранты вернулись обратно; Club de Clichy
(Клуб в Клиши) был роялистски ориентированным. И во время
перевыборов 1787 г. действительно сложилась такая ситуация, когда
роялисты в широком или узком смысле слова обрели большинство
в Совете пятисот; в период с мая по сентябрь 1797 г. советы
Парижа и сам город были охвачены сильным волнением.
* Член Директории.
** Иметь вес {франц.)
501

Кроме носителей прежней власти в Париже, заботы
преследовали еще одного человека - это был победитель в
Итальянском походе, разъезжавший тогда по роскошным виллам
вокруг Милана... 18 фруктидора, то есть, 4 сентября 1797, отмечено
прискорбным событием спасения брошенной народом
республики силами солдат, действовавших в угоду одному человеку,
которому надо было еще дожидаться своего часа: речь идет о
Наполеоне. Именно в эти дни для него стало ясным, как мало
он заслужил благодарности. В день ратификации мира в Кам-
по-Формио, который был скоро заключен Наполеоном, дабы
отстранить от него Директорию, она назначила его
командующим Armée d'Angleterre*, — только для того, чтобы удалить его
из итальянской армии.
143. Бонапарт и 18 фруктидора
Неотвратимо приближался новый вандемьер, - в том случае, если
бы термидорианцы, цареубийцы (и поставщики!!) не пожелали бы
взять на себя горькую вину. Если бы смогли, они охотно
избежали бы государственного переворота. Ситуацию хорошо
характеризует фраза Трейяра, брошенная им Дюма и говорящая в пользу
клишистов, умеренных и роялистов: «Вы только объявите всем,
что в январе 1793 г. стали бы голосовать за казнь Людовика!»
Сейчас вопрос стоял не только об их власти, но и о жизни.
Наполеон, будучи, несомненно, в сильнейшем возбуждении,
все же сохранял в себе огромное самообладание, понимая, что
заманчивый плод еще не созрел. (Таковы его слова, обращенные к
Мио в сражении при Монтебелло). Может быть также, что он
совершенно однозначно льстил себя мечтой о походах в
немыслимые дали. Он был молод и жил пока еще в соответствии со
своими специфическими задатками полководца.
При всем глубочайшем презрении к Директории, он понимал,
что в этот момент неизбежно превращается в ее союзника.
Однако больше всего его отталкивало роялистское движение, чья
победа вывела бы на сцену множество непрогнозируемых личностей,
отношений и притязаний. Без сомнения, ему также было
противно обхаживать дворы Милана и Турина.
Степень его внутреннего возмущения можно соразмерять с
теми реальностями, которые ему пришлось учитывать в своей
итальянской ставке: традиция клубов и настроение солдат. Без
обращения к крайним средствам он ничего бы здесь не добился.
Конечно, не портфель д'Антрега открыл ему глаза на смысл ро-
* Армией, предназначенной для вторжения в Англию {франц.)
502

ялизма; скорее, он познакомился с ним из первых рук во время
своего пребывания в Париже, а портфель, скорее всего, был
отчасти им выдуман.
Если бы Гош спас Директорию, что значит, если бы он
совершил за нее государственный переворот, это, пожалуй, устроило бы
Наполеона и даже было бы для него по возможности
предпочтительней. Уже позже, когда в брюмере дело дошло до свержения
Директории, он смог сказать: «Я не был тогда тем, кто спасал вас».
Однако, вследствие разногласий между Гошем и Директорией он
должен был послать им на помощь своего Ожеро. Так состоялось
18 фруктидора, или 4 сентября 1797 г.
Сразу же после этого — сам он остался как раз за кулисами
событий - Наполеон выказал полную независимость от директоров
и с очевидным удовлетворением наблюдал за проявлениями той
ненависти, которую они к себе пробудили в результате своей
победы. Сам же он обрел образ миротворца Кампо-Формио.
Для него самого фруктидор значил очень много, потому что
благодаря ему Constitution de l'an HI* и правление Директории
получили смертельный удар. Он мог теперь оставить за ней
дальнейшие государственные перевороты и симптомы деградации, и
извлекать для себя из ее последующих грабительских войн
(против Швейцарии, Рима и других государств) еще некоторые
временные финансовые выгоды. Когда он находился в Египте,
сложилась вторая коалиция.
Появление же его в образе спасителя заключало в себе теперь
возможность прямого господства.
144. Как покоряются аристократия и князья
Аристократии оставляют свои должности, но в отличие от князей,
не спасаются бегством.
145.0 вторжении французов в Швейцарию
Петера Окса нужно было отправить в Париж, поскольку сам Ла-
гарп не был в состоянии создать новую конституцию. Оке,
который отправился в Париж уж через несколько дней после отъезда
Наполеона из Швейцарии, видимо, еще в Базеле получил от него
дополнительное указание.
Единственное объяснение для образа действий одаренного
Йенкена150, если не называть их отвратительными, заключается
в следующем: они отвечали образовательным стандартам века к
* Конституция III года (франц.)
503

выражали подлинное возмущение всем, что могло заключать в
себе моменты многообразия и различия, без всякой надежды на
то, что это может когда-либо существенно измениться по воле
самих швейцарцев. Оно объясняет, по крайней мере, настроение
тех, кто принадлежал к правящей касте. Оке несет гораздо
большую ответственность за содеянное, чем Лагарп, хотя бы потому,
что тот оставался ожесточившимся в своей душе беженцем.
Откуда же взялся гимн, прославляющий швейцарское
многообразие, напечатанный Хормайром (II, 189)? Из Предисловия к
«Истории Швейцарии» Иоганнеса фон Мюллера151? Насколько
наш поспешный и деловитый XIX век, везде, где можно,
добивающийся упрощения, оказался способен вынести такое суждение?
Самая страшная вина Окса и Лагарпа выражается в том, что
они задним числом вторглись в дела швейцарской Директории,
вместо того, чтобы скрыться от глаз людских.
Хотя, однако, Швейцария вряд ли избежала бы участи стать
театром военных действий для второй коалиции (1797 г.)
(Я все больше сомневаюсь в том, что мир в Кампо-Формио как-
то учитывал позицию Швейцарии. Обе подписавшие его стороны
тем более были заинтересованы избегать всякого упоминания о
ней, что этот вопрос, несомненно, сам вертелся у них на языке.
Тугут безусловно предвидел, что вскоре произойдет, а Наполеон,
безусловно, хотел этого, но им было важно выдержать
определенную паузу, чтобы снова начать игру. При этом Наполеон желал
тогда выглядеть в глазах французов миротворцем.)
Удивляет своекорыстная пошлость тогдашней Французской
республики: она пренебрегла реальной возможностью заключения
мира в Кампо-Формио — для того, чтобы присвоить себе сорок
миллионов.
146. Старый Берн: почему его ненавидят
После того события, [ когда союзный контингент 4 марта 1798 г.
оставил Берн ввиду приближения французов, и город в который
раз был потерян,] часть современной Швейцарии испытывает
перед Берном угрызения совести и потому ненавидит его еще
больше. Здесь нет партий, но есть лишь люди, которые защищали
себя, и те, которые себя не защищали. Всякая конституционная
болтовня - ничто по сравнению с искрой того темперамента,
который побуждает по крайней мере защищаться от шайки
грабителей.
504

147.0 18 брюмера (9 ноября 1799 г.) и о консульстве
Реальная военная власть с необходимостью возникает из ранее
устоявшегося навыка насилия — через терроризм внутри страны и
войны вовне ее.
Власть Наполеона была в то время наименее унизительной из
всех мыслимых; действительно, казалось, что некий гений
подхватил Францию своими руками. Величайшей удачей Наполеона
было то, что он смог прибавить к этому победу при Маренго.
Напрасно проливать слезы по Конституции III года и ее
носителям: в части своей они являются малочисленными остатками
поколения 1793 года, которые искусственно сохранялись под
давлением постоянно напирающего реального большинства,
сформировавшегося после государственных переворотов в вандемьере
1795, фруктидоре 1797 и флореале 1798 гг.
Франция больше никоим образом не хотела попадать в
зависимость от совещательных собраний: она была сыта ими по
горло. Все настоятельно желали вкусить ощутимых и устойчивых
плодов Революции, а не ее продления в парламентских и клубных
формах.
Constitution de l'an HI (Конституция 3-го года) даже без
всякого брюмера давно утратила свою силу и могла продолжить свое
призрачное существование только благодаря уже привычным
государственным переворотам.
Собственность (что означает, начавшийся век производства и
сообщения) взывает к порядку; а тот вид собственности, который
возник исключительно на основе национального имущества,
зовет к полной остановке всякого дальнейшего движения.
Проблема первостепенной важности для того времени - это
монархия без Бурбонов. Даже орлеанская ветвь была, в конечном
счете, слишком близка к ним. По сути, все Бурбоны внушали
страх не столько возможностью реставрации тягостного
прошлого, сколько, скорее, тем ложным положением, в котором
оказались бы все (после того, что случилось!) по отношению к ним,
ведь они были чудовищно оскорблены. Наверное, люди
стыдились этого, и потому были вынуждены сохранять враждебную к
Бурбонам брутально-патетическую позицию (эпизод с герцогом
Энгиенским).
При тамошнем убогом состоянии общественной жизни не
было никакого иного способа предупредить реставрацию дома
Бурбонов, кроме как возвысив над собой совершенно нового
властителя, который скоро обзаведется и новой короной, и
наследниками.
505

148.0 Наполеоне
I. Попытка создания образа Наполеона на основе современных
ему источников, появившихся недавно на свет (Юнг. Bonaparte et
son temps; Мемуары мадам де Ремюза; Записки Меттерниха),
неизбежно приводит к односторонним результатам. Они не
проливают свет на его величие и исключительность — на соединение в
нем неслыханной, магической силы воли с грандиозным всепод-
вижным интеллектом; оба эти начала служат цели достижения
власти и постоянной борьбы, направленной, в конечном счете,
против всего остального мира.
II. У Наполеона было шестое чувство для ведения всех военных
дел и седьмое — для всего, что способствует достижению власти.
У него, как и у всех людей такого рода, был свой смертельный
враг - нетерпение; оно оказалось губительным для всей его
поздней карьеры.
149. Наполеон и Русский поход
Весь мир пережил чудовищный сдвиг, приведший его в
состояние неслыханного принуждения. Но Наполеон еще собирался
привести его к полной завершенности и потом передать по
наследству своему сыну. Все должно было получить настолько
прочное основание, что даже возможные посредственные
дарования его сына не смогли бы повредить целому. Это было
торжество колоссального эгоизма, свободного от всяких нравственных
размышлений, если цель стоила того. Все решало
безоговорочное чувство власти, пусть и исходящее от личности
гигантского масштаба, но, тем не менее, переродившееся в жажду риска.
Фуриями такого чувства власти были фантазия и нетерпение, но
совсем не помешательство; а именно, - оно не было похоже на
помешательство римских императоров, рождавшееся из
упоения и страха перед заговорщиками. При достижении своих
великих, но ложных целей, Наполеон действовал не только
рационально, но и гениально, если бы только эта ложная цель не
налагала свой отпечаток на применяемые им средства. Его
интеллект и трудоспособность не знали упадка; в походах с 1813
по 1815 гг. он часто проявлял пик своих способностей, и все же
временами он обнаруживал слабость своих сил. Но очень часто
и в самые решающие моменты его жизни ложная цель,
поставленная им как политиком, могла губить его полководческий
талант, что в полной мере и проявилось в его русском походе. Он
боялся, что если он не возьмет Москву, остановившись на
зимние квартиры в Вильно, Витебске и Смоленске, это произведет
506

в Европе нежелательный для него эффект. И даже оставаясь в
почти выгоревшей Москве, он еще больше приближал свою
гибель, когда хотел максимально долго продлить иллюзию
обладания городом.
Русский поход был в целом самым безрассудным его
предприятием, рожденным его страстью, которое он осуществил, затратив
на это колоссальные духовные и материальные средства. Но даже
признавая, что его призванием является покорение всей Европы,
ему не следовало бы соглашаться с этим. Правда, Тьер полагает,
что если бы Наполеон, вместо войны с Россией, настойчиво
продолжил бы испанскую войну и континентальную блокаду, он
сломил бы Англию и тем самым обезоружил бы Европу. Тогда он смог
бы также сберечь достаточно времени и разумных сил, чтобы с
высоты своей власти суметь пойти на такие неизбежные жертвы,
которые примирили бы народы с его господством и заодно
продлили бы его срок.
Но именно Испанская война отомстила за себя Наполеону,
превратившись в преступление, - она отравила его существование,
перестав быть предметом честолюбивых фантазий. Война в
Испании приводила его в полное ожесточение; он не мог справиться с
ней даже во время своего недолгого пребывания в Испании в 1808/
1809 гг. И вообще люди, подобные Наполеону, не испытывают
соблазна исправлять то, что уже было испорчено или должно быть
испорчено стараниями других людей: он начинает все заново, но
не любит выпрямлять уже искривленное. Этому противится его
восприятие войны как искусства.
Конечно, чем должна заниматься армия и как она должна
снабжаться — на все это следовало ответить в Испании, как и в
России. И маршалы, и рядовые солдаты охотно остались бы дома, но
остальной, честолюбивый состав армии вовсе нельзя было
рассматривать только как второстепенную причину войны с
Россией. Во всяком случае, она с лихвой возмещалась тем, что всякая
война пробуждала внутри страны надежды различных партий и,
пока был жив Наполеон, все ставила под вопрос.
Прежде всего, самым важным было то обстоятельство, что
Наполеона мучила идея-фикс, согласно которой, после его
предположительно скорой смерти, император Александр должен был
стать во главе коалиции, направленной против французского
господства. Но ведь ее Наполеон мог бы разрушить совсем иным
способом - если бы завязал человеческие и даже дружеские связи
с Пруссией, Австрией и Швецией и нашел бы в этом для себя
утешение.
И совершенно лишен смысла вопрос о том, что бы он стал
делать с Россией, если бы все пошло успешно и он занял бы Моск-
507

ву, Петербург и другие регионы России, а Александр вынужден
был бежать в Казань или в Астрахань. Можно сказать, что
совершив бегство, Александр обезопасил себя больше, чем если бы он
пошел на уступки. Таким образом, Наполеон неверно судил и о
нем, и о русских в целом.
Наполеон был убежден, что держит в своих руках всех князей,
поскольку, по его мнению, они были напуганы
демократическими устремлениями своих народов (с Австрией дело обстояло
именно так), но он не хотел знать, что обратил против себя отчаяние и
ярость этих народов, которые при определенных обстоятельствах
должны были увлечь за собой и князей. Замыслив что-то, он уже
не мог смириться с существованием какого-либо противоречащего
ему замысла.
Примечания
Размышления о всемирной истории
1 По этой теме отсылаем к кн.: Lasaulx E.v. Neurer Versuch einer alten auf die Wahrheit
der Tatsachen gegründeten Philosophie der Geschichte. S. 72, 73 ff.
2 Ibid., S. 34, 46, 88 ff.
3 См.: Lasaulx E. Neuer Versuch... S. 115.
4 См.: Ranke L. von. Deutsche Geschichte. Bd. I. S. 226.
5 См. цитируемое Лазолем (S. 8), легшее в основу известного изречения Гёте,
место из Плотина (I, 6, 9): ου γάρ ον πώποτε ε'δεν οφθαλμός ήλιον ήλιοειδής μη
γεγενημένος (человеческий глаз не смог бы видеть солнца, если бы не был солн-
цеподобным).
6 См.: Pressensé. Les leçons du 18 mars. S. 19s.
7 См.: Lasaulx. S. 18,40-42.
8 О языке как о крайне важном проявлении духа народов см. раздел о культуре,
с. 56 след.
9 Лазоль (S. 41 ff.), говоря об этой троичности, имеет в виду разделение; нам же,
скорее, кажется, что у дорийцев, например, речь идет об объединении.
10 См. сколион критянина Хибрея: Bergk Th. Antologia lyrica. P. 531.
11 Их якобы круговорота: Lasaulx. S. 105.
12 Здесь снова стоит вспомнить о норманнах в Южной Италии.
13 В другой раз следовало бы попытаться составить кодекс этого так называемого
народного права, по которому люди должны были «прочесть «Отче наш» и
броситься в бой», как говорит Нибур.
14 Что касается социальных программ власти, которых ожидают от государства и
которые сегодня, когда понятие государства расплывается, утрачивая четкие
очертания, вообще находятся под влиянием культуры, то они рассматриваются в том
разделе, где говорится об обусловленности государства культурой.
15 Отдельные народы, разумеется, смогли вновь подвергнуть испытанию свои
религиозные идеи (de remettre dans le creuset leurs idées religieuses, по
выражению Кинэ, франц.); так произошло у индусов и зендов, сменивших (причем
официально) свой прежний (совместный?) политеизм на брахманизм и
дуализм.
16 Questions contemp. P. 416.
17 Ср.: Strauß. Der alte und der neue Glaube. S. 95 ff. особ. S. 101 ff.
508

18 Наглядным примером единовременного основания религии, без которого она
вообще немыслима, является, в частности, появление двенадцати зодиакальных
божеств.
19 Только не следует давать богам прямую историческую интерпретацию, как это
делал Евгемер.
20 Об этом очень смело высказывался Лазоль (Lasaulx. S. 99).
21 Ibid. S. 97 fî.
22 Это в особенности относится к случаям, когда в качестве мерила избирается
прегрешение и наказание или известные по литературе условия жизни лучших
представителей тех народов, сведения о которых могли бы составить картину,
совершенно отличающуюся от официальной; можно было бы также провести различие
между оптимистическими и пессимистическими религиями.
23Chron. I, VIII.
24 Апокалипсис, 20. Из посланий Павла сюда относится Второе послание к фесса-
лоникийцам, 2, 3: ό άνθρωπος της αμαρτίας, ό υιός της άπωλείας (человек
греха, сын погибели - греч.).
25 См.: Simrock. Deutsche Mythologie. S. 136.
26 Языческое понятие, означающее мировой пожар, вселенскую катастрофу,
ставшее заглавием древневерхнегерманской поэмы IX в.
27 У скандинавов, которые не создали вместе со своей великолепной
эсхатологией учения об индивидуальном бессмертии, нет иерархии
священнослужителей; у иудеев она имеется, несмотря на то, что у них нет учения о
потустороннем мире.
28 Встречаются также случаи вражды между двумя тауматургиями (магиями -
примеч. перев.), как, например соперничество между св. Иларионом и жрецом Мар-
наса за власть над народом в Газе и ее окрестностях. См.: BurckhardtJ. Constantin.
S. 324.
29 См.: Winer. Biblisches Realwörterbuch II. S. 247.
30 См.: Duncker. Geschichte des Altertums. II. S. 209.
31 Вспомним о первом столетии хиджры, а также о моде на перемену религий
непосредственно перед появлением Мухаммеда.
32 См. выше с. 35.
33 Собственно, для доказательства этого достаточно уже возможности изучения
иностранных языков, необходимых вообще для духовного общения. Сколько языков
человек знает, столько у него и сердец (см. tria corda - три сердца Энния (лат.)).
34 Взаимосвязь этой последовательности с возрастом народов отмечал Бэкон, см.:
Lasaulx. S. 30.
35 См.: Lasaulx. S. 108.
36 Конечно, тот, кто находит «идеи» в произведениях искусства прошлого, должен
требовать и от современных произведений, чтобы они изображали «мысли».
37 Здесь можно было бы еще раз вспомнить о шиллеровском «Художнике».
38 Например, определяющее влияние брахманской философии на брахманскую
Индию. Она представляла собой схоластическую интерпретацию религии,
придавая свой оттенок жизни образованных людей. Средоточием ее были дворы царей
(См.: Weber. Weltgeschichte. I. S. 250). Вообще, может быть, ни в какой другой
стране умозрение не было столь широко распространено, отчего и борьба с буддизмом
была, может быть, в равной степени и философской, и религиозной.
39 Позже хотелось бы также коротко рассказать о транспорте и прессе.
40 Здесь достаточно лишь намекнуть об отношении между роскошью и духом.
41 См.: Hartmann. Philos, des Unbewußten. 3. Aufl. S. 723.
42 De Candolles. Hist, des Sciences et de Savants. P. 400.
43 Buckle. Gesch. d. Civ. Deutsch v. A.Ruge. Bd. S. 149.
44 В целом (франц.)
509

45 См. с. 17.
46 Welt als Wille und Vorstellung. I. S. 288 ff. II. S. 499. ШопенгауерА. Мир как воля и
представление. I. § 36; II. § 31.
47 Стоит вспомнить про Гриммисмаль и Фаструднисмаль. В последнем
экзаменуют друг друга Один, выдающий себя за Ганградра, и великан Фаструднир в
области тайн мифологии и теогонии. Наконец великан узнает, что Один убьет его.
48 О причинах ее довольно слабого развития см.: Weber. Weltgesch. Bd. I. S. 309.
49 У Аристофана: «Лягушки».
so Капитулярий 789. Св. Фома Аквинский высказывается в том же духе.
51 Вспомним, что слова hospes (гость) и hostis (враг, лат.) происходят от одного корня.
52 См.: Aman. VII, 7, 7, где рассказывается, как Александр Македонский насмехался
над этим. - О преобразованиях в Египте при Псамметихе и исключительном
процветании страны в ту эпоху см.: Curtius. Gr. Gesch. I. S. 345 fi.
Si Здесь существуют две главные касты - вайшьев и шудр, разделяющих
население страны на две большие массы - арийцев и неарийцев.
54 Polib. HI, 59; XII, 28.
55 См.: Buckle. I. S. 157-190.
56 Вспомним о катехизисе империи - catéchisme de l'empire - Наполеона и о
королевской власти в Испании, уже достигшей уровня обожествления.
57 В новейшее время место правителей занимают издатели или публика.
58 В какой степени устрашающие религии малочисленных рас способствуют
сохранению их бескультурья? Или эти религии утверждаются скорее потому, что раса
не способна к созданию культуры?
59 О его возникновении ср. с. 98 и 79.
60 Относительно того, в какой степени буддизм окрашивает повседневную и
историческую жизнь своих народов, мы отсылаем читателя к результатам, которые
должны получить Бастиан и другие исследователи.
61 Ведь вся культура и наука в ходе их творческого процесса носит
пантеистический, а не монотеистический характер (Lasaulx. S. 71).
62 См.: Prévost-Paradol. France nouvelle. P. 358.
63 См. выше, с. 50.
64 См. выше, с. 59.
65 Religio praecipuum humanae societatis vinculum, - Baco. Sermones fidèles
(Религия есть важнейшая скрепа человеческого общества: Бэкон. Проповеди веры -
лат.) В Новое время ее замещает чувство чести: см. Prévost-Paradol. France
nouvelle. P. 357.
66 Ср.: Pauly. Realenc. II, S. 903 fî.
67 DiodorUie.
<*StraboV\l 3,5.
69 См. выше, с. 92.
70 Единственно, что могло его побеспокоить - это когда какой-нибудь религиозный
энтузиаст собирал под свое знамя так называемых фанатиков (вспомним
ваххабитов), сумеречное состояние души которых уже не поддается нашему наблюдению.
71 Написано в начале 1871.
72 Это, правда, происходило также и значительно позже.
73 Ср.: Gibbon. Кар. 20.
74 Сейссель сообщает, что клиру принадлежала треть от revenue d'iceluy royaume
(«дохода названного королевства» - Франции) и даже больше. Seyssel. Histoire du
гоу Louis XII.
75 То, что во Франции называют l'antagonisme entre l'église catholique et la révolution
française («антагонизм между католической церковью и французской
революцией»). Можно вспомнить также «Syllabus» («Силлабус» - важнейший документ
I Ватиканского собора. - Прим. перев).
510

76 Это значит, что она допускала это до 1870 г.; что будет дальше, покажет время.
77 Ср.: Bossuet. La politique tirée des propres paroles de récriture sainte («политика,
выводимая из самого Священного Писания»).
78 О мотивировке преследований ср. выше с. 39.
79 Другие страны должны по крайней мере признать равные права своих
религиозных меньшинств.
80 Ср. с. 78-80. В этом случае мы обходим вопрос о нарушении культурной
деятельности или препятствии к ней, когда, например, номады вводили запреты для
властвующего народа на занятие земледелием или разрешали делать это только руками
рабов.
81 Сомнительное исключение, видимо, представляют собой события,
случившиеся в Тире. Здесь около 950 г. жрец Астарты Итобал сверг Хирамидов, но в его
собственном доме его правнук Пигмалион убил его внука, своего дядю Зихарбаала,
жреца Мелькарта, и получил от народа корону, поскольку тот не желал участия
жреца в управлении. Возможно, это означает неудачу восстановления по всей
вероятности изначально замысленного господства храма.
82 Поэтому в преданиях Афины предстают перед нами в образе гостеприимного
убежища.
83 Можно вспомнить историю о Карле Великом и учениках.
84 О королевской власти во времена ленной системы см. с. 37. Юридически она
была защищена здесь от узурпации как ни в какое другое время, однако
узурпация в действительности не стоила затраченных усилий.
85 См. выше с. 87 ff.
86 «Мы не знаем другой такой политической идеи, которая на протяжении
последнего века была бы столь действенной, как идея народного суверенитета.
Периодически оттесняемая на задний план и выражающая только мнения, но затем вновь
прорывающаяся и открыто признаваемая, ни разу не реализованная и постоянно
вторгающаяся, она представляет собой вечно движущий фермент современного
мира» говорит Ранке. (Engl. Gesch. Bd. III, S. 287.) (Правда, как раз в 1648 г. она
выступила в такой форме, которая представляет собой издевку над ее
содержанием: теоретическое провозглашение полных прав народной независимости
утверждалось в парламенте в соответствии с Pride purge, фактическим подчинением
военной силе).
87 См.: Sybel. Franz. Rev. Bd. I. S.76.
88 Все-таки мы должны ясно отдавать себе отчет в том, что с представлением о
судьбе, которая стоит даже над Зевсом, мы не подберемся ни к какой религии, и что
потусторонний мир мало что здесь значит.
89 Renan. Apôtres. P. 364 («L'infériorité religieuse des Grecs et des Romains était la
conséquence de leur supériorité politique et intellectuelle. La supériorité du peuple juif a
contraire a été la cause de son infériorité politique et philosophique».) («Религиозное
отставание греков и римлян было следствием их политического и
интеллектуального превосходства. Превосходство же в этом плане еврейского народа, напротив,
было причиной его политического и философского отставания» (франц.). Евреи и
ранние христиане даже общество строили на религии, подобно мусульманам.
90 Временами также и протестантская держава может полагать, что она
вынуждена будет делать свою опеку над церковью предметом сделок. Но вовсе нельзя
исключать возможность того, что этот кризис будет остановлен и отсрочен чистым
насилием (январь 1869).
91 Ср. выше, с. 95.
92 Можно вспомнить, к примеру, Павсания I, 24, 3, где наряду с Αθηνά 'Εργάνη
(Афина-работница) появляется Σπουδαίων δάιμων (покровитель усердных).
93 В народе святые, очевидно, вызывали страх как побудители несчастья, а потому
должны были быть умилостивлены. Ср.: Рабле. Гаргантюа 1,45, где паломники ве-
511

рят, что чума послана св. Себастьяном, que St. Antoine mettait le feu aux jambes,
St. Eutrope faisait les hydropiques, St. Gildais les folz, St. Genou les gouttes («что св.
Антоний посылает огонь в ноги, св. Евтропий - водянку, св. Жильде - безумие,
а св. Жену - подагру» - очевидно, что названия болезней частично созвучны с
именем святого). Также II, 7, где св. Адорас спасает от повешения.
94 Вовсе не столь поучительными являются параллели с историей ислама в разные
времена и у разных народов.
95 Хродеганг и Бенедикт Анианский не доказывают обратного, поскольку они
представляют не индивидуальную экстатическую аскезу, но лишь некоторую новую
(неохотно воспринимаемую) дисциплину.
96 Ср. выше, с. 130.
97 Васо. Sermones fid. 3.: там, где смысл должен был повелевать словом, смыслом
пусть повелевает слово (лат.)
98 И наоборот, протестантизм XVI века имел достаточные основания ограничивать
свое восприятие публичных драм аллегориями, морализацией, Ветхим Заветом и
немного историей.
99 См.: с. 96 и особенно с. 111.
100 См. также ниже о войне как составной части политического кризиса.
101 Horaz. Epist. I, 12, 19.: разнящееся согласие начал.
102 Manilius. Astron. I, 141.: согласованное разногласие.
103 Sermones fid. 15, de seditionibus et turbis.
104 Ср.: Guibert. Novigent. ap. Bongars S. 482.
105 Plutarch. Alkib. 17.
106 Об их идеях см.: Ranke. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation. Bd. II,
S. 185, 207.
107 Ed. Chassin.
108 Ср.: Fleury de Chaboulon. Bd. II, S.l 11.
109 К примеру, никто не спрашивал у римских колонов IV века, хотят ли они быть
христианами, или у польских крестьян, желают ли они стать протестантами, - ими
распоряжался землевладелец.
110 О разочаровании, которое последовало за немецкой Реформацией, см. у
Себастьяна Франка (Vorrede zum III Buch der Chronik, Fol. 255.) - Можно вспомнить в
этом случае и об оставшихся под католическим господством Нидерландах в 1566
и 1577 гг.
111 Ср. выше, с. 151-152.
1.2 Ср. выше, с. 157.
1.3 Вспомним частично аффектированный гнев Французской революции против
Фабра д'Эглантина. В 1794 реакция была уже не той, хотя шум, поднятый
относительно vendus (продавшихся), и продолжался.
114 Ср. стихотворение Гёте «О низости» и др.
115 Именно тогда возникает собственная военная партия при Морице Оранском,
который использовал ее в своих политических целях.
116 Сент-Жюст говорил Бареру: «tu fais trop mousser nos victoires» («Ты
преувеличиваешь наши победы»).
117 К примеру, Французская революция вызвала в Австрии после смерти Иосифа II
ужесточение полицейского режима.
1,8 Livius II, 18.: «после назначения диктатора великий страх овладел чернью»
(лат.)
119 Strabo XIV, 2, 24. Правда, этот анекдот появился позднее, во времена второго
триумвирата.
120 Об эмигрировавших сторонниках конституционной свободы и желательности
их возвращения см. Quinet. La révolution. Bd. II, S. 545.
121 Примечание: к сожалению, это не касается дураков.
512

122 Сюда относятся также и великие персидские поэты времен монгольского
владычества, пусть даже они и были последними поэтами эпохи; Саади говорит: «Мир
был закрученным, как негритянский волос».
123 См. об этом: Lasaulx. S. 93, 101, 107, 139-153.
124 Fol. 252.
125 Histoire des Sciences et de Savants. S. 411 (De l'avenir probable de Pespéce humaine).
126 См. выше, с. 121, 166.
127 Эту уступчивость Зибель пытается искусственно истолковать таким образом,
будто Луи Наполеон хотел тем самым втянуть Пруссию в опасную политическую
авантюру.
128 Прево-Парадоль сравнивает эту ситуацию со столкновением двух мчащихся
навстречу друг другу поездов.
т Так обстоит в начале 1871.
130 Это касается впечатлений от чьего-то политического и военного могущества,
поскольку признание, достигнутое людьми, великими в интеллектуальном
отношении (поэтами, художниками, философами), часто при их жизни оказывалось
спорным.
131 BaerK.E. von. Blicke auf die Entwicklung der Wissenschaft, S. 118, цит. по: Lasaulx.
S. 116.
132 Ср.: Lasaulx. S. 134 о месте Гомера. Об отношении поэта к философу см.
письмо Шиллера к Гёте (7 января 1795): «Между тем несомненно, что поэт является
единственно подлинным человеком, и сравнительно с ним даже лучший философ
представляет собой лишь карикатуру».
133 В «Тезее» Плутарха совершенно отчетливо выявляется функция κτιστής
(зиждителя).
»* Ср.: Lasaulx. S. 125 ff.
135 Здесь следовало бы сказать еще и о великих законодателях.
136 По признанию Наполеона, различные предметы casés dans la tête comme ils
eussent pu l'être dans une armoire. «Quand je veux interrompre une affaire, je ferme son
tiroir et j'ouvre celui d'une autre...Veux-je dormir, je ferme tous les tiroirs et me voilà
au sommeil» (располагаются у него в голове подобно тому, как если бы они лежали
в шкафу. «Когда я хочу прервать какое-либо дело, я закрываю его в ящик и
открываю ящик с другим дел ом... Если же я хочу заснуть, я закрываю все ящики, - и вот
я уже сплю».)
137 Val. Мах. VI, 11: посредником между Европой и Азией, залогом надежды или
отчаяния (лат.)
138 Наполеон на острове Св. Елены берет в качестве масштаба простую
необходимость: «Ma grande maxime a toujours été qu'en politique comme en guerre tout mal,
fût-il dans le règles, n'est excusable qu'autant qu'il est absolument nécessaire; tout ce
qui est au delà, est crime» («Моя главная максима всегда заключалась в том, что в
политике, как и на войне, всякое зло, даже ставшее правилом, простительно
только в меру его крайней необходимости; все остальное, что выходит за ее пределы,
есть преступление»).
139 Слава в глазах потомков также не вполне свободна от этого; люди почитают
давно умерших, от которых зависит наше существование.
140 Fleury de Chaboulon. Mém. I, P. 115: «Мое имя будет жить столько же, сколько и
имя Божье» (франц.)
141 Конечно, в тех или иных обстоятельствах быстрая слава сопровождает также и
открытие нового гения.
142 См. с. 508, прим. 10.
143 Stör. Fior.II.
144 Questions contemporaines. P. 44.
145 См. выше, с. 63-64.
513

146 Шлёцер определял, например, Мильтиада и ему подобных как деревенского
шульца (должностное лицо).
147 Как это делает Плутарх в трактате «De fortuna Alexandria («О фортуне
Александра».)
J48 См. выше, с. 37-38.
149 Мы вспоминаем здесь пророчество Гартмана: Hartmann. Philosophie des
Unbewussten. S. 341/3.
150 См. выше, с. 38-39.
151 Особенно сравни устойчивые цифры статистики, учение о народонаселении и
др. (Schopenhauer. Die Welt als Wille und Vorstellung. Bd II, S. 575.)
Исторические фрагменты из наследия
1 Τά γαρ παλαιά καί ψευδή καί τερατώδη μΰθοι καλούνται, ή δ'ίστορία βούλεται
τ'αληθές, αν τε παλαιον άν τε νέον, καί τό τερατώδες ή ουκ έχει ή σπάνιον.
(Рассказ о вымышленных и чудесных событиях прошлого называется мифом,
история же ищет истинного - в далеком ли или недавнем прошлом; поэтому чудеса
в ней не встречаются или редки.) (Strabo XI, 5)
2 Herodot IV 5,66, 71,72, 117,68,69.
3 Буркхардт датирует этот в высшей степени спорный по своей верхней границе
период между 4242 и 2100 годами и сам же отмечает сомнительность этих цифр.
4 Основной источник сведений о Триполи - Диодор Сиц. XVI 41).
s Диодор Сиц. XX и др.
6 Florus: ...ut qui res ejus legunt, non unius populi, sed generis humani facta discant. (...и
те, кто читают о его деяниях, изучают свершения не одного народа, но рода
человеческого.) (лат.)
7 [ Vergil., Eclogia 1] Tityrus.
8 «Римлянин! Ты научись народами править державно -
В этом искусство твое! - налагать условия мира,
Милость покорным являть и смирять войною надменных!»
Вергилий. Георгики. Энеида. Пер. с лат. М., 1979. С. 263.
9 Рефлекс, перешедший от Ганнибала к древним египтянам.
10 Тьер: «Lorsque la vieille Rome tomba vaincue et sanglante aux pieds des barbares,
l'église romaine recueillit le genre humain comme un enfant expirant sur le sein de sa
mère égorgée» («Когда старый Рим, поверженный и окровавленный, пал к ногам
варваров, римская церковь приняла род человеческий, словно ребенка,
погибающего в лоне своей мертвой матери».) (франц.) Она укрыла его в своих святых
местах, обучила греческому и латыни, всему, что знала сама, пока ребенок не вырос
в мужа и не был назван Бэконом, Декартом, Галилеем.
11 См. также Овидий. Метаморфозы, I, 149.
12 Павсаний, VIII, 2,2.
13 Renan. Marc Aurèle. P. 40 ss.
14 См. работу Буркхардта «Константин» S. 249 и др., а также Bd. 2. S. 206 указ.
издания.
15 К самому себе VI, 30. - На рельефах его триумфальной арки (Palazzo dei Conser-
vatori) все представлено в таком благом и благородном виде, что даже лошади
смотрят там прочувствованным взглядом.
16 Hist. Aug.; Dio CassiuslX, 29.
17 См. его любимое чтение: «Записки Эпиктета», редактированные Аррианом;
наряду с этим и его собственный дневник, собранный после его смерти под
названием «К самому себе»: «cet évangile de ceux qui ne croient pas au surnaturel»
(«это евангелие тех, кто не верит в сверхъестественное»); оно никогда не
устареет, «car il n'affirme aucun dogme...il résulte du simple fait d'une haute conscience
514

morale placée en face de l'univers» («поскольку не утверждает никакую догму...
оно выводится из простого факта существования высокого морального сознания
перед лицом Вселенной»). Религия Марка Аврелия «n'est ni d'une race ni d'un
pays» («не принадлежит ни к какому народу и ни к какой стране») (Ренан)
{франц.)
18 Взамен этого империя, с жестко установленными налогами, не имела
государственного кредита и злоупотребления им, а также не предполагала займов.
19 Römische Geschichte, Bd. V. 5.
20 Burckhardt. Zeit Constantins I. Aufl. P. 426 und 489 f., Il Aufl. P. 379 und 434 = Bd.
V. 2, S. 315 и 360 указанного издания.
21 Kleine Schriften, Bd. I, S. 5.
22 См. ниже «Замечания и дополнения к тексту» (в настоящем издании раздел
опущен).
23 Тогда можно было работать, поскольку было покончено с (народными
собраниями) и (тяжбами).
24 Колумелла жалуется на абсентеизм: нет praesentia domini (присутствия хозяев);
если судить по этим жалобам, «Георгики» Вергилия имели малый эффект; см.
важное «Вступление» и 1, 3.
25 Latifundia perdidere Italiam, jam vero et provincias (Латифундии погубили Италию,
как, впрочем, и провинции) (Plinius. Historia Naturalis VIII, 7,3); - Там же: Sex
domini semissem Africae (то есть, провинцией Африка?) possidebant, quum interfecit
eos Nero princeps (Шесть хозяев владели половиной Африки, пока их не убил
властелин Нерон (Какой способ лишения собственности применялся? Может, уже
при власти сената?) (лат.) Однако в Африке должна была производиться
продукция, поскольку Рим питался африканским зерном.
26 В самом сердце североамериканской свободы, благодаря железнодорожным
тарифам, сегодня все шире распространяет свое губительное влияние масштабное
землевладение и масштабная эксплуатация.
27 Свободное имущее крестьянское сословие не является чем-то само собой
разумеющимся, а там, где оно существует, оно может быть задавлено ипотеками или
налогами (королевство Италия).
28 См. ниже «Замечания и дополнения к тексту» (См. выше, прим. 22).
29 Urgeschichte von Augsburg (Dea Ziza etc.). Chronicon Uspergense. P. 284 (после
Фридриха I).
30 &MteIV,Anm.4H.
31 MommsenVy 175.
12 Mommsen V, 92.
33 Плачевное состояние Галлии при Диоклетиане; багауды.
34 Описание Галлии у Аммиана Марцеллина XV, 12, 1 не замечает нищету.
35 О его границах см. «Замечания и дополнения» (См. выше, прим. 22).
36 Вариации к изложенным здесь и далее мыслям и дополнения к ним см. ниже
«Замечания и т. д.» к тексту (См. выше прим. 22).
37 Что пытался впоследствии сделать еретик Татиан в своем «Диатессароне».
Eusebius. Historia ecclesiastica. IV, 27.
38 Historia ecclesiastica III, 24.
39 Eusebius. Historia ecclesiastica IV, 7.
40 Но разве только этот мотив двигал язычниками? См. письмо Евсевия в конце
Historia ecclesiastica V, 1.
41 Historia ecclesiastica VI, 42.
42 Gregor Turon. De gloria martyr. I, 64.
43 Например, там же, 1, 65: В этой борьбе мученик Юлиан по праву завоевал
венок победителя (при Диоклетиане).
44 Кип. Р. 50.
515

45 Особенно р. 588,603,605 и, тем более, р. 632.: «попытки создания единого
христианства»,., «рационального иудаизма» (франц.).
46 Anonymus Valesianus.
47 Vita s. Caesarii.
48 Lembkel, 193.
49 Разъединение Востока и Запада империи за исключением раздела при
Диоклетиане и др.) уже было подготовлено в соглашении между Октавианом и
Антонием в 40 г. до н. э.: Плутарх, Антоний 30.
50 См. «Замечания и дополнения» к тексту (прим. 22).
51 Редакция III: черный камень был, несомненно, слишком значим для него.
52 Оказала ли она большее моральное воздействие, нежели арабское идолопоклонство?
53 Döllinger. Kirche und Kirchen. P. 166.
54 В иной редакции: Некогда пошлость выказала здесь свое могущество.
Тривиальность охотно прибегает к тирании и с удовольствием возлагает свое ярмо на
благородный дух. Ислам запретил скульптуру и живопись. Сам по себе он представляет
победу тривиальности над более глубокими религиями, которые, правда,
находились в кризисе. Ведь большая масса человечества тривиальна в своих убеждениях.
55 В скобках: «в более поздние времена фатализм питает леность, а леность - фатализм».
56 Частично заимствовано из Бругша (Brugsch): Der Mahdi, in Rodenbergs Deutscher
Rundschau, Bd. 39 (1884) (это касается главным образом раздела «Дальнейшие
следствия деспотизма» и до сих пор.)
57 Дата может быть установлена на основе упоминания Буркхардтом книги Э. фон
Гартмана «Философия бессознательного», вышедшей в 1869 г., и из того
обстоятельства, что заметки, очевидно, появились одновременно со следующими (III)
рассуждениями.
58 Он примерно так же хотел спасти королевство, как Робеспьер - Французскую
республику.
59 После amotis epulis (унесения явств) была подана бычья голова (Boethius.
Historiae Scotorum libri XIX cum continuatione loann. Ferren ad annum 1488, fol. 363)
(лат.)
60 Sylvescere Scota Juventus (Уничтожается шотландская молодежь.) -
Невозможность возделывания пашни. Семья каннибалов в пещере Финнана, Boethius. Fol. 381.
61 Comines, I Cap. 13.
62 Martin H. Histoire de France VI, 513.
63 Как далеко заходит дружба Людовика XI с городами: Tocqueville, Martin Я. VII.
Р. 70 и заметка.
64 Buser В. Beziehungen der Mediceer zu Frankreich während der Jahre 1434 bis 1494.
S. 407 f., 5 Nov. 1451: Instruktion des Ferrante.
65 Отсюда в общих чертах следует: Народ: почитание железного сундука в Кибур-
ге, в котором раньше находились имперские регалии. Ученые: Petrus ab Andlo и
de imperio Romano libri duo. Идеалист-сторонник империи и кричащий во весь
голос против конкретного Фридриха III: Матиас фон Кемнат: Мнение грубых
глупых людей относительно люцернского шиллинга.
66 Dante. Purgatorium VI. Конец.
67 Письмо Баязета от 12 сентября 1494 по поводу Тема (принца Джема) к
Александру VI, как его цитирует Ранке: sia levato di travaglio... che translatata l'anima
sua nell'altro mondo dove navra miglior quiète («как избавленная от забот..его душа,
вознесенная к иному миру, должна обрести лучшее упокоение») вместе с
обещанием 300000 Ducati d'oro (золотых дукатов), находим в Lettere de Principi II, fol. 3
(итая.)
68 Baluze. Miscellanea III. 123.
69 Giuseppe Buonfiglio Costanzo. Prima parte deU'historia siciliana. Venezia, 1604. P. 391.
70 Sabbata 1, 122
516

71 Вопросительный знак более позднего происхождения.
72 Кавычки более позднего происхождения.
73 Maurenbrecher. Studien und Skizzen zur Reformationszeit. Leipzig, 1874. S. 260,
1521r.
74 Captivitas babylonica («вавилонское пленение»)(лд/и.) церкви есть уже у Иоанна
Везалия.
75 Более позднее дополнение с простым знаком точки.
76 Advis et Devis des difformes reformateurz, напечатано в его Advis et Devis. Genf,
1856. P. 142, 144, 148.
11 Lang Heinrich. Luther, ein religiöses Charakterbild (1870). Ланг (t 1876) был
открывателем новых путей свободомыслящего христианства в Восточной Швейцарии;
реформационные союзы означают объединение приверженцев этого современного
реформированного направления в Швейцарии.
78 Döllinger. Kirche und Kirchen. S. 429, bes. 434, 437.
79 В: Chronicon Citizense. P. 899.
80 Ср. Döllinger. Kirche und Kirchen. S. 54, 55.
81 Частичное повторение № 53.
82 Ср. особ. Альбрехт Прусский.
83 Перемены в его взглядах на власть: Janssen II, 488, из Хагена.
84 Janssen III. 184. - Уровни терпимости, ib. 191 (Из времен Аусбургского
рейхстага 1530): Лютер требовал только изгнания католиков; Меланхтон хотел,
чтобы к ним применялись телесные наказания, поскольку в обязанности светской
власти входит провозглашение и охрана божественного закона (здесь цит.
Corpus Reformatorum 9, 77); Цвингли оценивал умерщвление, в случае
необходимости, епископов и духовных лиц как заповеданное Богом дело (Janssen III,
114); Дальше всех пошел в своих требованиях Мартин Буцер в своих
«Диалогах» 1535: всеобщее истребление папы, епископов и всех их приверженцев
(Буцер иудейского происхождения). - Janssen III, 348, заметка из С.А. Менцеля:
о приверженцах Лютера около 1537: они хвалятся независимостью от
человеческих предписаний и приходят в ярость от всего того, что они называют
человеческими установлениями. В то же время сами они все теснее замыкаются
в узком кругу начетничества и церковных форм, которые один человек,
превосходных личных качеств и своеобразной духовной направленности, выделил в
обширной области религиозных идей и объявил в качестве совокупного
понятия общезначимой истины, как единственно возможный способ выражения и
понимания христианства».
85 О Пенце и обоих Бехаймах: Janssen II, 382.
86 Colloquia p. 150 в Convivium religiosum.
87 Описанный позже (р. 160 s.) цикл картин в загородном доме совершенно
определенно тенденциозен; частью он библейский по содержанию, частью поучителен
в моральном смысле (древняя история, мифы, знаменитые люди, фризы с
головами пап и императоров). Эразм, возможно, не был слишком напуган
иконоборчеством. Lettere di Principi III, 184 s.: после битвы при Мюльберге испанские
солдаты находили в Саксонии во всех домах (очевидно, имелись в виду дома пасторов)
большие деревянные или медные гравюры с изображением Лютера и в principale
parte. В главной части дома видели другую картину: Лютер, раздающий
причастие, рядом с ним распятие, а слева папа и кардиналы в аду. Недалеко от Виттен-
берга в прекрасном месте был обнаружен красивый дом с множеством стенных
росписей con bellissimi colon et durabili, fra quali vi era Gesu Cristo con la croce in
spalla, ed il Papa in una sedia, Gesu Cristo lavando i piedi a'poveri e basciandogli ed il
Papa sentato (sic!) basciandosegli a lui (тенденциозный фасад) (написанных
красками, отличающимися своей красотой и стойкостью. Здесь можно было увидеть
образ Иисуса Христа, несущего на плече крест; папу, сидящего на престоле; Иисуса
517

Христа, обмывающего ноги бедняку и целующего его, и папу, желающего (!)
поцеловать Христа. - итал.)
88 На самом деле горные кантоны не были на стороне Реформации. Ср.: MörikoferJ.C.
Ulrich Zwingli II, 183.
89 Ср. Lüthi Ε. Die bernische Politik in den К appel kriegen. Bern, 1878. S. 22 ff.
90 Об этом: см. Van Praet J. Essais sur l'histoire politique des dernières siècles.
Bruxelles, 1867. P. 168.
91 Общая характеристика: Van Praet J. P. 189 s.
92 Далее еще следует: его день св. Матиаса, 24 февраля: день его рождения, битвы
при Павии, его коронации и рождения дона Хуана Австрийского и даже согласно
Стерлингу, р. 184, также и битвы при Бичокка (?) - он отпраздновал его еще в
Юсте с большим торжеством. Торжественное пожалование Морицу лена также
последовало 24 февраля 1548 г.
91 Alberi, Relazioni, Serie I, vol. II p. 142 ss.
94 «О рабстве воли». На одном из прилагаемых листов Буркхардт воспроизводит
из нее некоторые отрывки и замечает: «Чего однако Лютер не упоминает во всем
произведении - это квота блаженных и проклятых. - Лука XIII 23 ff. Слова
звучат достаточно милостиво, особенно стих 29. - (Lib. аг. Свободная воля была
одной из самых близких сестер разума, которую Лютер обычно так жутко поносил).
Этот вопрос о квотах возникает, когда Рим. XI привязывают к словам Христа об
узком пути и тесных вратах. - Обращение за помощью к предвидению было
принято уже в схоластике и обнаруживается, среди прочего, у Фомы Аквинского».
95 Döllinger. Kirche und Kirchen. S. 127.
96 Показательным в этом отношении является произведение Кальвина: De
scandalis (1550) («О соблазнах»).
97 Ср. Ranke. Deutsche Geschichte V. Ende; его исполняющееся с тех пор
пожелание S. 483.
98 Буркхардт ссылается в этом разделе, за исключением работы Janus, f. 411 f. (см.
след. прим), на работы: Huber. Der Jesuitenorden nach seiner Verfassung und Doktrin,
1873, и Heinrich von Orelli. Das Wesen des Jesuitenordens. Potsdam, 1846 (последняя
особенно значима для обозрения более важных трудов Ордена).
99 Die Jesuiten und das Papalsystem: см. Janus. Der Papst und das Concil. P. 411.-
Своеобразное бесстыдство иезуитских чудес: у Рубенса (Бельведер) св. Франциск Кса-
вер пробуждает по крайней мере двух мертвецов сразу и, без сомнения,
собирается сделать то же и с мертвым ребенком, которого приносит погруженная в горе
темнокожая мать. Исцеление слепых и тому подобное идут своим чередом.
100 О его знании людей и умении пользоваться ими см. Heinrich von Orelli (как в
прим. 1). Р. 155.
101 Martin Я. Histoire de France. T. IX. 103.
102 Одобрение убийства тирана у Лютера и Меланхтона: Janssen. Geschichte des
deutschen Volkes, Bd. ÜJ, 418, 419. Nota - кроме того, о том, что цель освящает
средства, см. ib. 431, 432.
103 Janus. Der Papst und das Concil, особ. 386-394.
104 Властители Женевы еще в 1591, 19 мая: On charge M. le Se. (Syndic?) Du Villard
de faire tuer, sous la récompence qu'il jugera à propos, le baron d'Hermance et les
Seigneurs d'Avally et de Campois, qui sont manifestement ennemis de cet état. (M.S.
(синдик) Дю Виллар обвиняется в том, что приказал убить (за вознаграждение,
которое будет установлено им по сему случаю, барона д'Эрманса и сеньеров д'Авали
и де Кампуа, которые являются открытыми врагами этой страны») (Segesser. Ludwig
РгутТег. Bd. И, p. 151, Ν.). Для чего цитируется: Grenu. Fragments historiques. P. 72.
105 Ср.: Janssen. Geschichte des deutschen Volkes. III. 418, 419 Nota.
106 Pietro Priuli 1608, p. 220, в : Relazioni degli stati Europei, изд. Barozzi und Berchet,
Serie II, Francia, vol. I.
518

107 См.: Gust. Rümelin. Shakespearestudien (автор, не превзойденный, на мой взгляд,
Д и н гел ьштедтом ).
т Следующее «Введение», относящееся к названному историческому периоду,
было обобщено Буркхардтом в подробно изложенном обзоре, содержащем
дополнения и достойные внимания формулировки. Они будут использованы в
последующих «Примечаниях».
109 В обзоре: фанатики всех конфессий и неконфессий... Радикальные политики,
которые не могут выдержать в истории зрелища враждебных сил и их борьбы.
110 В обзоре: Восток с его неантагонистическими мировыми монархиями.
111 В обзоре: И им тоже следовало существовать как почве определенных культур.
112 В обзоре: ...и это в настоящих превращениях и схватках, которые
сопровождали их в те времена всегда в болезненных, но в то же время постоянно чреватых
новыми силами формах, - не так, как в заслуживающей самой по себе уважения
Византии, где в течение 700 лет каждый раз повторялась одна и та же престольная и
военная революция.
1,3 Обзор: Для того и существует история, чтобы не сожалеть об этой борьбе
европейского Запада, но наблюдать за ней и давать о ней представление. С ее насколько
возможно высокой и свободной точки зрения она воспринимает и Discordia
Concors («разногласие» как «согласование») (лат.) Она должна радоваться, как
своему богатству, всем ушедшим в прошлое силам, а не только тем, какие
случайно вызывают симпатию в последнее десятилетие.
114 Обзор: На службе Одному государству (стремление Людовика XIV) или
нивелирующей тенденции, будь она политической, религиозной или социальной.
Против этой подавляющей силы Европа всегда собирала свои последние силы и
всегда находила своих спасителей (Вильгельм III Оранский).
1.5 Людовик XIV постоянно разрушает то, что строит Кольбер.
1.6 В обзоре: аристократы... по всей Европе находятся в соглашении между собой.
1.7 Обзор: страны безмолвно переходят от одних владык к другим (Италия в
результате войны за Испанское наследство и т. д.).
ш В обзоре выражено более отчетливо: Через конфликты этих абсолютистских
властей, почитающих силу за счастье и желающих возрастать все больше,
пробивается идея некоего так называемого равновесия сил.
119 В обзоре: промышленники, однако, еще нигде не были правящим классом,
даже в Англии.
120 В обзоре: состояние духа, которое невероятно отличалось от сегодняшнего, но
при этом тоже имело свое право на существование и свойственный ему стиль.
121 В обзоре: меценатство и посвящения меньше унижают человека, чем
сегодняшнее преклонение перед мнением и вкусом толпы.
122 В обзоре: еще не было производства литературного корма, то есть,
отсутствовало почтение к пустому и скудному обману чувств.
123 Утвержденные в музыке того времени стилистические законы будут
впоследствии сохранять свое господство (по крайней мере, в общих чертах), подобно
современной нам тональной системе.
124 Ср.: Michelet. Histoire de France. T. XII. 30.
125 См.: Buckle.
126 Sismondi. Histoire des Republiques italiennes du Moyen âge. Bd. XVI. 219 ss.
127 Этот раздел дается по: Gindely Л. Geschichte des Dreißigjährigen Krieges. Bd. III.
S. 73 f.
m Ср. обет Цезаря своей прародительнице Венере в битве при Фарсале.
129 Ludolff. Hiob, Schaubühne der Welt. III. Teil. 997.
130 Буркхардт предпосылает этим словам: это существенные черты его личности.
«Je ne suis pas esclave ma parole» («Я не раб своего слова, франц.], что тогда было
свойственно каждому собственнику.
519

131 Ludolff. Hiob, Schaubühne der Welt. III. Teil. Frankfurt, 1713. III. 395.
112 Ibid., 1211.
133 Письмо Виллару от 8 января 1688 г.
134 Элизабет Шарлот: у него не было иных суеверий, кроме духовидения, веры в
чудесное явление Богоматери и др.
135 Заметка сделана после летних отпусков 1869 г.
136 Далее следует зачеркнутая фраза: Явная цель - владычество над наследием
османских турок, хотя, возможно, втайне имеются в виду не столько
Константинополь, сколько Пешт и Эгер.
137 Ср.: Ranke. Preussische Geschichte II, 26. В полемике с Вольтером Фридрих
проявил себя как убежденный теист.
138 Но уже будучи королем, он хотел однажды отречься от престола в пользу принца
Генриха, чтобы на 12 000 талеров жить только для своих друзей и для научных
интересов; Ranke III, 474.
139 Позднее добавлено: вплоть до рубежа 1870 г.
140 Культура не несет с собой никакого нравственного прогресса: Hellwand F. v.
Kulturgeschichte in ihrer natürlichen Entwicklung. Augsburg, 1875. S. 702.
141 Die Maschine und das Elend, Hellwald, S. 783 (nota bene, это касается не только
переходных времен.)
142 Philosophie des Unbewussten, S. 348, 351 f.
143 Там же. S. 337 и, в особенности, S. 341 f.
144 Там же, на S. 343 он признается, что с позиций эвдемонизма его построение
выглядит чудовищным.
145 Ср.: высказывания Токвиля.
146 Ср.: также Taine. La Revolution. P. 235: заметка (о браке священников и т.д.)
147 Mortimer- Ternaux. Histoire de la Terreur I. 120.
148 Ср. также Mercier. Nouveau Paris II. 200.
149 Отчасти с использованием книги Edg. Quinet [La Revolution, Band I. S. 425 ff.] и
в полемике с ней.
150 Неразборчиво: Yenken=Yankys=Gleichmacher?
151 Имеется в виду следующее издание: Jos. v. Hormayr. Allg. Geschichte der neuesten
Zeit, Gluckstaad, 1825, III Band (но не II Band), S. 188-91= Band II, S. 67, из: Neue
Ausgabe, Wien, s.d. Источником действительно является Иоганнес фон Мюллер.
Раздел «Замечания и дополнения к тексту» («Bemerkungen und Ergänzungen zum
Text». S. 467-482), содержащий отсылки к Архиву Буркхардта, разночтения и т.п.
в настоящем издании опущен. - Ред.
Перевод с нем. яз. выполнен A.B. Драновым (с. 7-97) и А.Г. Гад-
жикурбановым (с. 98—508) по изданию: Burckhardt J.
Weltgeschichtliche Betrachtungen. Historische Fragmente aus dem Nachlaß. Basel, 1929.

Ааан Гаджшурбанов
Всемирная история
в представлении
Якоба Буркхардта

В настоящем издании впервые на русском языке
публикуются два собрания исторических сочинений выдающего
ся историка и теоретика культуры Якоба Буркхардта
(1818-1897). Это «Размышления о всемирной истории» и
«Исторические фрагменты». Они представляют собой
результат почти полувековой преподавательской деятельности 6а-
зельского профессора — с 1844 по 1893 гг. Эти собрания его
исторических трудов были изданы уже после кончины их автора — в
1905, 1918 и 1929 гг. Читатель может ознакомиться с характером
этих сочинений, принципом отбора материала по вступлениям,
написанным редакторами названных изданий. Значительная часть
текста не предназначалась для печати, представляя собой лишь
подготовительный материал для обширных лекционных курсов Я.
Буркхардта. Этим объясняются и многие его особенности. Для
переводчика особые трудности представляла проблема превращения
этих зачастую сырых, лаконичных, фрагментарных записей
профессионального историка (его конспектов, пометок, дневников)
в доступный чтению текст. Насколько удачно это удалось сделать,
читатель может судить сам.
Язык Буркхардта сочетает в себе научную концептуальность с
образностью и метафоричностью свободного исторического
повествования. Перед нами картина, панорама истории. Кроме того,
историк создал во «Фрагментах» прекрасную галерею портретов
выдающихся исторических личностей, отмеченную ярким
художественным стилем. Позиция автора постоянно дает о себе знать; в
то же время, зачастую трудно определить, выражает ли Буркхардт
собственную точку зрения или излагает какую-то, может быть,
чуждую ему доктрину; выдающиеся деятели исторического
прошлого становятся его живыми оппонентами. Очевиден
моралистический подтекст многих его рассуждений, особенно в «Размышг
лениях», в разделе «О счастье и несчастье в мировой истории», где
этический подход составляет основу исторического анализа. К
523

тому же, как оказывается, история для Буркхардта говорит не
столько о прошлом, сколько о настоящем: в этих фрагментах мы
не только чувствуем дыхание истории, но и непосредственно
воспринимаем грозовую атмосферу близких ему по времени
событий - прежде всего, франко-прусской войны 1870 г., Парижской
коммуны, формирования новых национальных государств в
Германии и Италии, экономических и политических кризисов,
созыва Первого Ватиканского собора и др. Некоторые фрагменты этих
записей производят впечатление написанных в наши дни -
настолько они современны нам по стилю и по смыслу. Знакомство
с историческими сочинениями швейцарского историка не
только расширит наш кругозор, особенно в общеевропейской истории,
но и позволит понять истоки формирования современного
европейского духа в целом. Якоб Буркхардт выражает одну из его
вершин. Его можно назвать и творцом европейской идеологии в
широком смысле.
Предлагаемые произведения Якоба Буркхардта интересны еще
и тем, что по своему характеру выходят далеко за границы
исторических сочинений; они представляют собой свидетельства
мысли, захваченной философским, социологическим,
политологическим, культурологическим, эстетическим и этическим интересом
к человеку.
История как самая ненаучная дисциплина
Фундаментальной проблемой исторического исследования
оказывается разработка ведущего принципа, на котором основывается
исторический анализ. С чего начинается история? Я. Буркхардт
дает следующую характеристику истории как специальной
дисциплины: «История всякий раз сообщает о том примечательном,
что один век обнаруживает в другом» (Исторические фрагменты.
История XVII и XVIII вв. 84 II). В этом определении выделяются
специфические особенности исторического взгляда: историк
прежде всего обращает свой взор в прошлое. Буркхардт не
исключает при этом возможности, когда современные друг другу эпохи
могут обмениваться критическими суждениями друг о друге - это
особенно важно для культурологического, политологического и
социологического исследования. В частности, в «Размышлениях»
и во «Фрагментах» их автор оставил нам множество размышлений
о современной ему европейской жизни; это как бы диагноз его
времени — живой, заинтересованный и трагический.
Далее, историк всегда что-то предсказывает, предвидит,
экстраполирует современную ему историческую ситуацию в будущее -
в этом и проявляется огромный эвристический смысл истории как
524

науки, но такого рода прогнозирование всегда чревато ошибками
ввиду ограниченности познавательных средств у любой, даже
самой строгой, исторической дисциплины. Буркхардт достаточно
однозначно определяет пределы достоверности исторического
исследования: «Из всех наук история является самой ненаучной,
поскольку она в наименьшей мере обладает или может обладать
надежным, признанным методом отбора материала» (Там же). Любое
суждение о будущем всегда будет вероятностным («ненадежным»).
По какому же принципу историк отбирает из многообразного
исторического материала комплекс фактов, который может быть им
так или иначе систематизирован? Это далеко не спекулятивная
проблема — Буркхардту, как доценту, преподающему историю,
нужно было давать себе отчет о хронологических,
фактологических, структурных границах той исторической картины, которую он
создает перед своими слушателями или читателями. Издатель
Я. Буркхардта рассказывает, на какую огромную фактологическую
основу опирается каждое из блистательных описаний
исторических эпох, создаваемых замечательным историком в предлагаемых
«Фрагментах», как бы раскрывая перед нами его
исследовательскую «лабораторию».
История преимущественно смотрит в прошлое и видит в нем
то, что ей интересно или примечательно. Буркхардт
подчеркивает такую особенность исторического познания, как
дифференцирующий взгляд; сравнивая свою эпоху с одной из прошлых,
историк отличает одну от другой. В этом смысле в истории мы имеем
дело с множеством индивидуальностей. Буркхардт был
современником неокантианца Г. Риккерта, разделявшего два типа наук —
науки о природе и науки о культуре. Первые (естественные науки)
характеризуются генерализирующим (номотетическим) методом
обобщения, при котором множество естественных явлений
подводится под одно общее для них понятие, как бы нивелируясь в
таком синтезе. Науки о культуре (в их число входит и история)
использует индивидуализирующий (идиографический) метод
вовлечения множества непохожих событий в некоторое единое
пространство вокруг общего для них центра - каждый индивидуум
соседствует с другим, не утрачивая своего лица: это как бы их
дифференцирующее сочленение.
Несомненно, Буркхардт отдал бы предпочтение методу инди-
видуации, в частности, его оценка столь любимой им эпохи
средневековья прямо говорит об этом. Не будем забывать, что
отношение ученого-историка Якоба Буркхардта к истории выражает
преимущественно эстетическую доминанту, художественный
взгляд Буркхардта на становление культуры нашел свое отражение
в его обширных циклах лекций по истории художественной куль-
525

туры Древнего мира, средневековья и Возрождения, прочитанных
им в пору его преподавательской деятельности в Базельском
университете; основные их идеи выражены в его известнейших
произведениях «Культура Возрождения в Италии», «Истории
Возрождения в Италии» и «Истории греческой культуры». В предлагаемых
читателю трудах историка этот метод индивидуализации
бросается в глаза в тех запоминающихся «физиономиях» эпох и
персоналий, которые он нам представляет. Здесь может сказываться и
влияние тезиса его знаменитого учителя Леопольда фон Ранке, что
«всякая эпоха одинаково близка к Богу», ставшего
хрестоматийным: именно в силу своей близости к высшему началу эпоха
обретает равную всем другим историческую значимость (о таком
«возвышении» любой индивидуальности в силу ее отнесения к
высшей «ценности» говорили и неокантианцы).
Историческое сообщение - не рассказ о случившемся в
прошлом, а представление самого случившегося в зримом образе:
Weltgeschichtliche Betrachtungen можно переводить, как
«Размышления о всемирной истории», подчеркивая момент
интеллектуального созерцания истории, размышления о ней, но с полным
правом допустимо, а в чем-то даже предпочтительнее определить их как
«Рассмотрение всемирной истории»* с акцентом на эстетический
характер того исторического обзора, который дает Буркхардт). Этим
методом самоописания исторических событий Буркхардт
пользуется очень широко во «Фрагментах» — не случайно он сравнивает
историка с художником-маринистом, охватывающим одним взором
огромную панораму океана истории («при этом всегда остается
место для произвола в выборе только одной последовательности
представлений или одной точки зрения на волны тех событий, из
которых складывается океан всемирной истории, начиная с
далекого прошлого и заканчивая отдаленным будущим, о котором
совсем ничего не известно»). Хотя одновременно каждая его
историческая картина (портрет) несет в себе заряд авторской рефлексии
по поводу самой себя, а это требует способностей не визионера, а
аналитика: «В действительности нам следовало бы жить в
постоянном интуитивном постижении мирового целого. Только для этого
понадобился бы сверхчеловеческий интеллект, вознесенный над
последовательностью временного и ограниченностью
пространственного бытия, и вопреки этому находящийся в постоянном
созерцательном общении с ними и полностью участвующий в них».
В таком насыщенном определении слышны отголоски традиций
немецкого идеализма, в частности, кантовской методологии
(восприятие явлений целесообразности природы соединяет в себе мо-
* См: Буркхардт Я. Культура Возрождения в Италии. М., 1996. С. 531.
526

менты чувственного и интеллектуального созерцания), а,
возможно, и идей Шопенгауэра.
Предпочтительность в выборе историка
Историк вынужден выбирать: будучи существом, ограниченным в
пространстве и времени, он не обладает бесконечным
интеллектом и созерцанием, а предмет, открывающийся его взгляду,
бесконечен. Однако, очевидно, что такое требование, обращенное к
ученому-историку, оказывается для него непосильным и
невыполнимым, оно скорее, задает некий человечески недостижимый
идеал исторического созерцания: быть вне событий, обозревая их из
отвлеченной точки наблюдения (хронологически она будет
соотносится с последующей по отношению обозреваемому прошлому
временной фазой, т. е. не совпадать с объектом созерцания), и в
то же время, созерцательно общаться с прошедшим и участвовать
в нем (идея вживания в исторический факт, близкая к
методологии Дильтея и герменевтической традиции в целом). Как ни
удивительно, при чтении «Фрагментов» Буркхардта у нас создается,
как говорит по другому поводу сам базельский историк,
«оптическая иллюзия» того, что сам он в реальности обладал таким
интуитивным постижением истории — настолько близки ему эти
исторические «вещи» — события и персоналии. Его вчувствование в
них, основанное на огромном знании фактологии и на
художественном переживании исторической драмы, реально передается
читателю (другое дело, удалось ли воспроизвести это ощущение
при переводе на русский язык).
Правда, и сам Ранке, и Буркхардт все же, как простые
смертные, выбирали из множества эпох те, которые были им ближе в
силу разных оснований, и не смогли удержаться от
специфических оценок исторической реальности. Проблема оценки или
оценочного суждения представлялась для Якоба Буркхардта
чрезвычайно важной, и он так или иначе касается ее и в
«Размышлениях о всемирной истории», и во «Фрагментах». В первом
разделе его «Размышлений...», изданном под заглавием «Об изучении
истории», есть специальный параграф, посвященный теме
предпочтения, или предпочительности (избирательности, благого
пожелания - Wünschbarkeit) при отборе исторического материала и,
соответственно, его оценке. Очевидно, что любой отбор несет в
себе некоторую предпочтительность. С одной стороны, сам
Буркхардт подчеркивает, что никакой ученый-историк не может
отказаться от определенных предпочтений при взгляде на
всемирную историю; он даже говорит не только об избирательности, но
и о влиянии на выбор человеческих пристрастий (интересно, что
527

в этом случае используется термин Parteinahme - буквально
«партийность»): «мы можем bona fide клясться в нашей
беспристрастности и при этом неосознанно сохранять в душе
устойчивые пристрастия» (Фрагменты. Революционный век. Hid)
Производство и сообщение.)
Далее, любой излагающий историю будет проявлять свой
специфический характер при отборе материала, прилагать свой
собственный масштаб к тому, что достойно сообщения, в соответствии со
своей национальностью, субъективностью, особенностями
образования и времени. Когда историк готовит свой курс, при отборе
материала неотвратимо начинает играть свою роль субъективный
произвол. Буркхардт прекрасно сознает, что при исторических
рассмотрениях ученый бессознательно переносит страсти своего
времени или своей индивидуальной природы на события
далекого прошлого, находя в нем ответ на мучающие его загадки, вернее,
полагая, что он его находит. Здесь Буркхардт говорит скорее о
роли исторических предрассудков, которым он и сам отдал
полагающуюся дань.
Субъективность предпочтительного неизбежна, она выступает
в скрытой форме, но историк должен сознавать ее ограниченность.
В чем ущербность «предпочтительного» подхода к истории? Он
тяготеет к одномерности, нивелировке, упрощению: «Привычная для
нас доктрина предпочтительности обладает способностью
требовать незамедлительной и окончательной победы одного начала; она
не способна переносить многообразие. Священнослужители всех
конфессий, популярные философы, владетельные князья и
радикальные политики требуют чего-то единого, да и его — тотчас и
полностью, несмотря на то, что из-за этого мир будет становится
мертвым и бесцветным» (Фрагменты. Там же. 84 I).
Он противоречит идеалу научности, полностью подчиняя ру-
зум одной его тенденции, пренебрегая высшим предназначением
науки — объективным описанием реальности. История не может
и не должна отказываться от этого критерия: «Взгляд на историю
в целом может быть для нас полезным, поскольку учит
принципиально отвергать всякие благие пожелания, посвятив себя
рассмотрению и возможно более объективному описанию
конфликтов прошлых времен, всего их разнообразия и свойственных им
антагонизмов» (Там же. 84 III).
Прибегая к сравнению историка с художником, Буркхардт
говорит о том, что, включая в описание всемирной истории явления,
которые для нас явно предпочтительны, мы поступаем точно так
же, как если бы в океане исторических времен одна из его волн по
своей прихоти пожелала бы получить преимущества перед
другими (Там же), то есть частный взгляд стал бы абсолютно приори-
528

тетным и тем самым нарушилась бы гармония разных начал —
критерий, несомненно, эстетический (concordia discors).
Образ волны исторического океана, подхватившей человечество,
является для Буркхардта истинным символом всемирного
исторического движения - он даже говорит, что ураган, захлестнувший
человечество в «век Революции», начиная с 1789 г., продолжает
вести за собой и современную ему Европу. Здесь Буркхардт проявляет
глубокое философское прозрение, лишний раз свидетельствующее
о проникновенности его мысли: «Нам хочется узнать, какая волна
унесет нас в океан, только мы сами являемся этой волной»
(Фрагменты. Революционный век. 114 Id. Производство и сообщение).
Эта мысль раскрывает драму любого исторического взгляда,
пытающегося, опираясь на традиционные и для самого Буркхардта
критерии научности, выявить в совокупности явлений устойчивые
каузальные связи по принципу редукции одних исторических явлений
к другим или эксплицирования одного события истории из иного.
Сам историк также настаивал на наличии такой каузальной
взаимозависимости исторических явлений, когда каждое из них
оказывается обусловленным прошлым и несущим в себе свое будущее,
хотя это должно было вносить существенные коррективы в
«физиогномический», индивидуализирующий подход к истории.
Несомненно, эстетический, идиографический критерий дополнялся
у Буркхардта критерием исторического детерминизма,
требующего отвлеченно интеллектульного анализа, установления
определенных законосообразностей в последовательности или
взаимосвязи исторических реальностей. Якоб Буркхардт, однако, был
склонен говорить не о законах истории, как это было свойственно
многим его великим современникам, а об устойчивых тенденциях
в истории Европы, повторяющихся примерах, убедительных
свидетельствах или даже выразительных ликах. Вынося обобщающее
суждение, он всегда явно или неявно предполагает оговорку
относительно необходимого многообразия, многоликости
исторического поля, по крайней мере, считает это как бы объективно
принудительным для Европы, - образом, ставшим неотъемлемым от
нее. И свое собственное историческое суждение он также не
может вынести за европейские границы.
Это фундаментальный принцип и критерий его
культурологического подхода, поскольку всемирную историю он
рассматривает еще и как многообразную историю духа, художественного
гения и нравственного идеала. Поэтому у него нет единственного или
единообразного критерия в оценке исторических явлений. В
зависимости от контекста принципом оценки (предпочтения, от
которого он не отказывается) может быть законосообразная связь
событий, воплощенный эстетический образ, претворенный мо-
529

ральный императив, проявления волевых феноменов в ту или
иную эпоху. Эта позиция историка получила свое программное
выражение в его вышеназванных культурологических работах,
однако и «Размышления..», и «Фрагменты» содержат огромное
количество примеров культурологического и эстетического
осмысления исторической реальности, уже не говоря о том, что
замечательные портреты исторических персоналий здесь не только
иллюстрируют законы исторического бытия (они создавались Бур-
кхардтом не для этого), но и сами составляют некую
художественную ткань прозаической истории «производства и сообщения».
Если современная ему Европа не просто несется в океане
истории, но и сама является несущей себя волной, то, пытаясь
определить движущие силы этого потока, историк попадает в сложное
положение — он не сможет отделить в современной ему
действительности субъекта движения («несущего» начала) от его объекта
(«несомого» им). В этом случае как бы не существует какого-то
определенного исторического закона, который мог бы
детерминировать «ход истории» и подвигать людей: человечество, и прежде
всего Европа, само движет себя, и у исследователя нет надежных
инструментариев для определения траектории его последующего
движения.
Перед нами идея открытой истории (трудно сказать,
насколько последовательно сознавал это сам Якоб Буркхардт, сравнив
историю с океаном). Поэтому для полного представления
«революционного», XIX века, Буркхардт прибегает к методу
исторических аналогий, проекций из прошлого в будущее, а также к
прогнозированию, основанному не только на знании современных
ему реалий европейской жизни, тенденций ее развития, но и на
переживании исторических катаклизмов (кризисов). Это
позволяет увидеть в его картине истории не только блистательный
эстетический феномен, но и оперативный простор для развертывания
значимых эвристических построений каузального порядка,
иногда выступающих в образе исторического закона; поскольку у
исторических событий есть свои временные основания, они идут из
прошлого и предопределяют будущее. Поэтому Буркхардт и
обращается к прошлому, фиксируя всякий раз, что нового создает
каждая новая эпоха - Древний мир, средневековье, Возрождение,
Реформация, XVI, XVII, XVIII века, и, наконец, чем снарядила
XIX век Французская революция, положившая начало
«революционному веку», — ведь Европа продолжает жить на этой, поднятой
Революцией, волне. Буркхардт не ищет в этой революции ответа
на все современные вопросы, но хочет увидеть те ее
специфические «новации», вернее, услышать в ней шум тех разломов,
отголоски которых он воспринимает в конце своего века. Это и позво-
530

ляет ему понять и истолковать смысл современности, увидев его
в наследии Революции.
Размышления о Европе
Для Буркхардта история представляет собой как бы череду
новаций, которые приносит с собой каждая эпоха и передает их по
наследству другим временам, то есть, она выражает
последовательность разнообразных черт, отличающих эти возрасты человечества
и отдельные культуры. Якоб Буркхардт выступает перед нами как
вполне современный мыслитель, зараженный
дифференцирующей мыслью и чувствующий разность времен. Тем и интересно для
него всякое историческое сообщение, что оно всегда говорит об
ином. И в то же время история Европы для него — это зеркало
европейского сознания: в своем прошлом Европа видит черты
своего нынешнего облика. Каждая ее эпоха принесла то новшество,
которое отпечатлелось в ней навсегда.
Из чего же сложился лик Европы? Ведь непригодного, чуждого,
даже вредоносного для нее материала было достаточно, и от него
она должна была отказаться, чтобы не потерять цельность своего
исторического существования. Вот здесь и оказал влияние
принцип отбора «по предпочтению». Что же предпочитает Европа в
качестве существенных признаков своего субстанциального бытия?
Буркхардт пишет об этом совершенно определенно: во-первых, есть
внутренние, сущностные, отличительные признаки европейского
духа в целом (это как бы внутренний критерий, свойственный
европейскому началу); во-вторых, эти черты, соответственно,
отличают Европу от Азии (это внешний, культурно-исторический
и географический критерий). Первым историческим
прецедентом названного различения, имеющим строгую хронологическую
определенность, являются для базельского историка крестовые
походы - это тот момент, когда, как он считает, европейцы стали
понимать, что они живут в Европе. Вражда являлась и следствием, и
истоком великого культурного различения Европы и Азии.
Фундаментальным началом европейского духа Буркхардт
полагает следующее:«Европа как древний и новый очаг многообразной
жизни, как место возникновения изобильнейших
формообразований, как родина всех противоположностей, которые
растворяются в неповторимом единстве, чтобы именно в нем все духовное
проявило себя в слове и в выразительной форме.
Европе свойственно следующее: возможность для каждой силы
выразить себя в памятнике, картине и слове, институции или
партии, вплоть до индивидуума; переживание духовного во всех его
измерениях; стремление духа дать знать обо всем, что в нем есть;
531

неприятие бессловесной преданности мировым монархиям и теок-
ратиям, свойственной Востоку. Занимая возвышенную и
отстраненную позицию, какая должна быть свойственна историкам, мы
слышим благое созвучие колоколов, и не важно, сливаются эти
звуки при большем приближении, или нет: Discordia Concors»
(Фрагменты. История XVII и XVIII вв. 84 I).
Отличительной особенностью Европы является принцип
многообразия, позволяющий развиваться бесчисленным жизненным
формам; отсюда и безграничные возможности для становления
индивидуальности (не случайно преклонение Буркхардта перед
эпохой Возрождения — как известно, она создала новую
индивидуальность). Далее, европейский дух свободен в своем творческом
самовыражении, в том числе и в политической деятельности —
Европа отвергает деспотизм, рабскую покорность и мировой
монархизм. Взятый сам по себе, различительный принцип может
породить ощущение дисгармонии, хаоса, разрушительного для
европейской жизни, но, как оказывается, Европа несет в своем
наследии и гераклитовскую идею объединения - через
«согласующуюся разность», гармонию противоположных начал.
Множественность, различие, даже противоречивость
становятся существенными чертами европейского духа. Сплачивающее их
стремление к единству Буркхардт акцентирует в меньшей мере,
поскольку именно в единстве, единообразии и тождестве самих по
себе проглядывают признаки, враждебные европейскому способу
существования в целом (в этом смысле Буркхардт, как мы увидим,
еще раз проявляет позитивную для него самого односторонность,
все-таки предпочитая различительное — единообразному).
Существенные признаки европейского духа проявляются
прежде всего в художественной сфере - не случайно Буркхардт резко
отрицательно относился к религии ислама и принципиально
критиковал дух европейской Реформации: они, с его точки зрения,
примитивизировали, унифицировали формы художественного
выражения у многих народов, не дав им раскрыться в своем
многообразии. Фактически, Якоб Буркхардт, описывая своеобразие
европейского «лица», выдвигает собственный критерий
культурного прогресса: он заключается в достижимом многообразии
выразительных форм культуры и человеческой жизни в целом.
Возможно, в этом проявляется своеобразие эстетического взгляда на
вещи — прекрасное, выразительное должно бросаться в глаза,
отличаться, и это касается не только художественной сферы. Мы не
будем здесь спорить со знаменитым историком - он сам
достаточно определенно ограничил сферу влияния этого критерия, во-
первых, все-таки признав за мусульманскими народами высокие
духовные и нравственные порывы, чувство достоинства и неза-
532

висимости, а во-вторых, уступив, несмотря ни на что,
протестантам сферу глубинной духовной жизни, мало поддающейся
внешнему выражению. Да и как ценитель искусства, он признает, что
Реформация немало сделала для развития барочного стиля.
Неприятие монотонности ярче всего раскрывается в оценке
Буркхардтом форм политической жизни: «Пусть древние народы
основывают в Азии одну за другой еще более крупные,
могущественные империи, такие, как Иран и Ассирия, — каждая из них
все равно будет обладать лишь одной единообразной властью,
духом и тональностью, подобно другим восточным империям» (Там
же). Эти черты азиатского духа Буркхардт видит не только в
древних империях, но и в более поздних политических образованиях
на Востоке, прежде всего, в Османской империи. Не забудем, что
именно османы уже в Новое время осуществили самый мощный
натиск Востока на Запад, исламского мира на христианский, и
только два крупнейших поражения на крайнем форпосте их
продвижения в Европе - под Веной в 1529 и 1683 гг. - остановили их.
Об этой угрозе для Европы Буркхардт говорит не раз, упоминая в
этой связи и роль России.
«Для Европы всегда оказывалось губительным только одно:
подавляющая механическая сила — исходит ли она от
варварского народа-завоевателя или от концентрированных внутренних
властных начал, которые могут находиться на службе одного
государства или подчиняться некоторой тенденции, характерной,
например, для сегодняшних масс» (Там же). Варварские народы-
завоеватели для Европы — это монголы под предводительством
Чингисхана, орды Тамерлана, арабские завоеватели и
турки-османы. Все они представляют для Буркхардта враждебный
европейской сущности дух насилия, деспотизма, безликости. Они не
придают значения индивидуальности и многообразию бытия ни
в искусстве, ни в государственном устройстве. Но у Европы были
еще более страшные враги — «концентрированные внутренние
властные начала» в ее собственных пределах — это
претендовавшие на всеевропейскую власть монархия в Испании при
Филиппе II, поддержанная католической церковью, и «испанизирован-
ная» монархия Людовика XIV во Франции. Они воплощали силы
единоличного господства и унификации.
Европейское начало в своей идеальной, чистой форме
отторгает от себя доминанты предельной концентрации власти,
чрезмерного единства, всякой принудительной социальной механики.
Перед нами вырисовывается знакомый нам либеральный образ
свободы как выражения индивидуального и органического
начала в человеке, но показательно, что Буркхардт никак не
связывает его с идеей «свободы» в духе Французской революции, скорее
533

наоборот. Интересно, что в своем понимании роли России в
Европе Буркхардт видит преимущественное воплощение этой
механической принудительности в культуре и формах власти.
Носителями таких форм в современном ему мире оказываются большие
массы, народы, нации. Это уже носители новейшего
европейского духа, о роли которых в истории Буркхардт мог только
догадываться, хотя эти догадки были достаточно прозорливыми (в
частности, его глубокие замечания о событиях 1871 г. во Франции -
он имел в виду Парижскую коммуну). Но социализм и коммунизм,
с которыми он в определенной мере был знаком, вызывали у него
несомненную тревогу — именно как антиевропейские по своему
социальному смыслу доктрины предельного упрощения и
нивелировки человеческих интересов, обобщения собственности,
вмешательства государства в индивидуальную жизнь, отождествления
общества и государства.
Кого же можно было назвать тогда спасителем Европы от этих
сил абсолютизма? «Спасителем Европы является прежде всего тот,
кто избавляет ее от опасности принудительного
политически-религиозно-социального единства и нивелировки, которые
угрожают ее специфическому качеству, а именно — многообразному
богатству ее духа» (Там же). Это были в свое время голландцы,
англичане (антагонисты Испании и абсолютистской Франции),
французский король Генрих IV (противник господства Испании
в Европе).
Синонимом мирового монархизма и абсолютизма в Европе
становится у Буркхардта «восточное» понятие султанизма -
оказывается, им были отмечены даже хозяева малых немецких княжеств.
Как видим, к политической жизни Буркхардт прилагает уже
отмеченные нами эстетические критерии многообразия и
индивидуальной (государственной) свободы. Отсюда следует красноречивое
заключение: «Огромным достижением является то обстоятельство, что
Франции периодически указывают на ее границы. Это подлинно
европейское дело - против одностороннего превосходства какого-
то государства восстают все остальные. Европа хочет оставаться
многоликой» (Фрагменты, История XVII и XVIII вв. 84 IV). Мно-
голикость для Буркхардта — это кредо Европы.
Характерны многочисленные критические выпады базельско-
го историка в адрес обоих господствующих в Западной Европе
направлений христианской религии: в их развитии он также
обнаруживает существенные черты названного «султанизма»; в
католицизме — это ориентация на союз трона и алтаря (пример
Испании), или стремление к утверждению универсальной власти
почти секулярного порядка (история папства); в протестантизме -
создание территориальных церквей, полностью подчиненных сво-
534

им правительствам, что и становится средством светского
принуждения к вере (результаты Реформации).
Нравственный смысл истории
Чем же определяется ход исторического развития? Я. Буркхардт
отказывается принимать прогрессивную теорию развития.
Во-первых, полагает он, прогресс — очень неясное и смешанное понятие:
расширение пролитических прав для больших слоев народа,
смягчение карающих законов, широчайшие средства сообщения,
огромное распространение всяческих знаний, изменчивый характер
всевозможных ценностей, собственности. Как ни странно, он,
будучи защитником европейских свобод, в то же время не может
принять безоговорочно ни один из этих пунктов. Подробнее его
критика названного наследия Французской революции
представлена во «Фрагментах». Фактически, он не принимал нового
европейского порядка, его политических, экономических и духовных
основ, заложенных Революцией. Может быть, над мыслью Бурк-
хардта тяготел романтически-консервативный общественный
идеал, даже традиция швейцарского почвенничества, хотя это
достаточно сложный вопрос.
Во-вторых, важнее всего то, что прогресс не хочет знать (или
забывает) о той цене, которую приходится платить человечеству за
каждый шаг продвижения вперед (эта цена - бесконечные
страдания побежденных, уничтожение огромного числа народов,
разрушение духовного наследия и др.). Здесь моральный аспект его
исторических воззрений проявляется достаточно отчетливо (Размышления.
«О счастье и несчастье в мировой истории»).
И в-третьих, Буркхардт задается вопросом, становится ли
человек счастливее, завоевав своими усилиями такое призрачное
счастье? Это уже вопрос не историка, а философа-моралиста.
Современной ему альтернативой прогрессизма была концепция
дарвинизма и ее версия в философских построениях Э. Гартмана.
Буркхардт говорит о ней так: однако новое знание о мире
заменило этот прогресс совсем другим историческим фактором (или
придало одному и тому же обстоятельству иное освещение): борьбой за
существование, начинающейся с растительной и животной
природы и проходящей затем через всю человеческую жизнь. Опираясь
на этот факт, следует также заново исследовать понятие «счастья»
и, возможно, полностью исключить его из нашего исторического
рассмотрения. Гартман в «Философии бессознательного» даже
подчеркивает, что перспективу этой постоянной борьбы, в течение
которой непрерывно возвышается интеллект, можно рассматривать
с эвдемонистской точки зрения как отвратительную. И действи-
535

тельно, для Буркхардта она означает господство над людьми новой
расы чудовищ. Ни моральное, ни эстетическое чувство не позволяет
ему принять такую картину будущего.
Хотя нельзя сказать, что швейцарский историк был
последователен в своих умозрительных построениях - борьбу за
существования он не исключает из движущих сил истории, и потом
сам же присоединяет к ней красноречивое описание
добродетелей войны. Говоря об исторических кризисах в разделе VI своих
«Размышлений», он утверждает позитивную ценность войны,
хотя относит ее преимущественно к ранним этапам истории
человечества: это могущественное право сильного над слабым,
утверждаемое вытеснением, закабалением, истреблением слабых
народов — более сильными; именно победители движут историю
вперед, несут с собой будущее, о котором не подозревают и т. д.
Да и господствующее зло имеет огромное значение — только
рядом с ним пребывает бескорыстное добро, а поскольку, как
говорит ученый, экономика мировой истории от нас скрыта, можно
ли считать напрасными жестокости великих завоевателей,
страдания угнетенных, гибель миллионов? Может быть, за этим
скрывается какой-то высший смысл? В решении этой проблемы,
которая не входит в компетенцию историка, философские ресурсы
Я. Буркхардта оказываются исчерпанными, и его мысль
останавливается на распутьи. Конечно, с позиций строгой философской
рефлексии интеллектуальный уровень «Размышлений» не всегда
соответствует масштабам затронутых им проблем. Но и те
решения, которые находит для них историк, впечатляющи и
интересны. Для современного исследователя, несомненно, очевидна и
политическая «некорректность» и научная несостоятельность
изложения некоторых разделов всемирной истории у Буркхардта,
например, резкая и неадекватная характеристика как ислама, так
и истории еврейского народа.
Сам Якоб Буркхардт следующим образом определил значение
изучения истории для современного человека - к этим словам мы
полностью присоединяемся: «Пока нынешнее европейское
устройство будет сохранять свою устойчивость, мы будем
беспрерывно обнаруживать внутреннее богатство в том, чтобы впитывать
краски и образы прошлого и относиться к духовным структурам
и превращениям, свойственным прежним мировым эпохам, как к
высшим стимулам нашей собственной духовности».

Указатель имен
Абу Сеид (Абу Сайд ибн
Аби-л-Хэйр) 93
Август Гай Юлий Цезарь
Октавиан
Августин Блаженный Аврелий
Авидий Кассий Гай
Аврелиан Луций Домиций
Аврелий Марк Антонин, имп.
Аддисон Джозеф
Адриан Публий Элий, имп.
Адриан VI (Адриан Флори),
папа
Айрер Якоб
д'Алансон Франсуа
Александр Македонский,
Александр Великий
Александр Север
Марк Аврелий
Александр I, рос. имп.
Александр VI (Родриго
Ленцуоли Борджа), папа
Алкивиад
Альба Альварес де Толедо
Фернандо
Альберони Хулио (Джулио)
Альбрехт Баварский,
Альбрехт IV Мудрый,
герцог Баварский
Альбрехт Прусский
Альморавиды, дин.
Альмохады, дин.
Альтханс Людвиг Карл
259,516
13, 54, 165
263
83, 280
260,262,263,268,269,514
453
146, 268
358, 381
395
384
184, 197, 201, 202, 206, 20*
283, 510
263, 279, 280
507, 508
318,331,333,442,516
111, 114,204
383, 386
403
381
350, 517
94
94
183
Альфонс I Великий, неапол. король
(Альфонс V Арагонский)
Амальрик Венский
(Амори Шартрский)
Амасис (Яхмос II),
египет. фараон
Аммиан Марцеллин
д'Амур Габриэль 387
Амурат (Мурад) II, тур. султан
Анжу, Анжуйская дин.
Анна Австрийская,
франц. королева
Ансельм
Антонель Пьер Антуан
Антоний Марк
Антонины, дин.
331
105
215
515
328
384
439
372
497
516
261, 262, 268
537

д'Антрег Эммануил Луи Анри
Апулей Луций
Арагонский дом
Арат
Арбогаст
Ариосто Лудовико
Аристотель
Аристофан
Арнд (Арндт) Иоганн
Арриан Флавий
Артемидор
Атол Уолтер
Аттила
Бабёф Гракх (Франсуа Ноэль)
Баварский дом
Бальб Михаил
Бальбоа
Барбару Шарль Жак
Барер, Барер де Вьёзак Бертран
Баркины, род
Бар-Кохба
Бароний Цезарь
Бастиан Адольф
Бах Иоганн Себастьян
Баязет (Баязид, Баязед) I
Молниеносный, тур. султан
Баязет (Баязид, Баязед) II,
тур. султан
Беверн, Брауншвейг-Беверн
Элизабет Кристина
Беза (Без) Теодор
Бейль Пьер
Бекет Томас
Бенедикт Анианский
Бернар Клервоский
Бернини Лоренцо
Бернхард, герцог
Саксен-Веймарский
Бетховен Людвиг ван
Бехайм (Бехам),
Бартель и Ганс Зебальд
Бийо, Бийо-Варенн
Жан Никола
Бисмарк Отто Эдуард
Леопольд фон Шёнхаузен
Блан Луи
Бландина Лионская
Богуслав XIV,
герцог Померанский
Боже Анна де
Боккаччо Джованни
Бокль Генри Томас
Болингброк Генрих
(Генрих IV, англ. король)
502
261
331
261
286
70, 336, 337
67, 201
25,510
454
514
261
323
272
473
419
301
см. Нуньес де Бальбоа В.
488
512
258
146, 278, 284, 285
388
510
415
224, 225
516
454
387
450
357
512
205
440
429
194
517
490, 494, 500
206
489
279
427
330
336
26,217
319
538

Бомонт Фрэнсис
Бонапарт
Бонивар Франсуа
Бонифаций VIII
(Бенедетто Гаэтани), папа
Борромео Карло
Босуэл Джеймс Хепберн, граф
Боэций Гектор
Боярдо Маттео Мария,
граф Скандиано
Браманте Донато д'Аньоло
Бранденбургский курфюрст
Брауншвейгский герцог
Бругш Генрих Карл
Брунеллески Фил и π по
Буало, Буало-Депрео Никола
Буасси д'Англ а Франсуа Антуан
Будда (Гаутама Сиддхартха)
Бурбоны, дин.
Бург Анна де
Буркхардт Якоб Кристоф
Бутл ер Вальтер
Буцер Мартин
Бэкон Фрэнсис,
Бэкон Веруламский
Вале нт Флавий
Валериан Публий Лициний
Валерий Максим
Валленштейн Альбрехт
Венцель Евсевий
Валу а, дин.
Ван Дейк Антонис
Василия
Везалий Андреас
Везалий Иоанн
Веласкес Родригес
де Сильва Диего
Великий курфюрст
Велисарий
Вергилий Марон Публий
Веспасиан Тит Флавий
Вико Джамбаттиста
Виктория,
королева Великобритании
Виллар Клод Луи де
Вилл-Дуглас
Вильгельм I, прус, король,
герм. имп.
Вильгельм I Молчаливый,
принц Оранский
Вильгельм III Оранский,
англ. король
73, 432
см. Наполеон I
347
333, 336
313
391
323
70, 336
193, 227
см. Георг Вильгельм
см. Карл Вильгельм Фердинанд
516
193
445
500
47, 280
168, 384, 408, 505
372
7-10, 233-246, 292, 381, 431, 455, 456,459,
464,514,516,518-520,523-536
429
517
149,412,432,450,509,510,514
302
280, 286
122
227, 423, 427-429
315,363,384
440
278
372
517
440
см. Фридрих-Вильгельм,
курфюрст Бранденбургский
287
68, 255, 514, 515
260, 263
411
200
520
см. Дуглас Вильям
430
200,206,313,388
202,447,449,454,519
539

Вильоме Никола
Винкельман Иоганн Иоахим
Висконти Джованни Галеаццо
Висконти Филиппо Мария
Вицелиус (Георг Витцель)
Вольтер (Франсуа Мари Аруэ)
Вольтман Карл Людвиг
Вольф Иеронимус
Габсбурги, дин.
(Габсбургский дом)
Гаджикурбанов Аслан Гусаевич
Гайдн Франц Йозеф
Галилей Галилео
Гама Васко да
Ганнибал
Ганс, маркграф (Иоганн I,
маркграф Бранденбург-
Кюстрина)
Гарпаг
Гартман Эдуард
Гастингс Вильям, барон
Гастон Орлеанский,
Гастон Жан Батист,
герцог Орлеанский
Гвиберт Ножанский
Гвиччардини Франческо
Гегель Георг Вильгельм
Фридрих
Геллий Авл
Гендель Георг Фридрих
Генрих V Ланкастер,
англ. король
Генрих VI Ланкастер,
англ. король
Генрих VII Тюдор, англ. король
(герцог Ричмонд)
Генрих VIII Тюдор,
англ. король
Генрих II Валуа,
франц. король
Генрих III Валуа,
франц. король
Генрих IV Бурбон,
Генрих Наваррский,
франц. король
489
182
331
331
350
119,275,412,413,454,520
344
372
154,315,316,362,407,419,431
100
189
185,411,514
339, 373, 374
258, 514
454
225
8,309,310,474,475,514,516,535
321
422, 423, 425, 438
151
331,337
12, 457
262
415
320
320
321
148, 364, 385, 387
316, 370, 384, 390, 392
385, 387
154,210,313,383,387,389,399,4
Генрих III, герм.
король и имп.
Генрих VI Гогенштауфен,
герм, король и имп.
Генрих Гогенцолерн, принц
Георг I, англ. король
Георг Вильгельм,
курфюрст Бранденбургский
105
209.
520
452
429
327
540

Георгий Победоносец
Гераклит Эфесский
Гердер Иоганн Готфрид
Геродот
Герсдорф Карл Фридрих Антон
Герман Вернер фон
Герц Иоганн Эйстах
Герцберг Густав Фридрих
Гесиод
Гесснер (Геснер) Конрад
Гёте Иоганн Вольфганг
Гефестион
Гиббон Эдуард
Гибрей
Гиз Карл (Шарль),
герцог Майеннский
Гиз Карл (Шарль),
кардинал лотарингский
Гиз Мария
Гиз Франсуа, герцог де
Гизы, род
Гизебрехт Фридрих Вильгельм
Беньямин фон
Глапион Жан (Иоганнес)
Глостер Ричард, герцог
Глостер Томас
Глюк Кристоф Виллибальд
Гоген цоллерн
Гогенштауфены
(Штауфены), дин.
Гомер
Гораций, Квинт
Гораций Флакк
Гоффруа Арман Бенуа Жозеф
Гош Луи Лазар
Гракхи, Тиберий и Гай, братья
Грант Улисс Симпсон
Грей, род
Гретри Андре Эрнест Модест
Григорий I Великий, папа
Григорий VII (Гильдебранд),
папа
Григорий Турский
(Георгий Флоренции)
Густав I Ваза, швед, король
Густав II Адольф, швед, король
Густав III, швед, король
Гюго Виктор Мари
Давид, царь иуд.
Давид Жак Луи
Дамиан
Даниель Джон Фредерик
Данте Алигьери
Дантон Жорж Жак
130
142
14,69
247, 514
9
403
301,302
67,215
372
190,344,473,508,512,513
208
218
162
387
379
см. Мария де Гиз
385
209, 382-384, 390, 392
244
344
см. Ричард III
319
189
см. Леопольд Гогенцоллерн
209, 327
18,58,69, 111, 139,219,374,513
122
497
203, 503
145
177
321
481
198, 206
105, 133, 205
116
350, 364
227, 399, 416, 423, 426, 427
477
434
99, 207, 355
165
см. Козьма и Дамиан
183
182, 336
489, 490, 492
541

Дарвин Чарлз Роберт
Дарий I, персид. царь
Дарили Генрих Стюарт
Де Бон и
Декандоль Альфонс
Луи Пьер Пирам
Декарт Рене (Картезий)
Дёллингер Иоганн Йозеф
Игнац фон
Демосфен
Демулен Камиль
Денк Ганс
Деций Гай Мессий
Квинт Траян
Джем (Гем), принц
Джонсон Бенджамин
Джотто ди Бондоне
Джустиниани Марино
Дидро Дени
Дильтей Вильгельм
Дингельштедт Франц
Диоген Лаэртский,
Лаэрций
Диодор Сицилийский
Диоклетиан Гай
Аврелий Валерий
Дион Хрисостом
Дионисий I Старший
Дионисий Галикарнасский
Д'Обинье Теодор Агриппа
Домициан Тит Флавий
Донат
Донно де Визе Жан
Дранов Александр Васильевич
Дрейк Эдвин Лорентин
Дуглас Вильям, граф
(Вилл-Дуглас)
Дугласы, шотл. род
Дюбуа Гильом
Дюма Матьё
Дюмурье Шарль Франсуа
Дюплесси-Морне Филипп
Дюран де Мейо Пьер
Дюрер Альбрехт
Дюрр Эмиль
Евгемер
Евгений IV (Габриэле
Кондолмиери), папа
Евгений, рим. узурпатор
Еврипид
Евсевий Кесарийский,
Евсевий Памфил
Евтидем
Екатерина II, рос. имп.
470, 475
101, 247
391
27
167
450,514
292, 293, 352
111
487, 498
349, 365
279, 286
516
432
97
363
74,414
527
519
255
99,514
260,263,269,286,515,
266, 268
159
257
387
84,262,264,319
54
384
13
183
323
323
403
201, 502
492
387
500
356, 357
10
509
333
286
190
124,278-280,515
162
465
516
542

Екатерина (Катерина) Медичи,
франц. королева
Елизавета I Тюдор (Елизавета
Английская), англ, королева
Елизавета Риверс,
англ. королева
Жаккар Жозеф Мари
Жанна д'Арк
Жозеф, отец (Франсуа
Леклерк дю Трамбле)
Жуан (Иоанн) III,
порт, король
Заратушра (Заратустра,
Зороастр, Зардушт)
Зибель Генрих фон
Зиновия, царица
Зихарбаал
Зосим
Иван IV Грозный
Игнатий св.
Иероним Блаженный, Иероним
Евсевий Стридонский
Изабелла Кастильская
Иктин
Иларий Пиктавийский
(Иларий из Пуатье)
Иларион Великий
Иннокентий III
(Лотарио ди Сеньи), папа
Иннокентий XI (Антонио
Факинетти), папа
Иоанн Златоуст (Хрисостом)
Иоганн Постоянный (Твердый),
курфюрст Саксонский
Иоганн Георг I,
курфюрст Саксонский
Иосиф II, австр. эрцгерцог,
имп.
Ипполит
Ирина, виз. имп. 301
Ириней Лионский
Ирод I Великий
Итобал, тирский царь
Йенкен
Йорки, дин. 320, 321
Кавур Камилло Бенсо
Калигула Гай Юлий Цезарь
Кальвин Жан
Кальдерон де ла Барка Педро
Камбис (Камбиз) II,
персид. царь
Камерариус Иоахим
Камоэнс Луиш ди
КаннингДжорж
209, 382, 384, 386
313,384,386,390,392
320
183
424
424
378
100
224, 244, 267, 268, 513
277
511
289
451
см. Лойола И.
54
208, 337, 363
192
54
509
54, 105, 107, 205, 304
444, 445
418
355
429
465, 512
285
285
197
511
503
172
265
196, 340, 354, 355, 368-
188, 190
53
372
313, 372-374
168, 170
543

Каракалла Марк Аврелий
Антонин (Септимий
Бассиан)
Караффа
Карл Великий, франк.
король и имп.
Карл I Стюарт, англ. король
Карл II Стюарт, англ. король
Карл VII Валуа, франц. король
Карл VIII Валуа, франц. король
Карл IX Валуа, франц. король
Карл V Габсбург, имп.,
исп. король (Карлос I)
Карл VI Габсбург, австр.
эрцгерцог, имп.
Карл X Густав, швед, король
Карл XI, швед, король
Карл XII, швед, король
Карл Мартелл
Карл Смелый,
герцог Бургундский
Карл IV, герцог Лотарингский
Карл Вильгельм Фердинанд,
герцог Брауншвейгский
Карлейль Томас
Каролинги, дин.
Карраччи, Агостино,
Аннибале и Лодовико
Картезий
Катилина Луций Сергий
Квинтилиан Марк Фабий
Кеплер Иоганн
Кёприли, род
Кесслер Иоганнес
Кинэ Эдгар
Киприан Фасций Цецилий
Кир II Великий, персид. царь
Кирилл Иерусалимский
Клавдиан
Клавдий II Марк Аврелий
Готский (Готик)
Кларенс Джордж (Георг),
герцог
Клеман Жак
Климент VIII (Ипполит
Альдобрандини), папа
Клисфен
Козьма и Дамиан, братья
Колиньи Гаспар де Шатийон
Колло д'Эрбуа Жан Мари
Колумб Христофор
Колумелла Луций
Юний Модерат
263, 268
см. Павел IV
70, 83, 101, 105, 117,124, 133, 197, 207, 210,
234,235,239,296-298,327,511
433, 435, 494
158,449
325
151,325,330-333
383, 384
316,338,360-364,377,389,425
454
441
407, 477
407
201
313, 323, 324
438
492
122
37, 133
440
см. Декарт Р.
145
334
185
408
341
8, 494, 508
285
101,247
47
289
269
320
385
387
255
130
313,383,384
500
184, 338
514
544

Кольбер Жан Батист 87, 409, 519
Коммин (Комин) Филипп де 325, 331
Ком мод Луций Элий Аврелий
(Марк Антонин Август) 83, 263, 268, 279
Комнины,дин. 104,227
Конде Генрих 1 де Бурбон,
принц 383
Конде Людовик (Луи) II де Бурбон,
принц (Великий Конде) 437, 438
Конрад III Штауфен,
герм, король, имп. 210
Конрад IV Штауфен,
герм, король, имп. 210
Конрадин Швабский Штауфен 210
Константин I Великий
Флавий Валерий 56, 101, 103, 124, 146, 207, 260, 265, 270,
279, 284, 286, 296
Контарини Гаспаро 363, 376, 377
Коперник Николай 55, 185, 372
Копроним, Константин V
Копроним, виз. имп. 104
Корнель Пьер 440
Коррёджо (Аллегри) Антонио 228, 337, 440
Кортес Эрнандо 184, 338
Кранах Лукас Старший 341
Криспин и Криспиниан,
братья 130
Кристиан (Христиан) II, дат.,
норв., швед, король 364
Кристиан (Христиан) IV, дат.,
норв. король 427
Кромвель Оливер 160-162, 197, 203, 433-436, 449
Кромвель Томас 364, 365, 384
Ксенофонт 114
Ксеркс I, персид. царь 53
Лабрюйер Жан де 186
Лагарп Фредерик Сезар де 503, 504
Лазоль Петер Эрнст фон 8, 20, 46, 58, 140, 142, 148, 508, 509
Лаинес Диего 378
Лайард (Лайярд, Лэйард)
Остин Генри 184
Ламарк Жан Батист 485
Ламартин Альфонс
Мари Луи де 148
Ланг Генрих 348, 516
Ланг Пауль 351
Ланкастер Генрих 319
Ланкастеры, дин. 320
Лафайет Мари Жозеф 485
Лафатер Иоганн Каспар 480
Лев III Исавр (Сириец,
Сирийский), виз. имп. 104, 301-303
Лев V Армянин, виз. имп. 301
Лев X (Джованни Медичи), папа 333, 343
545

Лев XIII (Джоакино Печчи),
папа
Лейбниц Годфрид Вильгельм
Лео Генрих
Леонардо да Винчи
Леопольд Гогенцоллерн-
Зигмаринген
Лерма Гомес де Сандоваль-и-
Рохас Франсиско
Лодовико Моро
Лойола Игнатий
Лопес-де-Рекальдо
Лотарингский герцог
Лувуа Франсуа Мишель
ле Телье де
Луи Наполеон
Луи Орлеанский
Луи Филипп, франц. король
Луини Бернардино
Лукиан
Людовик XI Валуа,
франц. король
Людовик XII Валуа,
франц. король (Луи Орлеанский)
Людовик XIII Бурбон,
франц. король
Людовик XIV Бурбон,
франц. король
22,410,411
143
228, 337
175
416
см. Сфорца Лодовико
375-378
см. Карл IV
446
см. Наполеон III
см. Людовик XII
169, 200, 501
337
261,
262, 265
323,324-326,330,355,516
325, 326, 332
422, 423
Людовик XV, франц. король
Людовик XVI, франц. король
Людовик XVIII, франц. король
Люксембурги, дин.
Лютер Мартин
38, 87, 88, 126, 210, 214, 332, 352, 386, 400,
403, 407, 409, 414, 422, 438, 443, 445-447,
519, 533
332
201, 485, 488, 492, 494, 495, 501, 502
501
327
15, 196, 318,339-345,349-351, 353-355, 357,
359, 365, 368, 369, 371, 375, 385, 517, 518
Мавр Субиакский
Мазарини Джулио
Майеннский герцог
Македонская дин.
Макиавелли Никколо
Максимилиан I Габсбург,
австр. эрцгерцог, имп.
Максимилиан II (Макс)
Эммануил,
курфюрст баварский
Мандело Франсуа
Мануэль I Великий,
порт, король
Манюэль Луи Пьер
Марат Жан Поль
Марий Гай
Марино Джамбаттиста
Мария Стюарт, шотл. королева
22
399, 438, 439
см. Гиз Карл
104
208,213,331,337
363
443
383
338
490
465, 489, 490
145, 146, 156, 197.
440
389-392
259
546

Мария I Тюдор (Кровавая),
англ. королева
Мария де Гиз, шотл. королева
Мартен Анри
Мартин Турский
Мартуницци Георг
Масинисса, царь Нумидии
Матиас фон Кемнат
Маццини (Мадзини) Джузеппе
Мегюль (Меюль)
Этьенн Никола
Медичи, род
Медичи Джулиано,
герцог Немура
Медичи Екатерина
Медичи Козимо I,
великий герцог
Медичи Лоренцо Урбинский
Медичи Франческо
Меланхтон (Шварцэрд)
Филипп
Мелетий
Менее (Мен, Мина), фараон
Менцель С.А.
Меркатор (ван Кремер) Герард
Меррей Джеймс Стюарт, граф
Мессинджер Филип
Меттерних, Меттерних-
Виннебург Клеменс
Микеланджело Буонарроти
Миконий Освальд
Мильтиад
Мильтон Джон
Мио Жак Франсуа
Мирабо Оноре Габриель
Рикети, граф де
Митридат VI Евпатор
Мнесикл
Молинос Мигуэль
Моммзен Теодор
Монк Джордж
Монморанси, род
Монморанси Анн де
Монпансье Анна Мария Луиза
Монтан
Монтень Мишель де
Монтескье Шарль Луи
де Секонда
Монти Винченцо
Монтовано Баттиста
Мор Томас
Мориц Оранский (Нассауский)
Мориц, курфюрст Саксонский
Моро Жан Виктор Мари
362, 392
389, 390
330
377
385
258
516
370
481
329, 336, 420
333
см. Екатерина Медичи
156
333
156
345, 348, 385,
285
14,36,252
517
372
391
432
506
188, 193, 227,
354, 355
513
440
502
197,484,485,
145,259
192
444
264
161
383
361,362
438
278, 285
186,313
479
165
336
313
389,418,512
362, 518
203
517,518
228, 337, 440
491
547

Моцарт Вольфганг Амадей
Муратори Лудовико Антонио
Мурильо Бартоломе Эстебан
Мухаммед
Мюллер Иоганнес фон
Мюнстер Себастьян
Мюнцер Томас
Наварра
Найтон
Наполеон I Бонапарт
Наполеон III, франц. имп.,
Луи Наполеон Бонапарт
Нарбонн, Нарбонн-Лара Луи
Мари Жак Амальрик
Неккер Жак
Нерва Марк Кокцей
Нери Сан Филиппо
Нерон Клавдий Цезарь
Нибур Рейнгольд
Никифор
Николай V (Томазо
Парентучелли), папа
Ницще Фридрих
Новациан,антипапа
Нокс Джон
Нуньес де Бальбоа Васко
Нуреддин
Ньютон Исаак
Овидий Публий Назон
Ожеро Пьер Франсуа Шарль
Оке Петер
Октавиан
Олбени Александр Стюарт,
герцог
Олденбарневелт Ян ван
Омейяды, дин.
Ориген Александрийский
Орлеанский дом
Орлеанский герцог
Орсини Феличе
Османы,дин.
Отман Франсуа
д'Отрант Жозеф Фош, герцог
Оттон I Великий, герм.
король, имп.
Оттон ы
Оттон Фрейзингенский
Павел III (Александр Фарнезе),
папа
Павел IV (Джованни Пьетро
Караффа), папа
Павел Самосатский
188, 194
22
440
140, 196, 198, 277, 285, 290-294, 300, 304,
434, 435, 509
504, 520
348, 372
350, 354
см. Генрих IV Бурбон
369
38, 126, 153, 160, 199-203, 209, 332, 466-
468,472,488,500-508,510
127, 160, 161, 171-174,513,515
492
485
263, 269
388
83, 146,515
508
299
227, 333
9
285
390
338
294
411
514
503
503, 504
см. Август Октавиан
323
418
94
279
331
см. Филипп Эгалите
173
316
384
494
105, 299
327
47, 166
377
376,377,379-381,390,392
124, 277, 279, 280, 285
548

Павсаний
Палеологи, дин.
Пальмерстон Генри
Джон Темпл
Панталеон Генрих
Парацельс (Филипп Ауреол
Теофраст Бомбаст фон
Гоген гейм)
Патрокл св.
Паули Рейнгольд
Пахомий Великий
Пенц Георг (Йорг)
Перикл
Персей, македон. царь
Пертинакс Публий Гельвий
Перуджино (Ваннуччи) Пьетро
Петр I Великий
Петр Амьенский (Пустынник)
Петрарка Франческо
Пигмалион, тирский царь
Пий II (Энеа Сильвио
Пикколомини), папа
Пий IV (Джованни Анджело
Медичи ди Мариньяно),
папа
Пий IX (Джованни Мариа
Мастаи Феретти), папа
Пикколомини Октавио,
герцог Амальфи
Пиндар
Пипин Короткий
Пипиниды, дин.
Пиркхеймер Виллибальд
Пирр, царь Эпира
Писарро Франсиско
Писистратиды, род
Пифагор Самосский
Плавт Тит Макций
Плантагенеты, дин.
Платон
Плотин
Плутарх
Полибий
Полтро Жан де
Помбал Себастьян Жозе ди
Корвалью-и-Мелу,
маркиз де
Померанский герцог
Помпеян Клавдий, рим. имп.
Понтано Джованни
Пофин Лионский
Прево-Парадоль
Люсьен Анатоль
Преен Фридрих фон
261,266,268,511,514
300
170
372
372
280
320
377
517
111, 159,204,214,219
83
83, 146, 263
139
81, 180, 196, 197,400,408,451,
153
336
511
333
379, 380
127
429
68,69
289, 290
117,290
350
258, 441
184
82, 255
81
73
319,321,430
114, 115,184
508
514,516
82, 83, 258, 268
385
480
см. Богуслав XIV
263
335
279
8,201,202,513
236, 238
,452
549

Псамметих I, египет. фараон
Пульчи Луиджи
Пьетро да Кортона
(Берреттини)
Рабле Франсуа
Рабоданг
Радагайс, вождь
Ранке Лепольд фон
Рафаэль Санти
Рейхлин Иоганн
Рембрандт Харменс ван Рейн
Ремюза Клер Элизабет
Жанна, графиня де
Ренан Жозеф Эрнест
Риверс Елизавета
Риверсы, род
Риккерт Генрих
Ричард II Плантагенет,
англ. король
Ричард III Йорк, англ. король
(герцог Глостер)
Ричмонд Генрих
Риччо (Риччио) Давид
Ришелье Арман Жан
дю Плесси
Робеспьер Максимильен
Мари Исидор де
Рубенс Питер Пауль
Руссо Жан Жак
Рюи Гомес де Сильва,
принц Эболи
Рюмелин Густав
Саади (Муслихаддин Абу
Мухаммед Абдаллах)
Савойский дом, Савойская дин.
Савонарола Джироламо
Сакровир Юлий
Саксонский курфюрст
Салическая
(Франконская) дин.
Сальмерон Альфонсо
Саннадзаро Якопо
Сасаниды, дин.
Себастьян I, порт, король
Север Антонин
Сеймур Эдуард,
герцог Сомерсет
Селье
Сен Жюст Луи Антуан Леон де
Сен Поль Луи де Люксембург,
граф де
510
336
440
25,313,511
332
288
235,244,511,516,526,527
184, 188,228,337
350
440
506
8, 43, 45, 163, 165, 169, 214, 275-277, 287,
514
см. Елизавета Риверс
321
525
319
207, 320-322
см. Генрих VII
391
156, 200, 326, 332, 399, 417, 422-426, 439,
444
197, 321, 490, 497, 498-500, 516
188,440,518
33,64, 119, 152, 163, 275, 370, 410,469,473,
479, 482, 498
386
73, 394
394, 512
363, 384, 420
330
146
см. Иоганн Георг I
327
378
335
51,65, 101, 148,268,285,290,293
314, 374
265
390
267
197,473,500,512
326
550

Сент Андре Жан Бон
Септимий Север Луций
Сервет Мигель
Сесил Уильям, барон Бёрли
Сидни (Сидней) Филип
Сиейес (Сьейес, Сийе)
Эмманюэль Жозеф
Симон Маг
Сисмонди, Сисмонд де Жан
Шарль Леонар
Слейдан Иоганнес
Соломон, царь
Солон
Софокл
Спенсер Эдмунд
Спиноза Бенедикт
Стен Ян
Стилихон Флавий
Стирлинг, Стирлинг-Максвелл
Уильям
Страбон
Стюарты, дин.
Сулейман II, тур. султан
Сулла Луций Корнелий
Сфорца, род
Сфорца Лодовико Моро
Сципион Публий Корнелий
Африканский Старший
Сципионы, Публий Корнелий
Африканский Старший,
Публий Корнелий Эмилиан
Африканский Младший
Сюлли Максимилиан де Бетюн,
барон Рони
Тамерлан
Тассо Торквато
Татиан Ассириец
(Ассирианин)
Тацит Публий Корнелий
Теодорих (Теодерих) Великий,
король остготов
497
263
369
393
393
486, 494
284
420, 421
372
99
216
28, 190
393
450
97
289
518
266, 514
316,322,323,392,430,432,
398
197, 259
331
331,335
372
258
387
см. Тимур
313,440
515
23, 195, 250, 284
198
Тереза Авильская (Тереса Санчес
де Сепеда-и-Аумада)
Теренций Публий Афр
Тиберий Клавдий Нерон
Тигран II Великий, армян, царь
Тимур (Тамерлан)
Тит Квинкций Фламинин
Тит Флавий Веспасиан
Тициан, Тициано Вечеллио
Токвиль Алексис де
Толедо Франческо
Томазий Кристиан
Траян Марк Ульпий
313
73
146
259
112, 196,224,272,533
258
225
228, 337, 440
520
388
412
84, 260, 268
447
551

Трейяр Жан Батист
Трог Помпеи
Тугут Франц де Паула фон
Тьер Адольф
Тэн Ипполит Адольф
Тюдор, Генрих Ричмонд
Тюдоры
Уолси (Вольсей) Томас
Урбан II (Отгон Остийский),
папа
Урбан VIII (Маффео
Барберини), папа
Фабр Д'Эглантин Филипп
Франсуа Назар
Фарель Гильом
Фарнезе, род
Фатимиды, дин.
Фелициссим
Фемистокл
Феодосии I Великий Флавий,
рим. имп.
Феодосии II, виз. имп.
Фердинанд I Габсбург, австр.
эрцгерцог, имп., чеш.
и венгр, король
Фердинанд II Габсбург,
австр. эрцгерцог, имп.
Фердинанд II Арагонский,
Фердинанд Католик,
Фердинанд V в Каталонии,
Фердинанд II в Сицилии,
Фердинанд III в Неаполе
Фердинанд Неаполитанский,
Фердинанд II Бурбон,
король обеих Сицилии
Фердинанд Испанский,
кардинал-инфант
Ферранте, Фердинанд I
Арагонский, неапол. король
Феррериус Иоганн
(Феррерио Джованни)
Фёрстер Фридрих
Фидий
Филипп I Араб Марк Юлий Вер,
Филипп Аравитянин
Филипп V, македон. царь
Филипп II Габсбург,
исп. король
Филипп III Габсбург,
исп. король
Филипп IV Габсбург,
исп. король
Филипп II Август,
502
255
504
507,514
495, 497
см. Генрих VII
319,322,386,391,
364
105, 304
416, 423
512
368
420
224
285
204
92, 101, 124,301
56
362,379,381,385
415,427-429
208,331,337,363
172
428
331,333
323
429
18, 111, 139, 184
' 279
258
126, 200, 332, 377,
389, 399, 416, 533
416
416
392,430,431
379, 380, 38:
552

франц. король
Филипп IV Красивый,
франц. король
Филипп III Добрый,
герцог Бургундский
Филипп Эгалите, Луи Филипп
Жозеф, герцог Орлеанский
Фирдоуси Абулькасим
Флавии, дин.
Фламинин Тит Квинкций
Флетчер Джон
Флор
Фома Аквинский
Франк Себастьян
Франциск I Валуа,
франц. король
Франциск, дофин (Франциск II
Валуа, франц. король)
Франциск Ксавер
Фрейтаг Густав
Фридрих I Барбаросса
(Штауфен),
герм, король, имп.
Фридрих II Штауфен,
герм, король, имп.
Фридрих III Габсбург,
герм, король, имп.
Фридрих II Великий
(Гогенцоллерн), прус, король
Фридрих I Датский
Фридрих-Вильгельм, курфюрст
Бранденбургский,
Великий курфюрст
Фукидид
Халоандер Грегор
Ханслик
Хафиз (Гафиз, Хафез)
Шамседдин Мохаммед
Хелэм Генри
Хибрей
Хименес де Сиснерос
Франсиско
Хирамиды, род
Хлодвиг ILфранк, король
Хормайр Иозеф фон
Хродеганг
Хуан Австрийский
Хуана Безумная
Цвингли Ульрих (Хульдрейх)
Цезарь Гай Юлий
Цельтер Карл Фридрих
Цицерон Марк Туллий
325
87, 106
324
485
93
264
258
73
146
510,518
166, 345, 512
107,316,334,360-362,
390
518
63
210,515
86, 210
327
39, 197, 200, 407, 430,
477, 520
364
430
28, 115, 151, 155
372
318
394
453
213, 508
255, 342
511
207, 289
504
512
518
362
349, 353, 356, 359, 360,
83, 145, 160, 161, 197,
214,259,347,363,435
473
122, 334
371
, 453, 454, 458, 465,
369,517
202, 204, 206, 207,
553

Чингисхан (Темуджин,
Темучин)
Чуди Эгидий
Шампо
Шамфор Себастьян
Рош Никола да
Шаплен Жан
Шастелен Жорж
Шекспир Уильям
Шиллер Иоганн
Кристоф Фридрих
Шлёцер Август Людвиг
Шлоссер Фридрих Кристоф
Шопенгауэр Артур
Штауфены
Штейнбах Эрвин фон
Штехелин Феликс
Штумпф Иоганнес
Эдуард I Плантагенет,
англ. король
Эдуард II Плантагенет,
англ. король
Эдуард III Плантагенет,
англ. король
Эдуард ΐνίϊορκ, англ. король
Эдуард V Йорк, англ. король
Эдуард VI Тюдор, англ. король
Эйнгард (Эйнхард, Эгингард)
Эккехард фон Урах (Аура)
Элабагал, Гелиогабал (Цезарь
Марк Аврелий
Антонин Август)
Элигий Нойонский
Элизабет Шарлотта Орлеанская
Энгиенский (Ангиенский)
герцог, Луи Антуан Анри де
Бурбон, принц Конде
Энний Квинт
Эпаминонд
Эпикур
Эразм Роттердамский (Герхард
Герхардс) (Дезидерий)
Эргамен
Эри Альберт
Эри Якоб
Эсковедо Хуан де
Эсте, д'Эсте, род
д'Эстре Габриэль
Эсхил
Югурта, царь Нумидии
ЮдЛео
Юлиан Отступник,
Юлиан Флавий Клавдий
Юлиан Тарсянин (Тарсийский)
140, 141, 196,272,533
372
500
151
440
325
73, 182,313,394,413,432
188,344,429,513
514
7,38
8,67,412,470,510,527
см. Гогенштауфены
193
245
372
319
319
319
320, 321
320,321
322, 370, 386, 390, 392
234
303
268
130
520
505
509
101
262
357,517
99
10, 245
7, 236, 245
385
420
387
184, 190
259
356
286
515
554

Юлии, род
(Юлии-Клавдии, дин.)
Юлий II (Джулиано
делла Ровере), папа
Юнг
Юстин Марк Юнион
Юстингер Конрад
Юстиниан I Великий, виз. имп.
Яков I Стюарт, англ. король,
Яков VI в Шотландии
Яков II Стюарт, англ. король
Яков I Стюарт, шотл. король
Яков II Стюарт, шотл. король
Яков III Стюарт, шотл. король
Яков IV Стюарт, шотл. король
Яков V Стюарт, шотл. король
Яков VI Стюарт, шотл. король
Ясон,тиран
146, 262, 264
318
506
255
213
83,103, 198,263
322, 323, 392
449
322, 323, 389
322, 323, 389
322, 323, 389
322, 323, 389
389
см. Яков I, англ. король
159

Содержание
Размышления о всемирной истории
Предисловие издателя 7
I.Введение И
II. О трех силах 32
III. Рассмотрение шести обусловливающих моментов 77
1. Культура в ее обусловленности государством 78
2. Культура в ее обусловленности религией 91
3. Государство в его обусловленности религией 98
4. Государство в его обусловленности культурой 109
5. Религия в ее обусловленности государством 122
6. Религия в ее обусловленности культурой 129
IV. Исторические кризисы 140
Дополнения о происхождении
и особенностях сегодняшнего кризиса 167
Март 1873 г 175
V. Индивид и всеобщее (Историческое величие) 179
VI. О счастье и несчастье в мировой истории 213
Исторические фрагменты из наследия
Предисловие издателя 233
I. Древность
1. Древняя история и ее границы 247
2. О духовной необходимости изучения древней истории 248
3. О границах культуры и варварства 249
4. Почему сегодняшний «образованный человек»
уже не может понимать древних 251
5. Значение Египта для всемирной истории 252
6. Финикийцы как первые создатели полиса 254
7. О Карфагене 254
8. Афины 255
9. Рим и его всемирно-историческое предназначение 256
10. О Римской империи в первые два века нашей эры 261
II. Средневековье
11. О средневековье 270
12. О древнем христианстве 278
13. Христианство как религия мучеников 280
14. Об аскезе и ее месте 281
15. Распространение Никейского христианства 283
16. Церковь 283
17. Юлиан и надежда на восстановление язычества 286
18. Западноевропейское арианство и евреи 287
19. Распад Западной империи 288
20. Дело Хлодвига 289
21. Мухаммед как основатель религии и ислам 290
22. Деспотизм ислама 293
23. Ислам и его влияние 294
556

24. Два важнейших обстоятельства, значимых
для папства VIII века 296
25. Карл Великий 296
26. Норманны 298
27. Византия и ее призвание 299
28. К спору об иконах 300
29. О крестовых походах 303
30. Страсти и жертвы крестовых походов 305
31. К оценке позднего средневековья 305
III. Новая история с 1450 по 1598 годы
32. Период с 1450 по 1598 год и его оценка с позиций XIX века 307
Дополнение 317
33. Англия в позднем средневековье 319
34. О Ричарде III 320
35. О войнах Роз и о Шотландии 322
36. Бургундия 323
37. Карл Смелый Бургундский 324
38. Франция и идея унификации 324
39. Людовик XI 326
40. Германская империя при Фридрихе III 327
41. Османы 328
42. Республика Флоренция 329
43. О войне 1494 г 330
44. О папской власти 332
45. Италия и Европа, находящаяся за пределами Италии 333
46. Испания и Португалия 337
47. Начало Реформации: общие соображения 339
48. О Лютере .....341
49. О немецкой Реформации: ее причины
и духовные последствия 342
50. О Реформации: протестантизм и традиция. -
Нетерпимость нового учения 344
51.0 Реформации: обоснование так называемой
«духовной свободы» 346
52. О Реформации: массы, мотивы их поведения
и последствия совершенного. - Лютер 347
53. О Реформации: Власти - Конфискация имущества
и догматизация - Церковь и государство 349
54. Происхождение территориальных церквей 353
55. О Реформации, начиная с 1526: неизбежность цезарепапизма... 355
56. Реформация в наступлении: Реформация и судьба искусства .... 356
57. К вопросу о положении католической церкви:
непосредственное влияние Реформации 357
58. Цвингли и поздние времена Реформации 359
59. Карл V и Франциск I 360
60. О Карле V 361
61. Генрих VIII 364
62. Густав Ваза 364
63. Община избранных 365
557

64. О Кальвине 366
65. О протестантизме во Франции 370
66. Немецкая культура около 1555 года 371
67. О «Лузиаде» Камоэнса 372
68. О Контрреформации 374
69. Св. Игнатий Лойола 375
70. Иезуиты 377
71. Иезуиты и папство 378
72. Третий Тридентский Собор (1562-1563 годы) 379
73. Папы времен Контрреформации 381
74. О немецкой Контрреформации 382
75. Франция в 1542 году 382
76. После Варфоломеевской ночи 383
77. Убийство как вспомогательное средство 385
78. Своеобразие французского двора 385
79. О переходе Генриха IV в католицизм 387
80. Голландия 388
81. Мария Стюарт 389
82. О Елизавете Английской 391
83. «Век» Елизаветы 393
IV. История XVII и XVIII веков
84. Введение в историю XVII и XVIII вв. (1598-1763) 396
85. Характер XVI и XVII веков 414
86. Гугеноты при Генрихе IV 416
87. Гомаристы и арминиане 417
88. Европейские государства и общество накануне
Тридцатилетней войны 418
89. Италия в XVII веке 419
90. Ришелье 422
91. Положение Германии накануне Тридцатилетней войны 425
92. Шведы в Германии 426
93. Гибель Валленштейна 428
94. Великий курфюрст 430
95. Англия накануне Первой революции 430
96. Английское королевство и его задача 432
97. Кромвель 433
98. Фронда и французская аристократия 436
99. Фронда и Парижский парламент 437
100. О Мазарини 439
101. Стили в жизни и в искусстве около 1650 года 439
102. Шведы при короле Карле Густаве 441
103. Время безфаничного влияния княжеской власти 441
104. О Людовике XIV 443
105. Людовик XIV как патрон церкви 443
106. Дух униформизма во Франции и гугеноты 445
107. Людовик XIV накануне войны за Испанское наследство 446
108. О второй Английской революции 447
109. Английская защита от милитаризации общества 449
110. Характер XVII века 449
558

Ш.Россия 451
112. Англия со времен Георга I 452
113. Фридрих Великий 453
V. Революционный век
114. Введение в историю революционного века 455
115. Времена реформ, идущих сверху 475
116. Абсолютизм в северных странах 477
117. Об освободительной войне в Северной Америке 477
118. Англия 479
119.0 малых государствах 479
120. Закрытие Ордена иезуитов 480
121. Духовная атмосфера накануне 1789 г 480
122.0 духовном развитии в Германии и во Франции в XVIII в 481
123. О Руссо и его утопии 482
124. Политическая ситуация во Франции накануне Революции 482
125. Роковые обстоятельства, сопровождавшие
Французскую революцию 484
126.0Мирабо 484
127. Клир 486
128. Assemblée législative (Законодательное собрание) и клубы 486
129. О событиях 10 августа 1792 г 488
130. О сентябрьских днях 489
131. Появление Конвента: взгляд в прошлое и взгляд в будущее 490
132. О процессе над Людовиком XVI 494
133. Жирондисты и якобинцы 495
134. Всесилие партии, совершенно не щепетильной ни в чем 496
135. Как правительство становится невероятно сильным 497
136. Социализм? Коммунизм? 497
137. Глубинная суть Революции 497
138. Музыкальные идеи Руссо и разорение церкви 498
139. О Робеспьере 498
140. Перед 9 термидора (27 июля 1794 г.) 498
141. О взаимном истреблении революционными партиями
друг друга 500
142.0 18 фруктидора (4 сентября 1797 г.) 500
143. Бонапарт и 18 фруктидора 502
144. Как покоряются аристократия и князья 503
145. О вторжении французов в Швейцарию 503
146. Старый Берн: почему его ненавидят 504
147. О 18 брюмера (9 ноября 1799 г.) и о консульстве 505
148.0 Наполеоне 506
149. Наполеон и Русский поход 506
Примечания 508
Аслан Гаджикурбанов. Всемирная история
в представлении Якоба Буркхардта 521
Указатель имен. Составитель E.H. Балашова 537

Буркхардт Якоб
Размышления о всемирной истории
Корректор: E.H. Балашова
Компьютерная верстка В.Д. Лавреников
Оформление Ю.В. Балабанов
По издательским вопросам обращаться:
«Центр гуманитарных инициатив»
e-mail: unikniga@yandex.ru, unibook@mail.ru.
Руководитель центра Соснов П.В.
Комплектование библиотек, продажа в России и странах СНГ
000 «Издательство «Академический проект»:
111399, Москва, ул. Мартеновская д.З
Тел. (495) 305-37-02, e-mail info@aprogect.ru, http://aprogect.ru
Комплектование библиотек, оптовая продажа в Санкт-Петербурге
000 «Университетская книга-СПб»
Тел. (812)640-08-71, e-mail: uknigal@westcall.net
в Москве ООО «Университетская книга-СПб»
Тел. (495)915-32-84, e-mail: ukniga-m@libfl.ru
Розничная продажа в Санкт-Петербурге:
магазин «Книжный окоп»
В.О., Тучков пер., 11. Тел.: (812)323-85-84
Розничная продажа в Москве:
www.notabene.ru (495) 745-15-36
Подписано в печать 20.01.2013
Гарнитура NewtonTT. Формат 60x90 '/16. Бумага офсетная.
Усл. печ. л. 35. Уч.-изд. л. 35
Тираж 1000 экз. Заказ № 388
Отпечатано способом ролевой струйной печати
в ОАО «Первая Образцовая типография»
Филиал «Чеховский Печатный Двор»
142300, Московская область, г Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1
Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpk.ru, 8(495)988-63-87

Якоб Буркхардт (1818-1897)
швейцарский историк и теоретик
культуры, основоположник
культурно-исторической школы
в историографии.
Буркхардт анализирует основные
закономерности всемирно-
исторического процесса,
основополагающими факторами
которого он считал развитие государства
и духовной культуры.
Он анализирует религиозные
и социокультурные факторы
становления и функционирования
государства, которые
в их взаимодействии определяют облик
и судьбы каждой из великих
цивилизаций.