REINHARD LAUER

ИЗДАТЕЛЬСТВО

«ХУДОЖЕСТВЕН Н AH
ЛИТЕРАТУРА»

АЛЕКСЕИ СУРКОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ

Издательство
«Художественная литература»
Москва 1966

АЛЕКСЕИ СУРКОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
■

том
ТРЕТИЙ
РАССКАЗЫ
ОЧЕРКИ

Издательство
«Художественная литература»
Москва 1966

P2
С 90

Оформление художника
А.

ПОДИ.

ИЗД.

РЕМЕННИКА

ТАК МЫ РОСЛИ

Страницы жизни

ТАК МЫ РОСЛИ

Родился я 1(14) октября 1899 года в деревне Середнево, Рыбинского уезда, Ярославской губернии.
Деревни заволжской и зашекснинской стороны по
тракту Рыбинск — Пошехонье были разбросаны среди
смешанных лесов, клюквенных моховых болот, скуд­
ных нив и сенокосных лугов. Земля в наших краях
неласковая к земледельцу — суглинистая и супесча­
ная. И мало этой земли приходилось на одну крестьян­
скую душу. Поэтому искони наши края поставляли
отходников в Петербург, Москву и другие города
Российской империи. Отходом промышляло и все на­
селение нашей деревни. Были среди моих односельчан
старшего поколения и кузнецы, и портные, и пекаря,
и повара, и бакалейные приказчики, и «шестерки» —
официанты в ресторанах и трактирах, и крючники,
и люди всяких других профессий. И наша семья еще
с крепостных времен была оброчная, отходная. Пра­
прадед мой Захар, и прадед Никифор, и дед Помпей, и
отец Александр были «питерцами», стояли в стольном
7

граде Санкт-Петербурге за прилавками бакалейных
лавок, наживали добро не особенно щедрым хозяе­
вам, а горести своей незадачливой, неприкаянной жиз­
ни топили, по древнему русскому обычаю, в сивухе.
Недаром сказано у Некрасова, нашего земляка: «У каж­
дого крестьянина душа что туча черная — гневна,
грозна,— и надо бы громам греметь оттудова, крова­
вым лить дождям, а все вином кончается. Пошла по
жилам чарочка, и рассмеялась добрая крестьянская
душа!» Так они прожили на свете — и прадед, и дед,
и отец — не больше пятидесяти лет, не оставив после
себя ничего, кроме многочисленных своих чад, кото­
рых выбросили обстоятельства существования в бур­
ное житейское море, как слепых котят: выплывешь —
плыви, не выплывешь — тони.
Детские мои воспоминания населены стародавним
и для нынешних поколений — 'диковинным. Бабки на­
ши рассказывали нам, малым внукам, как ходили они
на барщину к господам помещикам Барковскому, Голохвостову, MHxànKOBy, как куражились над мужика­
ми барские бурмистры, как наши оброчные прадеды,
вернувшись с «чужой стороны», заработанные денеж­
ки сдавали барскому приказчику по оброчной статье,
а потом, до следующего похода на ловлю птицы сча­
стья, садились на хлеба своей любезной, обремененной
множеством голодных ртов, супруги. Я думаю, с пяти­
летнего возраста запал в мою голову рассказ сестры
моего деда, бабки Анны, о том, как выдавали ее в
крепостное время замуж. Привели шестнадцатилетнюю
девочку в Костино, в усадьбу, положил перед ней
бурмистр на стол две шапки — выбирай любую. А за
каждой шапкой два неизвестных чужих парня. Вы­
брала плачущая девочка одну шапку, а за шапкой
8

оказался дюжий конюх с барской конюшни Григорий.
А у Григория уже давно были дела со скотницей
Марьей. И в первую брачную ночь, когда отзвучало
горькое веселье, положил молодожен в постель слева
от себя нелюбимую, навязанную барской волей, не­
счастную девочку-жену, а справа — разлюбезную свою
Марьюшку.
Не понимали мы, малые, всю глубину трагедии,
заключенной в этой нехитрой старушечьей «сказке».
Но глаза у бабки Анны, когда рассказывала она нам
свою горькую жизнь, были такие скорбные, что зами­
рало и холодело сердце.
Когда я был маленький, в нашей деревне помеща­
лось волостное правление. «Святая троица» сельской
власти — волостной старшина маслодел Федот Егорыч,
пьянчуга и мздоимец волостной писарь Козырев и
урядник, фамилию которого никто не знал, но кото­
рого за огромный темно-сизый от пьянства нос все
называли «Железным носом», до зрительной ощути­
мости сохранилась в моей памяти до сих пор. Когда
мать или старая нянька Настя, умеряя наши шалости,
пугали нас: «Смотри, бог палкой убьет»,— мне всегда
казалось, что бог такой же бородатый, хмурый и сер­
дитый, как наш волостной старшина, и, даже увидев
в куполе церкви изображение лежащего на облаках,
как на пуховиках, бога Саваофа, чистого, расчесанно­
го, розово-добродушного старика, я кощунственно не
поверил в него, не расстался со своим богом — Фе­
дотом.
Детство мое было так далеко, что в памяти сохра­
нилась даже картина публичной экзекуции при волост­
ном правлении. Одна старуха пожаловалась в суд на
своего непокорного беспутного сына. Волостной суд
9

присудил научить его уму-разуму и почитанию роди­
телей посредством пятидесяти розог. Как сейчас,
помню шумную толпу перед крыльцом волостного
правления. Старики, бабы, ребятишки. Волостной
судья с золоченой цепью на шее. Урядник. Другое на­
чальство. На скамейке лежит с задранной рубашкой
и спущенными портками, привязанный «для порядка»,
рыжеголовый парень. Двое десятских по очереди поло­
суют его спину размоченными в воде розгами. Парень
орет, мотает головой, плачет и сквернословит. Розги
свистят, а на спине и мягких частях множатся и мно­
жатся багровые рубцы.
В этом мраке сельского существования, тупого и
беспросветного, только иногда оживляемого появлением
«питерцев», всегда шумных, всегда под хмельком, или
появлением занятных нищих и прохожих, школа яви­
лась как бы воротами в иную, невиданную жизнь.
Хотя мать моя в школе не училась и самоучкой коекак приладилась писать и читать, от грамотных ли
теток, от старших ли ребят-школьников, выучился
я читать раньше, чем пошел в школу. И когда сел за
парту первого класса, старую парту, исполосованную
надписями многих поколений моих предшественников,
мог медленно, но без запинки прочесть первую в жиз­
ни книжку «Пчелка-мохпатка» и рассказ про Филиппка из школьной книжки. Знал я к тому времени
массу слышанных от старух сказок и всяких историй
и даже запомнил кой-что из «Бориса Годунова», ко­
торого однажды зимой читал в нашей избе бабам
загнанный в деревню безработицей сосед Михайло
Жуков.
Школа навсегда пристрастила к книге и вывела
меня в большой мир из маленького, кончавшегося на
10

нашем выгоне, деревенского мирка. Пусть в тогдаш­
ней школе были ненужные строгости и самодурство
нашего законоучителя, сердитого отца Алексея, кото­
рый мог бить ребенка линейкой по рукам и голове.
Пусть иногда за шалости и невнимание ставили
«столбом», «в угол», и на колени, и даже выгоняли из
класса, деревенская школа со всем — с товарищами,
с учительницами и учителем Иваном Ивановичем
Нагорным, который и ныне здравствует и еще недавно
учил в стенах той же школы поколение наших вну­
ков,— осталась для меня светлым оазисом в темной,
часто голодной, всегда омраченной молчаливой тоской
одинокой матери, детской моей жизни. Там добрые,
умные люди пристрастили меня к чтению, дали ма­
лые, но важные в трудовой жизни человека зачатки
знаний, а главное, растравили в детской душе жажду
познания мира, неистребимую, неутолимую любозна­
тельность и, что, может быть, определило и мой жиз­
ненный путь, помогли полюбить чудесную музыку рус­
ской певучей речи — такой, как она звучит и перели­
вается тысячами тонов и оттенков в стихах Пушкина,
Лермонтова и самого любимого поэта моего детства —
Николая Алексеевича Некрасова. С книжкой Некрасо­
ва, подаренной за «отличные успехи» в нехитрых
науках, и перешагнул я порог нашей старой школы в
нелегкую «взрослую» жизнь. Четыре класса сельской
школы только разбудили жажду знания. Но по исста­
ри установленному обычаю, как было с дедами и от­
цами, надо было в новом круге повторять их жизнен­
ный путь. Трех мальчуганов из трех соседних
деревень, сверстников и «однокупельников» (в один
день крестили), посадили на нанятую за целковый
подводу и отвезли в уездный Рыбинск на вокзал.
11

Купили нам по взрослому билету (шесть рублей два­
дцать копеек), дали по полтиннику в руки, поплакали,
попричитали на перроне и в вагоне и отправили «на
чужую сторону», унеся домой глухую, как ночь, ма­
теринскую печаль.
Шесть с половиной лет прожил я «на чужой сто­
роне», «в чужих людях», в холодном и каменно-рав­
нодушном к малой моей судьбе столичном Санкт-Пе­
тербурге. Переходил от хозяина к хозяину, менял
профессии, был много бит физически и унижен мо­
рально, пока над холодным этим городом не прошумел
огненный ветер Великого Октября. Тогда обрел я
вместе с миллионами моих сверстников и соотече­
ственников самую благородную из всех профессий —
профессию строителя всеобщего человеческого счастья
на земле.
Работая на презренной должности «мальчика» в
мебельных магазинах, ученика в столярных мастер­
ских, цинкографского ученика, портового весовщика,
еще до революции прошел я первый курс универси­
тета ненависти к обществу, разделившему людей на
сытых и голодных, унижающих и унижаемых. Как-то
само собой получилось, что вскоре после Февраль­
ской революции я оказался в водовороте активной ре­
волюционной работы, в совете старост портовых рабо­
чих, в числе организаторов профсоюза, активных
помощников большевистской партии, а после Октября,
когда надо было защищать завоеванное, в 1918 году,
оказался на фронте. Было боевое фронтовое крещение
огнем, был горький, наполненный тысячами смертей
и немыслимыми страданиями год плена у белоэстонцев. Опять была армия, борьба с кулацкими бандами
Антонова в Тамбовской губернии. На войне и в пле­
12

ну, увидев воочию звериную, бессмысленно жестокую
суть и обличие тех, кто кичился фальшивым званием
защитников культуры и человечности от большевист­
ского варварства и бесчеловечия, завершил я прохож­
дение курса «науки ненависти» к капитализму и
капиталистам, их помощникам и лакеям.
Около трех лет, после демобилизации из Красной
Армии, я прожил в деревне. Безуспешно пытался вы­
жать прожиточный минимум для пяти голодных ртов
из жалкого единоличного надела «на три четверти
души». Работал в волиополкоме, был избачом, волост­
ным политпросветоргапизатором, селькорствовал в
уездной газете, занимался публицистикой и сатирой
в масштабе волостной стенгазеты и даже, вынужден­
ный беспросветным хроническим безрепертуарьем,
писал пьески для драматического кружка. Годы, про­
веденные в послереволюционной деревне,— это острые
годы борьбы с поднимавшим в нэповские годы голову
кулачеством, самогонщиками, хулиганьем, годы окон­
чательного становления характера и познания разви­
тия революционной действительности у ее первоисточ­
ников.
В конце 1924 года взяли меня из деревни на ра­
боту в город. Был уездным политпросветчиком. Рабо­
тал на партийной агитпропской и комсомольской
работе. Редактировал комсомольскую газету. Незамет­
но для себя превратился сначала в профессионального
журналиста, а потом в профессионального литератора.
После работы в Рыбинске и Ярославле, будучи избран
на I съезде пролетарских писателей в правление и
секретариат РАПП, перебрался я на жительство и на
работу в Москву, где и живу до сих пор. Здесь я
окончательно профессионально оформился как литера­
13

тор, журналист. Здесь вышли моя первая и последую­
щие книжки стихов. Здесь я в 1934 году кончил
Институт красной профессуры. Здесь я два незабы­
ваемых года был помощником М. Горького в редакти­
ровании журнала «Литературная учеба». Из Москвы
трижды привелось мне уезжать в Действующую
армию: в 1939 году в сентябре — в освободительный
поход в Западную Белоруссию, в декабре — на фин­
ский фронт и в июне 1941 года — на Великую Оте­
чественную войну. В военные годы был фронтовым
армейским газетчиком и солдатским поэтом. После
Великой Отечественной войны я оказался среди тех,
кому выпала высокая честь бороться за мир со страниц
печати и с трибун разных международных собраний и
конгрессов защищать дело мира и дружбы между
народами. После войны побывал я во многих странах
мира — от знойных берегов Персидского залива до
шотландских берегов Атлантики. В памяти отложи­
лись тысячи человеческих образов, тысячи случаев и
эпизодов, «весомо, грубо, зримо» подчеркивающих и
выделяющих грани между миром, идущим в гору,
и миром, опускающимся все глубже и глубже в сумер­
ки исторического небытия, противящимся этой исто­
рической неизбежности и в своем сопротивлении
впадающим в опасное состояние буйного помешатель­
ства.
Несколько слов о своей литературной судьбе. Ког­
да я написал свою первую стихотворную строчку —
не упомню. Возможно, что еще в школе. Помню толь­
ко, что за чтение стихов наизусть (сказки Пушкина)
получил от учителя в подарок раздвигающийся ка­
рандашик. Когда жил в Петербурге, наш приказчик
Оськин, рыжебородый красавец, специалист в теории
14

и драчун и обидчик «мальчиков» на практике, посы­
лал меня каждый день покупать ему газеты. У газет­
чика, стоявшего на Невском, возле Публичной библио­
теки, покупал я для Оськина «Правду» и меньшевист­
ский «Луч». С опасностью получить потасовку за
опоздание я читал (в сквере около Михайловского
манежа) все доступное моему пониманию, что было
в этих газетах. На страницах «Правды» прочел я
впервые хлесткие, злые, понятные моему сильно уни­
женному и оскорбленному сердцу сатирические стихи
и басни Демьяна Бедного. На страницах же «Правды»
прочел я и первые стихи о рабочей жизни. Под влия­
нием этого написал сам несколько стихотворений,
подражающих стихам пролетарских поэтов, и послал
их в «Правду», с наивной верой в то, что вдруг на­
печатают! Стихи, однако, не напечатали, что умерило
мой пыл. А потом пришла война, наступили и в моей
маленькой жизни большие потрясения и перемены,
отодвинувшие на задний план упражнения в стихо­
сложении. Правда, и в предреволюционные годы пы­
тался я писать и стихи, и, кажется, рассказики на
военные темы, куда-то их посылал, и тоже безрезуль­
татно.
Уже через іполгода после Великой Октябрьской
революции, когда только что возникла в Петрограде
«Красная газета», написал я маленькое стихотворение
против мировой бойни и отослал, под псевдонимом
«А. Гутуевский», в редакцию новой газеты.
Трудно выразить словами то, что пережил я в ми­
нуту, когда, купив у газетчика номер «Красной газе­
ты», прочел на первой странице свои стихи. Как
всегда бывает с начинающими, после первого дебю­
та, обуянный стихотворным зудом, начал я писать
15

неудержимо много и посылать написанное в редакции.
Из того, что тогда было написано, около двух десят­
ков стихотворений были напечатаны в «Красной
газете». Работники редакции посоветовали мне свя­
заться с группой пролетарских поэтов петроградского
Пролеткульта. Но и посещения Пролеткульта, и мое
стихописание прервались на добрых пять лет осенью
1918 года, когда ушел я в Красную Армию. В армии,
и на фронте и в тылу, было не до стихов. Правда,
и тогда я пытался сочинять новые тексты на мелодии
старых солдатских песен и сочинил и пустил в обиход
среди товарищей по роте некоторое число частушек
на мотив популярного тогда «Яблочка».
Попытки писать стихи возобновил после окончания
гражданской войны, когда, работая избачом, я вынуж­
ден был обеспечивать злободневным материалом ре­
пертуар коллектива живой театрализированной газеты,
осовременивать репертуар волостного хора и разно­
образить содержание стенной газеты. Как-то так слу­
чилось, что вместе с селькоровскими заметками стал
я посылать в уездную газету стихи, и эти стихи стали
печатать. Совсем неожиданно для меня одно из по­
сланных в Рыбинск стихотворений оказалось напеча­
танным в московской «Правде», а потом московские
журналы «Молодая гвардия» и «Октябрь» тоже напе­
чатали мои стихи. В общем, получилось так, что в
1930 году была выпущена в Москве первая моя сти­
хотворная книжка «Запев».
• Со времени выхода первой книжки, за три с лиш­
ним десятилетия, богатые выдающимися исторически­
ми событиями, много пережито и довольно много напи­
сано. Братскому вниманию нашего великодушного
советского читателя обязан я тем, что общий тираж
16

моих стихов превышает полтора миллиона экземпля­
ров, а некоторые песни, написанные советскими ком­
позиторами («Конармейская», «То не тучи — грозо­
вые облака», і«Песня смелых», «Бьется в тесной печур­
ке огонь...», «Рано-раненько» и другие), стали все­
народно распевными песнями. Стихи мои переведены
на большинство языков народов СССР и на двадцать
четыре иностранных языка. Кроме стихов, пишу очер­
ки, критические статьи, активно участвую в литера­
турно-общественной работе, в движении сторонников
мира, несу депутатские обязанности как депутат Вер­
ховного Совета СССР.
Первая моя книга стихов была заявкой на боль­
шую тему Великой нашей революции. Этой теме
отдал я всю свою жизнь в литературе. Я писал о лю­
дях революции, ее творцах, защитниках ее завоеваний,
смелых и беззаветно преданных коммунистическому
будущему строителях социализма. Скажу по совести,
приблизился я к большому решению этой темы, выра­
жаясь военным языком, пожалуй, лишь на рубежи даль­
них подступов, хотя за годы своего существования в
литературе выпустил шестнадцать не повторяющих
одна другую книг стихов. То ли тема уж очень
громадна, то ли способности не очень велики, но живу
я в литературе с горьковатым чувством того, что
время идет, а большие и ясные слова о большом
и сложном времени пашем все еще не выплавляются
в сердце. И тем горше это чувство неудовлетворен­
ности, что огромное содержание эпохи, преобразившей
все историческое существование человечества, участ­
никами созидания которой выпало нам великое сча­
стье быть, еще не выражено в нашей поэзии, даже в
творчестве самых сильных, талантливых и любимых
17

народом, столь ярко, как должно быть изображено.
И чем больше живешь на земле, тем острее возникает
непреоборимая необходимость исповедоваться перед
современниками и перед будущим за изумительную,
невиданную по своей красоте судьбу поколения дела­
телей величайшей из социальных революций, славной
армии строителей коммунизма, к числу которых ты
имеешь высокую честь принадлежать, от имени кото­
рых выпало тебе счастье выступать в литературе.
Прозой ли, стихами ли обязаны мы, советские поэ­
ты, рассказать человечеству историю своего современ­
ника, деяния которого до основания потрясли мир.
1959

ДЕЛО БЫЛО ЗИМОЙ

Раскинулось море широко,
И волны бутуют вдали.
Товарищ, мы едем далеко,
Подальше от нашей земли.
Матросская песня

Мерно постукивали колеса на стыках рельс. Де­
кабрьская вьюга шуршит по крыше и стенкам теп­
лушки. Будто чьи-то шершавые руки обшаривают
мерзлое железо и дерево. В остывающей «буржуйке»
дотлевают угли. Вот они подернутся серой коркой
пепла, и меня придавит черная сажевая темнота. Нас
двое. Один молоденький, почти мальчик. Плохо греет
старая, не по росту большая шинель. Бешено, со зво­
ном бьется о ребра сердце. Другой — совсем взрослый и
совсем спокойный. Он лежит в углу на рогоже. Послед­
ний сон смежил его ресницы. Не шевельнет бровью,
не приоткроет век. Не привстанет. Не заговорит.
19

Так-то, товарищ Скворцов!.. А позавчера еще мы
собирались встречать новый год в Ревеле... Не вышло!
В Питере встретим новый год. Постелет тебе родной
город добрую постель на виду у всего мира, на широ­
ком Марсовом поле.
Мерно стучат колеса. Все толще и толще слой пеп­
ла. Едва различимо бледное, с синевой, лицо покой­
ника.
Чтобы отогнать подкатывающуюся - под сердце
жуть, пытаюсь петь:
РАСКИНУЛОСЬ МОРЕ ШИРОКО...

Голос хриплый, не пенье, а вой какой-то... Еще
жутче от этого чужого голоса... Тогда я начинаю вспо­
минать.
...Вместе обмундирование получали в каком-то
складе на Забалканском. Вместе в эшелоне мобилизо­
ванных питерских коммунистов ехали в Ямбург... Еха­
ли медленно. Ехать было скучно. Пел Скворцов старые
матросские песни. Рассказывал. Как на флот взяли.
Как на «Олеге» в Гавр ходили. Как избил в Гавре до
полусмерти мичмана — «дракона». Как дезертировал.
Все моря исколесил. Чуть ли не во всех портах Евро­
пы спину ломал под грузом на шатких пароходных
трапах. А в семнадцатом выплеснул его большой водо­
ворот событий через пять границ в Питер. Мешки в
порту таскал. С меньшевиками на собраниях грызся.
Юнкеров в Октябре разоружал. А когда партия сказа­
ла — на фронт надо! — встал грузчик Скворцов и ска­
зал: «Пиши меня первого!»
В Октябре сразу пришелся ко двору буйной разно­
племенной матросне. Спокойствием, мужеством своим,
20

простым и негромким, взял за сердце простых, подетски шумливых людей.
Мерно стучат колеса...
Весь день шел бой под деревней Иррамяе. К ве­
черу белые откатились на запад. Кухни задымили лег­
ким дымком. Люди собрались обедать. А к нам весто­
вой из штаба:
— Скворцов и Сурков к командиру отряда... на
носках!
Командир развернул двухверстку. Ткнул пальцем
в какую-то точку:
— Скворцов! Возьмешь душ двенадцать. Разве­
даешь мызу Лооп. Понюхай, сколько там их. А уходя,
попугай, чтобы аж всю ночь не легли спать. Да тебя
учить не надо... Идите.
Тринадцать темных фигур скользнули к околице и
утонули в темноте. В разведке каждый скрип по серд­
цу ножом режет, каждый куст человеком кажется. Лес
позади остался. Темный парк из мути проступил. Це­
почкой вытянулись.
— Ш-ш-ш. Стой...
В снег легли. Курки с предохранителей сняли. Гра­
наты у поясов ощупали... А впереди будто завозился
кто-то. И опять тихо. И шепот Девяткина из темноты:
— Давай, братва, помалу. Часового успокоили.
Поваленный забор. Парк... Плотина. Мельница во­
дяная. С лотка вода стекает. Уложил Скворцов один­
надцать бойцов цепью по насыпи. Шепотом распоря­
дился:
— Замещает меня Девяткин. До возвращения ле­
жать смирно. Шум пойдет — стреляй. Наседать бу­
дут — нас не ждать, подняться к своим. Гранаты зря
не изводить. Пошли, Сурков.
21

Шли медленно, выверяли каждое движенье. Мино­
вали какую-то службу. Двухэтажный дом за службой,
все окна темные, только посредине во впадине —
свет. Переползли цветник, занесенный снегом. Ползком
по цоколю — к впадине. Совсем медленно. Совсем бес­
шумно. Во впадине большое многостворное венециан­
ское окно. Прижались к углу, в тени, друг к другу.
Прислушались. За углом совсем близко человек ходит,
покашливает, подошвами по мерзлому снегу скрипит.
Стекла окна заметены морозным узором, только по
бокам узенькие, чистые полоски. Хоронясь в простен­
ке, Скворцов прильнул глазом к стеклу. Закоченевши­
ми пальцами отстегнул от пояса гранату. Граната
тяжелая, немецкая, с длинной метательной рукояткой.
Тронул меня за плечо, потянул вверх. Я взглянул в
комнату. Большая дворянская столовая. По стенам
высокие панели темного дерева. Оленьи и лосевые
рога над панелями. В глубине камин. Широкий стол
посредине. За столом офицеры — человек семь-восемь.
Кители расстегнуты. Портупеи с револьверами на чай­
ном столике кучей свалены. Не то поздний обед, не то
ранний ужин. И так они близко, что не по себе де­
лается. Скворцов меня плечом оттеснил и гранату
занес на широкий взмах. Размахнулся и застыл... Ча­
совой за углом подошвами по снегу скрипит. Глухие
голоса сквозь стекла просачиваются. А Скворцов мед­
лит. Долго, нехорошо медлит. Я его за полу бекеши.
Свободной рукой он мне плечо стиснул: «молчи, мол»...
Молчу... А время идет, чтобы ему пропасть! И часовой
как будто совсем над ухом кашляет. Еще шире раз­
махнулся Скворцов. Жду — вот сейчас зазвенят раз­
битые стекла и знакомый, тупой гул взрыва и крик...
А он все не кидает... Уж не рехнулся ли парень?
22

В чем дело? А тут задребезжало битое осыпающееся
стекло. И хриплый, совсем не как у людей, многоголо­
сый вопль в комнате. И нет взрыва... Не разорвалась,
проклятая!
Скворцов вырывает у меня жестяную «бутылку»,
бросает в окно. И, не дожидаясь разрыва, на оторопе­
лый крик часового:
— Сейса... курат...1—бьет из карабина, не целясь.
Выстрел тонет в грохоте разорвавшейся гранаты. На­
угад отскакиваем по диагонали за огромное дерево,
стоящее перед боковым крыльцом. Распахивается
дверь, и в освещенном квадрате, как на белом экране,
силуэт человека. Скворцов бьет с руки. Фигура поша­
тывается и падает лицом вперед. За ней вырастает
вторая. Бьем оба почти в одно время...
Что, как происходило дальше, не сохранилось в па­
мяти. Помню, что стреляли и справа и слева. Помню,
что стройным залпом рванули наши от плотины.
Помню, как Скворцов крикнул:
— А ну, уноси ноги!...
Бежали, спотыкаясь и отстреливаясь наугад... Ка­
жется, по нас стреляли свои. Кажется, Скворцов орал
Девяткину:
— Окосел, черт, по своим лупишь!..
Отошли за ограды парка. Рассыпались по полю
длинной цепочкой и, имитируя роту, били подряд пач­
ками, пока не опростали подсумки и патронташи...
Когда улеглось возбуждение, я тихо спросил Сквор­
цова:
— Что ты сразу гранату не бросил?
Он ответил мне спокойно и ласково:
1 Стой... черт...
23

— Только я было приловчился, а там дверь откры­
лась. Девчонка вошла, горничная... Жаль мне ее ста­
ло,— к чему своего человека губить. Жду. А она, как
назло, крутится около стола, не уходит. Все нервы по
ниточке вымотала... Потом было подалась в дверь, да
какой-то черт опять позвал, опять жди... Это, брат,
хуже, чем на пулемет в рост идти...
И замолчал...
— Слушай, Скворцов, а если бы из-за нее, из-за
паузы твоей, вся братва в расход пошла...
— Ты это к чему?.. Мне в гимназии учиться не
привелось. Рыцарство тут ни при чем. Тут все проще.
Своего человека, если он под смерть встал, тогда губи,
когда неминучая пришла... А так, знаешь... убить —
легче всего...
И замолчал. И зашагал крупнее.
А на третий день догнала всесветного странника
белая пуля. Лег он посреди шоссе. Хотели труп
взять — не дал белый. Пулеметной сеткой прикрыл.
Вечером деревню заняли. Скворцова нашли. Лежал он
на шоссе, распластав руки, как бы силясь припод­
няться. Обшарили беляки карманы нашего команди­
ра. Партийный билет нашли. Поглумиться хотели —
приклеили его к пробитому лбу густой матросской
кровью. Примерз он крепко-накрепко, в теплой избе
оттаивали.
...Мерно стучат колеса на стыках. Остыла зола в
«буржуйке». Свертываю на ощупь цигарку. Спичку за­
жег. Скворцов в углу на рогоже лежит. Будто он спит,
намаявшись в большом переходе. Спичка погасла.
Цигарка докурилась.
От занесенной снегами приморской эстонской де­
ревушки до Марсова поля проводил я друга в послед24

ний рейс. Был с ним, с мертвым, один на один. Пла­
кать хотелось, и не плакал. Разве можно человеку с
карабином плакать?
А сегодня начал вспоминать, записывать — и раз­
ревелся.
Тогда мне было девятнадцать.
Сегодня мне тридцать девять.
Очевидно, люди с возрастом делаются сентимен­
тальными.
1938

НАРОДНАЯ ЛЮБОВЬ К ИЛЬИЧУ

Тогда еще радио не вошло в обиход деревенской
жизни и вести приходили в село на перекладных.
С опозданием на сутки пришла к нам весть о смер­
ти Владимира Ильича Ленина.
Та зима была снежная. Январь был невиданно
морозный. Деревни по крыши утопали в сугробах,
и школьники по пути в школу поднимали с дороги
замерзших воробьев.
Вечером 22 января сто крестьян нашей ЛениноВолодарской волости собрались в тесной, плохо на­
топленной избе-читальне послушать доклад и посмо­
треть спектакль, посвященный кровавым событиям
9 Января 1905 года.
Уже самодеятельные актеры были загримированы
и готовы к началу спектакля. Уже начался доклад,
когда из волостного исполкома прибежала встрево­
женная сторожиха и сказала избачу:
26

— Иди скорей в исполком. Город к телефону тре­
бует кого ни на есть грамотного. Какую-то важную
бумагу передают. Про Ленина, говорят. Беда, видать,
какая-то случилась...
С тревожно бьющимся сердцем бежал избач к зда­
нию волисполкома. Нервно, долго крутил ручку ста­
ренького телефонного аппарата. Долго из слуховой
трубки неслись шорохи, треск, как будто бушующая
на улице метель текла по проводу. Потом послышался
далекий глухой мужской голос:
— Кто у аппарата?.. Кто у аппарата?.. Возьми
карандаш и бумагу... Будешь записывать обращение
Центрального Комитета партии...
Так, с похолодевшим сердцем, собрав всю силу во­
ли, чтобы заставить дрожащую руку не выронить ка­
рандаш, записал избач слова, полные горечи и страст­
ного призыва к народу, слова обращения ЦК, из­
вещавшего трудящихся страны и все трудовое че­
ловечество о том, что смерть вырвала из наших рядов
нашего великого вождя...
Потрескивала мембрана слабыми электрическими
разрядами. Бесновалась на улице метель. Скупо горе­
ла коптилка. За спиной избача стояла сторожиха и
беззвучно плакала, вслушиваясь в слова, которые по­
вторял избач, записывая на бумагу... Что ей, одинокой,
горемычной солдатской вдове, обремененной тяготами
вдовьей жизни, было до человека, сердце которого пере­
стало биться накануне в шесть часов пятьдесят минут
вечера где-то далеко, в каких-то Горках?.. Жила она
неграмотная, испытывала нужду. Великое благо, кото­
рое возвестил миру Ленин, еще мало коснулось ее
нелегкой бабьей судьбы... А вот сейчас, когда кто-то
далекий из города сказал, что не стало Ленина, что
27

умер человек, глаза которого, чуть прищуренные, жи­
вые, словно вглядывающиеся в самую глубину сердца,
смотрели на нее с портрета над председательским сто­
лом, вдруг она почувствовала, что потеряла кого-то
близкого и дорогого, что осиротела второй раз в своей
жизни...
Слепой от слез, не чувствуя под собой ног, про­
валиваясь в глубокие сугробы, шел избач по деревне
к избе-читальне, чтобы внезапно охрипшим, срываю­
щимся голосом передать народу скорбную весть. Ког­
да чтец на секунду отрывал взгляд от бумаги, он
видел в зале хмурые, насупленные лица бородачей,
глаза женщин, наполненные слезами, и тогда комок
забивал горло и совсем трудно было продолжать чте­
ние...
И когда он кончил читать, сквозь тяжелые вздохи
и всхлипывания услышал короткие фразы, прозвучав­
шие в молчании наполненного народной скорбью
зала:
— Ну, как же мы теперь, без пего-то, жить
будем?..
— А так, как при нем жили... все вместе... будем
все делать, как он говорил... А то как же?

* * *
Тридцать лет ношу в своей памяти воспоминания
того далекого зимнего вечера. Они оживают каждый
раз, когда приходит траурная дата годовщины смерти
Владимира Ильича Ленина.
И сейчас вот они встают передо мной как живые —
беззвучно плачущая сторожиха, которой к тому вре28

мепи Советская власть еще не успела положить на
плечо свою добрую материнскую руку, и мои борода­
тые и молодые односельчане, земляки, донашивавшие
тогда
свои
ветром
подбитые
красноармейские
шинели.
Все эти люди тяжелого крестьянского труда и не­
легкой жизни вместе с городскими рабочими многое
пережили в те давние годы еще не преодоленной пос­
левоенной разрухи, хозяйственных неурядиц и трудно­
стей. Многие из них, живя впроголодь, возвратившись
в годы гражданской войны от керосиновой лампы к
лучине, слушали змеиное шипенье кулачья и прочих
недоброжелателей Советской власти. От этих нашепты­
ваний вразброд шли иногда крестьянские думы... Но вот
пришла беда. Большая, всенародная. Пришла и посту­
чалась в миллионы сердец. И даже смятенные души
откинули прочь все наносное, накипью клубившееся
на поверхности чувств.
В дни скорби стало видно ясно, воочию, какое
большое место занимал в жизни каждого из нас
Ленин, как все мы — одни сознательно, другие пови­
нуясь могучему классовому чутью,— прилепились сво­
ими думами, своими самыми сокровенными чувствами
к этому «человечнейшему из людей», как много
своих чаяний, надежд, ожиданий связали с его име­
нем.
Еще не успела остынуть в народном сердце первая,
острая боль утраты, а тысячи, десятки тысяч рядовых
строителей нового мира, беспартийных рабочих и кре­
стьян, следуя живому чувству ответственности за судь­
бу страны и завоевания революции, вступали в рядах
«ленинского призыва» в партию, созданную и вы­
пестованную Лениным. Все они хотели взять на
29

себя посильную долю заботы, работы и ответствен­
ности за дело, завещанное Лениным партии и на­
роду.
И так на протяжении всех тридцати лет, прожитых
нами без Ленина. Все эти тридцать лет мы чувствуем
его рядом с собой, носим его в своем сердце. В труд­
ные минуты жизни мы всегда обращаемся за советом
к нашему великому наставнику. И на страницах его
бессмертных книг находим ясные ответы.
По ленинскому ясному, гениально простому и захва­
тывающе-дерзкому в своем размахе чертежу возводи­
ли мы незыблемый фундамент социализма в городе и
деревне. На этом фундаменте строим мы, этаж за эта­
жом, просторное, наполненное светом здание своего
большого счастья, здание коммунизма. И в этой тита­
нической работе, когда надо решать задачи, никогда
еще до нас не возникавшие перед человечеством, ког­
да надо во имя будущего подгонять и перегонять вре­
мя, Ленин приходит к нам мудрым советчиком и тре­
бовательным учителем.
Верные ленинским заветам, выдвинулись из самой
гущи народных масс миллионы организаторов строи­
тельства коммунизма. Партия воспитала замечатель­
ные кадры партийного, государственного, хозяйствен­
ного актива, организаторов и вожаков колхозного
крестьянства, гигантскую армию работников культур­
ного фронта, пауки, литературы и искусства. Заветы
Ленина стали для них руководством к действию. В ле­
нинизме они черпают знание законов развития общест­
ва. Ленин для них — олицетворение верности делу
строительства коммунизма, веры в безграничные
творческие силы народа, образец верного служения
народу.
30

Наша советская молодежь в честь великого вождя
и учителя трудящихся назвала свой боевой союз Ле­
нинским Коммунистическим Союзом Молодежи. Мно­
гие миллионы молодых строителей социализма прошли
первую школу политического воспитания в рядах этого
славного союза. Как символ беззаветной верности ве­
ликим ленинским заветам, звучат для сердца советской
молодежи имена Николая Островского, Зои Космодемь­
янской, Лизы Чайкиной, Шуры Чекалина, Александра
Матросова, Юрия Смирнова, юных героев краснодон­
ской комсомольской организации «Молодая гвардия» и
десятков тысяч других молодых богатырей, прославив­
ших высокое звание члена Ленинского комсомола ве­
ликими ратными и трудовыми подвигами.
От малыша, (неуверенно складывающего из куби­
ков в детском саду слово «Ленин», до убеленного, се­
динами ветерана баррикад Пресни — все советские лю­
ди хранят в своих сердцах светлый образ великого
народного вождя, воплотившего в своей революционной
деятельности историческую мудрость, неиссякаемую
революционную энергию, несгибаемую волю рабочего
класса России. В характере Ленина — революционера,
вождя, человека,— как в грани алмаза, светятся луч­
шие черты национального характера великого русско­
го народа.
* * *

Горячую сыновнюю и дочернюю любовь к Ленину
разделяют с советскими людьми сотни миллионов тру­
дящихся людей на всем земном шаре.
Стоит только побывать в тех местах, которые
в годы своей вынужденной эмиграции посетил Вла31

димир Ильич, и вы сами увидите выражение этой
любви.
Мне привелось быть в столице Чехословакии — Пра­
ге, польской деревне Поронино, в финском городе Там­
пере, где есть мемориальные знаки пребывания в этих
местах Владимира Ильича Ленина.
Несчитанные тысячи людей, простых тружеников,
заходят в залы, где во время Пражской и Таммерфорс­
ской большевистских конференций был Ленин. С бла­
гоговейным чувством они знакомятся со всем, что свя­
зано с именем Ленина, с его революционной деятель­
ностью.
'
Торные тропы протоптаны десятками тысяч людей
к небольшому домику в деревне Поронино, близ За­
копане, в народной Польше. Утопающий в зелени до­
мик, за стеной которого шумит чистая и быстрая гор­
ная речка, как магнит, влечет к себе людские сердца.
Люди входят под кровлю этого дома, обставленного
простой крестьянской мебелью и бытовой утварью.
Останавливаются у настежь распахнутого окна, из ко­
торого открывается чудесный вид на горы, на серебря­
ный шнурок речки, петляющей между валунами. Им
кажется, что сам Ленин — простой, человечный, далеко
видящий — стоит за их спиной и через их плечо смотрит
на землю, которая ныне благодаря чудодейственной
силе его гения, помноженной на революционную энер­
гию братского польского народа, преображается на на­
ших глазах.
В какую бы отдаленную страну света ни занесли
вас обстоятельства жизни, на каком бы языке ни го­
ворил народ, в среде которого вы оказались, повсюду,
как пароль дружбы, услышите слова Москва и Ле­
нин. И для того, кто произносит эти слова, сливается
32

в них его мечта о счастье с тем, что он знает о Совет­
ском Союзе, о пашем государственном строе, о наших
делах и чаяниях.
И в эти же слова вкладывает рабочий Италии или
Франции, ковроткач Ирана или крестьянин-арендатор
• турецкой Анатолии, травимый колонизаторами негр
в Кении, или восставший рабочий каучуковых планта­
ций Малайи убеждение, что не всегда у него на роди­
не будет житься так, как живется сейчас. Он знает,
что есть уже на земле страны, где люди его судьбы, его
класса стали хозяевами и строителями жизни, и что
вдохновил и повел их на этот подвиг Ленин.

* * *
Тридцать лет — как триста лет... Как далеко ушли
мы вперед по пути, указанному, завещанному Лени­
ным! Как изменила облик свой земля, которую от­
крыл для нас Ленин! Как изменились люди, которые
вслед за Лепиным с оружием в руках перешагнули
огненный рубеж Октября! Какое смелое и гордое по­
коление ленинских внуков поднялось для осуществле­
ния поставленной им цели!
И неузнаваемы те места, в которых тридцать лет
назад мои земляки услышали о смерти Ленина. В тот
день было оттуда до самого ближнего моря семьсот
верст. А ныне в каких-нибудь полутора километрах от
места, где стояла старенькая изба-читальня, весной,
летом и осенью плещет о берег молодое рукотворное
Рыбинское море. И ленинские огни гигантской гидро­
электростанции светят во вьюжную январскую ночь
1954 года. И по металлическим жилам, бегущим от
одной ажурной мачты до другой, течет энергия трудо­
2 А. Сурков, т. 3

33

вой жизни в Москву, в молодые индустриальные цент­
ры страны. Широко, властно раскинулись по земле
осуществленные ленинские мечты о коммунизме.
И вслушиваясь в ровное, отчетливое биение сердца
нашей страны, невольно повторяешь вслед за Маяков­
ским:
Товарищ Ленин,
по фабрикам дымным,
по землям,
покрытьем

и снегом
и жнивьем,
вашим,

товарищ,
сердцем
и именем
думаем,

дышим,
боремся

и живем!
1954

НЕЗАБЫВАЕМОЕ

Время летит стремительно, неудержимо. В потоке
великих событий, навсегда запечатленных в истории че­
ловечества, промчались сорок лет, отделяющих нас от
памятного дня Великой Октябрьской социалистической
революции. За эти сорок лет восемнадцатилетние пи­
терские окраинские парнишки, штурмовавшие бок о
бок с матросами и бородатыми солдатами Зимний, ус­
пели превратиться в седоголовых ветеранов революции.
И уже вот-вот станут дедами и бабушками их сыновья
и дочери, горделиво именующие себя ровесниками
Октября.
Нелегкий и славный путь прошли за сорок лет на­
роды нашей родины в трудах и битвах. Сквозь синюю
дымку времени у начала этого пути предстанут перед
нами строгие и величественные очертания бессмертно­
го, непобежденного и непобедимого города Ленина, го­
рода, который назвали колыбелью революции.
В этом городе в последнем десятилетии XIX века
молодой Ленин в заводских рабочих кружках сколачи­
вал первые шеренги большевистского авангарда рабо­
2*

35

чего класса. В этом городе в трагический день 9 ян­
варя 1905 года на снежный покров Дворцовой площади
пролилась горячая рабочая кровь. Выстрелы царских
палачей, как набат, подняли народные массы всей
России. Гнев созревших для классовых битв рабочих
окраин опалил огнем первой русской революции чо­
порный, холодный, надменный Санкт-Петербург, стол­
пившийся своими дворцами, особняками, банкирскими
конторами и торговыми домами вокруг украшенного
двуглавыми орлами царского жилья. На голос этого гне­
ва откликнулись политическими стачками, баррикадны­
ми схватками, первыми Советами рабочих депутатов и
рабочая Москва своими пресненскими баррикадами, и
Иваново-Вознесенск, и Ростов-на-Дону, и Екатеринослав, Тифлис, Баку, Рига. Откликнулась пробуждаю­
щаяся для борьбы крестьянская Россия, метнув в небо
жаркое пламя горящих помещичьих усадеб и барон­
ских мыз Прибалтики.
Двенадцатилетним мальчишкой, в поисках куска
хлеба, пришел я в этот великий город. Шел тогда па­
мятный 1912 год, год Ленского расстрела, год нового,
после томительных лот реакции, прилива революцион­
ной энергии.
С тех дней сохранила моя память гул поступи мно­
готысячных колонн рабочих демонстраций, стремив­
шихся прорваться с окраин — от Нарвских и Москов­
ских ворот, с Васильевского острова, Петербургской и
Выборгской стороны, от Невской заставы и Обухова —
на нарядный, сверкающий зеркальными окнами вит­
рин Невский проспект. С тех пор в мою мальчишескую
память запали мелодии и слова славных революцион­
ных песен — «Варшавянки» и «Смело, товарищи, в но­
гу», «Отречемся от старого мира» и «Красного знаме­
36

ни». Тогда я впервые увидел кумачовые полотнища,
как языки пламени вспыхивающие над морем челове­
ческих голов. Тогда я впервые понял, как страшна ве­
селая чечетка кованых конских копыт по булыжнику и
торцам мостовой в момент, когда казачья сотня с ги­
ком и улюлюканьем врезается в толпу безоружных ра­
бочих...
Так было в девятьсот двенадцатом, в девятьсот три­
надцатом, в девятьсот четырнадцатом. До того черного
дня, когда началась первая мировая война, когда на
смену колоннам рабочих-забастовщиков пришли на пи­
терские улицы черносотенцы-погромщики с хоругвями
и иконами, с трехцветными флагами, с гнусавым
пением «Боже царя храни» и «Спаси господи люди
твоя».
На несколько лет примолк обескровленный бесчис­
ленными мобилизациями рабочий Питер. Но по раз­
говорам моих сверстников с Путиловского, с Невского
судостроительного, франко-русского и других близле­
жащих заводов, чувствовалось, что не угасли искры под
холодным слоем серого пепла. Где-то совсем рядом с
нашим невеселым, несытым житьем, в рабочих лачу­
гах за Нарвской заставой, в «доходных» домах-гробах
по Петергофскому, Екатерингофскому, Рижскому про­
спектам, в трущобах за Калинкиным мостом созревало
грозное и неотвратимое.
Оно вспыхнуло высоким столбом пламени в конце
февраля 1917 года. Предвестием осенней октябрьской
бури прокатились по Петрограду первые раскаты ре­
волюционной грозы. Навсегда запечатлелись в памяти
полицейские участки в черном вонючем дыму. Лихо­
радочные очереди полицейских пулеметов. Охваченные
пламенем Литовский замок и Окружной суд на Литей37

иом. И бесчисленные толпы людей. Рабочие и солдаты.
Солдаты и рабочие. Братанье казаков с путиловскими
боевиками времен 1905 года. И митинги, митинги, ми­
тинги. И гудящий разворошенным ульем Таврический
дворец, куда катил рабочий Питер стальные валы своей
революционной воли и куда, трусливо переодевшись в
штатское, бежали пристава и околоточные, стремясь
спастись под сенью зашатавшегося уже в первые дни
своего рождения Временного правительства.
Восемь месяцев подряд проходили мы, окраинскио
парнишки, сложную, путавшую наши молодые головы
її сердца, школу классового воспитания. Пытались уло­
вить наши неопытные души в свои сети меньшевики и
эсеры, правые и левые. Иногда, без большой уверенно­
сти, закидывали в глубину наших районов свои удоч­
ки и кадеты и эн-эсы. Чуть ли не с первых дней после
февраля писаки из «Газеты-копейки», «Петроградского
листка» и оголтелой «Маленькой газеты» верещали
нам в уши истошную ложь о большевиках, о пломби­
рованных вагонах, о предательстве отечества и о всем
другом в том же роде.
Но мы не оглохли от этого истошного воя. В свобод­
ное от работы время бегали мы на Петроградскую сто­
рону к дворцу Кшесинской слушать Ленина и его то­
варищей большевиков. На митингах на Галерном, на
Путиловском, на Тентелевском химическом, у себя в
порту мы сначала несмело, а потом все смелее и на­
пористее помогали большевикам разоблачать крючко­
творство і«оборонцев» меньшевиков и эсеров, в два и в
четыре пальца освистывали «чистых» кадетских орато­
ров. 18 июня наши звонкие юношеские голоса на весь
город трубили «долой войну!», «долой десять минист­
ров-капиталистов ! ».
38

После 3—5 июля, когда «чистая» публика с Невско­
го и центральных улиц подняла голову и начала стал­
кивать в Фонтанку и Мойку большевистских ораторов,
выступавших против войны, за власть Советов, мы со­
бирались стайками и сцеплялись с гимназистами и сту­
дентами, дезорганизаторами рабочих митингов.
Так, незаметно для себя, мы подготовились к то­
му, чтобы день 25 октября 1917 года встретить как
день своей победы. Школа, пройденная нами между
двумя революциями, твердо и навсегда поставила нас
на ту сторону баррикады, на которой развевалось крас­
ное знамя большевистской партии, над которой звучал
зовущий в будущее голос Ленина.
Много лет прошло с тех пор. Много ладожской во­
ды утекло по гранитному лотку Невы в Финский
залив. Город моей юности осенью 1918 года позвал
меня и моих сверстников защищать завоевание Ок­
тября. И после войны не привелось мне вернуться под
ого отцовский кров. Но у каждого из нас, встретивших
октябрьскую бурю на улицах великого города, остал­
ся он в сердце как самое светлое видение нашей
юности.
Мы видели его веселым и праздничным в дни пер­
вомайских шествий первых лет революции. Мы пом­
ним его грозным, потемневшим в дни, когда прозвуча­
ли выстрелы эсеровских террористов, покушавшихся
на священную для нас жизнь Владимира Ильича Ле­
пина, вырвавших из наших рядов Урицкого и Воло­
дарского.
Через многие, кажущиеся ныне фантастическими,
трудности и испытания гражданской войны прошел
Петроград, раньше чем с честью принять имя Лени­
на, стать Ленинградом.
39

А став Ленинградом, он в 1941—1944 годах пора­
зил человечество невиданным в истории мужеством и
героизмом своих защитников, беззаветной предан­
ностью своих горожан — чести и славе города, носяще­
го гордое имя Ленина. Своей эпической обороной Ле­
нинград во второй раз утвердил свое право на бессмер­
тие в истории человечества.
Все эти воспоминания обступили меня в канун на­
шего славного праздника — сорокалетия Октябрьской
социалистической революции. Обступили и наполнили
гордостью сердце. Ведь и наши малые судьбы чистыми
капельками влились в океан величия народов нашей
родины. И город, носящий ныне имя Ленина, нашего
учителя, отца нашего сегодня и нашего будущего, вы­
вел нас на трудный, но славный путь революционного
действия. Его рабочие окраины, носительницы боевых
большевистских традиций, закаляли на огне классовых
битв характеры людей моего поколения, как раньше
поднимали они на бой поколение наших отцов.
И все мы — те, кто подрастали на его окраинных пе­
реулках и булыжных дворах, и те, кто со всех концов
родины в грозные часы приходили, чтобы с оружием
в руках защищать его от врагов революции, и те, ко­
го в годы гражданской войны, и в годы пятилеток, и в
послевоенные годы послал он в разные концы страны
добывать хлеб для голодных городов, ловить дезерти­
ров, сражаться с бандитами, строить новые заводы,
поднимать целину, — все мы в день славного Октябрь­
ского сорокалетия несем своему городу все тепло сер­
дец, всю нежность души и всю свою непоколебимую
уверенность в том, что навсегда пронесет он высоко
свое гордое имя города Ленина.
1957

ВЕСНА

ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Было это ровно сорок лет назад в шумном, осве­
щенном только что промчавшейся революционной бу­
рей Петрограде. Хотя Россия еще жила по старому
стилю, рабочие и солдаты столицы во вторник 18 ап­
реля вышли на улицу впервые свободно, без стрельбы
городовых и жандармов, без налетов казачьих сотен
отпраздновать день Первого мая.
Первомайский день выдался на редкость солнечный,
погожий. С утра не было слышно трамвайных звонков —
трамваи не ходили. С утра в наших — Нарвском и Пе­
тергофском — районах царило веселое оживление.
На Обводном канале возле «Треугольника» толпи­
лись резинщики, возле Ниточной мануфактуры — тек­
стильщицы. За Нарвской заставой с утра тянулись к
сборным пунктам путиловцы, тентелевцы, рабочие дру­
гих заводов и фабрик.
С группой сверстников-портовиков, ошеломленные
праздничным гулом толпы, преобразившей эти унылые,
с детства знакомые улицы рабочих кварталов, мы с
41

раннего утра носились по всем местам людских сбо­
рищ. Мы видели, как строятся в шеренги солдаты
гвардейского Кексгольмского полка, как возле Балтий­
ского вокзала собираются прибывшие из Петергофа пу­
леметчики, как растут и вытягиваются вдоль улиц ра­
бочие колонны.
Как весенние потоки стремятся слить свои струи с
течением многоводных рек, так отдельные рабочие ко­
лонны потянулись к Старо-Петергофскому проспекту и,
слившись, заполнили его многоводьем шумной празд­
ничной демонстрации.
Через Обводный канал, через Фонтанку, по старому
Калинкипу мосту огромная река демонстрации потекла
к центру города.
Больше месяца тому назад, в день похорон жертв
революции, мы уже видели столь же грандиозное шест­
вие народа. Но тогда люди шли к Марсову полю со­
средоточенно молчаливые. И тогда в рядах идущих
чаще можно было заметить форменные пальто офице­
ров, студентов, гимназистов и реалистов, чаще в толпе
мелькали форменные чиновничьи фуражки и «котелки»
представителей «среднего сословия».
Первомай вывел на улицу главным образом рабочих,
солдат и мелких служащих. Шли они празднично при­
одетые, веселые, исполненные радости недавно достиг­
нутой первой победы. Над их головами реяли красные
флаги. Уже появилось много тяжелых, бархатных, ши­
тых золотом знамен заводских организаций. И повсюду
над людскими головами плыли лозунги, лозунги, ло­
зунги...
И на лозунгах, не в пример первой мартовской де­
монстрации, уже обозначилось классовое деление граж­
дан великого города.
42

В дни, когда далеко на запад и юго-запад от Петро­
града проходила огненная линия фронта, впервые с
начала мировой трагедии 1914 года гордо и властно
кричали с транспарантов путиловских рабочих призыв­
ные слова Коммунистического манифеста:
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

И, как бы перекликаясь с этим отраженным в тыся­
чах надписей лозунгом, на широких красных стягах,
поднятых сильными мозолистыми рабочими руками,
звучали призывы:
«Да здравствует Интернационал!»
Это новое, многим из идущих в колонне людей еще
малопонятное слово, волновало, тревожило сердца своей
новизной.
Ряд за рядом, цех за цехом, рота за ротой, полк за
полком шли в одном строю сыны и дочери народа-по­
бедителя — рабочие и солдаты, объединенные нена­
вистью к братоубийственной войне, все более четко
сознающие то, что в недавние дни, в феврале, револю­
ция только началась, что куцыми «свободами», кото­
рые дал народу февраль, дело не кончится.
Пристроившись к колонне треугольпиковцев, среди
которых много знакомых ребят, мы отдаем себя тече­
нию мощного живого потока, не зная его направления,
не очень-то еще разбираясь в пестрой разноголосице
лозунгов, написанных на плакатах и выкрикиваемых
на коротких остановках взбирающимися на фонари
ораторами.
А ораторы говорят разное. Одни требуют, чтобы
войну продолжать до победного конца, и им орут бо­
родатые солдаты: «Долой! Поезжай в окопы, сам воюй!»
43

Другие требуют прекращения войны, требуют отставки
министров-капиталистов. Им аплодируют, их одобряют.
А их враги рычат: «Расплодилось этих ленинцев, про­
ходу нет!»
Мы идем возле Калинкина моста. Окна Морского
госпиталя распахнуты настежь, в них торчат бритые
головы больных и раненых матросов.
Коренастый усатый матрос с забинтованной голо­
вой, наполовину высунувшись из окна, кричит прохо­
дящим внизу солдатам и рабочим:
— Дайте этим проклятым буржуям горячего до
слез! Пусть сами воюют, гады!
Над живой рекой демонстрации гул тысяч голосов.
Сменяя одна другую, звучат революционные песни.
Я слыхал их еще до войны в 1913—1914 годах, когда
их пели на Невском, разгоняемые жандармами и ка­
зачьими нагайками, наверное, вот эти же путиловцы
и тентелевцы.
Смело, товарищи, в ногу,
Духом окрепнем в борьбе! —

звучит над одной колонной знакомый многим мотив
любимой революционной песни. Как бы перекликаясь
с ним, где-то близко, рядом, поют:
Вставай, поднимайся, рабочий народ,
Иди на врага, люд голодный.

А где-то впереди звучит малознакомая песня, ко­
торой через шесть месяцев будет суждено на долгие
годы стать гимном первого в мире социалистического
государства:
Это будет последний
И решительный бой.
С Интернационалом
Воспрянет род людской...
44

Медленно, с остановками, с летучими митингами,
течет к центру весеннее половодье рабочей демон­
страции. Со Старо-Петергофского на Садовую, с Садо­
вой на Вознесенский проспект, чтобы слиться с бушую­
щим морем мнЬгоголового, многоголосого первомай­
ского митинга на Мариинской и Исакиевской площа­
дях.
Чем ближе к центру, тем гуще на тротуарах шпа­
леры посторонних зрителей. Давно ли, в марте, они
украшали себя красными розетками и улыбались
«братьям-рабочим» и «братьям-солдатам». А теперь, в
день первомайского праздника, стоят отчужденные,
враждебные, отпуская колкие замечания, а иногда и
просто яростно, злобно ругаясь. Куда делся их лоск и
фальшивая «воспитанность»! Если бы их воля, они бы
сейчас же перегрызли глотки и этим «братьям-рабо­
чим», и этим «братьям-солдатам», ныне обзываемым
ими трусами, шкурниками и дезертирами.
Дворцовая площадь, Марсово поле, чопорный, през­
рительно-брезгливый Невский. И везде — по торцам
центральных улиц и лобастому булыжнику окраинных
переулков — властная, хозяйская поступь десятков,
сотен тысяч рабочих и одетых в серые шинели крестьян.
Первого мая они вышли на улицы, чтобы заявить свое
хозяйское право на эти проспекты и переулки, на эти
площади и набережные, па эти мосты, перекинутые
через Неву и каналы, на все, что на гиблом ингерман­
ландском болоте воздвигнуто руками их прапрадедов
и прадедов, их дедами и отцами, их собственными мо­
золистыми руками, в которые черной сыпью въелись
металлические опилки.
Сквозь вой и улюлюканье, поднятые врагами рево­
люции против Ленина и большевиков, сквозь взвизги
45

демагогов о войне до победного конца п священном
долге перед союзниками, питерские пролетарии, сол­
даты и матросы питерского гарнизона и балтийского
флота пронесли на своих знаменах и в своих сердцах
гневное ДОЛОЙ! — войне, капиталистам, помещикам,
их прихвостням, их правительству, их постылой
власти.
И на земле, утомленной трехлетним кошмаром человекоистребления, как голос надежды прозвучало с
петроградских площадей предвещающее близкую весну
человечества: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

* * *
Я пишу эти строки спустя сорок лет после того не­
забываемого, дважды весеннего Первомая. Через не­
сколько часов люди Страны Советов, где бы они ни на­
ходились — в Москве или Киеве, в Минске или Ленин­
граде, на дрейфующей ли станции «Северный полюс»
или в антарктическом советском городке Мирный,— в
сороковой раз встретят первомайский праздник па зем­
ле, освобожденной навсегда от оков капиталистическо­
го рабства.
Нынче весна у нас поздняя. Но в кануп Первомая
солнечное тепло отогрело землю. Тронулись соки в про­
будившихся деревьях. Закудрявилась молодая листва
на деревьях городских бульваров и пригородных лесов
и парков.
В свой сороковой послеоктябрьский Первомай мы
окинем взглядом нашу омоложенную человеческим тру­
дом землю от Балтики до Тихого океана, от Кавказа,
Памира и Алтая до вечно закованного во льды Поляр­
ного моря.
46

И мы увидим, как навстречу третьему урожаю ве­
дут свои тракторы, плуги и сеялки покорители три­
дцати миллионов гектаров от века нетронутой целины.
И дальновидяіДий наш взгляд приметит в глубинах
таежной Сибири растущие бетонные барьеры, назна­
ченные сковать и подчинить воле человека несметную
энергию легендарных рек Ангары и Енисея, Оби и Ир­
тыша. И в той же Сибири, в от века не хоженных про­
сторах Дальнего Востока, уходят и уходят все новые и
новые поисковые партии разведчиков счастья — гео­
логов, чтобы открывать алмазы и железную руду,
уголь, нефть и многие-многие богатства, которые хра­
нятся в неисчерпаемых кладовых природы.
Полные хозяйских хлопот и забот, полные высоких
замыслов и дерзкого стремления вперед и выше, вый­
дут советские люди в Первомайский праздник сороко­
вого года своего хозяйствования на праздничные де­
монстрации, собрания и митинги.
И молодежи, которая родилась после Октябрьской
победы и сама уже стала отцами и матерями, не стыд­
но будет перед памятью тех, чья кровь рдеет на наших
красных первомайских знаменах и флагах.
Они, люди второго поколения победителей, переня­
ли от отцов и дедов эстафету мужества и трудового
героизма па стыке первой и второй пятилеток. Они
вместе с отцами защитили свою страну и человечество
от самой страшной опасности в 1941—1945 годах.
Они вместе с отцами, незаметно для себя ставшими
ветеранами и пенсионерами, вдохнули жизнь в леде­
нящую сердца пустыню, какая встретила нас на пути
победоносного марша от Волги и Терека на Берлин.
И они, эти двадцати-, тридцати-, сорокалетние наслед­
ники и хранители ленинских заветов прямо и уверенно
47

смотрят в завтрашний день своей родины, в завтраш­
ний день мира.
«Пролетарии всех стран,соединяйтесь!» Это звучало
в 1917 году как мечта, как волнующая сказка о буду­
щем.
G тех пор мы вписали эти слова на пятнадцати язы­
ках наших пятнадцати братских союзных республик в
герб первого в мире социалистического государства.
С тех пор мы, победив всех врагов социализма, пре­
одолев все послевоенные разрухи и опустошения, 'прев­
ратив отсталую Россию пяти укладов в мощнейшее
современное государство, перестали быть одинокими
на нашем трудном и неизведанном пути в комму­
низм.
Взглянет мой современник и соотечественник на
карту мира, и взгляд его приметит на этой карте из­
менения, наполняющие сердце гордостью и уверен­
ностью в завтрашнем дне. Почти миллиард людей в
двенадцати странах вырвался из железной клетки
капиталистического рабства па простор строительства
нового, справедливого общественного строя. Это мы им
показали пример. Это мы им помогали в их борьбе за
свободу. Это мы им помогаем делать первые твердые
шаги на облюбованном ими пути в социализм.
И дальше глянем на карту мира. Весенний ветер
освободительного вдохновения уже прошелся по древ­
ним континентам Азии и Африки. Уже большая часть
людей, населяющих землю, не хочет и не будет жить
так, как заставляли их жить колонизаторы. И никаки­
ми ухищрениями пактов и «доктрин», никакими двор­
цовыми интригами и политическим террором не оста­
новить дыхание весеннего ветра освобождения, летя­
щего над неоглядными просторами пашей планеты.
48

Сорок лет тому назад мы вышли на улицы наших
городов, йтобы заявить свое историческое право на
переустройство всех основ жизни. В весенний празд­
ник Первомая, возгласив на весь потрясенный воен­
ными катастрофами мир призыв: «Пролетарии всех
стран, соединяйтесь!» — рабочие и крестьяне России
сделали заявку^ па возвращение человечеству весны,
украденной захребетниками и насильниками.
И в нынешний свой праздник мы с радостью и гор­
достью видим, чувствуем: Весна человечества верну­
лась на землю!
1957

НАША МОСКВА
1

Сквозь романтическую дымку тумана своей восьми­
сотлетней истории Москва пробрезжила мне еще в
детские годы.
Сидя за партами деревенских школ, мы читали:
Город чудный, город древний,
Ты вместил в свои концы
И посады, и деревни,
И палаты, и дворцы.

На бревенчатых стенах школ были развешаны лу­
бочные репродукции картин па исторические темы: о
Дмитрии Донском, отправляющемся с войском против
хана Мамая, об Иване Грозном, о Смутном времени, о
юности Петра. На картинах первый план занимали
пузатые бояре, думные дьяки, а фоном для них были
зубчатые стены, диковинной архитектуры храмы и
башенки, разноцветные луковки церковных глав.
По воскресеньям, в престольные праздники по ули­
цам наших деревень ходили парни «питерцы» и «мос50

ковцы» и 'вперемешку с солеными деревенскими час­
тушками прли песню про Степана Разина:
\ Точно море в час прибоя,
\ Площадь Красная гудит...

Или модную в десятых годах:
Шумел, горел пожар московский,
Дым расстилался по реке,
А на стенах, вдали, кремлевских
Стоял он в сером сюртуке.

И в этих стихах-песнях, и в настенных картинках
Москва рисовалась детскому воображению местом, где
много лилось крови, где трещали суставы поднятых на
дыбу, где цари, отстояв обедню в соборе, отправлялись
к Лобному месту смотреть, как колесуют, четвертуют,
отрубают головы.
Отхожие и хожалые люди, что работали в Москве
портными, сидельцами в лавках, «шестерками» по трак­
тирам и чайным, рассказывая в компании односель­
чан о своей жизни в «первопрестольной», качая голо­
вами, ввертывали в разговор сложенную их дедами или
прадедами пословицу: «Москва слезам пе верит».
Эта исполненная полынной горечи поговорка пере­
крывала велеречие «из бронзы отлитых строф», жутко­
ватую романтику походов на золотоордыпцев, крымцев,
поляков, шведов, смсрдских бунтов и царских бого­
молий.
Таким и отложился в сознании моего поколения об­
раз «златоглавой Москвы».
Лишь на двадцать первом году жизни привелось
мне своими глазами глянуть в лицо великому городу.
Это был незабываемый тысяча девятьсот двадцатый.
Но очень людно было тогда на улицах Москвы.
51

Окна домов чернели дырами, сквозь которые просовы­
вались зимой черные трубы печурок-«буржуек». Под
огромными облезлыми вывесками бывших «торговых
домов» зияла пустота витрин. В витринах больших
магазинов на Тверской пестрели
плакаты «Окон
РОСТА». Они кричали об усилиях, о последнем напря­
жении для победы над врагом, звали на черного ба­
рона Врангеля, на белых польских панов. О том же
кричали и расклеенные на заборах, на степах домов,
на круглых афишных тумбах плакаты и лозунги.
Табунились очереди у немногочисленных продоволь­
ственных лавок. Кипела спекулянтскими страстями
знаменитая «Сухаревка» —. последняя отрыжка старой
Москвы.
Угрюмые, безлюдные стояли «сорок сороков» мос­
ковских церквей, и всероссийские кликуши бились в
припадках религиозной истерии на булыжниках мо­
стовой перед Иверской часовней.
И над всем этим, как огромный каменный корабль,
возвышался Кремль, за зубчатыми степами которого
напряженно работал мозг страны, неутомимо билось
сердце великой революции.
В центре города за толстыми, дедовской кладки,
стенами особняков осторожно шевелились змеиные
клубки контрреволюции, а с окраин, с опустевших, по­
росших бурьяном заводских дворов уходили к вокзалам
все новые и новые отряды вооруженных рабочих, и
гордым вызовом врагам революции звучали слова их
походной песни:
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов...

А у кремлевских ворот с утра до вечера толпились
приезжие люди — всех племен и рас. Рядом с ходоками
52

из вологодской деревни ждали своего часа для беседы
с Лениным и его соратниками дехкане из Средней
Азии, металлисты с Путиловского завода, сталевары
с Урала, шахтеры из недавно освобожденного Дон­
басса. И не в диковину было приметить в этой толпе
ходоков кофейно-коричневое лицо американского негра,
острые скулы шанхайского кули, живые глаза рабоче­
го-француза...
Новая Москва верила слезам, надеждам, чаяниям
этих людей, учила их переливать слезы в свинцовые
пули очистительного народного гнева.
Москва становилась сердцем мира, мира голодных и
неимущих, чьими руками созданы все богатства земли.
2

Мы живем в стране, где великое и неповторимое
стало повседневным бытом миллионов людей. В по­
вседневных заботах трудового быта люди очень быстро
свыкаются с новым, лишаются чувства «свежего взгля­
да» на окружающее. Так, в семье незаметно дети ста­
новятся подростками, а подростки взрослыми людьми.
Вот и мы, москвичи, прожив последние десятилетия
в столице, привыкли к тому, что город, подобно живо­
му организму, растет изо дня в день стремительно и
бурно, неузнаваемо меняя свое лицо. Мы даже не за­
мечаем, как все меняется.
Когда на тогдашней Мясницкой и тогдашней Твер­
ской в двадцатых годах строились первые дома гостор­
га и Центрального телеграфа, это было новинкой, пер­
вой радостью послевоенного возрождения города. Люди
ходили мимо и считали каждый новый ряд кирпичей,
53

поднимающих вверх стены этих начальных советских
строек.
Когда на свалке возле Нескучного сада возникли
павильоны первой Всесоюзной выставки, туда ходили
глядеть и удивляться.
Но пришли годы пятилеток, и процесс преображе­
ния восьмисотлетнего города пошел так быстро и так
всеобще, что люди перестали успевать удивляться.
Давно ли шутники посылали приезжих постоять на
несуществующем Кузнецком мосту и с этого места по­
любоваться, как течет Неглинка?
Кузнецкий мост два столетия был своеобразным,
почти единственным опознавательным знаком того, что
в древнем городе что-то изменяется, что-то уходит, ос­
тавляя после себя, как иероглифы, архаические назва­
ния улиц.
За два последние десятилетия, когда москвичи
вплотную занялись реконструкцией родного города,
произошли изменения, каких Москва но претерпевала
в течение двух-трех столетий.
В конце двадцатых годов было как-то странно счи­
тать парком культуры и отдыха почти голую террито­
рию между Крымским мостом и Нескучным садом, тер­
риторию, на которой сиротливо торчали ряды моло­
деньких лишок, как чисто символический намек на
тенистые парковые аллеи.
Л теперь эти символы обернулись реальностью и
над просторами бывшей городской свалки раскинулся
подлинный, невыдуманный парк с тенистыми липовы­
ми аллеями, с грандиозными купами декоративных
кустов — вполне взрослый городской парк.
Еще двадцать лот тому назад московские заставы
были подлинными заставами, воротами, за которыми
54

начинались пригородные пустыри, подмосковные де­
ревни и бывшие загородные барские усадьбы.
Надо очень пристально вглядываться в окружающие
строения, чтобы, выехав на Ленинградское шоссе и
проезжая многие километры вдоль строя высоких до­
мов по отличной асфальтовой магистрали, разглядеть
то, что было здесь два десятка лет тому назад,— ти­
пичные пригородные купеческие дачи, устья приземи­
стых пригородных посадов. И застроенная гигантскими
корпусами заводов, массивами жилых домов знамени­
тая Ходынка и не менее знаменитые Ямское поле и
Бутырская слобода стали таким же анахронизмом, как
их предшественник Кузнецкий мост. И для приезжего
человека странно звучит извещение кондуктора, что
следующая остановка будет у «Соломенной сторожки».
Ведь сейчас, глядя на огромные жилые корпуса, труд­
но себе представить пригородные огороды вокруг со­
ломенного шалаша сторожа.
На нашей памяти грязная Большая Калужская стала
одной из просторнейших и красивейших новых улиц Мо­
сквы, переплеснулась через овраг у села Семеновского
и обозначила временную, нестойкую околицу города
группой новых зданий, где ныне помещается ВЦСПС.
На нашей памяти и на наших глазах грязная, убо­
гая Дорогомиловская застава умерда, уступив место
гигантской городской магистрали, вплотную подошед­
шей к Поклонной горе, с которой Наполеон в 1812 го­
ду издали смотрел на белокаменную Москву, тщетно
ожидая депутацию с ключами от Кремля.
И совсем поразительно выплеснулась за свои быв­
шие границы Москва на восток, вобрав в себя и Измай­
лово, и Симонову слободу, и Сукино болото, и десятки
пригородных сел и деревень по печально знаменитой

Владимирке, пробегающей ныне десятки километров
между гигантских домов и заводских цехов по сторонам
вечно кипящего густым движением шоссе Энтузиастов.
Да и в самом городе широкая магистраль улицы
Горького, Охотного ряда, асфальтовый простор Старой
и Новой площадей, пресловутое Болото, исчезнувшее
в тени четырпадцатиэтажного жилого дома, неузнавае­
мо изменили лицо Москвы, стерли покрытые зеленой
плесенью морщины старости.
Такая ¿вот, молодеющая день ото дня, с гигантскими
мостами, пролетающими над одетой в гранит Москвойрекой, с зеркальной гладью Химкинского речного пор­
та, с мраморными подземными дворцами станций на­
шей гордости — столичного метрополитена, с гигантски­
ми заводами, с полными света и простора Дворцами
культуры живет Москва в сознании и сердцах двух
сотен миллионов советских людей и миллионов трудя­
щихся за рубежами нашего отечества.
Мы не Иваны, не помнящие родства, — героическое
прошлое нашего народа и нашего великого города свя­
щенно для нас. Но любовь нашего сердца отдана се­
годняшней Москве. Ее мы строили, благоустраивали
своими руками. Ей мы отдали лучшие годы нашей жиз­
ни, и ее, когда с запада надвинулась черная беда на­
шествия немецко-фашистских захватчиков, защищали
яростно, самозабвенно, не жалея крови и не щадя жизни.
3

Дни лета, осени и зимы 1941 года никогда не со­
трутся в нашей памяти. В эти дни и месяцы мы с особой
силой почувствовали, как неповторимо прекрасен наш
город, как дорог нашему сердцу каждый дом, который
56

мы возвели, каждое дерево, которое мы посадили, каж­
дый станок в заводском цехе, которому мы дали жизнь.
В эти дни всеобщая любовь к Москве предопредели­
ла всенародный характер обороны ее от вражьего на­
шествия.
Первый месяц войны, наполненный грозными и тра­
гическими событиями, я провел на Западном фронте,
среди солдат, прикрывавших на многострадальной бе­
лорусской и смоленской земле подступы к советской
столице. Может быть, поэтому мы чувствовали беду,
надвигающуюся на столицу, тоньше и острее, чем дру­
гие советские люди. Уже в первой половине июля серд­
це подсказывало мне тему стихотворения, припевом
которого были строки:
Вперед! В наступленье! Назад ни шагу!
За нашей спиной Москва.

Каждый день июля оставил неизгладимые знаки в
пашей памяти. Но, может быть, самым памятным и для
меня, и для других остался тот вечер, когда над наши­
ми головами с угрожающим рычанием высоко в небе
пролетели на восток огромные армады немецких бом­
бардировщиков.
Они летели долго, косяк за косяком. И был особенно
зловещ прерывистый, глухой вой их моторов. А мы,
задрав головы, из полутьмы густого елового леса
всматривались в потухающую синеву вечернего неба и
прислушивались к неумолкающему вою.
И тогда кто-то первый ошеломил нас догадкой:
— Товарищи, ведь они, будь они прокляты, на
Москву полетели!
В лесу были и москвичи, и сибиряки, и украинцы,
и белорусы, уже ушедшие из родных мест, затоптан57

пых железными копытами немецких танков. Но чув­
ство общей острой тревоги и боли обожгло наши серд­
ца в тот незабываемый івечер. И каждому хотелось,
чтобы вражьи воздушные корабли лучше сбросили свой
смертоносный груз сюда, в лес, на наши головы, толь­
ко бы не долетели до Москвы.
В тот памятный вечер записал я в свою корреспон­
дентскую книжку стихотворение, оконченное строками:
И мы услыхали глухие слова:
— Клянусь тебе жизнью, родная Москва,
За кровь на асфальте, за женщин в слезах,
За ужас в бессонных ребячьих глазах,
За взорванный бомбами детский уют,
За каждый кирпич, что они разобьют,
За каждый квартал, укутанный в дым,
Мы страшной расплатой врагу воздадим!

Так было в июле, когда фронт стоял под Ярцевом,
на Смоленщине. И до смертного часа не изгладятся в
моей памяти воспоминания суровой осени того года.
Жестокая беда фашистского наступления настигла
нас в первых числах октября. Под ударами врага фронт
развалился, и бронированные орды, подминая полки,
дивизии, армии, хлынули к Москве с запада, начали
обтекать ее с юга и севера, с пугающей быстротой
приближаясь к тем рубежам, которые в сводках Совин­
формбюро именовались «дальними подступами к сто­
лице».
Шел октябрь в дождях, в слякоти, в ранних замо­
розках. Огненная линия фронта пролегла полукругом
от Сталиногорска через Тулу, Можайск, Волоко­
ламск — к Волжскому морю. Еще не растративший
инерцию наступательного броска, враг рвался к столи­
це. Пространство кололось от рева орудий, рычания
58

танковых моторов, воя пикирующих бомбардировщи­
ков, леденящего кровь свиста падающих бомб. То здесь,
то там в тыл сражающихся падали группы немецких
воздушных десантов.
В эти дни, под почти непрерывный вой сирен, воз­
вещающих очередные воздушные налеты, Москва
превращалась в огромный вооруженный лагерь.
По всем дорогам на запад, на юг, на север, на вос­
ток шли тысячные отряды москвичей и москвичек с
лопатами, кирками, мотыгами строить кольцо оборони­
тельных сооружений.
Увязая в раскисшей от осенних дождей глине, они
под руководством армейских инженеров рыли окопы,
глубокие противотанковые рвы, вкапывали в землю
бетонные колпаки дотов, ставили непроходимые линии
надолб и «ежей» и опутывали колючей проволокой ши­
рокие просторы подмосковных полей, куда они приез­
жали в мирное время погулять в выходной день, где
они жили -в пионерских лагерях и домах отдыха.
Их мочил пронизывающий осенний дождь. На них
налетали «мессершмитты», сбрасывая бомбы, поливая
свинцом пулеметных очередей, а они рыли неподат­
ливую глину упрямо, исступленно, и сердце в груди
каждого билось часто, горячо, как бы торопя: скорее,
скорее, скорее!
Когда они заканчивали свой труд, в окопы приходи­
ли солдаты, и девушки, в стоптанных, облепленных
грязью городских туфлях, уходя, говорили им:
— Смотрите, ребята, не уходите отсюда!
И солдаты, прилаживая пулеметы к бойницам, кри­
чали им вслед:
— Уж будьте спокойны! Маленькие мы, что ли, не
понимаем, что там — Москва.
59

А как прекрасна в своем строгом и грозном вели­
чии была Москва в те незабываемые дни!
По всем своим заставам опоясалась она стальными
оградами надолб и «ежей», многослойными линиями
сооруженных из мешков с песком баррикад, из бойниц
которых грозно смотрели черные глазки пулеметов и
жерла противотанковых пушек.
Добровольцы из истребительных батальонов марши­
ровали по улицам, и при каждом очередном воздушном
налете десятки тысяч москвичей — мужчин и женщин,
стариков и подростков — взбирались на крыши домов,
чтобы под вой бомб и свист снарядных осколков ту­
шить падающие дождем зажигательные бомбы.
В это время кустари — пуговичники, пряжечники,
специалисты по починке примусов и керосинок — пере­
квалифицировались на производство ручных гранат и
минометов, а в пустых цехах эвакуированных на вос­
ток промышленных гигантов возрождалась новая
жизнь — чинили подбитые в бою танки, изготовляли
автоматы для защитников города, снаряды, рабочие-па­
пиросники снаряжали ружейные патроны, рабочиеметростроевцы замешивали бетон для строительства
дотов в укрепленных районах Подмосковья.
В это время тысячи домашних хозяек, возвратив­
шись на время с работ по строительству оборонитель­
ных сооружений, за черными шторами затемнения
проворными иглами шили в бессонные ночп теплые
ватники и шапки для защитников столицы.
В это время в московских комсомольских райкомах
собирались безусые юноши и девушки, только что по­
кинувшие школьные скамьи, и, дав клятву на верность
родине, в глухие осенние ночи переходили фронт, что­
бы в тылу врага разведывать, взрывать пути, сбрасы­
60

вать толом под откос эшелоны с танками и снаряда­
ми. В их рядах была Зоя Космодемьянская, были те
восемь смелых, кого озверелые гитлеровцы повесили в
Волоколамске.
Да, в те дни каждая улица, каждый переулок, каж­
дый дом и каждая квартира Москвы были участками
боевого фронта.
И в суровом фронтовом быту города сложились
фронтовые порядки и фронтовые привычки.
Чем чаще становились воздушные налеты врага,
тем спокойнее становились москвичи. Уже осенью в
бомбоубежища уходили только женщины с малыми
детьми и древние старики.
В суровой обстановке города-фронта москвичи оста­
вались москвичами.
И днем и ночью почти не умолкая стреляли зенит­
ные орудия и пулеметы, прикрывая огневым щитом
небо над столицей. То там, то здесь падали бомбы,
сбрасываемые одиночными самолетами, прорвавшимися
сквозь огневое кольцо обороны. Время от времени ру­
шились дома от прямых попаданий и возникали пожа­
ры. Но восстановители быстро залечивали раны,
нанесенные городу. Так, стоящий у Никитских ворот па­
мятник К. А. Тимирязеву, расколотый прямым попа­
данием бомбы, через несколько дней как ни в чем не
бывало стоял на старом месте. То же было с памятни­
ком Ломоносову в сквере МГУ.
А фабрики и заводы работали круглые сутки, в три
смены, и в часы самых ожесточенных налетов рабочие
не отходили от станков.
Как обычно, шла торговля в магазинах, были откры­
ты столовые, рестораны, кафе.
По вечерам концертные залы и театры были полны
61

зрителями, и не при каждом налете администраторы,
выходя на сцену, сообщали:
— Товарищи зрители! Объявлена воздушная трево­
га. Спектакль прерывается. Прошу спуститься в бом­
боубежище.
Я помню, как в самое тревожное время, когда враг
особенно настойчиво пытался прорваться к столице, мы,
небольшая группа писателей, съехавшихся с фронтов в
Москву, проводили литературный утренник для комсо­
мольцев в Концертном зале имени Чайковского.
Утренник шел под аккомпанемент зениток. Зал был
не очень заполнен зрителями, потому что молодежь
была на работе, но какое особенное, непередаваемое
настроение общности чувств связывало нас с нашими
слушателями! И западные корреспонденты писали в
лондонские газеты: «Немцы бомбят Москву, а москви­
чи презирают налеты и слушают стихи».
Я помню, как зимой, в начале 1942 года, выступали
мы в зале Малого театра перед партийным и комсо­
мольским активом. Председательствовал Емельян Ми­
хайлович Ярославский. Вечер дважды прерывался
тревогами, но зал был битком набит слушателями, и
каждое горячее слово со сцены электрическим током
проходило по сердцам и вызывало необычные на ли­
тературных вечерах аплодисменты и взрывы негодую­
щих возгласов против тех, кто стоял в пугающей бли­
зости от Москвы, пробуждало действенное чувство
любви к родине, к великому городу, чувство гнева и
ненависти к врагу.
И не забі гть мне, как в годовщину Красной Армии
мы по приглашению партийной организации фабрики
юношеской книги проводили литературный вечер в
клубе этой фабрики.
62

Едва я закончил доклад о Дне Красной Армии, как
завыли сирены и, быстро нарастая, начала приближать­
ся артиллерийская канонада. Люди в президиуме пере­
глянулись и стали шепотом советоваться: продолжать
ли вечер или прервать его.
В зале поняли, о чем шепчутся в президиуме, и
сразу десятки голосов раздались из разных концов
зала :
— Продолжайте вечер! Ну их к дьяволу, они круг­
лые сутки летают. Не дадим фрицам испортить наш
праздник.
И под грохот зениток, под выбухи взрывов поэты
читали стихи, прозаики рассказывали о солдатской до­
блести советских воинов, и к ним было приковано вни­
мание сотен горящих глаз.
Когда литературная часть кончилась, налет еще
продолжался. В зале быстро раздвинули скамейки. По­
середине зала уселся баянист, и под звуки старинного
вальса молодые наборщики, стереотиперы, брошюров­
щики, фальцовщицы, переплетчики закружились в тан­
це. Правда, большинству девушек пришлось танцевать
без кавалеров, потому что сверстники их в это время
были в окопах под Москвой.
И как апофеоз эпоса этих великих дней живет в на­
шей памяти вечер 6 ноября 1941 года.
В подмосковном дачном поселке, под отчаянную ка­
нонаду зенитных батарей, отбивавших очередную волну
немецких бомбардировщиков, мы кончали торжествен­
ное заседание коллектива сотрудников фронтовой га­
зеты, когда кто-то из товарищей вбежал в комнату и
взволнованно прокричал:
— Товарищи! Все к репродуктору. Началось торже­
ственное заседание Моссовета.
63

У старенького, шипящего и хрипящего репродук­
тора, бессильного перекричать гром артиллерийской
стрельбы п звон дребезжащих стекол, столпилась груп­
па людей разных возрастов. Были тут и редактор газе­
ты, и молодые политруки-сотрудники, и старик сторож,
и пожилые няни бывшего детского сада, приютившего
в те времена нашу редакцию.
Несколько человек взобрались па две шаткие табу­
ретки и, обхватив для равновесия друг друга руками,
вслушивались в спокойные, уравновешенные слова
доклада.
И от фразы к фразе, от минуты к минуте светлели
лица слушателей, и, когда в зале начинали греметь
аплодисменты, мы, с риском свалиться со своих шатких
табуреток, аплодировали самозабвенно, неистово.
А когда кончилось торжественное заседание, мы
вдруг почувствовали то, чего не замечали, — что налет
кончился и за окнами сгустилась тишина черной как
сажа ноябрьской ночи.
И кто-то, невидимый в темноте, сказал:
— Ныне отпущаеши раба твоего владыке, по гла­
голу твоему с миром.
И эти архаические, так неуместные в среде заядлых
атеистов слова из давно забытого церковного песнопе­
ния в эту единственную, неповторимую минуту приоб­
рели новый смысл, засверкали новым значением.
Самый факт традиционного торжественного заседа­
ния Моссовета и последовавший на следующее утро па­
рад отвалили от души каждого из нас тяжелый ка­
мень тревоги и горечи. Враг был близко в этот вечер
и в это утро, но в смятенных этой близостью человече­
ских сердцах зародилась уверенность в том, что не «он»,
а мы будем победителями. Люди в этот вечер как бы
64

выросли на несколько голов. И они, пользуясь темно­
той, не стесняясь, стирали с лиц очистительные слезы
радости, обнимали друг друга и крепкими рукопожа­
тиями скрепляли то, что не могло вылиться в слова.
То, что думали мы тогда в Москве и на полях войны
в Подмосковье, думали и в голодном блокированном
Ленинграде, и на далеком Урале, и в степи под Росто­
вом, и у Тихвина, и в степях Харьковщины, и там, за
фронтом, во вражьих тылах.
И то, что мы думали, великолепно выразила в своей,
написанной в ленинградской блокаде, поэме «Пулков­
ский меридиан» поэтесса Вера Инбер:
Был напоен
Овациями воздух, будто стая
Тяжелых, шитых золотом знамен
Над нами шелестела, пролетая.
И мы, десятки, тысячи людей,
В настороженном мраке Ленинграда
Почувствовали вдруг, что мы громада,
Мы сила, что дыхание идей,
К которым мы приобщены,— бессмертно.
Пусть ночь, пусть мрак, пускай
еще не видим черт мы
Лица победы, но ее венка
Лучи уже восходят перед нами.

Источником негасимого света для миллионов людей
в те трудные, героические дни была Москва. Из этого
города несгибаемая воля партии направляла усилия
народа на героические подвиги во имя свободы и неза­
висимости родины, и ее разум, как лучи мощного про­
жектора, пробивая кровавый туман войны и «за горами
горя», освещал «солнечный край непочатый» счастли­
вого будущего народов.
3 А. Сурков, т. 3

65

4
Для миллионов советских людей и в годы радости,
и в годы испытаний Москва была аккумулятором их
энергии, их героизма, их любви к родине. В военные
годы сила народной любви к Москве удесятерилась.
Об этом знал враг. И в трудные для народа дни,
когда гитлеровские полицаи бесчинствовали на захва­
ченных ими советских территориях и когда они уже
почувствовали, что беда чужеземной оккупации не сло­
мила в сердцах попавших в полон советских людей их
любовь к родине, их волю к сопротивлению, в потоке
лживой фашистской «информации» особенно часто воз­
никало слово «Москва».
Сообщениями о захвате Москвы гитлеровцы хотели
подорвать в сердцах людей веру в победу, сломить силу
их сопротивления.
Гитлеровские ставленники — старосты и полицаи —
приходили на деревенские сходы и, вертя в руках
вражьи листовки с крикливыми сводками верховного
командования «вермахта», нашептывали угрюмым слу­
шателям:
— Ну, что вы ломаетесь? Все равно капут. Герман­
цы взяли и Москву. Все равно большевикам не удер­
жаться...
А слушатели, обдавая предателей огненной нена­
вистью взглядов, упрямо молчали и после таких сходок
тайком несли в лес партизанам хлеб и сало, подобран­
ные на путях войны винтовки, гранаты, патроны, сами
уходили в лес и там, в кругу своих, ночью до отказа
набивались в командирскую землянку, в которой из
раструба репродуктора радиоприемника звучал невы­
разимо дорогой голос своего, советского человека:
66

— Говорит Москва! Говорит Москва!..
Через огненные барьеры фронтов изо дня в день
Москва говорила голосом народного сердца со всем ми­
ром, и, слыша ее голос, люди в немецком полоне ды­
шали глубже, сердца их бились увереннее, и от теплого материнского голоса столицы становилось светлее
на душе у тех, кому, может быть, завтра предстояло
принять мученический конец в страшных застенках ге­
стапо, в пеньковой петле на эшафоте.
Помнится мне один случай. Это было летом 1944 го­
да. Войска 1-го Прибалтийского фронта в общем строю
неудержимо рвущихся на запад советских войск подка­
тились к древнему белорусскому городу Полоцку.
Я заночевал в редакции газеты одной из гвардей­
ских дивизий в только что отбитой днем у врага ма­
ленькой лесной деревушке близ самого Полоцка.
Два года жители этой деревушки несли свинцовое
иго вражьей оккупации. Два года они были оторваны
от родины. И сейчас, только что выйдя из непроходи­
мых лесных болот, они, как бы пробудившись от дол­
гого и страшного сна, на ощупь бродили по своим ха­
там, по своим поросшим бурьяном огородам, подходили
к красноармейцам и, все еще не веря своей радости,
гладили рукава их гимнастерок, смотрели в глаза и
спрашивали:
— Так вы пришли, брйтки? Насовсем пришли?..
И женщины, не выдержав радости случившегося,
вдруг принимались рыдать и пытались целовать заско­
рузлые от копанья окопов солдатские руки...
В дырявом сарайчике на окраине деревеньки работ­
ники редакции установили радиоприемник.
Под шелест летящих через наши головы в сторону
Полоцка снарядов, под выбухи недальних разрывов
3*

67

немецких мин в репродукторе рождались шорохи, тре­
ски, завывания...
Толпа крестьян окружила сарайчик, напряженно
ловя звуки, вырывающиеся из черного горла репро­
дуктора.
Возникли булькающие слова чужой речи.
Возникла и ушла музыкальная фраза какого-то
марша.
И вдруг, сразу чисто и ясно, как будто говорящий
был вот тут, в сарайчике, зазвучало:
— Слушайте! Говорит Москва! Говорит Москва!
И четкий, с металлическими нотками, голос москов­
ского диктора Левитана произнес слова: «Приказ Вер­
ховного Главнокомандующего...»
С каким-то почти молитвенным напряжением лес­
ные жители — мужчины и женщины, старики и дети —
слушали слова приказа с перечислением занятых городов
и подвигов вот этих солдат, что стояли рядом с ними.
Словами приказа Верховного Главнокомандующего
родина утверждала бессмертную доблесть живых и веч­
ную славу отдавшим свои жизни за то, чтобы вот эти,
попавшие в беду дети белорусского народа снова сво­
бодно дышали, свободно жили и слушали зовущий к
победе и славе набатный голос своей Москвы...
И когда от имени родины орудия московских бата­
рей слили свои голоса с голосами фронтовых орудий,
посылающих сквозь синеву звездной ночи свои неот­
вратимые снаряды по окопам и дотам врага, женщины,
прижимая к груди малых ребят и заливая их личики
слезами счастья, шептали:
— Слухай, слухай, дзявчинка, то говориць наша
радзима, наша Масква.
И когда умолкли голоса московских батарей салюта
68

славы, под аккомпанемент артиллерийской канонады
возникли в репродукторе и воскрылились во влажной
темноте июльской ночи слова знакомой каждому
песни:
Кипучая, могучая,
Никем непобедимая,
Страна моя,
Москва моя,
Ты самая любимая...
5

После войны мне привелось побывать в разных
странах Европы, на Ближнем Востоке.
Разные народы населяют эти страны. И разные лю­
ди встречаются среди этих народов.
Но есть одно повсеместное и неизменное. Для лю­
дей, которые «в поте лица добывают хлеб свой», слово
«Москва» служит магическим ключом к тайникам
сердца.
В старинном селе у подножья родопских гор, где в
сельской церкви погребены борцы за независимость,
павшие в 1876 году в бою с султанскими янычарами,
и рядом с ними безусые юноши и девушки партизаны,
борцы против гитлеровских сатрапов и их болгарских
прислужников, старик, хранитель этого сельского пан­
теона народных героев, говорил мне:
— Они погибали, как подобает мужам, эти маль­
чики и девочки. Они хотели свободы своему народу, и
они верили, что, пока есть на земле город Москва,
факел свободы не потухнет. Они не боялись смерти, по­
тому что верили в жизнь...
В Софии болгарский интеллигент, променявший
уют городской квартиры на низкий зеленый свод пар­
69

тизанского шалаша в диких горных ущельях, как бы
вновь переживая недавно пережитое, взволнованно pao
сказывал:
— Сначала нас было мало. И было очень трудно.
Мы голодали и страдали от холода. Нас травили, как
диких зверей. Надо знать природу болгарских фаши­
стов, чтобы представить себе всю меру их подлости и
бесчеловечной жестокости. Они сочетали в себе жесто­
кость султанских палачей с подлой бесчеловечностью
палачей из гитлеровского гестапо. Нам было очень
трудно. И был у нас «волшебный ящик» — радиоприем­
ник. Его мы берегли пуще, чем оружие, боеприпасы,
продовольствие. Он связывал нас с миром. Он связывал
нас с Москвой. А из Москвы вливались в наши сердца
волны уверенности и веры. И когда было невмоготу,
когда зимние снежные бури отрезали нас от всего жи­
вого, мы, экономя запас энергии батарей, настраивали
свой «волшебный ящик» на Москву. И когда долетало
до нашей первобытной стоянки дорогое сердцу: «Гово­
рит Москва»,— уходило гложущее ощущение голода,
забывалось, что злой зимний ветер леденит кровь, и от
сердца отваливалась тяжесть мимолетного чувства от­
чаянья и безнадежности...
Я разговаривал с югославскими партизанами, с ко­
пенгагенскими бойцами Сопротивления, с пражскими,
кладненскими, злинскими, плзенскими подпольщика­
ми. Это были люди разного возраста и разных профес­
сий. Многие из них до войны не чувствовали симпатии
к востоку.
Но когда нахлынула на их земли беда иноземного
нашествия, когда пробудилось в их сердцах животво­
рящее чувство гражданского и человеческого достоин­
ства, Советский Союз и Москва стали для них вопло70

щением силы жизни, символом будущего, знаменем
мужества и самопожертвования.
Как исповедь их сильных сердец звучат слова
из тюремного дневника мужественного чешского ком­
муниста Юлиуса Фучика.
Находясь на грани жизни и смерти, изнуренный
многодневными пытками в застенках пражского геста­
по, в короткие миги возвращения сознания Юлиус Фу­
чик, вспомнив, что сегодня Первое мая, думал: «В этот
час мы уже просыпались на окраинах городов и раз­
вертывали свои знамена. В этот час на улицах Москвы
уже шагают первые шеренги войск, идущих на Крас­
ную площадь. И миллионы людей ведут сейчас послед­
ний бой за свободу человечества. Тысячи падут в этом
бою. Я один из них. Быть одним из воинов последней
битвы — это прекрасно».
Так думал этот бесстрашный воин «всемирной ве­
ликой армии труда», находясь между жизнью и
смертью. Так думали несчитанные тысячи тех, кто,
подобно Фучику, не склонил головы перед торжествую­
щим злом фашизма.
Для них слово «Москва» было символом жизни,
пропуском в бессмертие. И в нынешние мирные време­
на на окраине любого капиталистического города, едва
вы произнесете при встрече с рабочим человеком, не
умеющим говорить по-русски, слово «Москва», как лицо
его осветится улыбкой дружества и поднимется в са­
люте боевой солидарности пролетариев правая рука,
крепко сжатая в кулак.
Вот такая она и есть — Москва.
Такую ее я и ношу в своем сердце.
1947

На севере

ЛЮДИ ВЫСОКОГО РОСТА

В середине декабря 1939 года я стоял на раздо­
рожье узких таежных проселков. Мимо меня гуськом
шли люди в серых шинелях, прикрытых маскировоч­
ными халатами из белого миткаля. Зеленые козырьки
стальных касок, выступая из-под белых капюшонов, за­
теняли глаза идущих. Серые стоптанные валенки мерно
скрипели по снегу, крепко’накрахмаленному морозом.
Шли высокие и малорослые, коренастые и поджа­
рые. Шли чернявые и блондины, украинцы и горьков­
чане. Вологжане и казахи.
Я вглядывался в лица идущих и ловил себя па том,
что все они кажутся «на одно лицо». Однообразное об­
мундирование на фоне однообразного лесного пейзажа
скрадывало в полусумерках приполярного дня индиви­
дуальные человеческие черты. Казалось, что передо
мной по команде «шаг на месте» топчется один крас­
ноармеец.
...Недавно я перелистал знакомые комплекты фрон­
товых газет зимы 1940 года, прочел несколько тонень­
72

ких книжечек очерков о людях северного похода, из­
данные Военгизом.
Все эти очерки и зарисовки написаны военными
журналистами и литераторами, свидетелями и участ­
никами описываемых событий. Все авторы — люди
разной литературной манеры, вкусов, темперамента —
писали в одно и то же время о разных людях, пред­
ставителях разных военных специальностей, воевавших
на разных участках фронта.
Писали честно, строго придерживаясь правды фактов.
Называли и фамилию героя, и его национальность, и
цвет его глаз и волос, и цвет петлиц на его шинели.
И при всем этом, читая очерки, я вторично пере­
жил то же самое, что случилось со мной позапрошлой
зимой на лесном перекрестке.
Пулеметчик, латающий чем попало пробитый пуля­
ми кожух «максима» на подступах к Кирка-Муо ла,
представал как близнец своего собрата, орудовавшего
таким же «максимом» на приозерной опушке леса
возле Суомуссальми.
Что за наваждение? Неужели и впрямь люди на­
шей армии безлики и массовидны? Или, может быть,
зрение литераторов шалило, проявляя склонность к
нивелированию предметов?
Ни то ни другое. Армия наша состоит из обыкно­
венных людей. Как все люди, каждый из бойцов ин­
дивидуален и характером, и внешними физическими
признаками. И все знакомые мне литераторы, авторы
очерков, никакими болезнями зрения не страдают.
Причина однообразия в изображении человека па
войне кроется не в материале, не в особенности физи­
ческого зрения очеркистов, а в избранном способе
изображения события.
73

Не надо обладать большой проницательностью, что­
бы заметить, что внешние формы поведения людей оди­
наковой среды и одинакового воспитания, при сходной
обстановке, порождающей тот или иной поступок, сход­
ны почти до тождественности.
Черты индивидуального различия в одинаковых по
внешним обстоятельствам поступках людей начинают
проступать за гранью наиболее резких, различимых
физическим зрением деталей.
К индивидуальной сути подвига можно приблизить­
ся, лишь зная, почему человек вел себя так, а не иначе.
Работая над очерками для фронтовых газет, мы шли
по линии наименьшего сопротивления, стараясь доне­
сти до читателя протокольную внешнюю правду факта,
не вглядываясь, не вдумываясь в суть внутренних мо­
тивировок поведения людей, в спешке забыв о том, что
неприметные нюансы и паузы делают музыку. Нам не­
вдомек было, что даже такой «беспрпстрастный» инстру­
мент механического копирования натуры, как объек­
тив фотоаппарата, очень субъективно ведет себя в ру­
ках фотографа. Он может из урода сделать красавца
и наоборот. Все зависит от точки зрения.
Не обогащенные опытом длительного общения с
героями своих очерков и стихов, мы вели себя как на­
чинающие фотографы, устанавливающие в спешке фо­
кусное расстояние «на глазок», отчего фон событий
оказывался резким и отчетливым, а лица героев рас­
плывчатыми и похожими одно на другое.
Такова универсальная причина однообразия фрон­
товых очерков-откликов. Спешкой, трудностями и не­
удобствами походной жизни военных журналистов мож­
но объяснить, но не оправдать этот крупнейший недо­
статок первого круга нашей работы над материалом
74

северной войны. Хуже, что и после войны некоторые
из нас выступают с прозой и стихами, резко отмечен­
ными тем же недостатком зрения. Очевидно, дело не
только в недостатке опыта и материала. Яркость изо­
бражения всегда пропорциональна силе таланта и зре­
лости мастерства, а глубина проекции художественного
образа пропорциональна степени духовного богатства
художника.
Что же главное утаили мы от читателей, создавая
наши очерки о героях финского похода?
Перебирая фронтовые записи и фотографии, пере­
листывая страницы памяти, я из материала наблюде­
ний отобрал кое-какие детали, которые, как мне кажет­
ся, дают пунктирный рисунок неохваченного нами на
месте главного.
...Декабрь 1939 года. Рокадная дорога на участке
Суомуссальми — перекресток на 26-м километре. Шесть
грузовиков с ранеными, проскочив через шестисотмет­
ровый участок льда на переправе, густо обстреливаемой
финскими пулеметчиками, мчатся по ухабистой дороге.
На одной из машин шестеро тяжело раненных и не­
сколько здоровых, едущих в штаб корпуса. На ветру
нестерпимо холодно. От неудержимой дрожи, от толч­
ков на ухабах раненые глухо стонут. Это пятеро. Ше­
стой — лейтенант из запасных, в обожженной у кост­
ров шинели, с небритым, серым от боли и потери крови
лицом, молчит. У него перебито бедро, и каждый толчок
на ухабе причиняет страшную боль. Он сидит в углу
кузова тихо, неподвижно. Только по легкой дрожи рес­
ниц над полузакрытыми глазами да по резкому закусу
губы можно различить, что он не потерял сознания, что
боль хочет выплеснуться криком, а лейтенант, закусив
губы, душит рвущийся крик... Впереди разрезала мороз­
75

ный воздух скороговорка пулемета. Здоровые свали­
ваются через борта кузовов в придорожный кювет, что­
бы в случае надобности принять бой. Батальонный ко­
миссар, сосед раненого лейтенанта, уже занес ногу над
бортом, когда почувствовал, что его кто-то держит за
полу шинели. Обернулся. Раненый лейтенант сказал
тихо, раздельно:
— Оставь мне одну гранату. Заряди ее. Положи вот
тут, рядом...
— Для чего она вам? Ведь у вас силы не хватит
бросить ее.
— Зачем бросать?.. Для себя. На всякий случай.
Если полезут, я их и себя... Ты же большевик, пони­
маешь...
...Передо мной фотоснимок. Лесная поляна, за­
снеженная, изрезанная окопами. Черные отверстия
блиндажных лазов. Справа — далеко — большой плакат
на белой материи, подвешенный между деревьями:
«Прекратите безумие. Сдавайтесь. Помощи не дожде­
тесь».
Слева — близко — другой плакат из наскоро сшитых
обрывков маскировочных халатов: «Большевики не
сдаются. Попробуйте возьмите».
Осколками мин, пулями, пулеметными очередями
оба плаката изрядно потрепаны, превращены почти в
лохмотья. Неделями они висели друг против друга. Не­
делями стояли друг против друга две силы, водрузив­
шие их в глухой тайге. Небольшой отряд красноармей­
цев, отрезанный от главных сил и окруженный в глубо­
ком неприятельском тылу, и — враг, многочисленный,
неумолимый, всем снабженный и доведенный до исступ­
ления упорством сопротивления осажденных смель­
чаков.
76

Рос список убитых. Ширилась площадь в землянках,
занятая тяжело раненными. А еще не убитые, если даже
были ранены, но могли досылать патрон в патронник
и нажимать на спуск, сцепив зубы, отбивались и отби­
вались. Так ничего и не могли поделать отборные егер­
ские батальоны с горстью этих упрямцев.
Люди, о которых я говорю, воевали, в подавляющем
своем большинстве, в первый раз в жизни. Иные из них
пришли из запаса, с не очень большим багажом воен­
ных навыков. В подавляющем большинстве это были
беспартийные граждане Советского Союза.
Какая же сила вела их сквозь леденящий ужас пя­
тидесятиградусных морозов, сквозь снега немыслимой
глубины и тайгу чудовищной непроходимости? Какая
сила поднимала их полками, ротами и дивизиями на
штурм неприступных бетоностальных дотов «линии
Маннергейма», через минированные поля, над волчьими
ямами и завалами, сквозь несчитанные ряды колючей
проволоки, прошитые ураганом вражьего свинца?
В своих стихах и очерках мы называли эту силу,
тогда как надо было ее показать.
Сын бывшего подданного Российской империи при­
шел на войну в северные леса, имея за спиной заводы,
построенные для себя, поля, распаханные для себя,
пришел по приказу своего правительства, чтобы обезо­
пасить от возможных посягательств воинственных ка­
питалистических авантюристов свою границу, свой
Ленинград.
Вот та универсальная точка зрения, открывающая
возможность опознавания всех индивидуальных черт
героизма участников северной войны. Вот что вносит
существенные коррективы в канонизированный клас­
сический литературный образ русского солдата.
77

И колхозник, и рабочий, и советский интеллигент
пришли на войну государственно мыслящими людьми,
интуитивно корректируя свои личные побуждения хо­
зяйскими интересами советских граждан...
Вот случай, в котором как в капле воды отражается
эта ведущая черта личности советского бойца.
...Отделение разведчиков, возвращаясь из удачного
поиска, ведет «языка» — сержанта-шюцкоровца. Уже
вблизи от переднего края обороны полка пленный по­
просил закурить. Решили пожалеть, вынули кляп
из рта, развязали руки. Пленный достал сигаретку,
спички, закурил. Зашагал дальше, дымя папиросой.
Когда на подъеме в горку люди немного сгрудились,
пленный неожиданно быстрым движением вырвал из
голенища валенка спрятанный финский нож и с раз­
маху ударил в спину идущего впереди командира от­
деления. От сильного толчка командир отделения упал
лицом в снег. На миткале маскировочного халата рас­
теклось розовое кровяное пятно. Сразу несколько раз­
ведчиков навалились на пленного. В разгар возни один
из разведчиков закричал:
— А ну-ка, пусти, я ему, гаду чертову, штыка дам...
Тогда, как подброшенный пружиной, вскочил отде­
ленный:
— Не смей трогать!.. Не смей!..
Уже замахнувшийся для удара красноармеец расте­
рянно таращил глаза на командира:
— Товарищ командир отделения... Что вы?.. Ведь
он же вас чуть не угробил, черт проклятый... Ну, я не
буду... Ну, вы сами...
Разведчики туго крутили за спину руки пленного.
Отделенный в упор смотрел в его водянисто-синие глаза
налитым ненавистью взглядом:
78

— Сволочь... Вот сволочь... Задушил бы я тебя ру­
ками, гадину, и никто с меня не спросит... А может, ты
на то и бьешь, чтобы не довели?.. Не выйдет... Нам язык
нужен... Язык...
Отделенный повел плечом и почувствовал режущую
боль в спине.
— Ранил он меня... Остановите кровь, товарищи...
Один из разведчиков поднятым из снега ножом
быстро разрезал халат.
— Вишь, как ловко пришлось. В кольцо портупей­
ное угодил. Попади на полвершка вбок, не ходить бы
вам по земле, товарищ отделенный.
...Вот несколько живых штрихов личности нашего
современника^ бойца Красной Армии. Поразговаривайте
с участниками северной войны. Прочитайте то, что рас­
сказали они о себе и товарищах на страницах издан­
ного Военгизом двухтомника «Бои в Финляндии». Из
всего этого вырастут не только материальные знаки про­
шедшей войны, не только то, что присуще человеку, по­
ставленному в условия боя во все времена и у всех на­
родов, но и то новое, что несет в себе только человек
нашего нового общества.
1941

МУЗЫ И ПУШКИ

Как всегда, за тонкой перегородкой старенького фин­
ского домика, в той половине, которая называлась пе­
редовым перевязочным пунктом, вздыхали, стонали,
всхлипывали раненые.
Как всегда, за узким проемом двери, отделявшей
штаб артполка от командного пункта, гнусаво пели зум­
меры полевых телефонных аппаратов и связисты де­
журной смены взывали сиплыми от простуды голосами:
— Воробей! Воробей! Воробей!
Во вьюжной беззвездной ночи батареи кричали в
темноту, в жуть снежной тайги басистыми глотками
пушек и гаубиц. А когда замолкали пушки, из лесу,
из-за озера, доносились короткие злые очереди автома­
тов, россыпь винтовочных выстрелов и сосредоточенное
рокотанье «максимов».
К этому привыкли. И когда вдруг становилось со­
всем тихо, по лицам людей пробегала тень нервного бес­
покойства.
Домик был круглые сутки до отказа набит людьми:
артиллеристами, связистами, медиками... Они приходи­
80

ли и уходили. Они докладывали и принимали прика­
зания. При трепетном свете сальных светильников вы­
сокие, рослые артиллерийские командиры в белых мас­
кировочных халатах казались фантастическими бедуи­
нами из полузабытых сказок детства.
Центром, объединяющим всех текучих обитателей
этого маленького домика, был шаткий колченогий сто­
лик в штабной комнатке.
Места на скамейке у этого столика брали с бою. На
этом столике писали сводки, чертили схемы, составляли
требования на снаряды — шрапнельные, фугасные,
осколочные. Здесь составляли политдонесения и писали
письма в Белев, Сталиногорск, Бобрик-Донской, Тулу,
Калугу и многие города, села и деревни, отмеченные и
не отмеченные на карте Союза.
Здесь четверо москвичей-писателей, став заправ­
скими военными газетчиками, ревниво оберегая свое
эстафетное место на краешке ненадежной скамейки,
разогревая теплом дыхания чернила, писали обзоры,
очерки, заметки, фельетоны и... стихи.
Сегодня ночь выдалась на редкость беспокойная.
Вспышки выстрелов приближались, прожигая тем­
ноту. Между едва различимыми снежными елями воз­
никали движущиеся мутные пятна. То там, то тут фей­
ерверком рассыпались трассы светящихся пулеметных
очередей.
Невидимый, молчаливый враг подходил близко,
вплотную. А из-за спины, с огневой позиции батареи,
звучала заглушаемая перестрелкой и ветром хриплая
команда:
— На картечь!.. Первое и второе — огонь! Третье и
четвертое — огонь!
В снопах пламени со свистом вылетали шрапнельные
81

снаряды из стальных орудийных стволов и разрывалисѴ
совсем близко на опушке тайги.
/
При свете коротких вспышек разрывов на мгновение
становилось видно, как мечутся между деревьями белые
фигуры лыжников-налетчиков. Жарче трещали винто­
вочные выстрелы, увереннее били пулеметы.
Потом вспышки в лесу редели. Взвивались зеленые
ракеты — сигналы отхода. Унося раненых и убитых,
лыжники уползали в лесную чащу.
Отбой. Поодиночке и группами, как муравьи к мура­
вейнику, люди сползаются к домику. В окопах до новой
тревоги остаются бойцы прикрытия. Опять толкотня,
поиски свободного места на полу, чтобы прикурнуть,
подремать, хотя бы сидя, хотя бы на корточках.
Время переваливает за полночь. Молоденький по­
мощник начальника штаба, подвижный, как ртуть, ком­
сомолец, лейтенант, кончил вычерчивать схему. На
освободившееся место, с несвойственной возрасту юрко­
стью, шмыгнул поэт, опоздавший занять свое место под
военкомовским диваном.
Вынул засаленную «общую тетрадь», добыл из кар­
мана автоматическую ручку. Провел по бумаге пером —
не пишет, проклятое! Подул. Поплевал на перо. Попро­
бовал. Пошли каракули:
Тук... тук... тук... тук... тук... тук...
Затрещал под дятлом (зачеркнул).
Затрещал еловый сук...
Все зачеркнул. Подул на перо. Поплевал.
Сидит дятел на суку
С автоматом на боку...

Огляделся. Кругом, в тусклом свете желтого пламе­
ни, — тела людей, разметавшихся в беспокойном полу­
82

сне на скамейках, на полу, под кроватью командира,
под диваном комиссара. Рядом на скамейке трогатель­
ный и смешной в своей беспомощной детской неприспо­
собленности к добыванию лежачего места сидя дремлет
писатель Борис Левин. Весь съежившись от холода,
большеносый, в шлеме с вяло повисшими наушниками,
он похож на большую, добрую усталую птицу...
За спиной, около выходной двери, гнусят зуммеры.
Связисты вызывают «воробьев», «галок», «ястребов»,
«кречетов» и прочую пернатую живность.
Командир кричит в трубку:
— Воробей! Слушай приказанье. По цели номер
три фугасными пять выстрелов. Исполнение доло­
жить.
И без доклада слышно, как где-то близко, справа
один за другим гремят пять орудийных выстрелов...
Поэт опять склоняется над тетрадкой, и из-под пера
вдруг начинают ложиться на бумагу никак не подходя­
щие к темам ближайших газетных номеров строки:
Дорогая, хорошая, сердце мое!
Как медлителен времени бег!
Третий раз эта ночь поднимает в ружье
И бросает на черный снег...

Кто-то из-за спины наклоняется над столом. И го­
лос, только что сухо и строго кричавший в трубку поле­
вого аппарата слова команды, вдруг потеплев, гудит:
— Лирику пишете? Не мешают вам мои «воробьи»?
Уж очень они горластые... Темно вам? Все сало выго­
рело. Я вот сейчас подложу горючего.
Поэт оборачивается на голос и, глядя в серые теп­
лые глаза пожилого майора, говорит скорее сердцем,
чем голосом:
83

— Спасибо, майор... Хорошо здесь у вас... И «во­
робьи» не мешают. Привыкли. Когда они молчат, как-то
хуже работается. Вроде чего-то не хватает...
— Вот видите. Чудной мы народ — большевики. Все
у нас наоборот. Это я к тому говорю, что слова одни
вспомнил, вычитанные давно в какой-то книге... Напи­
сано там было: когда говорят пушки, музы молчат...
Выходит так: красиво сказано, а неверно...
1941

И

ЖИЗНЬ ХОРОША, И

ЖИТЬ

ХОРОШО

День был на редкость ясный. От голубого неба, от
ослепительно яркого солнца, от белого снега болели
глаза. И небо, и солнце, и снег, и зеленые кроны сосен
молчаливо умоляли о тишине.
Железный бас войны глушил, прибивал к земле сла­
бые голоса людей.
Газетчик вышел на перекресток дорог. Он только
что в блиндаже написал беглые заметки о начале на­
ступления. Он искал глазами подходящую попутную
машину, чтобы отправить в тыл свежий газетный ма­
териал.
На перекрестке было людно. Здесь вновь прибывших
встречали представители сражающихся полков, чтобы
вести новичков в лес, на боевое крещение.
Люди после долгого тяжелого перехода останавли­
вались, чтобы перевести дух, собраться с силами перед
боем.
Выли сирены автомашин. Ржали обозные лоша­
ди. Гудели орудийные залпы. Плыли над головами са­
молеты.
85

Кучка бойцов пристроилась на жердях у стенки по­
луразрушенного хлева, греясь на солнце. Разговари­
вали. Курили. Дремали.
Пожилой боец, пристроившись у груды пустых сна­
рядных ящиков, писал карандашом письмо. Неутоми­
мые «козлятники» гремели по зеленой броне танка-ам­
фибии металлическими плитками домино.
И вдруг газетчика как ветром завернуло. Сквозь
грохот войны он различил живой человеческий голос,
читающий стихи...
Он не ослышался...
На обозной повозке, нагруженной патронными ящи­
ками, стоял молодой парень, окруженный товарищами,
и читал стихи...
Когда газетчик протиснулся в толпу, молодой лыж­
ник, кончив читать одно стихотворение, сказал, обра­
щаясь к слушателям:
— А теперь, ребята, я вам под конец прочту главу
из «Хорошо!» Маяковского.
И, неодобрительно взглянув в кусты под горкой,
где гаубичная батарея стреляла частым, беглым огнем,
начал:
Я
земной шар
чуть не весь
обошел,—
и жизнь
хороша,
и жить
хорошо.
А в нашей буче,
боевой, кипучей,—
и того лучше.

С каждой новой строфой голос крепчал, наливался
силой и дерзостью. Гремели пушки. Гудели над голова­
86

ми моторы. А прямые, точные, как снайперская навод­
ка, слова чеканных стихов, утверждающие жизнь,
утверждающие радость существования, радость твор­
чества, пробивали грохот военного грома, западали в
молодые сердца.
Газетчик не в первый раз слышал эти строки. Он
слышал, как сам Маяковский гремел ими в многолюд­
ной аудитории Политехнического музея. Он слышал,
как читали их лучшие чтецы столицы.
Но только здесь вот, в соседстве со смертью, он по­
чувствовал всю силу этих подлинно бессмертных строк.
Какую силу любви к жизни должен был носить в
своем сердце поэт, чтобы люди перед лицом смерти под­
няли сложенный им стих как победоносное знамя дерз­
кой, безграничной любви к земному существованию, к
земному творчеству для жизни и во имя жизни.
Когда отзвучали последние слова и рота лыжников
тронулась в путь, газетчик вынул записную книжку и,
сжимая карандаш коченеющими на морозе пальцами,
записал:
«Боец, переходящий огневой рубеж атаки, несет в
сердце мечту о жизни. Чем крепче он любит жизнь
сильной мужской любовью, тем яростнее он дерется. Тем
легче преодолевает власть закона самосохранения. Го­
лос войны, как бы громок он ни был, бессилен перед
слабым человеческим голосом поэта, если этот голос
окрылен любовью к жизни...»
В этот день газетчик нашел строки, которые освети­
ли тему его будущей книги:
Есть высшее из всех гражданских прав:
Во имя жизни встретить ветер боя,
И, если надо, смертью смерть поправ,
Найти в огне бессмертие героя.
1941

СЛОВО

БОЛЬШЕВИКА—ДЕЛО

БОЛЬШЕВИКА

Это мне рассказали товарищи.
Маленький отряд красноармейцев шел на соедине­
ние со своей частью по лесной дороге, перерезанной
противником. Дорога вилась между огромными засне­
женными соснами, то взбегая на холмы, то стекая в ни­
зины. Люди шли настороженно, редкой цепочкой, гото­
вые ко всяким неожиданностям.
И вдруг строгую тишину разорвала короткая очередь
автомата. Одна, другая... Из ядра отряда было видно,
как дозорные ложатся в снег и начинают перестрелку.
Резко прозвучали слова команды. Маленький отряд стал
цепью подтягиваться на линию дозора. Тяжело идти —
снег, как болото, засасывает по пояс. Учащаются выст­
релы, сливаясь в непрерывную трескотню. Пули с виз­
гом проносятся над головами, глухо шлепаются о мерз­
лые стволы сосен, сбивают ветки.
Уже надо нагибаться. Уже надо ползти, зарываясь
глубоко в снег.
Бьют в лоб. Бьют справа. Бьют слева.
Дойдя до кромки леса, бойцы залегли. Головы не
поднять.
88

А по выстрелам видно, что противник обходит, хо­
чет окружить. Секунда промедления могла погубить
весь отряд. Действовать, действовать молниеносно!
И комиссар решает: атаковать в лоб, пробиться ко­
ротким рывком.
Он поднимается в рост. Он кричит на бегу:
— За родину! За мной, товарищи, ура!
И в ряд с ним поднимаются и рвутся вперед четверо.
Исступленно где-то совсем близко трещит чужой пу­
лемет.
Своей кровью, своей смертью пять смельчаков от­
крывают остальным дорогу к жизни...
Пять смельчаков. Четыре — командиры и политра­
ботники Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Пя­
тый — газетчик Рабоче-Крестьянской Красной Армии
писатель-коммунист Михаил Федорович Чумандрин...
Товарищ! Брат! Из далекой Реболы ты прислал нам
свои очерки о сильных и отважных людях. Словами
прямыми и честными ты звал читателей нашей армей­
ской газеты к подвигу и героизму. Ты вместе с героями
своих очерков шел по опасным таежным дорогам. Ты
делил с ними радости и печали тревожных боевых буд­
ней. И ты погиб в бою, плечо к плечу с отважнейшими,
сражаясь, как подобает коммунисту.
Своим подвигом ты и другие наши товарищи утвер­
дили непреложный закон нерасторжимого единства
слова и дела.
Только следуя этому закону, можно найти ключи,
открывающие живому слову все человеческие сердца.
Всемером переступили мы в декабре пограничную
просеку в приполярной тайге.
В суровой заснеженной финской тайге навсегда оста­
лись Боря Левин, Сережа Диковский, Миша Чуман89

дрин. Их пробитые чужим свинцом тела запорошила
черствая северная пурга. И нет над ними ни насыпи
могильной, ни памятного камня.
Вчетвером возвращались мы в марте в родной Ле­
нинград, в родную Москву.
И, обращаясь сейчас лицом на северо-запад, туда,
где злая метель и сейчас заметает братские могилы, мы
присягаем вашей светлой памяти сердцем своим, опытом
своим, любовью своей: служить родному народу так,
как служили вы, а если в будущих боях придется сме­
нить перо на штык, драться так, как дрались вы, до
последнего дыханья, — и последнюю каплю своей крови
отдать за коммунизм.
1941

САПЕРЫ ОБЕДАЮТ

С «девятого километра», сопровождая колонну гру­
зовиков со снарядами и продовольствием, пришла рота
саперов. Целую ночь лежали в снегу — перестрелива­
лись с егерями-лыжниками. Утром штыковым броском
сбили «пробку», закупорившую дорогу, прорвав кольцо
окружения.
Идут — небритые, серые, какие-то острые все. Пере­
брасываются короткими фразами. Ругаются — беззлоб­
но — больше для облегчения нервов от утренней на­
грузки.
На головном грузовике шесть мерзлых трупов. Ше­
стеро шоферов с грузовиков разбитого позавчера эше­
лона. Комендант штаба кличет ближайших:
— А ну, товарищ. Снимем...
Подходят. Откидывают правый борт.
— Куда?
Комендант озабоченно оглядывается вокруг.
— Давайте пока что сюда — под елку...
По двое, один под плечи, другой за ноги, снимают
покойников, несут под елку. Смерть настигла шоферов
91

с налету — как сидели за рулем, так и застыли. Вот
таких, с согнутыми коленями, с выброшенными вперед
руками, и складывают их около ели — один к одному,
рядком.
Сложили, остановились. Посмотрели. Пошли по сво­
им делам.
Последний—долговязый, с рыжей, свалявшейся боро­
дой, с застрявшими в рыжем войлоке зелеными сухими
травинками, выйдя на дорогу, заметил в кювете неубран­
ный после вчерашнего налета труп финского юнкера.
Юнкер лежал на спине, голова закинута назад. Тон­
кие губы разъяты, широкие белые зубы стиснуты.
Сапер остановился. Переступил с ноги на ногу. Бро­
сил в сторону покойника:
— Чего смеешься?.. Рад... Из-за угла убиваете...
Хороши...
Плюнул. Поежился. Пошел по дороге.
Увидел старшину, закричал:
— Эй, старшина. Когда же кухню подгонишь? Душа
к ребру примерзла. Хоть бы щами малость отогреть.
Старшина вместо ответа обернулся к ревущей мото­
рами колонне и, размахивая руками, как ветряная мель­
ница, заорал:
— Говорил я вам, Гаранин, — объезжайте справа.
Куда вас черт понес?..
Рыжий потянул ноздрями морозный воздух — щами
пахнет. Впритруску зашагал к «пробке».
— Давай, ребята, сюда — щи наши в канаве за­
стряли...
Около съехавшей одним колесом в канаву походной
кухни быстро образовался серый муравейник.
Повар, натягивая поверх шинели несвежий белый
халат, командовал:
92

— Да не толпитесь вы без толку-то, черты. Давай
за колесо, за колесо, говорю... Да осторожнее, опрокине­
те... А ну, раз... два... три — взяли...
Дружным рывком саперы вырвали кухню из кана­
вы. Пронзительно скрипя коваными колесами по утоп­
танному упругому снегу, кухня тронулась вперед...
— Давай сюда, в сторону, под елку, а то гляди
«птичка» налетит, засуешься...
Кухня, попыхивая белым, по-домашнему пахнущим
паром, остановилась. Как по команде, саперы выстрои­
лись извилистой очередью в ожидании обеда. Отстегну­
ли котелки. Добыли из-за голенищ валенок ложки.
— Да вы встаньте как следует... Не напирайте, —
надрывается повар. — Успеете... Я вас дольше ждал.
Уемистый уполовник принялся кланяться. В котел—
из котла — к котелку. И опять. И снова...
Люди, получив щи, располагаются обедать — кто на
пенек, кто на поваленную ель, кто просто на снег, ноги
калачиком. Промерзлый хлеб оттаивают в горячих щах.
Щи стынут. Спешат съесть побыстрее, пока совсем не
остыли.
Маленький остроносый сапер, со слезящимися узень­
кими, косящими глазами, получив суп, беспомощно
шарит по голенищам — в правое, в левое, лезет за
пазуху.
— Тю, черт... Потерял, видно, ложку, как в снегу ва­
лялись...
Пытается пить через край. Горячие щи обжигают
губы. Текут по подбородку...
Рыжий, разгрызая крепкими зубами мороженый
хлеб, говорит нравоучительно:
— Растяпа. Потерял. Солдат без ложки—как собака
без хвоста. Ну, чего ты жжешься? Что мечешься? Вон,
93

видишь, у покойника ломака за голенищем. Ему все рав­
но не нужна, а тебе как раз в пору будет...
Остроносый секунду раздумывает, потом идет к
мертвым шоферам и достает из-за голенища одного из
мертвых большую желтую ложку.
Повертел в руке. Сунул два-три раза в снег. Зачерп­
нул щей.
— Вот и правда, ловко получилось...
Осмотрелся вокруг — все бугорки заняты обедаю­
щими. Приметил около мертвых невысокий пенек, сел
на него, опершись спиной на покойника, и начал сосре­
доточенно хлебать стынущие щи, заедая мерздым хле­
бом.
Четырнадцатое декабря.
Пятнадцатый день войны.
А для этого сапера — первый.
До чего быстро человек на войне привыкает к сосед­
ству смерти!
1939

ГАЗЕТА

НА

ФРОНТЕ

Декабрь 1939 года застал нас, группу советских пи­
сателей, в Действующей армии, в редакции армейской
газеты «Героический поход».
Вспыхнувшая война подсказала нам, что доджей де­
лать советский литератор, считающий себя «революцией
мобилизованным и призванным».
Три с половиной месяца прошли в горячей журна­
листской работе.
Сразу же по приезде на фронт мы рассыпались по
широким просторам северофинской тайги, отмеривая
вместе со своими читателями бессчетные километры
пути по беспокойным лесным дорогам. На газетной по­
лосе рядом с очерками, стихами и статьями сотрудни­
ков с каждым днем чаще и гуще появлялись заметки и
статьи за подписями красноармейцев, командиров, по­
литработников. Газета вырастала в то, чем должна быть
большевистская газета, — в коллективного организато­
ра воли армии к победе.
95

Уже к концу первого месяца своего существования
газета стала организатором общественного мнения, три­
буной для обмена боевым опытом. Сама жизнь страхо­
вала ее от шелухи трескучего суесловия. Если передо­
вая — так телеграфно краткая, насквозь пропитанная
опытом. Если заметка — так осколок фронтовой жизни,
зовущая, поучительная. Если очерк о герое — так прав­
дивый, показывающий, какие у нас есть люди и как
они выполняют долг перед родиной. Если фельетон —
так хлесткий, задиристый, не в бровь, а в глаз, на самые
животрепещущие темы дня.
И на страницах газеты обогащенные боевым опытом
командиры, снайперы, лыжники, разведчики, саперы и
летчики стали беседовать запросто со всей армией на
самые разнообразные темы походной жизни. Летчики
давали советы, как вести себя на земле, когда появился
«чужой воздух». Разведчики рассказывали, как лучше
ориентироваться на местности в ночном лесу. Санитар­
ные врачи рассказывали об опыте устройства баньземлянок и т. д. и т. п.
Надо было о многом сказать на тесных четырех по­
лосках газеты. Надо было отразить все стороны жизни
армии, разбросанной на широком фронте. Газетчик обя­
зан был везде поспеть, всюду заглянуть, всю корреспон­
денцию прочитать, отжать из заметок самое ценное,
придать изложению нужную ясность и литературную
грамотность. Не у каждого бойца и командира находи­
лось время и даже место, чтобы самостоятельно напи­
сать заметку. Тогда газетчик, очень часто на ощупь, в
темноте блиндажа, записывал рассказы бойцов. И все
это надо было делать быстро, по-газетному, чтобы мате­
риал появился на полосе вовремя.
Расстояния сковывали жизнь газеты. Чтобы по земле
96

добраться на южный или северный фланги армии, надо
было тратить слишком много времени. Тут выручали
летчики. Они с радушием принимали на борт самолета
живой груз, именуемый «газетчиком». Надо было зани­
маться и тылом и фронтом. Все средства передвиже­
ния — от места в уголке кузова грузовиков до обозной
подводы, патрульного танка и бронеавтомобиля на опас­
ных участках военной дороги — приходили на помощь
газетчику. Радио и проволочный телеграф, забитые, как
правило, огромным военно-оперативным материалом,
все же выкраивали минуты для выстукивания особо
срочных заметок и информаций в адрес газеты «Герои­
ческий поход».
Работая на фронтовые темы дня, газетчики прохо­
дили универсальный практический курс военного дела
по всем родам оружия, организации, снабжения и свя­
зи. Надо было до всего докопаться. Все знать, все по­
нимать, во всем разбираться. Надо было все постигнуть,
разглядеть причины, предусмотреть развитие событий,
сделать полезные для дела практические выводы. Поэт
обязан был редактировать трудночитаемые заметки во­
енкоров и, поспевая за московским диктором, записы­
вать ночью информацию из «Последних известий» по
радио, сверять ночью полосы очередного номера и т. д.
Работа коллектива журналистов кончалась в десять
часов утра, когда самолеты авиапочты принимали на
борт пахнущие свежей краской пачки газет, а начина­
лась еще до окончания верстки предыдущего номера.
Газетчик должен был уметь делать все, что требуют об­
стоятельства: перевязать раненого, провести политин­
формацию в окопе или землянке и, если так сложатся
обстоятельства, заменить в бою командира, сбитого
вражьей пулей.
4 А. Сурков, т. 3

97

Так было с писателем В. П. Ставским иа Карельском
перешейке, так было с корреспондентом «Комсомоль­
ской правды» Л. Коробовым на Петрозаводском направ­
лении, так было у нас с сотрудниками «Героического
похода»—спецкорами «Красной звезды» Поляковым и
Давыдовым.
Мы работали и знали — каждая удача газеты от­
кликнется в читательском сердце, а если нашли что-то
новое и важное — переплеснется за рамки нашей армии
на весь фронт.
Удачные четверостишия, выпуклые, ударные «шап­
ки» слетали со страниц газеты на полотна, плакаты,
прибитые на лесных стоянках к медным стволам сосен
Карельского перешейка, к шершавой коре елей в запо­
лярной финской тайге. Редко кому из поэтов доведется
достигнуть такой любви и популярности, какой была
окружена на Ухтинском направлении фамилия фелье­
тониста Васи Гранаткина (коллективный псевдоним
поэтов Безыменского, Прокофьева, Суркова). Строчки
Васиных фельетонов цитировались, упоминались в бы­
товой речи. Вася назвал финских снайперов, стреляю­
щих с деревьев, «дятлами», и понятие «дятел» вошло
в армейский обиход, став обычным не только в разгово­
рах, но и в военных сводках. Вася назвал растяп «дя­
дями Мотями», и словечко «Мотя» пошло гулять по
тайге.
Самые скромные люди бережно вырезали из га­
зетного листа всякую заметку или очерк о своей
боевой работе. Ведь если «Героический поход» о тебе
написал — значит, ты сделал что-то стоящее, нужное
родине.
Читатель с большевистской прямотой рецензировал
работу военных газетчиков.
98

Приведу два факта, которые лучше, чем самые длин­
ные статьи, характеризуют отношение читателей к сво­
ей газете. Первый случай был в конце января. Пишу­
щий эти строки ночью ехал с фронта в редакцию со
срочным материалом. Дорога была каждая минута.
Редакционная «эмка» с трогательно звучащей в тайге
надписью на лбу «такси», ныряя на ухабах лесной до­
роги, добралась до Бойницы. Заправочный пункт про­
скочили, а бензин вышел. Отправились к доповскому
диспетчеру просить бензина.
Диспетчер, младший лейтенант, был неумолим.
Нет — и все!
— Не обязан я. Нет у меня. Зачем на заправочном
не остановились?
Мы уже пали духом.
Наш шофер Иванов подошел с решимостью мрачно­
го отчаяния вплотную к несговорчивому диспетчеру и
шепнул ему что-то на ухо. И сразу все изменилось, как
в сказке.
— Так что же ты раньше не сказал? — завопил дис­
петчер. — Иди на базу, бери сколько надо. Какой мо­
жет быть разговор?
Когда мы уже ехали по озерному льду, я не удер­
жался, спросил Иванова, какое «сорочье слово» он ска­
зал диспетчеру.
— Да ничего особенного. Я просто сказал, что Вася
Гранаткин едет. Вот и все...
В конце марта, по окончании войны, мы возвраща­
лись домой. Жесткий вагон был заполнен едущими в
отпуск командирами и политработниками. Настроение,
несмотря на тесноту и духоту, у всех было превосход­
ное. Из соседнего купе до нас донесся простуженный
голос:
4’

90

— Вот она — домой везу. Своим показать. Хорошая
газета. Она, брат, у нас за две дивизии поработала.
Говорил это коренастый майор с сединой на висках,
с орденом Красного Знамени, с медалью «XX лет РККА»
на груди.
Спасибо, товарищ майор! Твои слова — та высшая
награда, о которой только и может мечтать любой га­
зетчик.
1941

ПРО ВАСЮ ГРАНАТКИНА
И ГРИШУ ТАНКИНА

Среди множества документов, удостоверяющих мое
трудовое место среди советских сограждан, есть малень­
кий, продолговатый кусочек полукартона, выданный в
1939 году, в дни так называемой «северной войны». Едва
ли среди других воинских документов, удостоверяющих
личность, есть другой, подобный этому. В нем черным
по белому написано: «Предъявитель сего батальонный
комиссар А. А. Сурков является поэтом газеты «Герои­
ческий поход».
За этим кусочком бумаги с обозначением не преду­
смотренной никакими штатными расписаниями РККА
должности стоят не только стихи, составившие цикл
«Это было на севере», но и всякая другая — и поэтиче­
ская, и прозаическая, и публицистическая, и просто
полустенографическая (герой рассказывает — ты запи­
сываешь) работа человека, занимающего на фронте
должность армейского поэта.
Война не любит литературных белоручек. Она за­
ставляет поэта все уметь; за все браться. Не отменяя
101

«языка богов», на котором разговаривают поэты в мир­
ное время, она заставляет быть и швецами, и жнецами,
и в дудку игрецами.
«Северная война» была короткая, но на редкость
физически и психологически трудная. На этой войне мы
впервые почувствовали, что писать лозунги наперед —
дело сложное, что к этому делу, как ни к какому друго­
му, относятся слова старой солдатской мудрости:
Гладко было на бумаге,
Да забыли про овраги...

Оврагов оказалось много. И материальная неподго­
товленность к войне в условиях Приполярного Севера,
и несоответствие военной техники климатическим и
географическим условиям театра военных действий, и
привитое в мирные дни солдату кинофильмами, проза­
ическими книжками, стихами и песнями «шапкозакидательское» отношение к такому строгому и, скажем пря­
мо, страшному занятию, как война. Этим было обуслов­
лено то, что с первых дней войны среди воюющих
наших соотечественников, как это всегда бывает, выяви­
лись не только беззаветно преданные родине герои, ры­
цари без страха и упрека, но и человеческий мусор —
ловчилы, самострелы, полудезертиры, слабые, непод­
готовленные к войне люди.
На «языке богов» мы писали о славных и беззавет­
ных. И эти стихи побуждали читателей быть похожи­
ми на этих славных и беззаветных. Но стихами же на
едком, прозаическом языке сатиры мы (в «Героическом
походе» трое: Безыменский, Прокофьев и Сурков) под
общим, широко популярным среди воюющего народа
псевдонимом Вася Гранаткин, придуманным порибщц102

Ми на нашем фронте писателями Борисом Левиным й
Сергеем Диковским, решительно расправлялись с неря­
хами, трусами, сеятелями паники, самострелами и про­
чими слабыми духом.
Чтобы нынешнему читателю было понятно, какую
силу морального воздействия имели подобные фельето­
ны, я напомню такой случай. Мне, как одному из соав­
торов Гранаткина, пришлось писать фельетон об одном
сберегателе собственной жизни, который перед реши­
тельным боевым делом нарочно переел оленины, чтобы
получить засорение и расстройство желудка и возмож­
ность податься в тыл, в госпиталь.
Тема была грубоватая, но хлесткая, и фельетон вы­
шел едкий, запоминающийся. Прошло какое-то время
после напечатания фельетона, и однажды вызывает
меня редактор к себе в «кабинет».
В комнате, кроме него, стоит, переминаясь с ноги
на ыогу, какой-то донельзя смущенный и растерян­
ный интендантский «чин». Указывая на него, редактор
говорит:
— Вот ваш пациент. Пришел просить, чтобы мы на­
печатали в газете извещение, что фамилия героя его
фельетона случайно совпала с его фамилией. Видите
ли, выйдя из госпиталя, он никак не может обосновать­
ся ни в какой воинской части. Посмотрят его документ,
прочитают фамилию и неизменно спрашивают: «Это
тебя Вася Гранаткин прокатил? — и, не ожидая ответа,
говорят: — Знаешь, у нас, на данном отрезке времени,
свободной штатной должности нет. Да и олени послед­
нее время в тайге стали редко попадаться». Пропа­
дает человек, — закончил редактор свою краткую ин­
формацию. — Ну что мы с ним будем делать? Ведь ему
же надо и жить, и служить, и воевать...
103

Словом, все кончилось появлением в газете уникаль­
ной дезинформирующей заметки о том, что фамилия,
употребленная в фельетоне, —- собирательная и к како­
му-то отдельному человеку не относится.
После этой заметки любителю оленины удалось-таки
попасть в боевую часть, и он закончил войну, ни разу
не роняя больше достоинства советского человека и
воина.
Скажем прямо, из четверых работников редакции
газеты «Героический поход», чьи фамилии мелькали на
ее страницах под стихами, фамилия Васи Гранаткина
была самая популярная среди воюющего народа...
* * і*;

Когда, в конце июня, я прибыл в 1941 году на За­
падный фронт Великой Отечественной войны и сразу
же оказался не только спецкором центральных «Изве­
стий», но и сотрудником фронтовой газеты «Красноар­
мейская правда», время было трудное для сердца, все­
гда заведующего лирикой. Железный таран внезапного
наступления фашистов беспощадно ломал наше сопро­
тивление. Человек, попавший в те дни на фронт, сразу же
погружался в пучину крови, разрушений, невыносимых
страданий человека с ружьем и сотен тысяч беззащит­
ных беженцев, спасавшихся от железной грозы на во­
сток, за фронт. В великом хаосе вынужденного отступ­
ления нестойкие душой люди могли впасть в панику
и потерять всякую перспективу, потому что все по­
лучалось наоборот тому, как до войны представляли
себе ее ход, помня лозунги «коротким и сильным уда­
ром», «на чужой территории», «малой кровью» и т. д.
и т. п.
104

Мы видели, как в хаосе большого отступления воз­
никают гранитные утесы сопротивления отдельных пол­
ков, дивизий, армий. Мы уже тогда знали легенду, ока­
завшуюся былью, о сопротивлении гарнизона Брестской
крепости. Мы были свидетелями того, как хаотический
поток отступления формировался в стальную стену со­
противления на рубежах Витебщины, Смоленщины,
Брянщины, Гомельщины.
И пусть будущие критики обвинят нас в лакировке
и «срезании острых углов», мы не чувствовали за собой
морального права увеличивать смятение и растерян­
ность сердец воплями о несчастьях, обрушившихся на
голову нашего народа, нашей армии. Потом, через не­
сколько месяцев после начала войны, мы нашли под­
линную, нефальшивую ведущую ноту нашей лирики
военных лет. А в первые дни и месяцы войны мы ста­
рались из потока событий вырвать и сделать всеобщим
достоянием все то, что окрыляло бы человеческую
душу на подвиг, что помогало бы солдату преодолеть
горькое чувство стыда, не преувеличивать силы фаши­
стов, звать к войне упорной, настойчивой, смелой и
умелой.
Так мой опыт северной войны подсказал необходи­
мость возродить на новой основе Васю Гранаткина.
В лице выдуманных нами Гриши Танкина и его «муш­
кетеров» Пети Пулькина и Прова Саблина возникли
герои наших стихотворных фельетонов, пришедшихся
по душе многим сменам быстро тающего в боях и быстро
возрождающегося фронта, прикрывавшего и прикрыв­
шего подступы к Москве в трагическом и величествен­
ном 1941 году.
Рассказывая солдатские байки о Грише и его друзь­
ях довольно незамысловатыми изобразительными сред­
105

ствами, в легком традиционном размере, мы не выдумы­
вали «идеального» солдата, а наделяли своих героев
реальными качествами разных людей, знающих свою
цель на войне, знающих свое трудное солдатское ре­
месло, тех солдат, которых называют «бывалыми сол­
датами», не картонных «ох-аховвых оптимистов» типа
приснопамятного Кузьмы Крючкова, а вместилище
достойных подражания моральных и боевых качеств
советского солдата. Мы реально видели и достоинства
и недостатки избранного нами метода. Но война шла.
Война требовала. Война торопила. Война каждый
день открывалась чем-то новым, на глубокое осмыс­
ление чего, на «вынашивание», не было отпущено
времени.
На соседнем, Юго-Западном, фронте подобный наше­
му Танкину герой Василий Теркин поднялся до уровня
народно-эпического героя под талантливым пером Алек­
сандра Твардовского. Наши «мушкетеры» и в моих
фельетонах, и в фельетонах моего напарника Ц. Солодаря не поднялись до широкого художественно-истори­
ческого обобщения. Почему? Может быть, потому, что
Твардовский был просто талантливее нас. Может быть,
потому, что одному из нас никогда не удавалось и до
сих пор не удается поднять лирику до уровня эпоса. Да
мало ли почему это не случилось!
Но Гриша Танкин существовал. Он делал свое ма­
ленькое, но очень нужное дело моральной мобилиза­
ции защитников родины в самые трудные дни, когда
отступление переплавлялось в сопротивление, когда
сопротивление копило в себе силу будущих сокруши­
тельных контрнаступлений и наступлений. Он звучал
со страниц нашей фронтовой газеты. Он дважды появ­
лялся в солдатских сумках многотиражными сборнич­
106

ками. Он был замечен и любим солдатами. Почта Гри­
ши Танкина была обширна и интересна. Его принимали
за реально существующего солдата, серьезно спраши­
вали адрес его полевой почты, писали ему письма через
редакцию газеты.
Вот почему я, впервые собирая в этом четырехтом­
нике не только произведения лирики — своего основного
рода оружия, но и прозу, и критические размышления о
родной литературе, счел себя обязанным познакомить
читателя и с фельетонами Васи Гранаткина, и с бай­
ками о Грише Танкине и его товарищах, написанными
мной, чтобы читатель знал, к чему обязывает лирика
удостоверение, в котором он значится поэтом ар­
мейской газеты на фронте.

Фельетоны васи

гранаткина

(1939-1940)

СКАЗОЧКА ПРО ДЯТЛА

Сидит дятел на суку
С автоматом на боку.
Смотрит дятел, черный нос,
Не проедет ли обоз.
То ли сани, то ли дроги
Показались на дороге.
Выше леса белый пар —
Едет Сеня-кашевар,
Едет Сеня, не зевает,
Про Катюшу напевает.
Щи пузырятся... и вдруг
С белой елки — тук-тук-тук...
От такого сотрясенья
Прямо в снег скатился Сеня.
«Ах ты, дятел, ах ты гад!»
Тянет Сеня маскхалат.
108

С расстановкой, с чувством, с Толком,
Он ползет к разлапым елкам.
Видит — дятел на суку
С автоматом на боку.
«Хватит, дятел, злая птица,
На суку тебе крутиться!
На гостинец! Не взыщи!
Тороплюсь... остынут щи».
Кашевар удалый ловко
Вскинул меткую винтовку.
«Пулю-дулю получай,
Землякам не докучай!»
Тук-тук-тук... тук-тук-тук...
Затрещал под дятлом сук.
Мертвый дятел на суку
С черной раной на боку.
Вдоль дороги белый пар —
Едет Сеня-кашевар.
Едет Сеня, не зевает,
Про Катюшу напевает.

«ПАНИКМАХЕР»

Есть у нас вояка-липа
Из трусливых заливал.
Первый взвод такого типа
«Паникмахѳром» назвал.
А взвод уже знает,
Кого называет.
109

При дороге, в карауле,
Встретив собственную тень,
Паникмахер шалой пулей
На бегу гвоздит плетень.
И кто его знает,
Кого он пугает?

Между елками, в лесочке,
Конь обозный поднял шум.
Паникмахер из-за кочки
Лепит пули наобум.
И кто его знает,
Куда он стреляет?

От противника в овраге
«Маскируясь» до утра,
Паникмахер об отваге
Заливает у костра.
И кто его знает,
Кого обдуряет?
Труса в схватке встретить редко,
Перестрелка — нервам вред.
Храбрецы идут в разведку,
Паникмахер — в лазарет.
И врач уже знает —
Желудком страдает!
Подлечив к обеду нервы,
Паникмахер с котелком
К ротной кухне мчится первый
За похлебкой и пайком.
И кто его знает,
За скольких съедает?

НО

ФИЛАТ И ХАЛАТ

Получил стрелок Филат
Маскировочный халат.
Все крутились возле Фили,
Любовались, говорили:
«На снегу тебя, Филат,
Не увидит белый гад».
Филя гоголем ходил,
Лихо бровью поводил.
Дернул черт стрелка Филата
Сделать тряпку из халата.
В маскхалате он с утра
В блиндаже и у костра;
Кухни все обтер и танки.
Стал халат грязней портянки.
Дни за днями шли, и вот
Наступленье начал взвод.
Тут случилась у Филата
Неприятность от халата.
Взвод стрелков прошел опушку,
Враг не взял бойцов на мушку.
Только Филе пулемет
Крепко жару поддает.
Дело ясного яснее —
Он ползет жука чернее:
За версту его спина
Пулеметчику видна.
Командир взмахнул гранатой.
Замолчал сверчок проклятый.
Не унес бы Филя ног,
Если б взводный не помог...

ш

Над рекой закат пылает.
За рекой собака лает.
Возле проруби Филат
Отмывает маскхалат.

СКАЗОЧКА ПРО ЛИСУ
Два разведчика в лесу
Ловят белую лису.

То лисица не простая,
Сбоку сабля золотая,
По мундиру галуны,
В кантах синие штаны.
Словом, ваше благородье —
Белофинское отродье.
Ходят парни три часа,
Не идет в капкан лиса.
В маскхалате, в пьексах рыжих,
Лис бежит на легких лыжах,
Извивается, юлит,
Между елок след петлит.

От ходьбы друзья взопрели.
Стало жарко, как в апреле.
Пролетел короткий день.
Кроет снег ночная тень.
Автомат за снежной горкой
Затрещал скороговоркой.
112

«Слышишь, Коля-Николай?
Надоел мне этот лай.
Ну-ка, брось шинель на кочку.
Пусть лупцует в эту точку».
За шмелем несется шмель.
Пули в клочья рвут шинель.
А по снегу, а по насту,
Перебежкой частой-частой,
Между елок два дружка
Окружают беляка.
Хватит, белая лисица,
По лесам тебе носиться!

Не сечет свинцовый град —
Поперхнулся автомат.
Сыч приметил из засады,
Как взметнулись ввысь приклады.
Кто-то бился на снегу.
И затих. И ни гугу.
Два разведчика в лесу
На допрос ведут лису.

О ГРИШЕ ТАНВИНЕ
(1941)

КАК ГРИША ТАНКИН
ФАШИСТОВ ОБМАНУЛ

Где шумит сосняк иглистый,
На опушке, при пути,
Вечерком мотоциклисты
Сели дух перевести.
Автоматы — под затылок,
Мотоциклы — на бочок.
Тянут водку из бутылок,
Курят крепкий табачок.
Офицеры дрыхнут в яме —
Тихо, сухо и тепло.
Только Танкина с друзьями
Им на горе принесло.
Гриша зыркнул зорким взглядом,
Все обдумал толком, ладом:
— Сорок немцев, трое нас,
Да смекалка про запас.

ш

Тут придумать штучки надо —
Хитрость выручит всегда.
За рекой пасется стадо —
Подгоняй его сюда!
Затрещали в чаще сучья —
Будто полк в атаку прет.
Кто-то голосом могучим
Закричал:—Ура! Вперед! —
На шоссе летят гранаты.
— Марш в атаку, первый взвод! —
С фланга чешут автоматы,
С фронта кроет пулемет.
Немцы к шуму не привыкли,
Все забыли сгоряча.
Побросали мотоциклы,
Задавая стрекача.
На дорогу из дубровы,
Хвост задрав, бегут коровы.
Гриша гонит и орет:
— Взвод, налево! Вправо, взвод! —
Гриша жучит друга Прова:
— Перестань строчить, корова!
Твой горластый «Дегтярев»
Портит нервы у коров.—
То лощиной, то по горке,
Мимо синего леска,
На трофейной тараторке
Мчится Гриша в штаб полка.
Мотоцикл стрекочет тонко —
До чего ж бежать здоров!
Мчат за Танкиным вдогонку
Пулькин Петр и Саблин Пров.
115

ГРИША ТАНКЙИ
С «МЕССЕРШМИТТОМ» ВОЮЕТ
Перелески. Полустанки.
Паровоз не знает смен.
Едет с ротой Гриша Танкин
Эшелоном в город Эн.
Слышит — в воздухе шумит
Пикировщик «мессершмитт».
По-над лесом, по-над хатой
Коршун кружит под уклон.
Коршун целится, проклятый,
Прямо в Гришин эшелон.
Бомба с привизгом поет:
— Извиняюсь, недолет!
Много звона, много рева,
Только зренье на боку.
— Дай-ка, Петя, «Дегтярева»,—
Гриша вымолвил дружку,—
Может, мы с тобой вдвоем
Эту птичку подкуем!—
На прицеле взгляд спокойный.
Пикировщик прет в упор.
Гриша целит бронебойной
«Мессершмитту» под мотор.
Четко очередь гремит.
Поперхнулся «мессершмитт».
Он и скоком, он и боком,
Пламя выплеснулось враз,
В бочаге реки глубоком
Коршун вражеский увяз.
Плачь, папаша, плачь, мамаша:
Долеталась птичка ваша!
116

ПРО ТАРАСА
В роте знали, что Тарас
Почесать язык горазд.
На полянке как-то раз
С Гришей встретился Тарас.
Гриша с Пулькиным и Провом
Из разведки под Кремневом
Рано утречком пришли —
Миномет приволокли.
У Тараса сперло в горле —
Смех ему трясет губу:
— Гляньте, хлопчики! Приперли
Самоварную трубу.
Будут в небо дым пущать,
Роту чаем угощать.—
Пров обиделся: — Тарас,
Что вы ржете, как саврас? —
Пулькин шпильку: — У Тараса
Мало мозга, много баса! —
Гриша всем: — Дружки, молчок!
Пусть побрешет новичок.
Вечер был. Была суббота.
Наступала наша рота.
Утром враг засел в овраг —
Не достать его никак!
Пули роем. В первый раз
Заскучал стрелок Тарас.
Он бормочет: — Гад проклятый!
Не достать его гранатой.
Зря «максимы» тарахтят —
Пули поверху летят.—

Ш

Только смолк Тарас уныло —
Что-то в воздухе завыло.
Через ригу и овин
Полетела пачка мин.
Песню мин советских слыша,
Говорит Тарасу Гриша:
— Очень с немцами груба
Самоварная труба...
Хороша была атака.
Враг утек из буерака.
Он бежит, а мины вслед —
Взрыв, огонь и — ваших нет!
За деревней, после боя,
Щель с товарищами роя,
Слышал Гриша, как Тарас
Прочищал свой зычный бас:
— Говорил я вам, ребятки,
С этих гадов взятки гладки!
Сильно с немцами груба
Самоварная труба...

ПРО НЕМЕЦКИЕ ТАНКИ
Говорил один Емеля:
— В этих танках весь вопрос.
Я от танков еле-еле
Ноги в пятницу унес.
Как на танк идти, ребята,
Если он тяжел, как слон?
Наплевал он на тебя-то,
Если пушки давит он...—
Я осек того Емелю.
118

Тот Емеля просто трус.
Ну, а танк на самом деле
Что за фрукт, каков на вкус?
Танк — машина первый сорт.
Но к чему нести турусы?
Ведь не так уж страшен черт,
Как его малюют трусы.
Я на фронте старожил,
Знал крутые переплеты.
Танк меня подсторожил
И хотел втоптать в болото.
Только знаешь что, дружок?
Я других держался правил.
Изловчился — танк поджег,
А танкистов в рай отправил.
Это было наяву,
Что и как — спроси у Пети.
Он живет и я живу,
Несмотря на танки эти.
Очень ясно и понятно —
Не особенно приятно,
Если прямо, чуть не в рот,
Танк немецкий ходом прет.
Трус от страха щель оставит.
Труса танк убьет, раздавит.
Что тут делать? Как тут быть?
А нельзя ли танк подбить?!
Если есть при мне бутылка —
Я возьму его с затылка.
При гранатах — встречу в лоб,
Взрыв — и гусеница хлоп!
Танк, конечно, не овечка,
А зажжешь — горит, как свечка.
119

Сделал дело — не зевай,
Немца пулей доставай.
Он из танка на опушку —
Ты возьми его на мушку.
Он из танка кувырком —
Ковырни его штыком.
Танк для смелых не преграда.
Друг мой Саблин говорит:
«Поджигать железо надо,
Раз оно в огне горит».

БОЛЬШАЯ ВОЙНА

Лицом к лицу

ТАК НАЧАЛАСЬ ВОЙНА

Все началось, как в завязке непритязательного ро­
мана.
Утром у нас, во Внукове, почему-то был выключен
электрический ток. Радио молчало. Утро было тихое,
росное, солнечное. В скворешниках возились скворцы.
Прыгали по песку трясогузки. Шастали по небу само­
леты. На воскресенье назначено — закончить всяческие
мелкие работы по дому, чтобы уже больше не возвра­
щаться к «прозе существования».
Около двух часов дня я стоял на стремянке и при­
бивал к потолку электрический плафон. Прибил. Бро­
сил на пол молоток, крикнул стоящей внизу Софье:
— Конец! К черту, все кончено. Хватит возиться.
И снизу с улицы ошалелый крик деда:
— Алеша! Немцы нам войну объявили.
Этого ждали давно. К этому готовились два десяти­
летия. Уже привыкли каждую весну настораживаться
и ожидать. А последняя весна была особенно напряжен­
ная. Наша позиция в отношении Югославии о многом
говорила, Немецкие штучки в Румынии ц на Евдкдндх
123

даже не очень искушенному в политике человеку мно­
гое подсказывали.
И все же принесенная дедом весть свалилась как
снег на голову. Давно жданное оказалось ошеломляю­
ще неожиданным и щемящим сердце. Остановилось
дыхание. К горлу подвалил какой-то ком.
Все вокруг — и пронзительно солнечный день, и
время от времени прорезаемая гулом мотора тишина
леса, и птичий щебет — все сразу изменилось, приобрело
и новую окраску, и новую значительность.
И, может быть, от растерянности, появилась острая
потребность в движении, в действии.
Раз война — значит, в армию. Раз в армию — зна­
чит, немедленно в Москву. Без сговора, без предупреж­
дения, Софья пошла собирать мне солдатское «прида­
ное» — белье, полотенца, мыльницу, зубную щетку,
раскапывать под ворохом штатских вещей обмундирова­
ние, сохранившееся со времени финской войны. Алеш­
ка полез за наганом. Бабушка на кухне тихо всхлипы­
вала в платок. Дед, как всегда, суетился и производил
шум. Только трехлетняя Наташа, повинуясь счастью
своего возраста, бегала и шумела, как будто бы ничего
и не случилось...
Ехать в Москву! Но с голыми руками ехать нельзя.
Ведь, наверное, в редакциях сейчас кипит, как в котле.
Ведь завтра надо выпускать первые военные номера
газет.
И хотя не до рифм и ритмов было, хотя непреодо­
лимо тянуло скорее узнать все и все выяснить и с вой­
ной и с собой, заставил себя сесть за машинку.
Писал залпом. Не оглядываясь, как выходило. Не
вылезая из-за стола закончил черновик и перепечатал
набело оригинал первого стихотворения этой войны —
124

«Присягаєм победой». Сейчас читаю его и вижу, что по­
лучились довольно заурядные газетные стихи «на злобу
дня». А тогда от этих посредственных строк самому
плакать хотелось. Писал это стихотворение, а в голове
все время вертелись строчки из написанной еще под
конец финской войны, но как-то все-таки не сложив­
шейся «Песни смелых»: «Смелого пуля боится, смелого
штык не берет». Не будучи в силах отделаться от этих
строк, стал заново писать текст песни. Получилось поч­
ти совсем не то, что было раньше. Только припев
остался старый.
Итак, в кармане два стихотворения. Все готово. Не
зная, придется ли вернуться назад, прощаюсь со своими
и вместе с Софьей еду в Москву. Уже везде — по доро­
ге на вокзал, на внуковском вокзальчике, в вагоне поез­
да, на Брянском вокзале, на улицах Москвы — атмосфе­
ра насыщена войной. О войне говорят. На войну соби­
раются. Навстречу войне едут в первых эшелонах.
О войне кричат экстренные выпуски газет. Война
зияет чернетью строк приказов о введении военного по­
ложения, приказов МПВО о затемнении и порядке объ­
явления воздушных тревог и отбоев. Грузные как
свинец слова войны обрушиваются на барабанные пе­
репонки из черных раструбов радиорупоров.
Прямо с вокзала еду в редакцию «Правды».
Первый человек, встреченный в «Правде», — Нико­
лай Кружков. Он уже в военной форме. Уже получил
назначение заместителем редактора в газету Южного
фронта. Уже получил предписание и литер и вечером
уезжает не то в Одессу, не то в Кишинев. Коля взвол­
нован и в меру «под газом». Обнимаемся. Целуемся.
Говорим непонятные слова. Уговариваемся встретиться
«в шесть часов вечера после войны».
125

Кабинет Железнова. Он еще на своем посту, по уже
одной ногой в армии. Он тоже едет вслед за Кружко­
вым на Южный. Стихи не вызвали ни замечаний, ни
поправок. Идут в набор, чтобы завтра и послезавтра
встать на полосу. Звоню по забитому вызовами комму­
татору НКО и добиваюсь Баева. Велит немедленно
приезжать. Еду па Знаменку. Там дым коромыслом.
Литераторы, журналисты входят и выходят. Получают
назначения, предписания, литеры, наряды на обмунди­
рование. Мне сказано, что начальник велел направить
меня в редакцию газеты Западного фронта «Красноар­
мейская правда». Сегодня отъезд не оформят. Огорчен­
ный, уезжаю во Внуково.
Наступает первая военная ночь. С тревожным ожи­
данием налета, с темными домами, вобравшими элект­
рический свет в импровизированные шторы из одеял и
прочего текстиля, способного встать стеной между тем­
нотой улицы и светом жилья.
С утра опять отправляемся в город. Вторая порция
горечи прощания, слез и всего, что связано с отрывом
от родного и обжитого. При выходе из вокзала встре­
тил двоих своих — Джека Алтаузена и Александра
Твардовского. В обстановке общей тревоги поразило со­
вершенно сияющее круглое лицо Джека. В новенькой
военной форме, в фуражке с малиновым околышем, изпод которой выбивались смолевые кудри, он был как
политрук с довоенного плаката. Больше нам с Джеком
не удалось встретиться. Говорили мне, что он был хо­
рош в армии. Через год в окруженье, под Харьковом,
его раздавил немецкий танк. Уверен, что смерть он
принял мужественно, по-солдатски.
С 23-го по 26-е были изнурительные дни неясности
и бесплодного терзания каждодневными расставднцями
126

с родными. В ІІУРе сказали, что йо указанию из ЦК
отправка меня во фронтовую газету временно отложе­
на, так как решается вопрос о том, где меня нужно ис­
пользовать. Побежал в «Правду» к П. Н. Поспелову,
уловив краем уха, что собираются послать на фронт
собкором «Известий». Стал всячески просить перенять
и отправить от «Правды», с которой, при всех скачках
отношений, был связан полутора десятилетиями рабо­
ты. При мне звонили Мехлису. Тот сказал, что он мной
уже не распоряжается. Потом разъяснили, что поеду
собкором «Известий», потому что от «Правды» уже едут
многие писатели, а «Известия» имеют пока одного
Николая Вирту. Отправился к новому хозяину. Хозяин
принял радушно и весьма любезно, несмотря на то что
я не скрыл своего недовольства неожиданным поворо­
том в моей судьбе. Сказал, что меня загадали послать
на Западный фронт в группе корреспондентов, состоя­
щей из Евгения Кригера, находящегося уже на месте,
Петра Белявского, неизвестного Александра Склезнева
и фоторепортера Павла Трошкина. Кригера, чудесного
товарища и превосходного журналиста, я знал еще со
времен совместного жития на финском фронте. Петра
Белявского, столь же замечательного товарища и пре­
красного военного корреспондента, я узнал осенью
прошлого года, когда ездил для проведения октябрьской
радиопередачи в Кишинев. Первое же знакомство с
Трошкиным показало, что это хороший товарищ, а
дальнейшая совместная работа дополнила первое зна­
ние о нем убеждением в том, что он один из лучших,
бесстрашнейших, способных для дела на любой риск,
военных фоторепортеров.
Все было оформлено — до «лейки» с хорошей за­
граничной пленкой и до некоей толики еды на дорогу.
127

Дело встало за малым — оформить наш отъезд. И с
этим-то затянулось на целых три дня. Каждый день
собирались и не уезжали.
Чтобы не бездельничать, переделал на новый лад
старую популярную свою песню «По военной дороге».
Что-то писал, готовил лозунги, печатавшиеся в те дни
в «Известиях», а потом перескочившие на заборы и
стены московских улиц.
Видался с Владимиром Ставским. У него к неза­
жившей еще как следует после ранения ноге присоеди­
нилось новое горе — перелом большого пальца на руке.
Сидели. Толковали. Он рассказал, что виделся с Мехлисом и тот сказал ему, что ждать короткой и легкой
войны не приходится, что война будет тяжелая, труд­
ная, затяжная, с неприятностями. Для меня такой
прогноз не был новым. Слишком хорошо я знал нашу
армию по освободительному походу на запад и по фин­
ской войне, чтобы иметь достаточно оснований не стро­
ить радужных надежд на войну «коротким и сильным
ударом», «малой кровью», «на чужой территории».
И все-таки трезвые слова компетентного человека както облегчили душу и острожили отношение к происхо­
дящему. Ставский, как всегда в кульминационные
минуты, и патетичен и чувствителен. Это и немного
смешно и трогательно. Мы с ним помечтали о хорошей
развязке, всплакнули и, кажется, немного выпили. Он
сетовал на руку и ногу и завидовал мне, что я уже
одной ногой на фронте.
Три дня вертелся, как белка в колесе. Оказалось,
что я — квартиросъемщик и дачный пайщик — беден
как церковная крыса, и семью приходится оставлять
почти без копейки денег. Припоминал, где мне должны.
Звонил и забегал. Денег не получал, но получал обе128

щания, что жене без меня заплатят по доверенности.
Наскоро «напек» пачку доверенностей, по которым,
кстати сказать, так без меня Софья почти ничего и не
получила. Так у нас, к сожалению, часто водится. По­
ка сам орешь, еще чего-то добиваешься, как сорвался,
так по принципу «с возу долой, коню легче» о тебе
быстро забывают.
Четыре первых военных дня, проведенных в Москве,
представили мне нашу литературную братию в лучшем
свете, чем казалось до войны. Хотя и тут уже было не
без греха. Митинговали очень жарко. Живот на алтарь
отечества класть клялись запальчиво. На людей, уже
уехавших на фронт или собиравшихся ехать, смотрели
как на счастливцев, с завистью. Конечно, не все, но по­
давляющее большинство. Список наших военных по­
терь—горькое, но гордое подтверждение этих моих слов.
Фадеев стал заведующим отделом литературы и ис­
кусства в «Правде», вместо Кружкова. Деловито и серь­
езно уехали на фронт Твардовский и Симонов. С неко­
торым налетом патетики, но по-хорошему, по-солдат­
ски, уехал Безыменский. Легко и по-ребячьи уехал
Долматовский навстречу ожидающим его большим ис­
пытаниям. О Джеке я уже говорил. Виктор Гусев при
встрече со мной говорил с горечью, что его заставляют
работать на радио и закрепляют за кинокомитетом. Похорошему хорохорился и хрипатый Константин Финн и
при первом же случае вырвался-таки на фронт. Про­
был он там недолго, но не оставил горького осадка.
Не буду говорить о тех, кто не торопились или
только для вида торопились уезжать на фронт. Их бы­
ло так мало, что фальшинка их поведения не испортила
общей картины горячего и искреннего патриотизма
писателей.
5 А. Сурков, т. 3

129

Так было с братьями писателями... А народ?
Народ толпился на мобилизационных пунктах воен­
коматов, в быстро разросшихся очередях у продовольст­
венных и ширпотребских лавок, прилаживал к окнам
затемнительные шторы, обзаводился противогазами, рыл
нехитрые бомбоубежища и устанавливал очереди для
дежурств по ночам и дням в подъездах и воротах домов.
Народ входил в войну, как всегда. Без того папье-машевого пафоса, каким облекли его существование еще
не перестроившиеся газетчики, без стереотипных фраз,
с плачами и причитаниями на мобилизационных пунк­
тах и у дверей товарных вагонов, отправляемых на
фронт, с гармоникой и поллитрбвкой, как было, да как,
пожалуй, и будет, если еще придется воевать.
Народ шел на войну, повинуясь мало объясненному
умными людьми закону социального и национального
чувства самосохранения, не как на праздник, а как на
неизбежный тяжелый труд и муку. А те, которые шли
по плакатным образцам (молодежь по преимуществу),
были самые несчастные. Через короткое время им
пришлось пережить всю нестерпимую горечь разочаро­
вания и крушения иллюзий и эфемерид.
Я толкался все свободное время в эти дни на вокза­
лах, на мобпункте Москворецкого военкомата на Люси­
новской, на улицах, возле колонн проходящих мобили­
зованных. Вглядывался в глаза и лица, вслушивался в
слова и вздохи.
Сыновья солдат той большой войны, повинуясь, ви­
димо, биологическому инстинкту, преемственности
чувств, во взглядах, словах, вздохах и походке были
похожи на тех, кого я видел в такое же душное лето
1914 года на улицах Петербурга, тогда еще не успевше­
го стать Петроградом. И жены и матери солдатские
130

были такими же. Они шли по улице, так же держась
за локти и сундучки своих мужей, сыновей и братьев,
как держались их матери. Они так же в последний раз
обсуждали со своими подвыпившими «для храбрости»
кормильцами будущую жизнь без «самого», всхлипыва­
ли и в последний момент начинали причитать уже со­
всем по-древнему, словами и ритмами старых бабьих за­
плачек. Хотели ли воевать эти люди? Едва ли! Но они,
не находя даже слов для выражения этого, знали и чув­
ствовали, что воевать все-таки будут, и шли в неизбеж­
ность, покорные тому общему чувству локтя, которое
делает из тысяч и миллионов отдельных личностей на­
род, нацию.
Запомнилось — в день нашего отъезда я поравнялся
возле Белорусского вокзала с колонной мобилизован­
ных. Их было много — около тысячи. Шли рядовые
москвичи, по преимуществу люди простые, трудящие­
ся. Недалеко от головы колонны шел сильно подвыпив­
ший парень с двухрядкой. Он дурашливо улыбался.
Из-под сдвинутой на затылок кепки выбивались редкие
русые волосы. Парень довольно бестолково перебирал
пальцами лады и выкрикивал ухарские слова рязан­
ской частушки.
Сосед, человек в возрасте сильно за тридцать, сопро­
вождаемый женой с грудным ребенком и двумя малень­
кими бледненькими девочками, как раз в тот момент,
когда я поравнялся с их рядом, обернулся к гармони­
сту и негромко, но зло сказал:
— Отстань ты, черт, пилить! Всю душу вымотал.
На свадьбу, что ли, собрался?..
...И русоволосый парень с гармошкой, и мастеровой
с семейством и были тем самым русским народом, кото­
рый пошел принимать ратный подвиг за родину.
5*

131

Стоит еще сказать о ночи с 24-го на 25 июня. Эту
ночь провел я во Внукове. В эту ночь была в Москве
«пробная» тревога. Тревога эта была по всем внешним
признакам очень похожа на взаправдашнюю. Сейчас,
когда после двадцати двух месяцев скитаний по ме­
стам, посещаемым немецкими самолетами, уже приту­
пились все ощущения, связанные с воем сирен, ревом
зениток и урчащим, зловещим воем авиамоторов, на­
полняющим небо, ночь на 25 июня кажется игрушеч­
ной. Но она была первым полным ощущением того
нового, что внесла именно эта война в быт народа, —
ощущением кровожадного, воющего, несущего смерть
пространства над головой.
Как и во все предыдущие ночи, спалось плохо.
Каждую ночь оказывалось, что многое из того, что
обязательно нужно было сказать, не сказано. За разго­
ворами ночь переваливала на вторую половину. Окна
были раскрыты настежь. С севера доносился дробот
колес пробегающих почти беспрерывно поездов, и рев
моторов, и лязг танковых и тракторных гусениц на
автостраде Москва—Минск.
Старики и дети уснули. В окнах, сквозь затейливый
узор березовых ветвей, проступало темно-синее звезд­
ное небо.
И вдруг издалека, глухо всхлипывая, запела сире­
на. К ней присоединилась другая, третья... На стан­
ции Внуково растущий вой подхватили паровозные
гудки. Закричали свистки на одинцовских кирпичных
заводах...
— Воздушная тревога!
Вот и до нас добралась война.
Метнулись в небо синевато-белые стрелы прожекто­
ров. Справа, слева, особенно оттуда, где за лесом, на
132

северо-востоке, залегла Москва. Прожекторные лучи
скрещивались и разбегались. Вспыхивали и потухали.
Все небо казалось исполосованным белыми рубцами.
Оттого звезды как-то ушли в высоту, потускнели.
Рявкнула первая зенитная пушка. И сразу, как раз­
растающийся гром, и вдалеке, и где-то рядом, вокруг,
в лесу закричали сотни орудийных глоток. Небо напол­
нилось золотыми яблоками разрывов. Характерно по­
свистывая, стали где-то совсем рядом падать осколки
снарядов.
Иногда в скрещенье прожекторных лучей возникал
самолет и пропадал. Иногда над лесом нарастал, проби­
ваясь сквозь орудийный грохот, рев мотора самолета.
Зенитные пулеметы вычерчивали в небе красивые, раз­
ноцветные светящиеся трассы летящих пуль.
Проснулись старики. Проснулись ребята. На сосед­
них дачах возникло тревожное движение.
Из сараюшки выполз дед — смешной, в нижнем
белье, в ботинках па босу ногу, с одеялом на голове.
С ним Алеша. Старый и малый сразу же деловито ста­
ли подсчитывать выстрелы. Излишек и недостаток воз­
раста уравняли их отношение к происходящему. Софья
нервничала. Решили перенести Наташу в сторожку.
Девочка, еще не проснувшись как следует, чувствуя,
что руки матери дрожат от нервного озноба, кричит:
— Мама, зачем ты меня трясешь? Не надо меня
трясти!
Потом, когда мать расположилась с ней на полу в
тесной комнатке сторожки, она стала кричать:
— Я не хочу лежать. Я хочу смотреть, как они
бомбят.
Пожалуй, эта ребячья реплика было самое жутко?
из всей ночи, из всех первых дней войны.
133

Соседи бегали по оврагу, и я слышал, как Лев
Славин, знавший вкус бомбежек по Халхин-Голу, инст­
руктировал свою маленькую команду, что и как надо
и не надо делать.
Стрельба кончилась на рассвете. Все внешне было
так натурально, что не вызывало сомнений во всамделишности ночного налета, и казалось настоящим пер­
вым боевым крещением.
Тем больше было удивления (и, по чести сказать,
некоторого недоверия), когда, приехав утром в город,
узнали, что тревога была учебная, не настоящая.
Двадцать седьмого наконец все злоключения с под­
готовкой к отъезду были закончены, и мы приготови­
лись к отбытию на Западный фронт. Было выяснено,
что поезда по расписанию не идут. Надо ехать с по­
путным эшелоном.
Семьи наши собрались в редакции, в зале заседаний.
Последние приготовления кончились. Машины подали
к подъезду. Решили с родными распроститься в редак­
ции, не таскать их на вокзал.
Уселись. Последнее прощание. На душе тяжело и
смутно. Последние нити связи с теплом домашнего
существования обрывались. С осени 1939 года у меня
это было третье расставанье перед отъездом на фронт.
Но к этому нельзя привыкнуть. Когда-то вновь удаст­
ся найти концы оборванных нитей и связать их? Шо­
феры дали газ, и машины рванулись вперед, завернули
за угол и помчались по широкой и людной улице
Горького, к Белорусскому вокзалу.
Оглянулся на повороте. В овале заднего стекла ма­
шины на большой площади у подъезда редакции сирот­
ливая группа провожающих. Кажется, плакали. Это
последнее домашнее воспоминание. Потом было два
134

Месяца полной неизвестности, ибо первые письма прйшли только в конце августа, уже в Касню, под Вязь­
мой, из далекой камской эвакуации.
Белорусский вокзал был набит до отказа военными.
Тут были по преимуществу командиры и политработ­
ники, спешащие из отпусков в свои части. На всем пу­
ти до фронта нам пришлось видеть тысячи таких от­
пускников. Было такое впечатление, что, по крайней
мере, добрая половина всех командиров и политработ­
ников ЗАНОВО почему-то именно в это тревожное и
напряженное время была распущена в отпуска. Все
это были люди из гарнизонов пограничных городов —
Бреста, Беловежа, Ломжи, Остроленки, Гродно, Августо­
ва, Волковысска и других. Среди них были командиры
разных рангов — от командиров дивизий и полков до
взводных. У большинства из них там, в гарнизонных
городах, остались семьи, и они еще не представляли
той трагедии, что произошла в эти страшные первые
пять суток войны. Не оправдавшая себя военная докт­
рина последних лет еще целиком господствовала над
их сознанием. Не больше чем через неделю им пред­
стояло распроститься с обжитым миром представлений
о войне и принять на сердце боль потери семьи, быта.
Было от чего этим людям седеть в бессонные ночи в ле­
сах за Бобруйском, Могилевом, Борисовом, Оршей,
Витебском и Смоленском.
Самый ходовой из нас — Павел Трошкин — отпра­
вился в разведку насчет выяснения возможности по­
пасть в поезд, идущий на Минск. В ожидании результа­
тов разведки мы приспособились в уголке зала ожида­
ния, близ комнаты военного коменданта. С первых же
шагов по вокзалу поразил большой беспорядок и неор­
ганизованность. Майор, комендант, совершенно выби­
135

тый из привычного распорядка, забывший, когда он по­
следний раз спал, начисто потерял голос и душевное
равновесие. На том же уровне находились и его помощ­
ники. Никто ничего не знал, никто ни на какой вопрос
не мог ответить. Полная неразбериха царила в том ме­
сте, где должно было царить порядку и размеренной
организованности.
Пришел Трошкин и обнадежил возможностью
уехать в спецпоезде Буденного. Не поднимая шума, ти­
хо собрали свои пожитки и отправились к перрону. Но
все попытки прорвать кордоны, окружившие спецпоезд, окончились неудачей. Мы еще были тогда слишком
деликатны и не догадались в темном уголке перемах­
нуть через железную решетку ограды. Спецпоезд на
наших глазах получил паровоз и ушел в ночь...
Около полуночи кто-то пришел и сказал, что где-то
на товарной стоит эшелон с тракторами, отправляю­
щийся на фронт. Комендант посоветовал отправляться
с ним. Провожатого, однако, не дал, ссылаясь на от­
сутствие людей. С тяжелыми рюкзаками и чемоданами
большая группа командиров отправилась искать в
запутанной темноте забитого разными составами товар­
ного двора желанный эшелон. Болтались долго. На­
конец нашли. При длинном составе, груженном трак­
торами ЧТЗ, мобилизованными в сельских МТС, нашли
три пустых, совершенно не оборудованных под людские
перевозки, вагона, пол которых был густо посыпан
угольной пылью. С грехом пополам, как сельди в бочке,
разместились на полу — кто на чемоданах и мешках,
кто на корточках.
Долго с замиранием сердца следили за маневриро­
ванием паровозов, составляющих эшелоны. Потом по­
чуяли толчок в голове состава. Прогнусавила дудка
136

составителя. Троекратно отрывисто прокричал паровоз.
Лязгнули тарелки буферов. Вагоны вздрогнули и сорва­
лись с места, отсчитывая все чаще «тик-так» на стыках
рельс.
Тихо, без грома оркестров, без залихватских солдат­
ских песен еще один эшелон отошел от Москвы на­
встречу великой и трудной войне.
Больше года война пытала нас, советских людей,
железом и кровью, болью потерь и унижением отступ­
лений.
И радостно мне писать эти строки спустя двадцать
два месяца, в дни, когда ветер боевого счастья повер­
нул с востока на запад, когда за нашей спиной сверкает
незакатное солнце Сталинграда, освещающее трудную,
но неизбежную дорогу на Берлин.
Москва
Апрель 1943 г.

ПРО

БЕССМЕРТНОГО

АВТОМАТЧИКА

Слышишь?.. Вот опять дятел принялся стучать...
Давно ли сумерки пали, а он уже без малого десятую
очередь шьет... И так каждую ночь... До утренней
зорьки. Тук... тук... тук... Торопится он. Ой, торопит­
ся!.. Большой на него зарок наложен. Надо торо­
питься...
Да неужто ты не знаешь, кто это?.. Это же бес­
смертный автоматчик за немецкими окопами гуляет...
Не знаешь ты про бессмертного автоматчика? Ну, я
тебе расскажу, да и ребятам тоже... Сказку такую у
нас в окопах под Москвой сложили... Вы слушайте да
на ус мотайте.
Рота автоматчиков в одном гвардейском полку
была. И был в той роте один боец-автоматчик по име­
ни Тихон. Боец как боец, подобный всем прочим.
И в разведку с товарищами хаживал, и в танковых
десантах езжал. Все делал, что полагается. Трусом
не был и особого геройства за ним не замечали.
138

Остановили мы в декабре под Москвой немца. На­
чал немец пятиться. Сначала помалу, а потом все
прытче и прытче. Как увидали мы, что у него, кроме
морды наглой, и спина есть, и пятки, так веселей нам
стало воевать. Приналегли, поднажали. Пошел немец
подошвы на нашем подмосковном снегу полировать.
Стали его немецкие подошвы светлые, как зеркало, от
этой полировки.
На рассвете мы одну деревушку от немца отбили.
Еще с вечера наш Тихон не в себе был. Люди в снег
зарылись, дремлют перед атакой, сил набираются.
А Тихон под елкой сидит, все на запад смотрит, на
зарево, что полнеба обняло. Сидит — взглядом тоскует,
зубами скрипит.
Неистовый был Тихон в той атаке. Мины рвутся,
пули посвистывают, а он впереди всех бежит, не оста­
новится, за кочку не заляжет, спины не согнет. За
ним и вся рота в рост бежит, аж дыханье занимается.
Не стерпел немец такого напора. По головешкам
пожарища торопко утек из деревни. На ту пору и
солнце взошло. Холодное, зимнее солнце. Светит, а не
греет. Пошли мы по выгорелой деревушке бродить, и
сердца наши холодом оковало. Всякое страшное мы
на войне видели, а такого не доводилось. Во всю ули­
цу, через дом, на черных горелых деревьях трупы ви­
сят. flepesà черные и трупы черные, как чугун.
А сверху на них белый иней, словно на простых чур­
ках. Над одним избяным пепелищем приметили мы
Тихона. Встал он на колени, голову нагнул низко, да
так и застыл, будто замерз или столбняк его поразил.
Подошли мы, и у самих колени подкосились. На топ­
таном снегу женщина лежит молодая, простоволосая,
растерзанная вся. А возле нее в кровь вмерзли два
139

ребенка малых — одному-то, может, годика два, а
другому и году не будет. Лежат мертвенькие и глаз­
ками своими в холодное небо смотрят, будто спраши­
вают: за что нас чужие дяди побили, посекли?.. А ря­
дом еще труп. Старуха седая, строгая. Седые волосы
ее из-под платка выбились. В руке у нее, в правой,
меж пальцами, сереет клочок шинельного воротника
немецкого, с золотым галуном... Видать, до последнего
вздоха защищала старая внучат своих и сноху бере­
менную...
Сколько мы тут на коленях стояли, не сказать, —
может, час, а может, минуту одну. Нам показалось,
что сто лет прошло. Нам показалось, что вмерзли мы
в эту обледенелую, кровью окропленную землю.
Поднялся Тихон с колен. Обшлагом шинели с рес­
ниц льдинки смахнул. Глянул на нас сухими, страшны­
ми глазами.
— Трудно мне братцы, тяжело... Не поспешил я...
Опоздал... Проклятье на мне... шел я сюда, сердце у
меня в груди было... Пришел — не стало у меня серд­
ца... Камень в моей груди тяжелый... Холодно мне от
того камня и тяжко... Прошу я вас братской просьбой —
похороните вы мое семейство, чтобы бездомные псы его
не растерзали, ворон голодный не поклевал, а я дого­
нять немца пойду...
Сказал он эти слова и ушел вперед, в дыму да ча­
ду скрылся.
Много мы деревень и сел спаленных прошли. Много
видели и крови, и горя человеческого нагого. Ожесто­
чились наши сердца. А жестче всех Тихон-автоматчик.
Куда не посылают — везде просится. Где немца ни
приметит — бьет, казнит. И стали люди замечать, что
не берет того Тихона пуля, словно заговоренный он.
140

Потом куда-то пропал наш Тихон... И день нет, и дру­
гой нет, и до сей поры мы его в глаза не видим. И как
пропал он, стало по ночам у немцев что-то неладное
твориться. Чуть сумерки падут, начинает у немцев ав­
томат-дятел стучать. То в роще, то в овраге, а то и
прямо в деревне... Прислушиваемся мы — наш дятел
стучит. У немецкого стук другой—пожиже... Стали мы
пленных от немца приволакивать. Они то да се, а потом
все в один голос про какого-то бессмертного русского
автоматчика рассказывают. И как начнут про него
рассказывать, глаза у немцев от страха делаются
круглые, как у совы...
Много мы на это дело дивились. Да однажды нам
командир роты рассказал такое, отчего сказка пошла.
Приходит, говорит командир, ко мне автоматчик
Тихон и просит, чтобы я с ним с глазу на глаз погово­
рил. Я было пошутил: что это, мол, у тебя за секреты
девичьи. А как глянул в глаза Тихону, осекся и всех
из блиндажа на улицу свежим воздухом подышать от­
правил. Остались мы с Тихоном в землянке только
двое. Встал он передо мной в рост, по форме, приложил
руку к каске и говорит:
— Разрешите, товарищ лейтенант, мне просьбу свою
вам заявить и дело одно рассказать.
Разрешил я ему. Вот он что мне сказал с глазу
на глаз:
— Ежели вы не забыли, товарищ лейтенант, мы од­
ну подмосковную деревню, Выселки, от немца отбива­
ли. И в той деревне замученного люда было богато.
И среди того люда мое семейство замученное. Мать
старая, жена беременная, двое ребятишек малых. С то­
го дня у меня сердце стало каменное. С того дня я сон
потерял. Как заведу глаза, мне мать старая видится,
141

и жена моя, и то дите, что она под сердцем носила, и
те малые, что в кровь вмерзли. Стоят они передо мной
молча и глядят на меня. Ия от их взгляда глаз не
могу отвести, и волосы мои торчмя становятся.
Одну ночь они молчали. Другую молчали. На третью
ночь мать губами зашевелила и сказала мне словозарок: «Опоздал, говорит, ты, сынок Тихон, нас от муки
вызволить... Посекли, говорит, нас мучители немец­
кие. Оттого у тебя теперь сердце стало не как у всех
людей, а из холодного кремня-камня. Тяжко тебе ка­
менное сердце в груди носить. Холодит оно и к земле
тянет. Терпи, сын, терпи! Через то каменное сердце
ты бессмертным стал. Не возьмет тебя теперь ни же­
лезо горячее, ни свинец летучий. Долго тебе каменное
сердце в груди носить. Покуда ты последнего мучителя
нашего с родной земли не изведешь, не оживет твое
сердце, кровью горячей не нальется... Большой я тебе
урок, сын мой непоспешливый, даю. Иди ты к своим
командирам-начальникам. Просись у них на трудный
подвиг ратный. Пусть они тебя поближе к немцам от­
пустят. Ходи ты за немчурой по пятам. Секи ты немчу­
ру свинцовой пулей, промаха не знающей. Ночи не спи
и дни бодрствуй до той поры, пока последнего злодея
с земли не изведешь. Смерти не бойся — стыд горше
смерти. Пули не бойся — отцовское горе острее пули.
Иди сын, не мешкай!..»
Сказала она мне это и пропала... Наутро я в раз­
ведку ходил. Одиннадцать немцев посек из автомата.
Ночь пришла — глаза завел, сном забылся, не присни­
лись мне мои мертвые. На другой день я в бой не хо­
дил. Опять мертвые мои передо мной из темноты ноч­
ной встали. Молчат и не уходят... Понял я, что не бу­
дет мне покою, пока я зарок материнский свято и
142

нерушимо не исполню. Отпустите меня, товарищ коман­
дир, дайте мне горесть мою кровью с души смыть...
Странным мне этот Тихонов рассказ показался. А по
тылам немецким погулять я его отпустил... С той поры
и стучит наш дятел каждую ночь за немецкими око­
пами... Видно, и впрямь там Тихон-автоматчик ходит,
от смерти заклятый, от жалости словом материнским
отгороженный...
Вот что командир роты рассказал. Дивно это и чуд­
но, как в сказке. Может, это сказка и есть. Только
сказка эта на нашу жизнь, как две капли воды, сма­
хивает.
1941

ГОД СПУСТЯ

Деревня разметалась по скатам большого извили­
стого оврага. Глинобитные украинские хатки просве­
чивают белизной стен сквозь зеленый узор листвы виш­
невых, яблоневых, грушевых садов. Над ними возвы­
шаются конусообразные, как бы подстриженные под
гребенку, соломенные и камышовые крыши. Горизонт
со всех сторон обозначен зеленой рамой верхнего края
оврага. Бледновато-голубое утреннее небо, усеянное
рыхлыми хлопьями золотисто-розовых облаков, накры­
вает котловину, как новенький ситцевый полог. Низко
над землей снуют узкокрылые ласточки. Проворные
кобчики, приваливаясь на крыло, описывают крутые
дуги над дворами, где наседки, хлопотливо кудахтал,
водят едва оперившихся цыплят. А совсем высоко над
синим куполом неба, как бы застыв на одном месте,
парят два степных орла. Лениво крутят хвостами голе­
настые пестрые телята. Увязая ступнями в жирный
чернозем дороги, расквашенной ночным дождем, хо­
зяйки гонят хворостинами разномастных коров. На са­
жевом черном фоне дорожного чернозема резко выде­
144

ляются белые лепестки отцветших акаций. Неторопли­
во эпическое сельское утро.
Так было и год назад, и в прошлом десятилетии, и,
пожалуй, в прошлом столетии. Кажется, что ленивая
струя влажно-теплого летнего воздуха, осязаемая на
ощупь, неторопливым потоком своим влечет в простран­
стве и времени людей, хаты, деревья, коров и телят
по извилинам неширокого, без начала и без конца зе­
леного оврага, убаюкивая все живое мерностью своего
течения.
Кажется, что вы уснули вечером 21 июня 1941 года
и после ночи, набитой до отказа кошмарами страшных
сновидений, проснулись в благостной тишине мирного
сельского утра. И уже глубокий вздох облегчения го­
тов вырваться из вашей груди. И уже готовы вы, при­
помнив, что не доделано вчера, влиться в привычный
круговорот новых суток. Тем более что календарь на
белой свежепобеленной стене, листки прожитых дней
на котором не оторваны, а подвязаны сверху голубой
ленточкой, показывает 22 июня 1941 года.
Однако не будем обманываться. Никакого сна не
было, был трудный и кровавый военный год, который
кончился сегодня ночью.
А календарь? Кто его знает! Наверное, круговоро­
том времени в этой хате заведовал сам хозяин. И с тех
пор как получил он повестку райвоенкомата и ушел на
сборный пункт, бумажный шелест
летосчисления
смолк. Но время не остановилось в своем течении, во­
преки своенравному упрямству настенного отрывного
календаря.
Ничто не приснилось. Война, обутая в тяжелые
стальные сапоги, перешагнула рубеж второго года.
И она совсем рядом. До нее пешком идти от этой хаты
145

всего каких-нибудь пятнадцать минут. Стоит поднять­
ся из лощины на бугор, и будет видна та смертная
грань, которая отделяет своих от врагов. И Великий
Бурлук, районный центр Харьковщины, куда жители
нашей деревни в мирное время ходили по разным адми­
нистративным делам, — этот Великий Бурлук уже «под
ним». И, нарушая благостную тишину сельского утра,
к нему проносятся «илы», чтобы жечь спрятанные по
клуням серые утюги вражьих танков.
Да! Война рядом. И нам пора идти к тем, кто, зако­
павшись по горло в украинский чернозем, держит
здесь оборону.
* * *

Глаза у пулеметчика Назина ясные, немного уста­
лые, раздумчивые. Из аккуратно откопанного окопчика,
тщательно замаскированного зелеными ветками, он
время от времени пытливо поглядывает вперед, на за­
пад. Там в трехстах—четырехстах метрах, едва разли­
чимые под маскировкой, окопы врага. Пятый день
сидит Назин в этом окопчике, с товарищами по «дегтяревскому» расчету. Каждый куст, каждый пучок высо­
кой травы, покрывающей «ничье» пространство между
окопами, изучены рассчетливо-хозяйственным пулемет­
чиком. Изучены и пристреляны на любой случай, на
любую неожиданность. И если в безветренное утро чуть
приметно колыхнется желтая шапка цветущей травы,
воздух расколет короткая, строгая очередь назинского
пулемета.
Фронтовой стаж у Назина и его товарищей по под­
разделению небольшой — всего месяц и несколько
дней. Прямо с марша их мотострелковая часть, сфор­
мированная и обученная в степях нижней Волги, попа146

Jia fi пекло горячих наступательных боев. Там, й гро­
хоте воздушных атак, в схватках с немецкими автомат­
чиками, прошел пулеметчик Назин испытание огнем и
сталью.
Потом было сидение в обороне. А несколько дней
тому назад, вот на этих высотах, прямо с марша, тан­
кисты и их спутники-мотострелки встретили рвущие­
ся на восток броневые дивизии Клейста, остановили их
железным упорством обороны, измотали в трехдневных
боях и заставили зарыться в землю.
Ох и горячо же было вечером 14-го числа! Сотни
полторы танков с автоматными десантами, с мотопехо­
той, с тупым упрямством лезли вперед. Воздух гудел
от орудийных залпов и рева моторов. В этом реве то­
нула трескотня пулеметных и автоматных очередей.
Сидя в своем окопе, прильнув взглядом к прицелу
пулемета, Назин видел, как из леска выскочили наши
танки и врезались с фланга в строй вражьей колонны.
Все свилось в гигантский стальной клубок, ревущий и
воющий. Над стальным месивом то здесь, то там воз­
никали черные столбы дыма, рассекаемого пламенем.
Это горели стальные чудовища, подожженные удачны­
ми выстрелами наших КВ. Стальной клубок подкатил­
ся вплотную к окопам мотострелков. Назин видел, как
от одиночного окопчика сорвался боец и побежал
назад. Не успев сделать и нескольких шагов, он упал,
перерезанный пулеметной очередью в упор.
И почуял Назин, что перед танками отступать нель­
зя. Что надо драться, перетерпеть, пересидеть. Тогда
победа, тогда жизнь.
Четыре танка столпились у окопа пулеметчика На­
зина. На танках, тесно прижавшись к броне, как бы
желая втиснуться в нее, сидели бледные немецкие авто­
147

матчики, не отваживаясь оторваться от массивной тол­
щи литой стали.
Щемящая сердце близость врага налила мышцы пу­
леметчика какой-то особой упругостью силы. Плотно
уперев приклад пулемета в плечо, он начал бить по
близ стоящим машинам короткими, отрывистыми оче­
редями, целясь в смотровые щели. Танки каруселью
кружились над окопом. Кричали десантники, а Назин
бил упрямо и настойчиво, с тем особым спокойствием
и хладнокровием, которое приходит к солдату в мину­
ты крайнего напряжения нервов.
Танки вели огонь с близкой дистанции из пушек и
пулеметов, и влажные комья чернозема, поднятого раз­
рывами, били в лицо, в глаза, слепили.
Но вот один малый танк встал и не двигается с ме­
ста. К нему подошел большой, взял на буксир и пополз,
волоча за собой подбитую машину, на запад. Два ос­
тавшихся танка отвернули в стороны, очистив поле
неравного боя. Несгибаемая воля и солдатское упорст­
во маленькой кучки советских людей взяли верх над
толщей вражьей брони и силой вражьих пушек...
В этом бою глубинным солдатским чутьем пулемет­
чик Назин познал свою силу. И это сознание прибавило
к его ровному, спокойному характеру еще одну неиз­
менную на всю жизнь черту...
Вот сейчас, когда кругом тихо и лишь изредка спра­
ва и слева грохают редкие разрывы мин да короткие
очереди пулеметов, Назин с невозмутимым спокойстви­
ем говорит:
— Главное, его, танка, по первости надо не испу­
гаться. Если у тебя отрыт толково окоп, ничего он те­
бе не сделает. Сколько ни елозит. И еще — без дела
сидеть не надо. Стрелять надо. Когда человек при
148

деле, некогда бояться и паниковать. Война растяп не
любит. Сегодня вот на заре какой-то растяпа из со­
седнего подразделения ходил за водой в овраг. Воз­
вращался обратно, да по дурости вместо своих окопов
забрел на немецкую сторону — вон туда, где пашня
начинается. Как сыпанули по нем из пулемета, ве­
терком оттуда прилетел. А шинель и котелок бросил
с перепугу — как ему теперь без шинели и котелка?
И ребята засмеют чудака безголового. Голова ведь
человеку дана не для того, чтобы на ней шапку
носить...
СТАРЫЙ СОЛДАТ РУДЕНКО

Стрелок Дмитрий Савельевич Руденко по характе­
ру и повадкам живой контраст с пулеметчиком На­
зиным.
Ветер большой войны сорвал его, человека сред­
него возраста, участника гражданской войны, отца
пятерых детей, с насиженного места в одном из кол­
хозов Краснодарского края и погрузил с головой в
грозный водоворот битв за родину.
За тридцать пять дней своей фронтовой жизни на­
видался Дмитрий Савельевич всякого. Привыкает его
ухо и к нервной чечетке пулеметных очередей, и к
посвисту пуль, и к вою падающих бомб. А недавно
тяжелые стальные утюги прогулялись над головой
этого мирного советского труженика, завершив креще­
ние огнем и железом.
Полной пригоршней зачерпнул Дмитрий Савелье­
вич солдатского лиха, а повадкой остался такой же,
как у себя в колхозе, — веселый, подвижной, задор149

йый. Вот и сейчас стоит он у края овражной промойны, опершись на винтовку, и, весело поблескивая ка­
рими глазами, рассказывает, мешая украинские слова
с русскими, о том, «як з нимцем войовал». И все у
него выходит просто, складно, как-то по особому
образно.
— В гражданскую я тоже вот такую носил, — го­
ворит Руденко, показывая на винтовку. — Да та вой­
на непохожая. Там все проще было — он стреляет и
ты стреляешь. Никаких этих «мистеров», «юнкеров»,
и танков — хай им лихо! — не было.
Ну, что ж? Коли есть, так привыкать надо! Вот и
привыкаем. Как с ходу в первый бой пошли, не так
уж весело было. Над бугорком голову поднимешь, а
пули — цвик! Цвик! Как пташки малые, вокруг тебя.
Голова сама в плечи так и уходит. А идти надо. Ну,
если надо, так и идешь. Привыкли помалу к «цвику» этому, ничего. А потом «юнкеры» налетели. Тут
совсем пуд лиха! Летит — гудит. Падать почнет, воет,
а как бомба пошла, визжит, проклятая! Об землю уда­
рится — в ушах звон... Как все пройдет, ощупаешь
себя — жива людына! Страшно? А то нет? Да ведь
идти-то надо! И идешь. И к «мистерам» (вон он, кля­
тый, крутится), и к «юнкерам» привыкаешь.
А за тот последний бой что ж я скажу? Сильный
был бой. Он на наши окопы танками наехал. Я стре­
ляю — ему не понравилось. Прямо на меня прет.
Я пригнулся, затаился, а он навалился и ну окоп
утюжить — туда, сюда. Тьма настала. Земля за во­
рот сыплется, очи слепит. Я себе таюсь, думаю — да
хватит же! Черт! А он не сходит. И вроде как его
железо мне спину царапать начало. Только, видно,
подумал он, что кончился Дмитро Руденко, и съехал
150

вбок, а Руденко себе жив, землю стряхивает, из око­
па выглядывает. Ошибка вышла у немца, может быть,
на три пальца не добрал. Страшно было? А чего ж в
том веселого? Выходит, я вроде козявки — растер
каблуком и дальше пошел. Да нет! С танками нам
плошать нельзя. Мы к танку своему привыкли — как
в запасном полку учились, — рядом ходили: он идет,
и ты идешь — привыкли. Понемногу от своего и до
чужого стало другое отношение... Так вот и воюем,
как песню спеваем. Чем больше поешь, тем фальши
меньше. Привычка! Вся эта музыка, как к ней при­
выкнешь, — вроде и не такая уж страшная. Раз надо
воевать — так какой же разговор? Воюем!..
Умолк. На большой, коричневой от загара и мозо­
лей ладони растер головку тимофеевки и улыбнулся
веселыми зайчиками в глазах, губами, всеми лучика­
ми морщин на открытом загорелом лице.
Еще ни одного богатырского подвига во славу
родины не свершил красноармеец — стрелок Дмитрий
Савельевич Руденко. Но в войну втянулся основа­
тельно. И постоит на полях Украины за свою «род­
ную Кубань, за свою жинку и пьять дытын малых»,
что дома остались...
НЕПОБЕЖДЕННЫЕ

В тот день танковые бои шли за две рощи, кото­
рые для распознания были условно названы «длин­
ной» и «круглой».
Старший лейтенант Григорий Фокин вел три тя­
желых танка своей роты во втором эшелоне. Танки
шли ровно и уверенно, подчиняясь его командирской
151

воле. Ровно и уверенно билось и сердце командира.
С первых дней войны водит он боевые машины. Все
дороги Юго-Западного фронта исчерчены на его
командирской карте маршрутами танковых колонн.
Если к этим маршрутам прибавить еще снежные доро­
ги лесного финского Приладожья — длинный боевой
путь получится. Всякое на этом пути было — и хоро­
шее и худое. Радость победных схваток и горечь ут­
рат. Если обо всем вспоминать да рассказывать —
времени не хватит. И был в боях взят сердцем и разу­
мом устойчивый, твердый, как эта вот сталь танковой
брони, живой боевой опыт. Способность не растерять­
ся перед любой неожиданностью. Способность встреч­
ной неожиданностью смять врага и раздавить, унич­
тожить. Всей силой своей волевой мужской души не­
навидит Григорий Фокин сволочь в зелено-серых мун­
дирах, так часто мельтешащую перед смотровыми
щелями его командирского танка. Недаром вырос он
в той лесной округе Смоленщины, которая вошла в
историю нашей войны под славным названием «Пар­
тизанского края».
Неожиданность — спутница боя. Так было и на
этот раз. Двадцать пять немецких танков, таясь по
оврагам, вышли в тыл танковой бригады. Второй эше­
лон стал первым. Ободряемые хорошо проведенным
обходом и подавляющим численным своим превосход­
ством, немцы лезли напролом.
Быстро оценив создавшуюся обстановку, Фокин
понял, что промедление смерти подобно, что надо не
размышлять, а действовать, быстро, напористо, дерзко.
Три танка, беспрекословно подчиняясь единой
командирской воле, молниеносно приняли новый бое­
вой порядок и, имея вплотную перед собой длинную

152

вереницу чужих машин, обрушили на них стальную
тяжесть меткого, рассчитанного огня своих башенных
орудий.
От первых же трех выстрелов пушки командирско­
го танка, как свечки, запылали три вражеских ма­
шины. Ошарашенные неожиданной мощью отпора,
немецкие танкисты растерялись. Огонь их стал беспо­
рядочным. Снаряды пролетали мимо цели. Танки
заметались по полю, ломая боевой порядок.
Чувствуя, что наступательная дерзость врага над­
ломлена, советские танкисты с возрастающей метко­
стью и хладнокровием посылали снаряды своих пушек
на выбор, поражали вражьи танки.
Короток и свиреп был этот жаркий бой. Оставив на
поле тринадцать горящих и искалеченных машин, уце­
левшие немецкие танки отошли в паническом беспо­
рядке.
Семь стальных покойников прибавилось к личному
счету экипажа командирского танка. Шесть осталь­
ных поделили между собой экипажи двух других
машин.
Так взята была в неравном бою еще одна богатыр­
ская победа. Боевое мастерство, окрыленное лю­
бовью и ненавистью, восторжествовало над арифмети­
ческим превосходством и завоевательским нахрапом.
А потом случилось так: выходя на выполнение
новой боевой задачи танк Григория Фокина наскочил
на немецкие противотанковые пушки. С открытых по­
зиций целая батарея принялась прямой наводкой рас­
стреливать броневого гиганта. Яростно отвечала вра­
гу фокинская пушка, пока снаряд не вывел ее из
строя. Бессильно склонился раненый механик-води­
тель. Встал танк.
153

И тогда к смертельно раненной машине близкоблизко подошли четырнадцать чужих танков. Они на­
чали бить из орудий в упор зажигательными и броне­
бойными снарядами.
Скрежеща зубами от бессильной ярости, малень­
кий экипаж через нижний люк спустился на землю из
мертвого изуродованного танка.
Быстро, под градом пуль и осколков, вырыли щель,
молчаливо решив погибнуть, но не сдаться. Трое
способных к бою, привлекая па себя огонь врага, да­
ли возможность отползти раненому механику-води­
телю.
Ободренные молчанием одинокого противника, не­
мецкие танки подошли совсем близко, метров на
двадцать. От грома выстрелов, от лязга дробимого сна­
рядами металла гудело в ушах маленького гарнизона
щели. Вокруг глянуть—сердце мрет — ни кустика, ни
канавки, шаг ступи в сторону — смерть. Вот она —
впереди, — неумолимая и неуязвимая в своей литой
броне. Один просвет — до потемок досидеть, отстрели­
ваться до последнего патрона, а патроны выйдут —
ногтями, зубами вцепиться в горло врага, вместе с
ним переступить через холодный рубеж смерти.
Тесно в неглубокой щели. Свистят и цокают о
массивную толщу брони немецкие пули. Визжа рас­
сыпаются осколки снарядов.
Радиста насмерть сразил шальной осколок... Пря­
мо в лицо Григорию Фокину хлынула молодая горя­
чая кровь боевого товарища. Двое остались. Да нена­
долго. Без стона, без жалобы, бессильно поник сра­
женный насмерть комиссар. Остался Григорий Фокин
один — командиром мертвого гарнизона. Сцепил зубы
крепко — решил своей очереди ждать.
154

Термитный снаряд поджег мертвый танк. Черный
дым до земли спустился. Глаза слепит, легкие каш­
лем разрывает. Тяжелая подушка жары сверху да­
вит. На мертвых товарищах одежда начинает тлеть.
К самому горлу смерть подступала, медленная, му­
чительная. Ее не пересидишь, не перетерпишь до по­
темок.
Тогда и решил Григорий Фокин ползти. Пусть пу­
ля догонит, пусть осколок снаряда сразит, все не так
мучительно и... сразу, по крайней мере. А может
быть! Может быть, минуют его фашистские пули,
может быть, стороной просвищут осколки. Тогда...
Тогда — жизнь. Тогда — бой. Тогда месть за этих вот
родных мертвецов, за этого пылающего гиганта, за
все, все...
Последним долгим взглядом простился Григорий
Фокин с боевыми друзьями и, плотно прижимая к
земле свое сильное, жадное до жизни тело, на локтях,
по-пластунски пополз на восток, прикрытый густой
пеленой черного дыма. Уползая, слышал он, как за
спиной били пушки фашистских танков, как, подобно
долгому раскату грома, взорвался остаток боекомплек­
та в горящем КВ, как свистели осколки снарядов и
визжали пули густых пулеметных очередей. Это там,
за спиной, а впереди — свои, жизнь, месть.
От воронки до воронки, от выбоины до выбоины,
на крепких, как откованных из твердой стали локтях
нес Григорий Фокин свое тело навстречу жизни.
В неглубокой воронке приметил он неподвижное
человеческое тело. Догадался — механик-водитель ра­
неный. Подполз близко — неужели убили и этого?
Жив! От потери крови, от боли ослаб человек. К смер­
ти приготовился.
155

Бережно взвалил Григорий Фокин себе на спину
обессиленное, безвольное тело товарища и пополз
дальше, движимый упрямым стремлением, — вперед!
Вперед во что бы то ни стало!..
Все это совсем недавно было. Сидит Григорий Фо­
кин на краю окопчика и ровным будничным голосом
рассказывает о событиях этого незабываемого дня.
Назойливо жужжат в воздухе ищейки-«мессершмитты».
И невдомек им, что в чахлых кусточках у края оврага
стоят грузные и грозные машины роты этого непобеж­
денного, непокорного танкиста. Поднесите к глазам
бинокль, и вы увидите за щеткой молодой ржи на
«ничьей» земле темные груды металлического лома.
Это плоды недавних трудов боевых машин капитана
Буровца. Сорок два немецких танка смрадной чер­
той черного дыма подвели здесь три дня тому назад
итоговую черту своему существованию. И немалая до­
ля из них пришлась на экипажи фокинской роты. Не
забыл и не забудет танкист Григорий Фокин горящий
танк на поле между рощами «длинная» и «круг­
лая», своих товарищей, погребенных в узкой щели
под стальным брюхом пылающего гиганта. Не забудет
и не простит!
В первый день второго года войны я сижу с моло­
дыми загорелыми танкистами около самого края самой
свирепой войны, какую знала человеческая история.
Сижу. Слушаю. Записываю.
Гудит в воздухе «мессершмитт», заваливается на
крыло, разглядывает — что там внизу делается? Вдоль
дороги столбы пыли от снарядных разрывов ложатся.
А над всем этим высоко-высоко плавает степной орел.
156

В тесных щелях окопов стоят при оружии совет­
ские люди — рабочие, пахари, рыбаки, счетоводы. Зе­
леная гимнастерка да зеленая каска уравняли их об­
щей солдатской судьбой. Испытала их душу война ог­
нем и сталью. Огнестойкая душа оказалась, не по­
трескалась, не искрошилась. Глядят они на окопы
по ту сторону пыльной земли, и в глазах у всех одна
думка просветилась: пересилить, перестоять!
Юго-Западный фронт
22 июня 1942 г.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Посреди широкой, иссеченной оврагами степи
стрелок Иван Твердохлебов выкопал себе круглую,
глубокую яму, называемую «ласточкиным гнездом».
Пахучими стеблями чабреца и полыни он прикрыл
влажные комья сырой земли, чтобы не видно было ни
с земли, ни с воздуха.
Закончив работу, Твердохлебов сел на край ямы и
разулся. Давно пора было перемотать портянки и про­
ветрить ноги, вспотевшие от долгой ходьбы и трудной
землекопной работы.
Едва осязаемый степной ветерок приятно щекотал
голые ступни, сушил на лице капельки пота. Твердо­
хлебов прищурясь смотрел в небо. Освещенное клоня­
щимся к закату солнцем небо было забито белой пе­
ной почти неподвижных облаков. В синюю его глуби­
ну ввинчивались по спирали узкокрылые стремитель­
ные копчики. Совсем высоко, под самыми облаками,
парили серые степные орлы, опираясь неподвижными
крыльями на неподвижный, густой от зноя воздух.

158

Твердохлебов осмотрелся по сторонам. Слева й
справа от себя он увидел товарищей в свежеотрытых
окопах и «ласточкиных гнездах». Стрелки хлопотливо
прилаживали к бойницам рвов винтовки, ручные пуле­
меты и длинные, голенастые противотанковые ружья.
На их касках и пилотках увядала серебристая по­
лынь. Вокруг Твердохлебова и его товарищей лежала
степь, бескрайняя и безлюдная, наполненная ритмиче­
ским покачиванием махровых метелок травы и опу­
шенных цветением ржаных колосьев. Твердохлебов
напряг слух и не различил никаких звуков, кроме
мерного, убаюкивающего шелеста степных трав и зла­
ков.
И, опьянев от этой тишины, от этого головокружи­
тельного простора, человек подумал, что война ему
приснилась. В его памяти всплыли давно забытые,
слышанные в детстве слова церковного песнопения
«на земли мир и в человецех благоволение». Твердо­
хлебов удивился этому воспоминанию, произнес слова
сначала шепотом, потом громко, нараспев, вслушиваясь
в их торжественную, умиротворяющую музыку.
Но вот в эту музыку мира и благодати вплелось
далекое, едва уловимое слухом жужжание. Оно раз­
расталось с каждым мгновением, быстро заполняя
собой небо и степь. Оно двоилось, то будто возникая
из земной глубины, то прорываясь в голубые окна
между облаками.
Твердохлебов тряхнул головой, как бы прогоняя
сон, торопливо намотал на ноги не успевшие провя­
литься портянки и обулся.
— Начинается!
Спрыгнув в жерло «ласточкиного гнезда», Твердо­
хлебов удобно положил на возвышающийся край ямы
159

автомат, вынул из сумки две бутылки с самовоспла­
меняющейся жидкостью и поставил их у ног. Соседи
справа и слева делали то же самое.
Чтобы выдохнуть распирающий легкие воздух,
Твердохлебов помахал рукой в сторону соседа слева
и срывающимся голосом прокричал, показывая на
небо:
— Держись, Кирин. Начинается музыка.
От выкрика, от выдохнутого воздуха он почувст­
вовал облегчение и прямо взглянул по направлению
нарастающего гула.
С запада на фоне розовато-золотых облаков наме­
тились быстро растущие черные точки. Сначала они
плыли правильными треугольниками, потом стали вы­
тягиваться в длинную цепочку.
— На боевой курс ложатся, будет сейчас звон,—
громко сказал Твердохлебов, ни к кому не обращаясь.
Восемнадцать боевых машин, опоясав край неба от­
логой полудугой, заходили на цель, прерывисто воя
своими тридцатью шестью моторами. Вслушиваясь в
этот вой, Твердохлебов вспомнил: «Вот так пурга гу­
дет ночью у нас в Прииртышье». Вспомнил и почув­
ствовал, как неистово колотится о ребра сердце. Об­
лизнул языком губы. Они были сухи и шершавы.
Сначала нестройно, потом все гуще и стройнее на­
встречу приближающимся самолетам ударили скоро­
стрельные пушки и зенитные пулеметы.
Белые облака разрывов и едва видимые трассы пу­
леметных очередей заполнили пространство между са­
молетами. Когда головной «юнкере», поравнявшись с
линией обороны, под острым углом ринулся в пике и
в вой моторов врезался пронзительный визг падающих
бомб, Твердохлебов присел на дно окопчика, глубоко
160

вобрав голову в плечи. Лоб коснулся стенки «ласточ­
киного гнезда». От прикосновения к влажной прохлад­
ной земле стало легче дышать.
Не двигаясь, не поднимая головы, Твердохлебов си­
дел на дне ямы, слушая страшную, рвущую барабан­
ные перепонки музыку воздушной бомбардировки.
Земля стонала и колотилась, как в лихорадке. Твердо­
хлебов чувствовал себя в яме, как в люльке зыбких
ярмарочных качелей. Комья чернозема, взвихренные
воздушными волнами, сыпались сверху, забиваясь за
ворот. Было страшно поднять голову, но еще страш­
нее было сидеть неподвижно в черном жерле ямы. Ог­
ромным усилием воли Твердохлебов заставил себя при­
встать. В голубом круглом окошке неба прямо над со­
бой он увидел самолет. Вот он почти поравнялся с ямой
и круто пошел вниз. Не думая, не рассуждая, Твердо­
хлебов схватил автомат, упер приклад в ключицу и,
когда от самолета отделились черными продолговаты­
ми каплями бомбы, пустил навстречу растущему вою
длинную очередь.
Бомбы разорвались где-то рядом. Самолет выходил
из пике. Очевидно, пули твердохлебовского автомата
прошли стороной или высота была слишком велика,
чтобы автоматные пули могли причинить вред маши­
не. Но движение было сделано, и теперь уже ни вой
бомб, ни грохот разрывов не могли вбить осмелевшего
стрелка в Черную глубину ямы. Как и другие бойцы,
он высунул из ямы голову и следил за эволюциями
идущих на очередной заход вражьих машин, полный
гневной и мстительной решимости ковырнуть пулей
нахального пикировщика. И когда на третьем заходе
два бомбардировщика, охваченные пламенем, рух­
нули вниз, он, забыв об опасности, по пояс высунулся
6 А. Сурков, т. 3

161

из ямы, и, размахивая автоматом, кричал вместе с
другими:
— Ура! Подковали гада... Подковали...
Еще пикировщики не очистили небо над линией
обороны, когда со сверлящим свистом прилетел и ра­
зорвался первый снаряд огневого налета. За первым
второй, третий, четвертый. Сотни снарядов черной пе­
ной взбили землю на узком пространстве, занятом за­
рывшимися в землю стрелками. От свиста снарядов и
дробного воя разлетающихся осколков Твердохлебов
вновь присел на дно ямы. От тьмы и сырости, от гне­
тущего одиночества заныло сердце. Чтобы обмануть
нервы, он стал считать, как считают люди во время
бессонницы:
— Раз, два, три, четыре, пять...
Сколько раз повторил Твердохлебов этот пятероч­
ный счет, ни он, никто другой не скажут. Только, мо­
жет быть, на двухсотом повторе его подбросило вверх,
как пружиной. Привычный слух стрелка уловил при­
ближающийся рев танковых моторов. Этот рев пред­
вещал начало главного.
Склоняющееся к западу солнце ударило лучами
прямо в глаза и на короткое время ослепило. Когда
оранжевые круги разошлись, Твердохлебов увидел по­
ле, взрытое и обезображенное десятками бомбовых и
снарядных воронок. Чуть приметными бугорками вы­
делялись над блеклыми стеблями маскировочной тра­
вы каски товарищей. Железная буря прошла над голо­
вами, а головы уцелели.
От близости и нерушимой твердости этих зеленых
бугорков веяло незримым ветерком спокойствия и
твердости. Уже не колеблясь, Твердохлебов взглянул
вперед.
162

Тупорылая, подслеповатая бронированная смерть
надвигалась на окопы, приседая в рытвинах, приминая
траву плоскими ребристыми лапами.
Танки шли быстро, с неширокими интервалами.
Земля вокруг них фонтанила разрывами снарядов про­
тивотанковой артиллерии. Уже около десятка смер­
тельно раненных машин застыло на месте. Некоторые
горели, окутанные пеленой черного дыма, пробиваемой
косматыми клочьями пламени. Твердохлебов увидел на
танках второй линии фигуры немецких автоматчиков.
Автоматчики сидели, низко пригнувшись к броне, как
бы желая втиснуться в массивную толщу стали. За
танками бежали, стреляя с хода, солдаты.
От зрелища пылающих вражьих машин, от близ­
кого, уже совсем физического ощущения человечьих
фигур, блуждающих в дыму и железной чаще идущих
танков, каждая мышца стрелка налилась упрямой си­
лой жизни. Руки сами потянулись к автомату. Глаз,
пристально наметив первую цель, повел в ее сторону
черный столбик мушки.
Короткая очередь частыми нервными толчками вби­
лась в плечо лихорадкой отдачи. Твердохлебов хлест­
нул очередью пошире. Все движения приобрели нуж­
ную резкость и точность. Пришло то невозмутимое
спокойствие крайнего напряжения, которое обретают
сильные душой люди перед лицом неотвратимой опас­
ности.
Твердохлебов переступил с ноги на ногу, выбирая
локтями прочную точку опоры. Слабый стеклянный
звон напомнил о бутылках с горючим. Напоминание
было как раз кстати. Темная масса среднего танка,
вращающего башней с коротким стволом пушки, вплот­
ную наползала на твердохлебовскую яму.
6*

16.4

Стрелок крепко сжал пальцами правой руки гор­
лышко бутылки, откинулся всем корпусом направо и
назад, сильным рывком бросил бутылку навстречу
танку. И как раз в это время сильный толчок в плечо
бросил его па дно «ласточкиного гнезда». Автомат сва­
лился на голову, и настала долгая, ревущая и урчащая
тьма.
Ребристые гусеницы не замеченного Твердохлебовым другого танка, визжа и скрежеща, растирали чер­
нозем над его головой. Влажные комья земли сыпались
на каску, на плечи, забивали пространство между те­
лом и стенками ямы. Твердохлебову показалось, что
время остановилось, что все железо мира навалилось
нестерпимой своей тяжестью на его тело, и тяжесть
эта гнетет, продавливая череп, расплющивая позвонки.
Вязкая земля забила рот, обступила со всех сторон,
запирая дыхание. Почудилось Твердохлебову, что ме­
талл гусениц коснулся каски и прогрызает ее, как
крупная нарезка широкой слесарной пилы.
Оглушенный, задушенный, почти лишившийся со­
знания, сидел стрелок на дне засыпанной ямы, крепко
сжимая пальцами правой руки горлышко последней
бутылки.
— Конец! Конец! Конец!
И вдруг стало легче. Повинуясь инстинкту проти­
воборства, Твердохлебов нечеловеческим напряжени­
ем всех мышц тела протиснулся сквозь месиво рых­
лой земли, поднялся в рост над черной воронкой
изуродованного «ласточкиного гнезда» и, падая вниз
лицом, скорее чутьем, чем зрением опознав черное
пятно отползающего танка, швырнул ему вслед бу­
тылку.
— Н-на тебе! Н-на!..
164

Как встал над танком столб жаркого пламени, как
рвались баки с горючим, как, корежа массивную сталь
броневого покрытия, рвались внутри танка снаряды
боекомплекта, Твердохлебов не видел и не слышал. Он
лежал вниз лицом, раскинув руки, будто рухнувшая
наземь большая, тяжелая птица. Сквозь крепко стис­
нутые пальцы его рук сочилась мякоть рыхлого черно­
зема.
Когда Твердохлебов пришел в себя, синие сумер­
ки, тронутые легкой дымкой тумана, застилали гори­
зонт. На поле боя было пустынно и тихо. Только коегде, чадя, дымились изувеченные немецкие танки. Над
легкими запахами степных трав навис смрад горелого
металла и мяса.
Черный от копоти бронебойщик Кирин взял Тв ер до­
хлебова под руку и подвел к обезображенному, обуг­
ленному трупу среднего танка. Твердохлебов с тру­
дом держался на ногах. Боясь, что товарищ вновь впа­
дет в беспамятство, Кирин насильно втиснул в рот
Твердохлебова горлышко фляжки.
— На, пей. Пей, тебе говорю, еловая голова. Я с
твоей башки еле каску снял, аж по брови втиснулась.
Ну, вот, легче стало. Ведь я же говорил. Вода — она
человеку жизнь дает. А теперь любуйся на крестни­
ка — здорово ты его разделал... Теперь сюда смо­
три — этого мы с тобой на пару подковали. Прыткий
был, горит, а вперед прет. Я его двумя прямыми...
Присел!..
— Кто присел? Где присел?..
Твердохлебов повел бровями и ощутил ноющую
боль в голове. В ушах звенело. Тошнота подкатыва­
лась к горлу. Слова Кирина доходили откуда-то изда­
лека, как будто из-под земли.
165

— Да я ж тебе толкую, еловая голова, что этого
вот ты спалил, а того мы с тобой на пару... Понял?
На этот раз Твердохлебов понял.
— Так этого, значит, я, а того мы оба... Вот здо­
рово! А ты не шутишь, Кирин?
Тряхнул головой, выпрямил плечи. Чего-то не хва­
тало. Привычная тяжесть не давила плечо. Заторопил­
ся, заволновался:
— Постой. Постой. А где же автомат? Ведь у меня
автомат был...
Юго-Западный фронт
Июль 1942 г.

СЕРДЦА МАТЕРЕЙ

Всевыносящего русского племени
Многострадальная мать.
И. Некрасов

Это было пынешним летом. Это было в звенящей
от зноя степи между Доном и Осколом и по ту сто­
рону Дона — на казачьей земле.
По грейдерам и проселкам грохотали танки. Ору­
дийная канонада обступала со всех сторон. По ночам
зарева горящих деревень и городов кровенили небо
над степью. Грозными были дни и страшными ночи.
Из тысяч человеческих лиц, промелькнувших пе­
ред глазами в эти дни, запомнились мне на всю жизнь
лица трех русских матерей.
Над глубокой лощиной, за Валуйками, стоит тихая
русская деревенька. Там сейчас немцы. Мы въезжали в
нее на исходе дня. Деревня плыла на нас сверху, из
синей глубины неба, по широким плесам созревающей
ржи и голубым заливам цветущих лугов. В темно-зеле­
ной листве садов сквозили белые стены мазанок, розо­
167

веющие под лучами ущербного солнца. Еще три дня на­
зад здесь была тишина. Война спугнула тишину. Опа
рычит близко, совсем рядом, за лесистыми холмами, в
долине степной реки Оскола.
Возятся в пыли белоголовые ребятишки. Мычат ко­
ровы. Пастух щелкает длинным пеньковым кнутом.
Все, как прежде, и все не так. Под соломенными наве­
сами крыш стоят обожженные зноем старухи. Поднося
к глазам ладони почерневших в труде рук, они тре­
вожно, пристально смотрят на юг и вслушиваются.
Они смотрят на проходящих красноармейцев молча и
строго. В их глазах застыл немой вопрос: «Неужели
«он» придет?»
В хате, где нам пришлось заночевать, жили две жен­
щины. Старшая — хозяйка хаты — здесь выросла, здесь
прожила свою жизнь, кружась по маленькому дворику
от хатки к хлеву, от хлева в огород и сад. В каком-то
бестолковом оцепенении она и сейчас снует по двору,
спрашивая десятый раз — оставлять ли на ночь бурен­
ку в хлеву или лучше привязать в саду под яблоней?
Другая женщина молодая, городская. Когда мы вхо­
дили во дворик, она стояла у притолоки, с недоумени­
ем и жалостью наблюдая за своей суетливой золов­
кой. Она держала на руках двухлетнюю девочку. Ре­
бенок протянул ко мне худенькие ручонки и, светло
улыбнувшись синими, как полевые васильки, глазами,
залепетал:
— Папа... папа...
Мать вздрогнула и спрятала лицо в плечико дочки.
Потом, овладев собой, глянула мне в глаза прямым
взглядом сухих, глубоких глаз:
— Смешная у меня дочка. Как военного увидит,
так и тянется к нему, папой называет. Отец у нее
168

тоже военный был. Совсем маленькую оставил в прош­
лом году, а вот запомнила...
Я взял девочку на руки. Она доверчиво обняла мою
шею слабыми ручонками и, ласкаясь, стала лепетать
что-то, понятное только матерям. Тельце ребенка было
почти невесомо. Реденькие русые волосики завивались
несмелыми кудряшками над висками, исчерченными си­
ними веточками вен. Ножки, пораженные рахитом,
были кривы и тонки. Все маленькое тельце льнуло к
большому человеческому телу, как льнет к теплой сте­
не хаты плющ, обожженный морозом.
— Она у меня осадница. Прошлую зиму мы с ней
в Ленинграде высидели. Не чаяли выжить. Я ее своим
телом грела. Спать отвыкла — все боялась, как бы во
сне не задушить. Выжила моя сиротка... Да, видно,
на горе выжила...
Два «мессершмитта» вырвались из облака и шумно
пронеслись над деревенской улицей. Девочка захлопа­
ла в ладоши и закричала:
— Птички... птички...
Нам стало холодно от этого детского вскрика, и мы
торопливо вошли в хату.
От глиняного пола, густо застланного пахучими стеб­
лями чабреца и мяты, в хате было прохладно. На
«красной» стене висели семейные фотографии. Девоч­
ка потянулась к портрету молодого, статного красно­
флотца с комсомольским значком ГТО на форменке:
— Папа...
Сквозь хмурые дни ленинградской осады, сквозь
тревожные бомбежные ночи, на тряском грузовике по
тающему, пористому льду Ладоги и в дымной тесноте
беженских теплушек пронесла молодая женщина на
своей груди эту дорогую фотографию как светлое вос­
169

поминание о недавнем счастье, о том, что был у нее
муж, а у дочки отец...
Свечерело. Хозяйка ушла со старухами соседками
ночевать в только что откопанное нами убежище. Ма­
руся осталась с нами в хате. Она улеглась с дочкой в
кухоньке, на лежанке.
Всю ночь на западе урчала артиллерия и в звезд­
ной синеве пролетали самолеты — свои и чужие. Спа­
лось плохо, беспокойно. Товарищи, утомленные доро­
гой, наконец уснули как мертвые. Сквозь их шумное
дыхание и храп я уловил тихий шепот за перегород­
кой. Приподнялся на локтях, вслушался.
Тревожная мать в ночной бессоннице шептала над
разметавшейся во сне дочкой. Полынную горечь своего
раннего вдовства, темное беспокойство своего мате­
ринского сердца, острую тревогу за будущее выли­
вала она в жарком шепоте над безмятежно спящим
ребенком:
— И зачем мы с тобой сюда приехали?.. Пропадем
мы здесь... Папу не покличешь... Не придет он, не обо­
ронит... Сирые мы с тобой... несчастные...
Где ты теперь, ленинградка Маруся? Может быть,
надругался над тобой пьяный немецкий ефрейтор. Мо­
жет быть, застрелил тебя под яблонями, поруганную,
истерзанную... Может быть, разбил об угол русую го­
ловку твоей милой дочки...
...Из Валуек к Россоши грейдер идет. Чернозем на
грейдере летом был гладкий, укатанный, как городской
асфальт. Возле грейдера, чуть вправо, за рощей дерев­
ня есть. Там тоже сейчас немцы. Приехали мы в эту
деревню за полночь. Старая хозяйка приняла нас в
170

хату как желанную родню. Поставила кувшин молока.
Свежего душистого сена для спанья принесла. Спутни­
ки мои быстро угомонились, а я до утра никак не мог
уснуть. Думы обступили со всех сторон. Ворочался, в
ночь вслушивался. Ночь была обыкновенная, прифрон­
товая, артиллерийская. В окнах дрожали отсветы не­
мецких осветительных ракет, развешиваемых самоле­
тами над грейдером. Вперемежку с орудийными зал­
пами басовито пела «катюша». Фырчали грузовики.
Погромыхивали гусеницами танки. Оконные стекла
жалобно дребезжали от орудийного грома и взрывов
бомб. Товарищи во сне стонали, бредили домом...
Кроме меня, в хате не спал еще один человек. По
вздохам, по долетающим обрывкам шепота чуялось,
что на хозяйской половине кто-то мучается, уснуть не
может. Перед рассветом я услышал, как зашлепали по
полу босые ступни, как скрипнула дверь.
Замученный ночным одиночеством и бессонницей, я
поднялся с полу и вышел на крыльцо. В огороде, где
на листьях капусты и подсолнуха стыли студеные
капли росы, между грядками копошилась наша ста­
рая хозяйка. Она выпалывала сорную траву, но по
движениям было видно, что работа не спорится, не
тут ее мысли. Через узкую калиточку я прошел в
огород.
— Ты что, товарищ командир, полуночничаешь?
Спать бы тебе надо. Вишь, с лица осунулся. Чай, ко­
торую ночь не спишь. Иди, милый, ляг... Говорят, на
зорьке сои бывает особенный, сладкий...
— Не выходит у меня, мать... Сердце пе на месте...
А вы что сами ни свет ни заря поднялись? Как мне
вас по имени-отчеству называть?
— Зовут меня Марина Васильевна. А правду ска­
171

зать, так у меня тоже сердце не на месте. Сон не идет.
Третью ночь такое. Думы всякие нехорошие в голову
лезут. Больно уж «он» близко подошел. А мне и ухо­
дить не в пору. Куда я со своими старыми да малыми
тронусь... Понял, милый?
Она взглянула на меня своими усталыми, скорбны­
ми глазами, и я не прочел в ее взгляде ни упрека, ни
раздражения.
— Уж ежели ты, бессонный, маешься, расскажу
кое-что. Может быть, на сердце от разговора полегче
станет. Разворошила война нашу жизнь. Деревни на­
ши стали, как муравейник разоренный. Все вкривь
да боком пошло. Жили мы, трудились, большой радо­
сти ждали, ан глядь — беда пришла.
Подняла я двух сыновей да трех дочек. Девки —
известное дело, как замуж вышли — ломоть отрезан­
ный. Своя семья, своя судьба. А сыновья на всю жизнь
около материнского сердца стоят. Старший у меня кра­
савец вымахал — как вот этот клен. И умом и стйтью—
всем взял. С тринадцати лет сам хлеб зарабатывать
стал. Первый комсомолец был в округе. До редактора
районной нашей газеты дошел. В службу пошел — че­
рез полгода политруком стал. Перед войной жену с ре­
бятами к себе во Львов выписал. Как война началась,
сноха с ребятами обратно приехала голым-гола, что на
себе — весь достаток. А Федя канул. Одиннадцать ме­
сяцев от него ни чутья, ни вести. Больно мне, товарищ
командир. Первый он у меня. Рожая его, я первую
боль материнскую приняла и первую радость. Тяжко
мне было его в сердце хоронить. Похоронила я его в
своем материнском сердце и последние слезы по но­
чам выплакала. Теперь эта боль в глубину сердца па­
ла, на самое дно. От младшего второй месяц вестей
172

нет. Он в Лисках, в депо, в железнодорожной ФЗО
учится... Сказывают, «он» депо по кирпичику разбом­
бил. Я за худое не цепляюсь. Может, почта плохо ра­
ботает. Может, сынок, по мальчишеству своему, пи­
сать поленился... Только тревогу не отгонишь...
Марина Васильевна выпрямилась над грядкой, взя­
ла меня за локоть и повела в хату.
В сенцах, на самодельной кроватке, тесно прижав­
шись друг к другу, спали двое малышей — мальчик
и девочка. Потеплев взглядом и голосом, Марина Ва­
сильевна зашептала мне на ухо:
— Вот из-за чего я ночи не сплю. Это Федины си­
ротки — внучата мои. Старшенький-то весь в отца. Я
гляжу на него и молодость свою бабью вспоминаю.
Забудусь, и покажется мне, что не старая я баба хво­
рая, а молодуха голосистая Маринка, первая деревен­
ская песельница и хороводница. Тяжко мне было Фе­
дю в сердце хоронить, да просвет был. Думала — под­
ниму сирот, выхожу, на ноги поставлю. И дело мне
в жизни будет, и радость. Думала — пока Советская
власть стоит, не погибнут малые. Федор мне, как война
объявилась, писал — не горюй, если пропаду. Коли мы
Советскую власть не обороним, кто ее оборонит? А ус­
тоит Советская власть против немца — не пропадут мои
малые. Я Федору, как себе, верила. От его слов легче
было горе нести.
Марина Васильевна перевела дух, поправила
одеяльце на ребятах.
— А теперь что?.. Не подняться мне с ними. Не
уйти. И старик у меня больной. Придет «он» — не бу­
дет моим малым жизни, не будет света.
Помолчала. Напружинилась вся. Словно моложе
стала.
173

— Ведь не ná все же вы уходите? Ведь вернетесь
же?.. Ведь если не вернетесь — матери вас проклянут,
земля, как пропадете, не примет.
Стояла она передо мной в темноте сеней прямая и
гневная, телом своим загораживая внучат от невиди­
мого врага. И показалось — будто Россия в рост под­
нялась над пепелищами и выжженной землей, гнев­
ная, властная. Взял я изъеденную трудовыми мозо­
лями материнскую руку Марины Васильевны и губами
к ней прикоснулся. Обмякла старая. Сжала ладонями
мои виски, поцеловала в лоб трехкратным поцелуем.
— Беспокойный ты человек. Беспокойным людям
нелегко на свете жить. Ну к чему ты мою бабью го­
речь на сердце принял? Своей, что ли, мало?..

...В душную летнюю ночь того же злосчастного ию­
ля довелось мне заночевать в маленьком степном го­
родке, который был когда-то казачьей станицей. Едва
я переступил порог отведенной мне квартиры, едва гля­
нул в глаза одинокой, пожилой женщины, заброшен­
ной в пустоту осиротелой квартиры, как понял, что сна
и в эту ночь не будет.
Так и вышло. Само собой накатилось то, что трево­
жит людей везде — ив Тамбове, и в Казани, и в Ярос­
лавле, и под Воронежем, и в далекой от фронта Сиби­
ри. Хозяйка потушила свет и распахнула настежь ок­
на. Из садика повеяло ночной прохладой. Студеный
ветерок прогнал сон. Беседа затянулось до рассвета.
Еще одна горькая материнская судьба встала передо
мной из темноты душной задонской ночи.
Несложными словами рассказала Евдокия Никола­
евна свою судьбу. Жили на свете мирные люди — рай­
174

онный врач с женой. Вырастили сына, вырастили доч­
ку. Муж был коммунист из породы правдолюбов и
правдоискателей. Трудно уживался с районным на­
чальством. Так и состарился в вечных «перебросках».
Пришла война и нарушила весь строй жизни. Сы­
на — лейтенанта — у самой границы в первых боях
убили. Муж с первых дней ушел добровольцем — гдето на юге в эвакогоспитале работает. Дочка, едва кон­
чила десятилетку, медсестрой ушла. Осталось осиро­
телой матери только в тысячный раз письма перечи­
тывать да часами на фотографии близких смотреть.
Русским своим сердцем учуяла Евдокия Николаев­
на, что военная беда близко подступила. От этой по­
следней тревоги жизнь не в жизнь стала. Сидит передо
мной Евдокия Николаевна на стуле и, невидимая
в темноте, требовательным, тревожным голосом спра­
шивает:
— Это ладно... Это я знаю... У меня муж такой же,
как вы... А все-таки скажите, удержат его?.. Вы не ду­
майте, что я смерти боюсь. Мне сына терять было
страшнее смерти, а не сломилась. Мне душу свою в
порядок привести перед смертью надо. Мне отсюда не
уйти. Сердце у меня плохое. На десятом километре в
канаву упаду мертвая. Да и куда, зачем идти? А с
«ним» мне не жить. «Он» моего сына убил. «Он» мою
семью разметал по свету. Да вы сами поймите, как
мне, русской, с «ним» ужиться? Что же мне остается
делать? В Хопер броситься?
В бессонные ночи надумала я одно дело. Если при­
дут они в город, я офицеров на постой приглашу. До­
мик у нас чистенький, уютный, думаю, что польстят­
ся. Уважительная буду. Ковер под ноги подстелю. По­
стели свежим бельем накрою. Стол праздничный при175

готовлю. По бабьему предрассудку я, как воина нача­
лась, пять литров водки купила и в саду под яблоней
закопала. Думала пир устроить, когда мои воины пос­
ле войны под родной кров придут. Выкопаю я эту вод­
ку. На горькой полыни настою. На стол поставлю —
кушайте, гости незваные, русское угощенье! Окороком
накормлю, огурцами свежими, пирогами русскими. Го­
ворят, они жадные до русской еды и водки. Наедятся
до отвала, напьются допьяна — спать уложу. Своими
руками с них сапожки да мундирчики немецкие стя­
ну. А как захрапят они, пройду в кладовку — там у ме­
ня большой бидон с керосином стоит. Пеньку я третье­
го дня по углам разложила. Оболью пеньку кероси­
ном — и грейтесь, гости непрошеные, у русского огня...
А дальше — что будет...
Из редеющей перед рассветом темноты глядели на
меня два больших серых глаза. И понял я, что, если
доведется, все сделает Евдокия Николаевна, как за­
думала. И в смерть пойдет твердо и бестрепетно. Ведь
в смерть идти по дороге, протоптанной вражьими но­
гами,— для сердца легче...

* * *

На высоком лесном берегу верхней Волги, перед
пылающим, как свеча, русским городом Ржевом в зо­
лотую северную осень вспомнились мне ваши образы,
русские солдатские матери — Марина Васильевна и
Евдокия Николаевна. Вспомнилась и ты, солдатка Ма­
руся, и маленькая твоя дочка. Рассказал я о вас това­
рищам бойцам, что в окопах над Волгой стоят. Слуша­
ли они и лицом строжали. И видел я, как руки их сти­
скивали холодную сталь автоматов.
176

Запомнили они твой наказ, Марина Васильевна.
Вернемся мы назад и за все отплатим, за все посчи­
таемся.
Из болотной сырости северного леса кланяемся мы
земным поклоном вашей материнской скорби, богатыр­
скому мужеству вашего материнского сердца. Губами
своими касаемся мы земли, по которой ступала ваша
нога. Слезы ваши материнские жгут сердце, спать не
дают...
Действующая армия
Район Ржева
Сентябрь 1942 г.

Рассказанное в этом очерке случилось в страшном
июле 1942 года в душной, пропитанной тревогой, до­
рожной пылью и зноем русской степи между Осколом
и Доном. Военная катастрофа того лета угадывалась
с тех пор, как случилось несчастье с так называемым
Изюм-Барвенковским «мешком». Но даже нам, пере­
жившим в 1941 году незалечимую боль отступления от
границы до Подмосковья, масштаб разразившейся ка­
тастрофы показался ошеломительным. Под сокруши­
тельными ударами с земли и воздуха раскололся фронт
под Харьковом, и живые осколки его покатились к во­
стоку. Через Дон к нижней Волге и Кавказским пред­
горьям. И вновь, как в 1941 году, обжигая сердца сты­
дом и болью, молча глядели в глаза отступающим сол­
датам старухи и старики, горестные матери и несмыш­
леные ребята, оставляемые нами на произвол нагло
рвущегося вперед врага. В такие дни иногда казалось,
что смерть от пули или бомбового осколка менее тяже­
ла для живого человеческого сердца. И нужны были
177

поистине нечеловеческие усилия воли, чтобы оградить
от пламени беды ростки надежды, жившей в глубине
сердца.
Моя покойная мать, прожившая горькую многотруд­
ную жизнь и часто плакавшая по ночам, говорила, что
слеза с сердца боль смывает. Может быть, поэтому и
написал я в те трудные месяцы этот очерк. Мой ре­
дактор, человек нетрусливый и решительный, посчи­
тал, однако, что не стоит бередить и без того горючую
боль солдатского сердца, и вернул мне этот очерк. Так
он и остался у меня в записных книжках, как немой
свидетель великой боли великого времени, боли, из ко­
торой прорастали ростки нашей будущей победы.
Пусть я^е теперь, через двадцать лет после победо­
носного завершения войны, с уважением и гордостью
прочтут счастливые строители коммунизма эти строки,
посвященные великому подвигу души наших матерей.
1966

ЗЕМЛЯ ПОД ПЕПЛОМ

В квадратные проемы окопных бойниц, как в пус­
тые глазницы, просвечивает пегое небо ранней осени.
То выглянет из-за облаков яркое, негреющее солнце,
то запляшет по жухлой траве моросящий мелкий
дождь. Впереди на высоком берегу Волги — Ржев. Мут­
ная, дымная пелена застилает город. В прорывах
мглы — черные, обгорелые дома. По фронту, опоясы­
вающему город пологой дугой, как пламя по сухому
хворосту, пробегает гул автоматной трескотни, винто­
вочной перестрелки, четкие и строгие пулеметные оче­
реди. Перестрелка то усиливается, то на короткое
время замирает. Методически бьет артиллерия. С воем
пролетают мины и, взрываясь, поднимают столбы дыма
и праха. Самолеты — наши и немецкие — висят в небе
круглые сутки.
Когда на минуту смолкает густой ворчащий бас пе­
реднего края, люди слышат над своими головами зна­
комое курлыканье журавлей, отлетающих в теплые
края. В эту осень, как и год тому назад, особенно
179

тревожна их прощальная песня. До неузнаваемости
изменилась земля, медленно плывущая под легкими
журавлиными крыльями. Поредели рощи, изувеченные
снарядами и бомбами. Бесприютностью запустения
веет от полей, заполненных буйными джунглями бу­
рого сорняка. И на десятки километров кругом, доко­
ле достает зоркий птичий глаз, на желтых нитках
дорог лежат под пеплом угрюмые печища сожженных
деревень. Ни дома, ни сарая, ни бани, ни житницы. Хо­
лодный северный ветер гудит меж черными ветвями
мертвых деревьев.
Под серым холодным пеплом лежит искони рус­
ская тверская земля, оскверненная, попранная сто­
пой гитлеровских орд. Они еще недавно бесчинствова­
ли здесь, эти жадные до крови, глумливые, ненавист­
ные пришельцы. Долгих десять месяцев звучала на
этих посадах чужая речь. Еще совсем недавно по этим
дорогам немецкие автоматчики в темно-зеленых кас­
ках, похожих на чугунные котлы, гнали в полон, в
Германию, плачущих русских женщин и девушек.
Совсем недавно... Кажется, что на зеленых листоч­
ках подорожника, на широких зонтах лопуха еще не
обсохли горькие слезы полонянок. Семьсот лет мину­
ло со времен Батыева нашествия. Мир изменился, лю­
ди изменились. Впервые на этой земле за себя, за де­
дов, за прадедов своих они взглянули в будущее яс­
ным, светлым взглядом строителей человеческого
счастья. Люди разучились сгибать спину перед злой
волей... Читая книги о нашествиях диких завоевателей,
они представляли прошлое как страшную сказку, как
безвозвратно ушедший кошмар.
В октябре прошлого года эта страшная сказка по­
вторилась. Немецкая неволя оказалась страшнее мон­
180

гольской. Русские люди, от четырехлетнего мальчика
Жени Грушко до восьмидесятилетнего Харитона Е,рмиловича Затылкина, будут до смертного часа помнить
эти десять месяцев немецкого ига.
Недаром пожилая колхозница, вернувшаяся из-под
Старицы на свое пепелище в деревню Плотниково, под­
нимая кулаки вслед летящему между облаков «мессер­
шмитту», кричала охрипшим от причитаний голосом:
— Долетаешься, долетаешься, проклятый! Поймают
тебя, поймают... За все тебе будет, за все!
Несколько дней обходили мы еще не остывшие пе­
пелища ржевских деревень, толковали с теми, кто вы­
жил, пройдя сквозь десятимесячную муку немецкого
плена. Люди еще не успели прийти в себя. Еще крово­
точат незарубцевавшиеся раны сердца. Только обмол­
вись словом «немец», как все начинают рассказывать
страшное, еще год тому назад казавшееся невероят­
ным.
Группа выдринских колхозников — стариков, ста­
рух и молодых — в ожидании наряда на работы тол­
пится у дома правления колхоза. При помощи красно­
армейцев убрали зерновые. Теперь надо торопиться до
дождей обмолотить — сдать государству, получить на
трудодни... Лица у людей бледные, со следами недавно
исчезнувших голодных отеков. Наперебой рассказыва­
ют, каков он, немецкий «новый порядок».
— Меня за зиму шесть раз с малыми из избы в
избу перегоняли. По семь семей в одной избе жили.
А они, как баре, в наших избах развалились. Глумят­
ся. Куражатся. Чуть слово скажи — палкой по загорб­
ку, а то и хуже.
— Сколько от нас людей под Зубцов согнали — не
сосчитать! Там уж людям совсем гибель подошла.
181

В голоде, в холоде зиму перезимовали. Если четверть
живыми вернется — слава богу... Они на нас как на
пусто смотрели. Собаке от них было больше почета, чем
русскому человеку.
— Порядок у него известный был: еще не успел
порог переступить, уж глазами по углам шарит — где
сундуки стоят, где одежа какая висит. Под метелку
все забирали. Хватают и между собой вздорят, кому
что. На игрушки ребячьи и на те посягали, ненавист­
ные. Нахапают и давай у нас же в избах тонкие дос­
ки с переборок отдирать, ящики сбивать да наше доб­
ро в них упрятывать, посылки ладить...
— Объели нас за зиму начисто, как саранча. Кар­
тошку съели. Капусту съели. Хлеб у нас повыгребли.
Ни на дворе, ни па житнице ни синь пороха не оста­
вили. А как пришла весна, словно в насмешку объяви­
ли — сейте, огороды копайте! Такие щедрые да торо­
ватые стали — лошадей, говорят, у нас воинских берите
в подмогу. Знали ведь, подлые, что нечем нам засеяться, нечего на огороды садить, вот в издевку и прики­
нулись добрыми...
— Пленных они наших мучили — страшно вспом­
нить. На дворе зимой мороз лютый, а они пленных го­
нят раздетых, разутых. У иного одни портянки на но­
гах намотаны, а кой и вовсе босиком по черствому сне­
гу идет, бедняжка... Сами пленных не кормили и нам
не давали. У нас хоть и у самих есть нечего было, а
как увидишь таких-то несчастненьких, последнюю ле­
пешку жмыховую у ребят своих возьмешь и бежишь
на улицу. Так Há-поди — не смей подавать, не смей
подходить. Чуть что, прикладом по голове или по спи­
не конвойный немец засветит. А огрызнешься — и за­
стрелит ни за здорово живешь. Климова вон старуха
182

сунулась было огрызнуться. В нее штук десять из ав­
томата залепил один белобрысый...
— Никакой нам воли не было — ни на жизнь, ни
на смерть. Все в ихних руках. Шагу шагнуть от дому
не давали.
Из толпы вышел пожилой колхозник, молча слу­
шавший разговор словоохотливых соседок.
— Вот именно ни шагу шагнуть... Это хуже чем
в крепостном праве. Видишь, вон, за оврагом, за реч­
кой, пепелище лежит. Там деревня Глебово была. Я
сам глебовский, а дочки мои сюда, в Выдрино, замуж
выданы. До Глебова рукой подать, а я десять месяцев
не знал, что с моими дочками.
Комендант еще в прошлом году собрал нас и через
переводчика стал строгие наказы давать. Ежели кто
немецкому солдату грубит — смерть. Ежели кто плен­
ных красноармейцев прячет — смерть. Ежели кто раз­
ведчикам красным про немцев будет рассказывать —
смерть. Ежели кто от своего дому дальше двухсот мет­
ров отойдет — смерть. Послушали мы — невеселое
дело! Куда шаг ни ступи, везде — смерть. Нигде нам
от немца жизни не видно... С зимы я каждое утро на
задворки выходил, глядел на Выдрино — ежели над
крышами у дочек дым поднимается — значит, живы
они. И они тоже на нашу трубу посматривали... Вро­
де как беспроволочный телеграф получался.
— Вот они, немцы, культурными считались. А
культура у них какая-то неладная. Остудят в избе, и
все зябнут. Велят круглые сутки печи топить. И жа­
ришь до тех пор, пока пожар не случится. Ты им го­
воришь — почто зря дрова изводить, лучше двери в
сени закройте... Гневаются, того гляди, тумака дадут —
«молчи, матка!» — и опять велят за дровами идти.
183

— А когда они, бесстыжие, при женщинах голи­
ком раздеваются, в корыте плещутся, когда они за сто­
лом воздух портят, когда они под себя в избе ходят,—
это культура по-ихнему называется?
— Опять же на девок и молодух, как жеребцы
стоялые, набрасываются... Каторжная ихняя культура,
бесстыжая... Неужели они и у себя дома такие?
Председатель колхоза выходит из избы и медлен­
но, раздельно ударяет шкворнем по висящей под обож­
женным деревом ржавой немецкой каске. Бригады от­
правляются на ток, на молотьбу.
Заходим наугад в соседнюю избу. В избе, кроме хо­
зяйки, старой Акулины Ивановны Морозовой и ее
одиннадцатилетнего востроглазого внучка Тольки, ни­
кого нет. Стукоча ухватами, Акулина Ивановна рас­
сказывает грустную повесть о несчастьях своей семьи.
Одну дочку с семейством под Зубцов немцы согнали —
ни слуху ни духу уже много месяцев,— может, про­
пали все. Жила со снохой — Толькиной матерью — да
двумя внуками. Сноху и внука старшего, шестнадца­
тилетнего, убило насмерть... Так и остались на белом
свете — старая да малый. Одна отрада, что свои при­
шли — не дадут пропасть.
Изба еще сохраняла все вещественные признаки
немецкой «культуры». В стенах торчат огромные
гвозди — следы только что убранных нар. Нары де­
лали из разобранных перегородок. Ни стола, ни шка­
фа, ни стула, ни табуретки. Все растащено, сожжено,
истреблено. Стены и потолок густо оклеены немецки­
ми газетами. В углу валяется захватанный иллюстри­
рованный юмористический журнальчик густопорно­
графического пошиба. По стенам наклеены вырезанные
из журналов фотографии и картинки, изображающие
184

голых женщин. В простенке между окнами — нарисо­
ванный от руки бумажный занавес, на манер теат­
рального. Потянешь за шнурок — занавес скручивает­
ся, и под ним на стене порнографический рисунок.
Над этим сооружением надпись на немецком языке:
«Художественная выставка». От этой «выставки», от
всего «оформления» избы веет вызывающим тошноту
духом арийской культуры, смердящей псиной прус­
ской казармы.
Так они и живут на войне — воруют, мучают, на­
сильничают, а в перерывах между актами своего «ис­
торического предназначения» пускают тягучие слюни
перед настенными «художественными выставками» и
пишут своим Гретхен, Анхен, Минхен паточно-сенти­
ментальные письма.
Насколько неизмеримо выше, чище, благороднее и
человечнее их эта неграмотная, русская крестьянка,
гремящая у печи остатками жалкой утвари!
Печальная деревенская улица. Закопченные печи
над грудами головешек и серой золы. Избы и сараи,
насквозь пробитые снарядами. Вон там, в углу избы,
до сих пор поблескивает донце неразорвавшегося сна­
ряда. Неуютное осеннее небо. Пушки кричат. Журав­
ли курлычут. Самолеты жужжат, как осенние мухи.
Знакомая музыка войны. Но, заглушая эту, отодвинув­
шуюся на юго-запад музыку смерти и разрушения, до­
носятся до слуха другие звуки. Неумирающий, неис­
требимый человеческий труд вступает в свои хозяй­
ские права.
Деловито погромыхивает на колхозном току привод
конной молотилки. За неимением лошадей по кругу
ходят люди, ожившие, повеселевшие, готовые не толь­
ко привод крутить, а хоть десятипудовые камни воро­
185

чать. По золотому посаду ржаных снопов весело, в
лад ударяют звонкие кленовые и березовые цепи. Ре­
бята-подростки поочередно крутят ручки веялок, и на
серые дерюги стекает по желобам крупное наливное
зерно. В поле, за гумнами, женская бригада пахарей
ведет по бесконечным бороздам влажные отвалы медно­
го желтого суглинка, торопясь поднять позднюю зябь
под яровые. Оттуда, с поля, доносится подхваченная
ветром задорная девичья частушка:
Немец рыжий, конопатый,
Бегал по полю с лопатой.
Милый взял железный крюк,
Прописал ему цурюк...

Едва успев перевести дух после пережитого и вы­
страданного, деревня очищается, прихорашивается. Се­
дой дед, привстав на завалинку, прилаживает фанеру
к пустой окопной раме. Мальчишки стаскивают на за­
дворки ржавую рухлядь немецких консервных банок,
разбросанных по всей деревне. Из просторной избы,
у прогона, молоденькая курносая санитарка медсан­
бата выметает мусор — обрывки немецких газет и жур­
налов, огрызки, заношенные пилотки с черно-белокрасными кокардами, рваные погоны. Она сгребает
этот мусор кучкой в широком проулке и зажигает его.
Едкий желтый дым стелется низко над увядающей
травой. Над центром костра выбивается тонкий весе­
лый язык пламени. Серый пепел кружится над ко­
стром. Ветер подхватывает его и несет на юго-запад,
к Ржеву.
В огне очищается от немецкой мерзости многостра­
дальная, оживающая после десятимесячного оцепене­
ния тверская земля. Горька она, выжженная, покры­
186

тая пеплом, обильно политая слезами и кровью. И от­
того ступающие по ней люди остро, до слез на глазах,
до спазм в горле ощущают волнующую радость воз­
вращения. Оттого из глаз колхозницы, роющейся в
черных головешках на родном пепелище, просвечивает
сквозь слезы, как солнечный луч сквозь мелкую сетку
осеннего дождя, радость жизни, начинаемой заново.
Крепок русский корень. Глубоко в земле сидит.
Район Ржева
Октябрь 1942 г.

МЫ ВЕРНУЛИСЬ В БОГУЧАР

Я начинаю рассказ об освобожденном городе Богучаре воспоминанием, горьким, как дым сухих стеблей
полыни, тлеющих в ночном красноармейском костре.
Был июль. Был беспорядок поспешного, катастро­
фического отступления от Северного Донца и Оскола
за Дон.
На исходе одного из этих горьких дней поток отсту­
пающих колонн занес меня с запада, с твердохлебовского большака, в тихий, придонский город Богучар.
Город насторожился, но еще не понимал, как близ­
ко надвинулась беда. По неосвещенным улицам города
прогуливались парочки, а из городского сада доноси­
лись звуки баяна и девичьи голоса:
Распроклятый немец Гитлер,
Распостылая война.
На войну меня угонят —
Ты останешься одна.

Девушки пели, а вдоль ограды городского сада по
неостывшей от дневного зноя пыльной дороге, шурша
188

шинами и рявкая сиренами, мчались к донской пере­
праве бесконечные вереницы машин с потушенными
фарами.
На следующее утро над богучарской переправой за­
выли первые немецкие бомбы.
Тихий тыл кончился.
Начался фронт с бесконечными воздушными тре­
вогами и бомбардировками. Через несколько дней в го­
род вступили немцы.
Когда вслед за последней автомашиной рухнуло в
донскую воду полотно моста,— порвалась последняя
нить, связывающая богучарцев с борющейся родиной.
Настали томительные и страшные дни немецкого по­
лона.
Фронт ушел от города всего на семь километров.
Близость фронта обнадеживала сердца.
Прошло лето. Прошла осень. Наступила зима.
Группы отважных партизан — земляков богучар­
цев — по ночам вплавь переправлялись через Дон, по­
являлись в городе, в окрестных селах. Их водили хоро­
шо известные горожанам люди — предрика Дубровский,
секретарь райкома Белицкий. Они проводили дни в
степном бурьяне, а по ночам ходили по городу, по се­
лам, по хатам верных людей, приносили вести с роди­
ны и даже письма от красноармейцев-богучарцев, сра­
жающихся в рядах Красной Армии, их отцам, мате­
рям, женам.
Богучарцы тщательно укрывали друзей от немец­
ких комендантских ищеек, сообщали им все сведения о
враге, какие могли пригодиться Красной Армии, пря­
тали от облав семьи советских работников и партизан.
Богучарцы терпеливо ждали и жарко надеялись.
И вот надежды сбылись. По грому приближающей­
189

ся канонады, по суете и растерянности немецкого на­
чальства, по суматохе спешной эвакуации они догада­
лись, что немецкой неволе приходит конец.
К вечеру 18 декабря совсем рядом запели «катю­
ши». С окраины, со стороны Перещепного, по пятам
убегающих немцев ворвались в город красноармейцы.
Утром 19-го Богучар проснулся снова советским го­
родом.
Мы торопились в освобожденный Богучар с сосед­
него участка фронта. Ранние сумерки переходили в
ночь. Как и в июле, мы въехали в Богучар с запада,
лавируя в мути снежной поземки между немецкими
минными полями. По дороге тянулись обозы, торопи­
лась артиллерия, шли подразделения пехотных резер­
вов. Люди, жмурясь, оборачивались на мгновенные
вспышки фар, и лица их несли выражение решимости
и силы.
Может быть, многие из них шли здесь в летней
пыли и теперь торопились скорей дорваться до врага,
чтобы расплатиться -за горечь и стыд летнего отступ­
ления.
С гребня высоты, окаймляющей Богучар, дорога
вливается по склону в городские улицы. Пять или
шесть очагов пожара окрашивают в багровые тона
низкие тучи. На юго-восточной низменной окраине
светящиеся трассы двухсторонних пулеметных очере­
дей. Выблескивают короткие тревожные вспышки раз­
рывов мин и снарядов.
В городе как в вооруженном лагере. По темным
улицам снуют связные и посыльные, скачут всадники,
проносятся мотоциклисты. В узеньких скатистых пере­
улках становится на огневые позиции прибывающая
артиллерия. Перекликаются обозники, разыскивая в
190

темноте расположение своих частей. Чем ближе к ок­
раине, тем реже движение. Шагают патрульные авто­
матчики. Дежурят на огневой, на обледенелом тротуа­
ре, расчеты тяжелой минометной батареи. Где-то со­
всем рядом, над головой, запевают густым, мужским
басом «катюши». Через пустынный городской сад, ти­
шину которого прорезает непрерывный вой и разрывы
немецких мин и свист высоких пулеметных очередей,
связной приводит нас к каменному дому на окраине.
Здесь, в глубоком сводчатом подвале, поместился
командный пункт офицера Березкина, бойцы которого,
во взаимодействии с соседями, приняли на себя всю
тяжесть борьбы за Богучар. От заместителя команди­
ра (сам Березкин сейчас в батальоне на передовой),
майора-сибиряка Харина, узнаем подробности боев за
город.
Немцы очень упорно дрались на подступах к Богучару. Но когда бойцы Березкина и соседних подраз­
делений захватили все опорные пункты к северу и
северо-западу от города, противник покинул Богучар
почти без боя. Зато с утра, немного придя в себя, он,
опираясь на близлежащие селения — Терешково, Дьяченково, Полтавку, начал делать попытки взять ини­
циативу в свои руки. Он предпринял за день и вечер
несколько ожесточенных контратак пехоты при под­
держке танков, но ничего не добился. Сейчас бойцы
Березкина ведут ночные атаки на Дьяченково, ста­
раясь выбить немцев из этого важного опорного пунк­
та. В Дьяченкове орудует группа немецкого арьергар­
да, прикрывающая отход растрепанных главных сил.
Вот почему так яростно бойцы Березкина рвутся впе­
ред. Они не хотят дать немцам ни минуты передыш­
ки. Немцев в Дьяченкове больше. Но это не смущает
191

ни красноармейцев, ни командиров. Зная, что в части
каждый штык на счету, они отказываются от поддерж­
ки соседей и своими силами к полночи выбивают нем­
цев из Дьяченкова, захватывают богатейшие трофеи и
неотрывно преследуют откатывающегося на юго-вос­
ток врага.
К утру в городе стало тихо. Бой откатился за вид­
неющиеся далеко на горизонте высоты. Только бес­
прерывное движение обозов артиллерии да обилие во­
енных на улицах напоминает о том, что война близко.
На пожарной каланче над мертвыми кварталами
домов, разрушенных летними бомбардировками, поло­
щется на фоне белого снега и белых облаков яркоеяркое полотнище нового кумачового флага.
На улицы выходят люди. Они как будто только
что пробудились от долгого, наполненного кошмарны­
ми видениями, сна.
Но это не был con. Вещественные знаки вчерашней
страшной яви попадаются на каждом шагу. На пере­
крестках белеют квадратные щиты с гигантским ла­
тинским V.
Прибиты к столбам стрелы-указатели с надписями
по-немецки и по-итальянски.
На перекрестке двух улиц старшина-связист Отмашкин срывает с телеграфного столба приказы немец­
кого коменданта. Они полны предупреждений и угроз:
...Разрешается выходить из домов с пяти часов утра
до пяти вечера. За нарушение приказа строгая ответ­
ственность.
...Предлагается домохозяевам и квартиронанимате­
лям скалывать лед и очищать снег с тротуаров и мо­
стовых. За неисполнение строгая кара.
...Красноармейцы, замеченные после 20.VIII.42 и

192

не явившиеся в германские или итальянские части, бу­
дут беспощадно расстреляны или повешены.
...Житель, дающий красноармейцу убежище, пита­
ние или оказывающий другую помощь, будет наказан
самым строгим образом — расстрелом или повешеньем.
На соседнем столбе стрела с надписью «Feldcafe».
Она указывает на дом, где под невинной вывеской по­
левой кофейни существовал офицерский и солдатский
бордель. Буфетчицей и сводней в этом кафе-борделе
была предательница — одна из местных учительниц,
снискавшая всеобщую ненависть богучарцев.
Перед горсоветом валяется втоптанная в снег го­
лубая вывеска с надписью на трех языках: «Romando
presidio», «Ortskommandantur» — «Городская комен­
датура». Такие же вывески, еще не сорванные, висят
над банком, фотографией и в других местах. Над каж­
дым колодцем — регистрационная табличка с немецкой
надписью, указывающей, из каких колодцев оккупан­
там можно пользоваться водой, из каких нельзя. Ог­
ромная часть домов и садов города обезображена выры­
тыми в земле ямами-гаражами для автомашин и танков,
навесами, пристройками. Всюду вырыты солдатские
блиндажи, убежища с претендующими на юмор вывес­
ками над входом: «Вилла Милано», «Вилла Сорренто»
и так далее в этом роде.
Есть и более страшные следы. На задворках одно­
го дома лежит, уткнувшись в снег седой головой, бедно
одетый старик. Его расстреляли немцы накануне свое­
го ухода.
Бедный, глинобитный домик. В темноватой комна­
те под образами лежит на столе труп молодой жен­
щины. Худощавое лицо тронуто смертным тленом. В
позе безысходного молчаливого горя застыла над по­
7

А. Сурков, т. 3

193

койницей седая старая мать. Женщину расстреляли
пять дней назад и не давали хоронить. Ее расстреляли
за то, что, мучимая многомесячным недоеданием, она
пошла выпрашивать в комендатуре горсть муки.
В другом доме худенькая, до сих пор но оправив­
шаяся от смертельного перепуга, девушка-подросток
рассказывает, как за ней и ее тремя подругами гоня­
лись вооруженные револьверами немцы, как пойман­
ных подруг изнасиловали и убили, а ей удалось
скрыться.
Комсомолец Гонтарев рассказывает, как истребили
оккупанты всю семью героически погибшего партиза­
на Питченко, как накануне своего ухода схватили и
увезли неизвестно куда большую группу комсомольцев
и многие семьи советских активистов... Всего не пере­
честь, не описать. Люди и камни в городе Богучаре во­
пиют о мести и расплате за кровь и разрушения, за
обиды и унижения, которым нет числа и счета.
В начале июля Мария Николаевна Бурдукова, ра­
ботница Богучарского райкома партии, уехала в
командировку в Борисоглебск. Когда возвращалась, в
Богучаре уже были немцы. Родители и две маленькие
дочки Бурдуковой — Галина и Тамара — остались за
немцем. Муж был далеко — на другом фронте. Не сло­
мившись под тяжестью внезапно навалившейся беды,
Мария Николаевна сначала присоединилась к богучарским партизанам-разведчикам, а потом пошла ра­
ботать в политотдел дивизии, что держала оборону по
Дону, против Богучара. Ждала того дня, когда вернет­
ся в родной город, и дождалась.
Сегодня у Марии Николаевны большой, светлый
праздник. Она нашла своих дочек, своих стариков це­
лыми и невредимыми. Вместе со счастливой матерью
лп/.

идем на край города, в крохотную полуразвалившуюся
хатку, где прятались от волчьих глаз коменданта и пре­
дателей-полицейских двое старых и двое малых. Ста­
рики Николай Кузьмич и Анастасия Филипповна
Шкодины рассказывают о своем тревожном житьебытье «под немцем». Как скрывались. Как соседи
помогали. Как недавно пришел чиновник из комендату­
ры и спрашивал, не здесь ли проживает семья бежав­
шей коммунистки. Как Анастасия Филипповна, при­
кинувшись простачкой, провела хитрого чиновника.
Рассказывают, как народ от пятнадцати до шестидеся­
ти пяти лет морали непосильной работой по хлебо­
уборке, рытью окопов, возке плетней для блиндажей
и другими повинностями. Как били опаздывающих
или не поспевающих. Маленькая черноглазая пятилет­
няя Тамара слушает, округлив глаза, и то и дело
вмешивается в разговор:
— Немец злой. Он маму искал и нас искал. Мне
тетя Настя говорит: «Расскажи стихи про Ворошило­
ва», — а я не рассказывала — ведь немец услышит и
меня убьет, и бабушку. Верно, дядя?
Потом, что-то припомнив, защебетала:
— А я, дядя, про немца знаю, как тети говорят: я
не знаю, я не понимаю, есть корова, нету молока, нету
яйка — я хозяйка... А меня немец по голове молотком
бил. Сердитый. Боюсь.
И в черных глазах ребенка загорается страх. Ба­
бушка поясняет:
— Тамара играла на улице возле немецкого гара­
жа. Подняла с земли какую-то гайку. Немец-шофер
увидел, рассвирепел, с размаху ударил ребенка по го­
лове тяжелой рукояткой молотка... Девочка прибежа­
ла домой в слезах, лица на ней нет.
7*

195

С тех пор спокойно спать перестала, кричит по
ночам, мечется, маму зовет.
Вот и дозвалась маму. Бабушка вытирает кончи­
ком платка слезы радости и счастья. Тамара жмется к
матери. Говорит:
— Давай я дяде про Ворошилова прочитаю — те­
перь можно. Теперь немца нет.
Взволнованные, выходим на улицу.
На людном перекрестке у горсовета сгорбленная
старуха крестит воздух вслед быстро движущейся ору­
дийной запряжке и кричит скрипучим старческим го­
лосом:
— Хорошенько его, ирода! Хорошенько! Сынки вы
мои, родные...
К нам подходит седой рабочий и спрашивает:
— Нет ли у вас в части наших, богучарских? Мо­
жет, часом, знаете или слышали про Стеценка?.. Че­
тыре сына у меня на фронте да два зятя. С той поры
как это кодло сюда заявились, вести от них не имею.
Сердце тоска печет...
— Ничего, товарищ Стеценко! Потерпи теперь
немного. Согнали немецкое кодло. Напишут тебе твои
сыны и зятья. Подадут голос.
...В садике, прилегающем к маленькому дому на
окраине Богучара, сидят под яблоней на снегу пятеро
детин разного возраста. Около них в нагольном кожу­
хе и ушастой шапке стоит пожилой мужчина с авто­
матом в руках. Невесело выглядят эти пятеро. Поволчьи уперли глаза в истоптанный снег.
Спрашиваю:
— Что, граждане, головы повесили? Или не радуе­
тесь, что мы пришли?
Молчат. Человек с автоматом хмуро говорит;

196

— А что им, выродкам, радоваться? Знает кошка,
чье мясо съела. Им, гадам, плакать надо. Это ж
холуи германские, гитлеровы прихвостни — полицей­
ские шкуры.
— Убежал хозяин, а холуев бросил. А холуям пе­
ред народом ответ держать.
— Они ведь не маленькие, знают, что им за их
подлость будет. Вот и бычатся...
Хорошие, честные советские люди живут в Богучаре. Но в семье не без урода. Нашлись среди тысяч
жителей Богучара и окрестных деревень забывшие род
и племя выродки, поступившие холуями к смертель­
ному врагу родной земли.
Учитель-математик из средней школы Иван Белиц­
кий пошел на службу к немцам городским старостой.
Выброшенный из рядов партии, некто Тынянский сел
старостой в Залимане — предместье Богучара. При­
теснениями населения, побоями и предательством ста­
рался предатель снискать себе благоволение немецко­
го начальства. Оба эти предателя, почуяв, что хозяе­
вам плохо, заблаговременно сбежали, боясь грозной
народной мести. Не успел сбежать и попал в руки
партизан третий предатель — бывший завуч средней
школы Сероклин, эсер, матерый контрреволюционер,
участник кулацкого восстания в 1920 году. Этот под­
лец с учительским дипломом распоясался при немцах
и наделал много зла богучарцам.
Встал на запятки к гитлеровским комендантам и
старший агроном Богучарского райзо Казанчук, лич­
ность темная, жулик и проходимец.
Подлецов поменьше ростом, всякие социальные от­
бросы, немцы сделали сельскими старостами, полицей­
скими, мелкими служками на побегушках. По евац197

гельскому преданию, Иуда предал Христа за тридцать
сребреников. Эти иуды продавали свой родной народ
за сорок пять марок месячного жалованья. Платили
хозяева жалованье своим холуям оккупационными
«остмарками», годными только для исправления неко­
торых бытовых потребностей. Чтобы поднимать холуй­
ское рвенье своих сторожевых псов, коменданты вы­
думали целый ритуал вручения старостам и полицей­
ским плетки, как символа гитлеровского «нового по­
рядка»...
У народа есть старая мудрая поговорка: «Сорную
траву с поля долой!» Куда бы ни убежали Белицкий,
Тынянский и им подобные, везде их достанет караю­
щая рука разгневанного народа.
В небольшой комнатке окраинного домика людно,
шумно. Накурено. Приходят и уходят люди — женщи­
ны и мужчины, старики и подростки. Здесь временное
пристанище возвращающейся Советской власти.
Вчерашний комиссар партизанского отряда Алексей
Григорьевич Дубровский уже приступил к исполнению
своих прямых обязанностей — председателя исполкома
районного совета трудящихся. К нему приходят люди
за поручениями. Ему докладывают о пойманных пре­
дателях, о найденных складах, о разысканных семьях
советских активистов. От него ждут совета, директи­
вы, помощи. Район должен быстро почувствовать, что
Советская власть вернулась. И Дубровский записывает
в книжечку очередные дела:
1) учесть инвентарь и имущество колхозов, не раз­
грабленные немцами;
2) учесть фонды обмолоченного и необмолоченно­
го хлеба;

198

3) разработать мероприятия по продовольственной,
жилищной и материальной помощи пострадавшим от
интервентов;
4.) немедленно заняться учетом и сохранением
брошенного немцами трофейного имущества...
Много очередных неотложных дел занесено в кни­
жечку председателя РИКа, все — вплоть до подготовки
инвентаря, тягла, семян и рабочей силы к весенней по­
севной.
С руин взорванной оккупантами при уходе из го­
рода электростанции возвращается комиссия и докла­
дывает: здание обвалилось, но основные агрегаты —
двигатель, динамо и основная арматура — после не­
большого ремонта будут пущены в ход. Алексей Гри­
горьевич весело потирает руки. Ладно. Значит, скоро
будет Богучар со светом. Подождем! Сейчас и без
электричества на душе светло.
Среднее теченье Дона
20 декабря 1942 г.

ПОДРОСТОК ИЗ НОВОГО БРАНДЕНБУРГА

Меня зовут Виктором. Родился я в 1926 году в го­
роде Чугуєве. Родители меня бросили, и я воспитывался
у бабушки. Пять лет учился в средней школе, а потом
в Харькове, в ремесленном училище.
Немцы к нам, в Чугуев, пришли осенью 1941 года.
Зимой нам было очень трудно жить — чуть с голоду не
умерли. К весне стало совсем невмоготу — пухнуть на­
чали.
Весной 1942 года немцы через газетки, листовки и
плакаты стали заманивать молодежь на работу в Гер­
манию. По газетам и плакатам получалось, что жизнь
в Германии для тех, кто поедет, будет сытая, веселая,
интересная.
Бабушка не хотела, чтобы я уезжал. Она говорила,
что лучше уж нам умереть вместе. А мне было непол­
ных шестнадцать лет. Нигде я, кроме Харькова да Чу­
гуєва, не был. Захотел чужие страны и чужих людей
поглядеть — интересно ведь. И на бабушкиной шее было
стыдно сидеть.

200

Тайком от бабушки сходил в «бюро труда». Завер­
бовался. 12 мая уехал из дому. Провожая, бабушка ру­
гала меня, плакала, а я настоял на своем.
В Харькове нас врачебная комиссия осматривала.
В комиссии русские врачи и один немец — для надзора.
Работали они формально. Каждому говорили — годен.
В четыре часа утра мы выехали из Харькова. Боль­
ше двух тысяч человек погрузили в большой эшелон,
по шестьдесят человек на один телячий вагон. В ваго­
нах было тесно, грязно, неуютно. Больше всего было мо­
лодежи и подростков из Харькова и окрестностей. По­
падались и семейные, с женами и ребятишками.
Путь у нас вышел кривой. Отъехали от Харькова
несколько десятков километров и назад повернули. В ту
пору наши на Красноград наступали и дорога артилле­
рией обстреливалась.
Едва мы из Харькова выехали, стало видно, что об­
манули немцы. Обещали везти в классных вагонах, а
загнали в телячьи. Говорили, что стеснять нас не будут,
а в каждый вагон немца-солдата посадили как тюрем­
щика. Сытую пищу обещали, а на первые три дня отва­
лили на пятерых полуторакилограммовую буханку хле­
ба да вместо обеда по две кружки подсолнухов. Только
в Днепропетровске впервые дали горячую пищу. Такая
это была бурда мутная и жидкая, что ее бы и собаки не
стали есть. Пробрал нас голод, и мы еще на нашей зем­
ле стали с себя последнюю рубашку на еду менять.
Голодовка. Немцы-конвоиры как собаки лают и де­
рутся из-за каждого пустяка. Заскучали наши добро­
вольцы. Носы повесили. Стали шушукаться — как бы
сбежать, домой вернуться.
В Полтаве в нашем вагоне убыль вышла. Отстала
одна пара — муж и жена. Пошушукались в углу. Все,

201

что было в чемодане, на себя надели. Чемодан на ста­
рое место поставили. На станции до ветру попросились
и были таковы. Как поезд тронулся, немец подсчитал
нас по головам, обнаружил пропажу. К чемодану бро­
сился. Раскрыл чемодан, а в нем пусто и на внутренней
стороне крышки большой кукиш углем нарисован и
надпись под ним: «На, выкуси! Работайте сами, гады».
В других вагонах тоже появились дезертиры. Немцы
стали еще злей и подозрительней.
Проехали мы, голодные, одураченные, свою украин­
скую землю и попали в польский город Люблин. Здесь
нас из вагонов перегнали в пустой лесопильный завод.
Баню нам устроили. Баня грязная. Вода холодная. Мы­
ла не дали. С легким паром отвалили по сто пятьдесят
граммов хлеба и по две кружки пустого кофе, чтобы
пустые желудки прополоскать.
В Люблине мы впервые с поляками встретились.
Живут они плохо, голодно. На немцев сердиты. Мне
один старик сказал, что у власти в Польше были дура­
ки и мерзавцы. Перед немцами забегали, а с Россией
на ножах были. Как побили Польшу немцы — спохва­
тились, да поздно.
Проехали Польшу. Началась Восточная Пруссия.
Как только эшелон пересек границу, все двери и люки
наглухо закрыли. Стражу усилили. Целые сутки вза­
перти держали. Даже по самым неотложным надобно­
стям из вагонов не выпускали. Перед станцией Новый
Бранденбург остановили поезд в поле. Велели всем вый­
ти, сделать свои дела. Потом вагоны опять заперли и
только на самой станции открыли и приказали стро­
иться.
Пришли немецкие вахтманы из лагеря и строем по­
вели через город. В лагере, где нам предстояло жить,

302

было тысячи четыре разного народа — русских, фран­
цузов, поляков — военнопленных. Здесь опять мы об­
мывали тело холодной водой, а желудки теплой бурдой.
На другое утро, в воскресенье, «паны»-хозяева пона­
ехали. Начали нашего брата нарасхват отбирать. Чуть
не до драки дело доходило. Спорили. Ругались. Друг
у друга из-под носу рабочих уводили. Попал и я в груп­
пу к одному толстому старому немцу. Только он нас из
Лагеря вывел — настречу комендант, или, как его там
называли, — лагерфюрер Виккер. Полопотали они не­
много, погорячились, руками помахали, и ушел наш
толстяк не солоно хлебавши, а нас Виккер обратно
повел за колючую проволоку.
Зловредный это был старик. Ростом высокий. Семь­
десят два года ему, а здоров, как бугай. Брови клочья­
ми. Глаза злые*, как у кобеля цепного. Из жилетного
кармана конец толстенной резиновой плетки свеши­
вается. Пока он довел нас до барака, двоих, ни за что
ни про что так огрел плеткой, что они потом на спине
спать несколько дней не могли.
Стали мы в лагере жить. Гоняют на работу. Дают
утром по маленькому ломтику хлеба да чай из сухих
листьев крапивы. Днем баланды противной по поллитра на брата, а вечером ничего. От такой жизни все
носы повесили. Видим — пропадать приходится.
Задумали мы на третий день лагерной жизни убе­
жать. Втроем выползли за проволоку. Идем по выгону,
где коров пасут, а навстречу нам лагерный жандарм.
Попались. Спрятаться было некуда. Привел нас жан­
дарм обратно в лагерь, а там, известное дело, шесть
суток карцера на голодовке.
Отсидел я свои шесть суток в карцере, совсем стал
тощий, как спичка. Пришел в барак, а там идет сорти­

203

ровка и отбор по профессиям для работы на заводах.
Я свою профессию слесаря-лекальщика скрыл и запи­
сался чернорабочим. Не хотелось идти на завод. Расска­
зывали лагерные, что там ребята у тисков по пятнадца­
ти — восемнадцати часов стоят, кормежка плохая, мрут
как мухи. Говорили, что с завода удрать труднее, чем
из лагеря или с полевых работ. А удрать я решил
твердо.
Специалистов увезли на заводы, а нас, чернорабо­
чих, стали на разные работы по лагерю и около лагеря
гонять. Целый день работай, не разгибая спины, при­
дешь в лагерь — есть хочется, а есть нечего. Стали
люди до отчаянья доходить. Воровство пошло. ГЇЇо во­
ровству и со мной одна неприятность вышла.
Гнали нас строем с работы. Я шел с левого фланга.
Поравнялся с нами пемсц-вахтман с буханкой хлеба и
каким-то жирным свертком под мышкой. Как поглядел
я на хлеб, так в глазах темно стало. Выскочил из строя,
выхватил у растерявшегося немца из рук буханку и
сверток и в толпе затерялся. Пока он в себя пришел, мы
хлеб и мясо, которое в свертке было, тут же съели. Вы­
шло уголовное дело. Стали допрашивать, выпытывать,
кто хлеб выхватил. Все отнекиваются — не знаем. Бить
стали. Опять— не знаем. Так бы и сошло, да какой-то
немец пришел, ткнул в меня пальцем и говорит — вот
этот украл. Я стал отпираться. Вахтман наш рассви­
репел. Схватил за шиворот да так два раза тряхнул о
землю, что суставчики у меня захрустели. Выделил он
меня из толпы и повел в лагерную канцелярию. По до­
роге, для острастки, два раза резиновой палкой ударил.
Расправа со мной была короткая. Прямо из канце­
лярии отправили в городскую тюрьму. Там в карцер
втолкнули. Карцер вроде каменного шкафа в стене.
204

Темно. Тесно. Ни сесть, ни лечь. Стены сырые, холод­
ные. Пол цементный, а на полу вода. Пища — кусок
хлеба да кружка воды.
Трое суток я простоял в этом каменном шкафу.
И спал стоя. На четвертые сутки услышал ночью звон
железа и топот многих ног. Тюремщик отпер дверь мое­
го ящика и приказал выходить. Привели меня в общий
коридор. Приказали свою одежду снять. Дали арестант­
ские штаны и рубаху из грязной мешковины и тяжелые
деревянные колодки. На руки и на ноги надели кан­
далы.
Вывели нас, тридцать арестантов — военноплен­
ных — на двор. Посадили в закрытый грузовик и повез­
ли. Машина остановилась у ворот огромного, обнесен­
ного высоким, в несколько рядов проволочным заграж­
дением, концлагеря для штрафных. Говорят, что там
было десять тысяч заключенных. Там все нации были—
русские, французы, поляки, сербы, бельгийцы. Воен­
нопленные и рабочие. Все люди в кандалы закованы, и
порядки каторжные.
Привели нас к большому сараю. Выстроили гуськом
и приказали: «Бегом марш!» Два жандарма у дверей
встали и каждому в спину кулаком и ногой поддают.
Мы покатом ввалились в барак.
На следующее утро меня вместе с другими погнали
грузить цемент. Наваливали каждому на спину по два
бумажных мешка с цементом по пятьдесят килограммов
каждый. Взрослые еще кое-как носили, а мне пришлось
трудно. На первой носке я кое-как дотащился до места.
А когда вторую кладку взвалили, почувствовал, что у
меня в спине что-то хрустнуло. В глазах помутилось,
и упал я тут же около штабеля. Пришел в себя, весь
мокрый. На меня ведро холодной воды вылили, чтобы
205

привести в сознание. Надсмотрщик-немец изрубал меня,
но поставил не на прежнюю работу, а велел наваливать
мешки на спины взрослым.
/
Так проработал я на цементном складе три дня.
В воскресенье в каретах, в бричках, на автомашинах и
велосипедах понаехали в лагерь «паны»ƒ—немецкие
помещики и кулаки. Стали отбирать людей на полевые
работы. Меня никто брать не хотел. Совсем я отощал и
стал щуплый, как воробей.
¡B эти дни у нас в лагере большое происшествие
было. Среди заключенных были и русские, и францу­
зы, и другие. Жили между собой дружно. Друг другу
помогали. На новобранденбургском авиационном заво­
де работала группа французов. Они дружили с четырь­
мя пленными советскими летчиками. Испытательный
и учебный заводской аэродром был поблизости от того
места, где заключенные на поле работали. И задумали
летчики улететь из плена. Французы для них выведали
все порядки на аэродроме — когда там испытанье и обу­
ченье идет, когда никого не бывает и какие машины
заправленные остаются на линейке. В условленный день
летчики, работая вместе с другими на прополке карто­
феля, незаметно шмыгнули в высокую пшеницу, а от­
туда переползли к соседнему аэродрому. На аэродроме
никого не было, на обед ушли. Бросились все четверо к
указанной французами двухмоторной машине, завели
ее, и все четверо, как были, в кандалах, улетели.
Немцы тревогу объявили. Самолеты в погоню подня­
лись. Догнали ли они беглецов — не знаю. У нас в ла­
гере после этого случая большой шум и разговоры были.
Жестоко немцы расправились за этот побег с остав­
шимися заключенными. Началось дознание. Ничего до­
знаться не могли. Тогда стали расправляться. Особенно
206

досталось французам. Их секли шпагами, плашмя, по
спине. Давали по пять ударов, и многие из наказанных
уже больше не встали со скамейки и отправились на
тот свет.
Худо было в лагере. Я уже решил, что жившім отсю­
да не вырвусь. И вдруг вызывают в канцелярию и ве­
лят собираться. Приехал за мной переводчик и увез в
прежний лагерь.
От голодовки начались у меня чирьи-фурункулы.
Пошел к лагерному врачу, русскому, из Киева. Осмот­
рел он меня, стал расспрашивать, кто я и откуда. Рас­
сказал. Оказалось, что он моего дядю, военного врача,
знает. Осмелел я и сказал, что хочу домой убежать.
Он не посоветовал. Поймают — убьют, пропадешь ни
за что. Обещал помочь. Осень уже началась. Холодно
стало, и дожди пошли. Велел он мне простудиться.
Я три ночи под дождем на земле лежал и простудился.
Стал у меня плеврит. Врач взял меня к себе в барак и
положил на нары возле себя. Лечить он меня не торо­
пился, хотел, чтобы у меня с легкими что-нибудь случи­
лось, чтобы признать туберкулез и сделать заключение
о нетрудоспособности.
Всегда так бывает: чего хочешь — не получается.
Никак у меня с легкими ничего не выходило. Я еще
несколько раз на земле под дождем спал — и все равно
ничего. А лежать у доктора стало трудно. Лагерфюрер,
проклятый Виккер, каждый день в барак заходит и здо­
ровье проверяет, не симулируют ли. Меня доктор на­
учил, как с термометром обращаться.
Перед приходом Виккера я обвяжусь бинтами, в оде­
яло завернусь и начинаю бормотать и кричать не своим
голосом — вроде как в бреду. Старик придет, покрутит­
ся и велит термометр поставить — подозрительный был.
207

Врач поставит термометр, начнет старику зубъ/ загова­
ривать, а я чик-чик и нагоню температуру за тридцать
девять. Поглядит старик на термометр — успокоится.
Уйдет.
ƒ
Долго такая канитель шла. Извелся я от нее совсем.
В голове много седых волос появилось. А все-таки врач
свое слово сдержал. Залечил меня так, что /и комиссию
мы с ним обманули. Выписали мне постановление, что
инвалид, к труду не годен. Дали документна руки, что
освобожден и могу с любым попутным эшелоном сле­
довать на родину.
Простился я с врачом и переводчиком, которые мне
помогли, и отправился в путь-дорогу.
Много городов немецких, польских и советских про­
ехал. В Любеке был, видел, как здорово англичане его
бомбами отделали. Так им, немцам, и надо. И в Дан­
циге был. Тоже видать, что летчики поработали. Когда
Варшаву проезжал, там на станцию партизаны напали,
пути разрушили, запалили семь цистерн с горючим. Го­
ворили, что в суматохе из соседнего концлагеря два­
дцать пять тысяч заключенных разбежались.
Возле Ковеля я ночевал одну ночь в саду. В село
заскочили партизаны. Порезали полицаев, а старосту
с собой в лес увели.
Сходил с поезда в Шепетовке, чтобы хлеба выпро­
сить. Зашел в одном поселке в хату, а там старуха пи­
роги печет и плачет. Спрашиваю:
— Что ты, бабушка, плачешь?
— Поминки по сыну готовлю. Убили его вчера нем­
цы. Он у меня путевым обходчиком был. Вчера парти­
заны на его участке платформы немецкие с автомаши­
нами и солдатами под откос пустили. Немцы сына за
это повесили. — И опять плакать принялась.

208

Рассказывали жители, что за Новоград-Волынском
есть леса, а в лесах пещеры. В тех пещерах много пар­
тизан. Сильно они немцев беспокоят, а те с ними ни­
чего сделать не могут.
Полуживой добрался я до Чугуєва. Бабушка и дру­
гие родные не узнали меня. Худой, черный. Волос се­
дых в голове много.
Проклял я свое мальчишество. Теперь знаю я, что
стоят немецкие слова. Буду проситься, чтобы меня в
Красную Армию взяли. Ничего, что мне семнадцати
лет нет. Я крепкий и злой. Пригожусь. Из винтовки я
еще в мирное время научился стрелять.
Чугуев
Февраль 1943 г.

ПРО ЛИСУ

Война никому покою не дает — ни человеку, ни жи­
вотному.
Кто в деревнях под бомбежками был, знает, что
живность разная — куры, кошки, собаки — чуть заслы­
шит — «юнкерсы» заворчали, раньше людей в окопчики
чешут. В деревне-то, понятно, — живность на людях
живет, от людей перенимает.
А кто лесного зверя учит, не сразу в толк возьмешь.
Прошлым летом был у нас такой случай. Насолили мы
немцам сильно, и взялись они за отряд по-хорошему.
С земли нас в клещи зажали в грохотовском лесу.
«Мессерами» да «кривой ногой» разведали, где мы от­
сиживаемся, и напустили целую тучу «юнкерсов».
Весь лес бомбами усыпали. Сосен да елок навалили,
словно буря прошла.
Как стали бомбы близ самого лагеря ложиться —
народ по блиндажам и щелям.
Нас в блиндаж набилось — яблоку упасть негде.
Сидим слушаем, как бомбы воют, как деревья трещат,
в щепу идут. Земля ходуном ходит. Чистое светопре­

210

ставление. В блиндаже у нас коптилка малая горит,
каждой бомбе подмигивает.
И в самую ту минуту, когда совсем близко бомбы
рвались, отодвинулся край плащпалатки, что вход за­
крывала, и в блиндаж просунулась остренькая лисья
морда.
Мы все аж про бомбежку забыли, уставились на не­
жданную хвостатую гостью. А она мордой покрутила,
черными своими бусинками-глазками всех нас обвела
и за плащпалаткой скрылась. Не успели мы и слова
сказать, подивиться, как лиса вновь появилась. Держит
за ошорок зубами лисенка маленького. Частыми шаж­
ками трусит. Под нарами лисенка оставила и опять из
блиндажа вон. Лисенок под нарами поскуливает, а мать
с другим лисенком из лесу возвращается и опять под
нары.
Сидят они всем семейством прямо под ногами у нас.
Лисята со страху повизгивают, а лиса тихонько ворчит,
словно успокаивает своих деток, бояться не велит. Изпод нар мордочку высовывает, на нас глядит — не сде­
лаем ли мы ее детенышам худа? Как кто-то из наших
резко пошевелился, так лиса сразу рыжую свою огнен­
ную шерсть дыбом подняла, малых своих телом загоро­
дила и зубы оскалила. Только зря за племя свое беспо­
коилась. Как могли мужики, которые бессчетно дней
сами под смертью ходят, обидеть ее бедой меченное се­
мейство? Не ведала она, животина малая, что свирепая
наша лесная жизнь научила каждого чужую беду чув­
ствовать, как свою.
Мы в те минуты дивились такому материнскому са­
моотвержению малого лесного зверя.
Часов пять подряд немец наш лес молотил бомбами.
А потом утихомирился. То ли подумал, что всех нас со

211

света извел, то ли у летчиков обеденное время уЬодступило.
ƒ
Затихло все в лесу. Земля дрожать перестала. Нам
бы пора из блиндажа выходить, а мы как заворожен­
ные ждем, что лиса будет делать.
/
А лиса, учуяв, видно, как и мы, что немцы пошаба­
шили, высунулась из-под нар, оглядела нас, осторожно
прихватила за ошорок одного лисенка и — вон из блин­
дажа. Потом вернулась, из-под самого моего сапога под­
хватила второго своего детеныша — и топ-топ в лес, по­
минай как звали!
Вот какие случаи на войне бывают. Когда кругом
смерть грохотит, все живое к живому жмется — чело­
век ли, зверь ли лесной...
1942

ПАСЕЧНИК

Война с людьми такое делает, что диву даешься и
руками разводишь. Возьму, к примеру, покойного Евсея
Лукича, нашего колхозного пасечника. Долгую свою
жизнь прожил тихо, смирно, не то что человека, мухи,
чай, не обидел. Только и радости в его вдовой жизни
было, что пчелы да сын Павка.
Как немцы к нам в село пришли, Лукич Павла с
нами в партизаны отпустил, а сам при пасеке остался.
Пасека колхозная у нас на отставе от села, на опушке
леса. Евсей Лукич там себе домик срубил и жцл в ти­
шине да в одиночестве.
Немцы, конечно, пасеку позорили. Рамки вылома­
ли. Домики пчелиные порушили. Пчел разогнали. На
такой разор глядя, Лукич было хотел в лес податься,
да наше партизанское начальство отсоветовало. Лукичова пасека стала для нас вроде явочного пункта.
Через старого пасечника отряд со всей округой связь
держал.
213

Сильно мы немцам в то лето досаждали. Дошли онй
до точки и снарядили против нас карательную экспеди­
цию. Пошли каратели гонять партизан из леса в лес,
из района в район. Целый месяц мы хитрили да изво­
рачивались, меж пальцев у карателей проскальзывали.
Поизмотали их сильно и задумали сами немцам парти­
занские зубы показать. В нашем селе штаб карателей
встал. И решено было ночью на штаб напасть и отсечь
карательную головку одним махом.
Меня и Павку, Лукичова сына, отправили на пасе­
ку, чтобы там у дороги в засаду сесть, на случай если
немцы в эту сторону побегут. Взяли мы автоматы, пат­
роны, гранаты и отправились в путь-дорогу. Шли нем­
цам силки расставлять, да сами в ихний капкан по­
пали.
Лукич у немецкого начальства давно на заметке
был. Не раз немцы в гости к нему заглядывали, да все
попусту. На сей раз чуяло, видно, карательское на­
чальство недоброе. Возле пасеки засаду устроило. Толь­
ко мы пришли, еще автоматы с плеч не сняли, как
на крылечке чужие сапоги затопотали и крик под­
нялся:
— Хальт! Хенде хох!
Мы живым манером к двери шкаф привалили и
перестрелку начали. Дотемна тянули, немцев в избу не
пускали. И не взяли бы они нас живьем, да какой-то
подлец догадался на крышу забраться, в печную трубу
противотанковую гранату спустил. Поранило нас кир­
пичами да осколками, взрывом оглушило, и попались
все трое немцам в руки.
Немцам пленные партизаны в редкость. В штабе, у
начальника экспедиции, все начальство карательское
собралось на нас поглядеть.

214

Когда нас в учительскую ввели, где полковников
кабинет был, Евсей Лукич глазами на часы метнул и
шепнул мне и сыну, тихо, чтобы немцы не слышали:
— Спектакль они, сынки, с нами хотят устроить.
Трудно нам будет. Перетерпите, перемучайтесь подоль­
ше, пока наш час придет.
Поставили нас посереди комнаты. Перед нами стол.
За столом полковник, а за его спиной на стене большое
зеркало. Глянули мы в зеркало и себя не узнали. В лох­
мотьях все, в синяках, в крови до бровей.
Вышел полковник из-за стола. Прошелся перед на­
ми. Каждому в глаза поглядел. Стало нам холодно, как
на сквозняке. Увидели мы в его стеклянных глазах
свою смерть.
Полковник снова за стол уселся и начал нас пытатьвыспрашивать — какие думки партизаны на душе но­
сят, что замышляют, сколько нас, какое у нас оружие,
где наши лагеря поставлены.
Мы было начали врать-плести как могли. А полков­
ник сам воробей стреляный. Слушал, слушал, подо­
шел ко мне, поскольку я с левого фланга стоял, левой
рукой манжетку на правой вздернул, размахнулся и
ударил в переносицу. Размахнулся в другой раз — и по
зубам. Перстнем губу рассек и два зуба выбил. Сделал
свое дело, руки платочком утер, за стол уселся и пере­
водчику что-то сказал.
Переводчик нам говорит:
— Надоело господину полковнику и господам не­
мецким офицерам ваши неинтересные сказки слушать.
Приказано прекратить театр. Говорите правду. Лгать
будете — будут больно делать, а утром повесят...
Тут я от Евсей Лукича первый раз в жизни грубые
слова услыхал:
315

— Отсыпьтесь вы,— говорит,— стервецы немецкие
туда-то и туда-то. Не продажная русская душа. Ее и
за жизнь не купишь. Жилы по ниточке вытянете, а
слова не добудете.
Как полковнику Лукичовы слова перевели, он ле­
гонько головой кивнул. Подошли к нам здоровенные
солдаты и начали «больно делать».
Начали с Евсея Лукича. Чего только с ним не де­
лали: и прикладами по раненому плечу били, и руки
выворачивали, и с ног сбивали, по животу топтали.
Не сильного сложения был покойный пасечник, сухонь­
кий, как мощи, щуплый. А дух в нем открылся бога­
тырский. Устоял, не сомлел, не пожаловался, самым
тихим стоном вражью душу не порадовал.
Видят немцы, на кремень наскочили. Дело к пол­
ночи, а толку чуть. Пошли с нового козыря.
Павку, молоденького пасечникова сына, они в сто­
ронке держали. Самого не мучили, давали на отцовы
муки глядеть. От отцовской боли парень вконец серд­
цем стомился, с лица стал, как простыня, белый. Когда
увидел Лукич, что до сына очередь доходит, посмотрел
Павке в глаза. И будто болотная трясуха старого за­
била. Приподнялся с полу, кровь сплюнул и прохрипел
чуть слышно:
— Стерпи, Панко. Стерпи, сынок. Раз страдать, раз
умирать.
Солдат старого прикладом ударил, договорить не
дал.
Долго парнишка крепился, муку пересиливал.
А когда на колени его поставили, пальцы рук на ска­
мейку положили, другой скамейкой прикрыли и стали
давить, разламывать, не хватило его сердцу терпенья.
Закричал он страшно, по-волчьи:

216

— Батя... родной... сил моих нет... Все скажу... Ни­
чего не утаю... Отпустите...
И случилось тут такое, отчего и у немцев, навер­
ное, их мертвая душа занялась.
Будто варом обожгло Евсея Лукича. Вырвался он
из солдатских рук, метнулся к скамейке, вцепился
пальцами в Павкино горло, а сам хрипит:
— Не дам... не пущу... вместе умрем... чистые...
Скамейка опрокинулась, солдаты, что на ней сиде­
ли, свалились. Все клубком завертелось. Полковник
из-за стола выскочил, в ухо Лукича из пистолета пу­
лей ударил.
Как дальше было, не знаю. Меня в переполохе при­
кладом по голове ударили, а как в себя пришел — уже
в лесу, в землянке, в партизанском госпитале был.
Выхватили меня наши из-под самого носа у смерти.
1942

МОЛОДОЙ

КОММУНИСТ

ПЕТР

ВАТУТИН

Сидя на корточках перед весело потрескивающим
костром, телефонист минометной роты Петр Дмитрие­
вич Ватутин неспешно свертывает цигарку. Он при­
куривает ее от головешки, и светло-голубые, ясные, не­
много усталые глаза слезятся от едкого дыма. Спокой­
ная раздумчивая улыбка повидавшего всякие виды
русского человека лучится от мелких морщинок, из­
бороздивших лицо.
Петр Дмитриевич делает большую затяжку, про­
пускает синий махорочный дымок сквозь щетку акку­
ратно подстриженных русых усов и говорит неспешно,
окающим волжским говорком:
— Как она жизнь? Ничего жизпь. Правда, неспо­
койная малость. Через два месяца стукнет восемь лет
моему фронтовому стажу. В эти восемь лет три войны
складываются. Та германская, гражданская и нынеш­
няя. Многонько? Пожалуй, что и так. А что попишешь?
Ведь чужой дядя за нас воевать не будет.
На первой германской я еще совсем молоденький
воевал. В знаменитом Фанагорийском гренадерском
218

полку. Много земли потоптал солдатскими сапогами по
Польше и Галиции. Там в солдатскую службу втянул­
ся, на гражданскую, в Сибирь, уже бывалым солдатом
пошел. Мы колчаковцев от Мелекесса да Уфы аж за
Омск гнали. Я меду пехотного полной меркой хлебнул.
Дожди мочили. Сибирские морозы жгли. В сыпняке по­
валяться пришлось — все как полагается. Ежели все
рассказывать, дня не хватит.
А если покороче сказать, думал я, что с граждан­
ской войной мой солдатский век кончился. На войне я
курсы по связи прошел. Пригодилось. Много лет у
себя в Фоминском по специальности работал, а перед
войной восемь лет в нашем Татаровском колхозе сче­
товодством заправлял. В делах да хлопотах двадцать
лет, как один день, прошли. Как пришлось на нынеш­
нюю войну подыматься, увидел, какие я глубокие кор­
ни в жизнь пустил. И хозяйство, и супружница Анна Ни­
колаевна, и трое сыновей, и две дочки, и всякое такое.
На нынешней войне я все время по старой своей
красноармейской специальности при пехоте по связи
служу. И сюда в полк когда в марте попал, телефони­
стом при минометчиках определился.
Так я в телефонистах и воюю. Дело наше простое,
да хлопотное. С беготней. Я от своих ребят не отстаю.
Куда они с минометами, туда и я с аппаратом. Во всех
боях побывал. И «языка» брать ходил, и из окружения
в лесу у Липовки пробивался. На войне строго по своей
специальности не навоюешь. Часто приходится аппарат
с катушкой в сторону откладывать и браться за вин­
товку да за гранаты.
В роте меня за дельного солдата считают. И ува­
жение чувствую, и наградой отметили — медалью «За
отвагу».
219

Недавно со мной большая неприятность чуть не
вышла. Дело в том, что я в бою три раны получил. Как
от ран этих излечился, добрые люди решили, взирая на
мой пожилой возраст, облегчение моей жизни сде­
лать — направили в хозяйственный взвод. Конечно, на
войне всякий человек нужный и ценный — и миномет­
чик, и телефонист, и повозочник. Умом я это понимаю
и доброту товарищескую ценю. Только закалка у меня
не та и цель моя с обозной службой не сходится.
Первое дело — перед родичами совестно: после
восьми лет строевой службы обозником кончать. Семья
у нас не та. Шуряк мой, Синяков,—командир подвод­
ной лодки, и другие родичи — командиры и солдаты
добрые,— не к лицу мне в их компанию после войны
обозником возвращаться.
Второе дело — у меня к немцу личный, ватутинский
счет на кровь есть. Был у меня старший брат, Иван
Дмитриевич, мастер, столяр, золотые руки. Немец его
на той войне убил. А сына его, молодого, складного
парня, в нынешнюю войну убили. Как мне в обозе
служить, если братнина и племянникова кровь не от­
мщенная на сердце лежит?
Я к начальству с такими доводами неотступно при­
ступил. Спасибо, говорю, и за чуткость, и за уважение
к моим ногам, только отправьте меня обратно к мино­
метчикам. Уж если мне послабление хотите сделать,
пускай я не буду по длинным концам от батальона в
полк с катушкой мотаться. Пусть я от огневой до ба­
тальона поброжу. Тут и концы малые, и война в самой
точке, и народ родной, знакомый.
Уговорил. Взяли. Опять я у своих братцев-миномет­
чиков как ни в чем не бывало.
Интересуетесь, что главнее всего в моей солдатской
220

жизни было? На войне все главное. А между главным
есть особенное.
Ну вот, я три раны получил. Это памятно. Возле
смерти близко стоял и оттолкнулся. Прошел сквозь
раны, и опять солдат как солдат. И винтовка, и катуш­
ка, и аппарат при мне, и ноги носят.
Ну, награждение получил. Это в солдатской жизни
большая радость — значит, для родины труд мой дель­
ный и ценный. И родне приятно сообщить.
А самое главное не только на войне, а и во всей мо­
ей жизни — коммунистом я здесь на фронте стал, пар­
тийным большевиком.
У всякого человека жизнь по-своему складывается.
Вокруг меня все шурья, и зятья, и брат родной, пред­
седатель Татаровского колхоза, коммунистами выросли,
а я как-то мимо прошел. Конечно, и я Советскую
власть люблю. За Советскую власть три года с ружьем
ходил. И в мирной своей жизни служил ей не за страх,
а за совесть. Трудно мне сказать, как это получилось,
робел я, что ли? Считал, что коммунистом должен быть
человек напористый, ходовой, а я что же?
С тем и на войну пришел. А здесь вроде как кли­
мат переменился. По началу вокруг почитай все, вроде
меня, грешного, беспартийные были. А полгода прошло,
беспартийные, вроде меня, редкие стали. Чем бои жар­
че становились, тем больше народу из беспартийности
в большевики переходило. Разуму моему это понятно.
Люди на войну все, чем они богаты,— жизнь свою при­
несли и ее народу отдают всю без остатка. В мирное
время такие обстоятельства не вдруг у человека скла­
дываются, мелочь разная забивает, перед глазами
стоит, главное зёстит. А здесь человек сам перед собой
и перед родиной ясный как на ладони. Пустяков тут
221

нет — все главное. Ведь и не очень развитой человек
еще до войны соображал, что коммунист, если он пар­
тийный, не по шкурничеству какому коммунистом
стал,— это человек, который перед народом прямо
стоит, в глаза ему глядит и ответ на себя за народное
дело взять не боится. На войне все мало-мальски
хорошие люди, не трусье, не ловчилы, такими себя
и увидели. А как увидели, решили идти в больше­
вики.
Вы уж меня простите, что я в рассужденья ударил­
ся. Так-то будет понятнее, почему я на пятом десятке
в жизни своей перелом сделал.
Так вот. Люди вокруг коммунистами стали. И все
они не лучше меня и не хуже, а некоторые и по воз­
расту ровесники. И до меня товарищи подступать на­
чали: «Как, мол, ваше, товарищ Ватутин, мнение на­
счет партийности?»
У меня уже все внутри переломилось. Уже созрел
я, так сказать. А старое еще топорщится:
— Какой, говорю, я коммунист? Недостоин я. Да и
пользы от меня чуть будет -- лета не те.
Они слушают, кивают и опять:
— Непонятны что-то, товарищ Ватутин, ваши до­
воды. Солдат вы исправный, родине служите верой и
правдой, лучше другого молодого, а нагрузка — это де­
ло гибкое. Сейчас главная нагрузка партийная — немца
скорее побить. Вы с этой нагрузкой ладно справляетесь.
Человеку, который военную нагрузку справил, в мир­
ной жизни всякая нагрузка по плечу и по силе при­
дется.
Все это я слушал, раздумывал, прикидывал: ведь
нешуточное дело — такую обязанность взять, вроде
как снова жить начать. А думы все к одному сходи­

222

лись — пора тебе, Петр Дмитриевич, перестать среди то­
варищей в белых воронах ходить.
Набрался я духу, пошел посоветоваться к замполи­
ту нашему, к капитану Макунину. Он все выслушал и
благословил меня на это дело, и первую рекомендацию
дал, ответственность за меня перед партией принял.
С той поры я, Петр Дмитриевич Ватутин,— партий­
ный человек. Уже и из кандидатов в члены партии ме­
ня приняли.
Я братану своему, и супруге, и всему семейству на­
писал, что в жизни моей поворот вышел, что я теперь
партийный большевик и таким меня прошу считать на
дальнейшую жизнь и прошу, чтобы они мнение свое по
этому делу написали.
Ответ от родичей получил на свое письмо. Пишут,
что ежели я так решил, так, значит, и быть должно, и
они меня, как партийного, приветствуют и желают ус­
пехов.
Вот что на войне с человеком случается...
Петр Дмитриевич замолчал, увидел, что в костре
остались одни головешки, и начал подбрасывать на
огнище сухие еловые сучья, ломая их через колено.
Западный фронт
Январь 1944 г.

КАПЕЛЬДУДКА

Был у нас во взводе такой случай. Я на «Дегтяре­
ве» первым номером работал, а напарником, вторым
номером и заместителем,— Григорий Камышников.
В армию он из запаса пришел. До войны музыкантом
был. В джазе на большом и малом барабане наяривал
и во всякие дудки-пищалки дул. Назывался он по их­
нему «ударником», в деле своем был дока и незамени­
мая личность. Наш «Дегтярев» тоже инструмент удар­
ный. Как ударит густой очередью, так немецкие слу­
шатели аж на небо возносятся. Камышников к новому
инструменту пристрастился. Только все на однообра­
зие мелодии жаловался и как мог душу отводил. На
перекурку сядем, а он в отделении ложки соберет и —
пошла чесать! Ложки у него в пальцах словно живые.
У каждой свой голос. Языком да губами поможет и
шпарит себе всякие мелодии. У кого характер полегче,
тот не стерпит: в пляс ударится, не удержишь. Гре­
бенка ему под руки попадется, запоет, как скрипка,—
чего душа желает, по заказу. Такая у него душа бы­
ла — чего рукой коснется, все петь начинает. Лежит в
окопчике, а рядом ивовый куст. Срежет ветку ножи­
ком, поколдует — дудка получалась. Подует в дудку —
поет. Заночуем в немецком блиндаже. Наберет по углам
пустых бутылок, воды нальет, куда больше, куда мень­
224

ше, рядком поставит, тронет палочками — поют бу­
тылки. Незаменимый человек был во изводе.
В начале войны, когда кисло нам приходилось, бел
свет иной раз не мил был, учудит он что-нибудь со
своими дудками-гребенками, и оттает солдатская душа.
Ребята его «Кап ельдудкой» прозвали. Был он чело­
век мягкой души, не обиделся. Стал он на Капельдудку отзываться, словно иного имени у него от рождения
не было. Вошел он у нас в части в большую славу.
Из чужих рот иной раз целые делегации приходили
просить, чтобы мы им Капельдудку на вечерок взаймы
уступили.
Поскольку Капельдудка моим напарниквм был, я
против других больше за ним всяких причуд видел.
А самая главная причуда у него в левом кармдне гим­
настерки лежала. Была это маленькая черная записная
книжечка, вроде тех, в которые телефоны записывают.
Никогда он с этой книжечкой не расставался. «Мессе­
ра» над огневой расшмыгаются, он чуть свободную
минутку выберет, сейчас книжку из кармана и что-то
строчит. Влепят немцы по нашей огневой хорошую
очередь из пулемета, он опять строчит. Артподготовка
начинается, кругом светопреставление, а он, гляди, миг
урвал, над книжкой нагнулся.
Спрашивал я его, шутя, мол, духовное завещание,
что ли, потомкам строчишь, Григорий? Улыбнется не­
смело, книжку в карман спрячет и скажет:
— Это моя тайна, Вася! Если меня немец ухлопает,
а ты жив будешь, сделай мне братскую милость, вынь
из кармана эту книжку, в ней лежит письмо к матери,
а книжку отошли по адресу, который в ней написан.
Обязательно отошли. А то вроде как я половину дела
на войне не сделаю.
8 А. Сурков, т. 3

225

Много мы с Капельдудкой километров протопали и
на восток и на запад. Много патронов извели. Много
нашей, русской, земли саперными лопатками, как кро­
ты, изрыли. На всю жизнь сердцем к сердцу приросли.
Привык я к его чудачеству с книжкой. Делал вид, что
не замечаю, и вопросами больше не докучал.
Когда прошлым летом Карманово брали, лишился я
своего закадычного напарника. Срезал его в перебежке
немецкий автоматчик. Своими пальцами я брату на­
званому веки смежил. Завет его вспомнил. Книжечку,
пулей насквозь пробитую, от крови мокрую, из кар­
мана вынул, в свой переложил.
После боя похоронили мы нашего Капельдудку в
отдельной могиле под большим дубом, у поворота до­
роги. Много народу собралось проводить певучего че­
ловека в последний поход.
Вечером письмо завещанное начальнику полевой
почты снес, в собственные руки отдал, чтобы не зате­
рялось где. Возвратился во взвод и стал книжку уби­
того товарища листать. Больше половины листочков в
книжке было исписано непонятными каракулями.
Вдоль листочков линейки аккуратно вычерчены тонким
карандашом. А по линейкам, как ласточки на прово­
дах, закорючки разные посажены. А между ними мел­
ко записанные простым человеческим языком строчки
попадаются. Насчет закорючек догадался я, что это но­
ты,— только понять ничего не понял. Сел, стал простые
слова читать. Вот какое было там написано:
«Эшелон на фронт идет. Колеса стучат на стыках.
Буферные тарелки лязгают. Отдаленный гул самоле­
тов. Резкое торможение. Тормоза воют». И дальше все
также, про то, как «юнкерсы» идут в пике, как бомбы
свистят, как разрывы гремят, и про «мессершмитты»,

226

и про артобстрел, и как ветер воет в бойницах дзота,
и как старуха над убитой дочкой причитает.
Прочитал я все и мало что понял. Стал дальше
книжку листать и на предпоследней страничке вот что
прочел:

«Товарищу, который снимет эту книжку с моего
трупа.
Именем твоей матери, жены и ребят заклинаю. Ис­
полни мою предсмертную просьбу! Сохрани эту кни­
жечку и отправь в Москву, в Союз композиторов!»
Все это крупными буквами написано и с восклица­
тельными знаками, а дальше, мелко и разборчиво:
«Товарищи композиторы! Не посмейтесь над ма­
леньким музыкантом, который любит музыку больше
жизни. Сидя в вагоне воинского эшелона, везущего
меня на фронт, подумал я о том, что началась война,
о которой человечество до скончания века будет пом­
нить, и будут люди будущих времен умом и сердцем
ловить каждое слово об этой войне, захотят предста­
вить себе, как все это было в жизни. Писатели будут
писать романы. Художники будут писать картины.
А композиторы будут писать симфонии. И показалось
мне, что вдруг будущий Бетховен или Чайковский, ко­
торый напишет великую симфонию о нашей жизни и
подвиге, не попадет на войну, не послушает своими
ушами, как она грохотала, кричала, ликовала, рыдала,
радовалась и гневалась. И решил я в меру своей скром­
ной силы помочь хоть чем-нибудь великому мастеру
будущего в его священном труде. Решил в эту кни­
жечку до конца войны, а если не доживу, до того дня,
когда найдет меня пуля, записывать на ноты звуковой
мир ВОЙНЫ. Может быТЬ, в этом хаосе жестоких звуков
8*

227

смерти и подслушает благородное сердце большого
художника ноту, которая родит в его воображении
образ его предка, шагающего через ночь, кровь и вою­
щий металл.
Оркестрант Григорий Камышников».
Когда к нам приехала бригада московских артистов
концерт устраивать, передал я эту книжечку главному
и от лица своего взвода просил его, чтобы непременно
она по адресу попала.
К чему я тебе все это рассказал? А вот к чему. Бы­
вает — живет человек на свете, и все думают, он обык­
новенный, а то и с причудью малость. И из одного
котелка щи хлебают. И одной шинелью в землянке уку­
тываются. Думают, все видят, да не видят ничего.
Так и наш Капельдудка. Жил среди нас. Пулемет­
чик был отличный. Забавник да развлекатель артель­
ный. А умер — заглянули в книжечку, которой и ценато в лавке семь гривен, по мирному времени. Загляну­
ли и увидели душу такую просторную, что и края ее
не видать, такую красивую, что и не налюбуешься ею
никогда.
Ну, ты сам пойми! Бомбы кругом сыплются. Сна­
ряды чуть ли не на каждом метре поле пашут. От пуль
не продохнуть. А рядом с тобой лежит в окопе невид­
ный человечек. Чуть передышка случится — книжку из
кармана вынимает, мусолит карандаш и будущему че­
ловечеству кружочками да закорючками письмо о стра­
даниях наших, о подвигах наших строчит. Строчит и о
смерти не думает, потому что у него в сердце поет бу­
дущая жизнь, нашим потом и кровью оплаченная.
Вот тебе и Капельдудка!
Брянский фронт
Июль 1943 г.

ТЭТ ДЕ ПОН
Командир роты лейтенант Гладышев вернулся с
командного пункта полка к вечеру. С ним пришел ар­
тиллерийский офицер с двумя телефонистами.
Дотошный связной красноармеец Саша Кириков
уже по походке и особенной, торжественной молчали­
вости командира сделал безоговорочное заключение:
— Ну, быть сегодня ночью большой капусте!
Вестовой Гладышева, неразговорчивый Тюнькин,
сплюнул окурок и, затаптывая его каблуком, пробурчал:
— Понимаешь ты много... балаболка...
Кириков уже открыл рот, чтобы убить скептика
вестового острым словечком, но окрик лейтенанта по:
тушил в зародыше огонек, готовой было вспыхнуть бы­
стротечной солдатской дискуссии.
— Товарищ Кириков! Вызвать ко мне командиров
взводов. Немедленно.
Кириков, смерив Тюнькина уничтожающим, насмеш­
ливым взглядом, бросился исполнять приказание.

229

Когда собрались командиры взводов, лейтенант с
ними и пришлым артиллеристом уполз к самому бере­
гу реки.
Подмываемый любопытством, Кириков видел, как
они, скрытые от немцев прибрежным кустарником,
колдовали над картой, что-то записывали в книжки, все
время вглядываясь в тот участок русла, где серая рябь
обозначала мели, перекаты.
Кириков затеял было разговор с артиллерийскими
телефонистами. Те оказались на редкость неразговор­
чивыми, и связной опять навалился на Тюнькина:
— Слышишь, Тюня! Доведется нам с тобой сегодня
гузку помочить, пузырики пустить. Как пить дать!
— Ну и что же? Пустим...— ворчал Тюнькин, бе­
режно прикрывая газетой и плащпалаткой котелки с
остывающим командирским обедом...
— П-у-стим... — передразнил Кириков. — А как ты
думаешь, на сорочьем хвосте мы будем на тот берег пе­
ремахивать?.. Это тебе не какая-нибудь паршивая Ольховка. Это тебе Днепр! Понимаешь ты — Днепр! Про­
тив него только одна Волга и есть. А другие реки так
себе, мелочь.
Тюнькин, видя, что ему не отвязаться от болтливого
приятеля, решил попытаться убить его с ходу:
— К чему сорочий хвост? Из твоего длинного язы­
ка три моста выйдет. Хоть однажды от него какая-то
польза будет...
Обескураженный неожиданной контратакой, Кири­
ков судорожно придумывал подходящие слова для обу­
здания новоявленного остряка, но возвращение началь­
ства помешало его коварному замыслу.
— Ладно, орясина, считай за мной, — сказал он
вестовому под насмешливое фырканье телефонистов.
230

Лейтенант Гладышев, отдав командирам взводов по­
следние приказания, отпустил их в подразделения и то­
ропливо принялся за оставленный обед. Артиллерист
в соседней ячейке окопа что-то докладывал в аппарат
на командный пункт артиллерии. Тюнькин с сокруше­
нием глядел на остывшие ломтики жареного картофеля,
Кириков, делая вид, что его ничто не интересует, про­
тирал масляной тряпкой ствол автомата.
Лейтенант доел суп, и взгляд его остановился на
связном. За многие месяцы сближающей людей совме­
стной походной жизни он до косточки изучил и полю­
бил этого никогда не унывающего балагура. В этом лег­
ком на язык и на ногу человеке сочеталось шумное,
горячее жизнелюбие с холодным солдатским бесстра­
шием, умением сохранить невозмутимое душевное рав­
новесие в самые тяжелые минуты боевой жизни. Рядом
с любовью к нарядному и острому словечку жила в Кирикове деловитая русская солдатская смекалка. За это
прощал ему лейтенант и назойливое, «бабье», любопыт­
ство, и склонность к непомерному балагурству. В тя­
желых переплетах кочевой солдатской жизни лейте­
нанту было как-то спокойнее, поваднее от соседства
этого неугомонного говоруна, никогда не теряющего
юмористического взгляда на вещи. Потому он и сделал
Кирикова своим связным. Как бы ни был жесток огонь
на поле боя, лейтенант был уверен, что приказание или
донесение, посланное с Кириковым, дойдет по назна­
чению. И знал он, что один вид связного, беззаботно
шныряющего из окопа к окопу, от воронки к воронке,
порождает новый прилив спокойствия в сердцах за­
рывшихся в землю или бегущих на сближение с про­
тивником красноармейцев.
Лейтенант взглянул на связного и сразу разгадал
231

Тщетно скрываемое любопытство. Улыбнувшись глаза­
ми, Гладышев подозвал Кирикова.
— Ну, великий стратег! Что сегодня ночью будем
делать?
— Пузыри будем пускать, товарищ лейтенант, —
не задумываясь ответил связной, плутовато поблески­
вая серыми глазами.
— И то дело. Сначала пузыри пустим, а потом пу­
стим по ветру немецкие души. Оно вроде так на так
получится.
— Это верно, товарищ лейтенант. Только вот я в
толк не возьму, как мы на тот берег попадем. Ни моста,
ни лодок. Ведь это же Днепр.
— Но мосту и дурак перейдет, особенно, если нем­
цев попросить насмотреть на реку и не стрелять. В том
и вся загвоздка, чтобы неожиданно переправиться. Как
снег на голову. На то мы и гвардейцы. Ну, вот давай
покумекаем. Я командир полка, а ты, к примеру,
командир роты. Я даю приказ: форсировать Днепр, и
все. Что бы ты стал делать?
— Я бы по деревням пошукал — лодки собрал, ка­
кие есть.
— Собраны лодки. Не хватает!
— Я бы взял немецкие бензиновые бочки, порож­
ние, что на опушке леса свалены. Связал бы их, доски
положил сверху — плоты получились.
— Предусмотрено. На всех не хватает.
— Я бы хаты разобрал. Плоты сделал из бревен.
— Хаты здесь мазанки. Много разбирать надо. Вре­
мени нет.
Кириков задумался. Потер переносицу. Сплюнул.
Еще раз потер переносицу.
— А вот что, товарищ лейтенант. Здесь заборы и
232

клуни разные из сухого хвороста сделаны. Если этот
хворост разобрать, упеленать его плащпалатками, да
сверху....
— Стоп, — оживился лейтенант, как бы найдя на­
конец ответ на мучивший его неразрешимый вопрос.—
Стоп! Живо ко мне командиров взводов...
Пока немного опешивший от неожиданного оборота
разговора Кириков бегал по ходам сообщения, разы­
скивая командиров взводов, Гладышев возбужденно
шагал по окопу.
— Вот, Тюнькин, это башка! Это золотая башка.
Нет, вы только подумайте — до чертиков просто... Ведь
сухой хворост это же как пробковые поплавки... Ка­
ков, а?
— Да он, товарищ лейтенант, башковитый мужик,
только очень уж балаболка, что твоя балалайка,— ворч­
ливо, но не без гордости за приятеля бубнил Тюнькин.
— Это ничего, что балалайка... С балалайкой жить
веселее, — все более оживляясь говорил лейтенант. —
Ну, теперь мы все как по нотам наладим. Надо только
соседям шепнуть насчет кириковских поплавков, на­
верное, мучаются вроде меня, головы ломают, где пе­
реправочные средства достать.
...Остаток вечера и первая половина ночи прошли
в лихорадочной подготовке к ночной операции, хотя на­
ружно все было тихо, спокойно.
Немцы изредка пускали с высоток правого берега
осветительные ракеты. Изредка раздавались на том
берегу короткие автоматные очереди и небо прорезы­
вали рубиновые и изумрудные нитки пулевых трасс.
Около полуночи с нижнего течения реки, где была
в мирное время паромная переправа, стала доноситься
все нарастающая артиллерийская пальба.

233

— Началась демонстрация, — сказал лейтенант Гла­
дышев офицеру-артиллеристу. Тот утвердительно кив­
нул головой и глянул на фосфоресцирующий цифер­
блат ручных часов.
Гладышев в сопровождении Кирикова обошел взво­
ды. Его люди под покровом темноты подтащили к пере­
кату старые латаные лодки, импровизированные плоты
из бочек и хворостяного фашинника и залегли на ис­
ходной вдоль прибрежного кустарника. Они были мол­
чаливы, сосредоточены на своих мыслях, всегда возни­
кающих в солдатской голове перед большим и опасным
делом. Гладышев был спокоен за них. Ведь с этими
людьми он за последние два месяца наступления фор­
сировал около десяти больших и малых рек и речушек.
Правда, сегодня предстояло форсировать Днепр —
реку, одно название которой наполняло все существо
лейтенанта каким-то особым трепетом.
Шагая по канаве, идущей вдоль берега реки, среди
высокой нескошенной травы и кустов, Гладышев шепо­
том говорил Кирикову:
— А здорово у Гоголя написано: «Чуден Днепр
при тихой погоде...»
— Это точно, товарищ лейтенант, здорово. Только
перехватил Гоголь чуточку, загнул, будто уж и птица
до середины не долетит, и все такое...
— Это, Кириков, не от перехвата, а от великой люб­
ви. Я ведь с Волги. Мне Днепр кажется речкой доброй,
а все-таки средней, но Гоголя я понимаю. Когда что
любишь, тому и края не видишь.
— И то верно, товарищ лейтенант. Я так полагаю,
если мы на ту сторону тронемся, а германец нас засту­
кает, тогда этот Днепр другому шире Великого или Ти­
хого океана покажется.

234

Кириков с минуту помолчал. Потом, не в силах
преодолеть свою неистощимую пытливость, заго­
ворил:
— Интересно, товарищ лейтенант, как у нас сего­
дня ночью дела закрутятся?
— Известно, как. Будем форсировать Днепр.
— А после того, когда Днепр форсируем?
— Драться будем вон за те высотки, что справа
стоят.
— Ну, предположим, подеремся. Немца вытурим.
А дальше?
— А дальше, Кириков, будет тэт де ион.
— Как вы сказали, товарищ лейтенант? — переспро­
сил Кириков, пораженный незнакомым, в первый раз
услышанным словом.
— Тэт де пон, говорю...
— Да я это слышал, товарищ лейтенант. Мне бы
как-нибудь попроще, по-нашему, по-русски.
Гладышев, чувствуя, как разбирает Кирикова лю­
бопытство, опять засмеялся:
— Хитрая это вещь, Кириков. Это так просто, сло­
вами, не объяснишь. Вот как возьмем высотки, я к ут­
речку и расскажу.
— Есть дожидаться утра... — промямлил обескура­
женно связист.
...Ровно в назначенное боевым приказом время плоты
и лодки первой стрелковой роты с приданными подраз­
делениями минометчиков, пулеметчиков и бронебойщи­
ков отвалили от левого пологого берега и, подталкивае­
мые длинными шестами, бесшумно тронулись вперед,
пересекая русло реки на мелком перекате.
Командир роты вместе с Тюнькиным и Кириковым
поместился в одной из головных лодок.
235

Внизу, у паромной переправы, не умолкая ни на
минуту, гремела орудийная канонада. А здесь было ти­
хо. Только нет-нет, вызывая нервный огонь, раскатит­
ся на немецкой стороне короткая сухая очередь ав­
томата.
Гребцы и шестовые из местных рыбаков, знающие
все омуты и мели, погружали шесты и весла в воду без
всплесков, беззвучно. Темная беззвездная ночь скры­
вала от глаз противника бесшумно скользящие суде­
нышки. Люди напряженно молчали, вглядывались в
едва приметные очертания приближающихся высот пра­
вого берега. Только руки, судорожно сжимающие авто­
маты и винтовки, да почти слышное частое сердцебие­
ние выдавали волнение, ежесекундное ожидание того,
что должно^ что не может не начаться.
Осторожное шуршанье лодочных днищ по при­
брежному песку пронеслось как вздох облегчения...
Лодка, другая, плот, еще плот... Едва ступив на землю,
люди разбирались по подразделениям и исчезали в тем­
ноте неширокой береговой низменности, поросшей ку­
старником. Лодки и плоты бесшумно отчаливали и от­
правлялись в обратный путь.
Уже последние стрелки второго взвода и пулемет­
чики с двумя «максимами» пересекли песчаный «бичевник», когда началось.
Кто-то на участке переправы соседней роты, очевид­
но, по неосторожности сорвавшись в воду, крикнул.
И сразу же с берега ударила длинная очередь станково­
го пулемета и над руслом реки повисла осветительная
ракета.
Одна. Другая. Третья... Уже несколько десятков ра­
кет, излучающих мертвый, пронизывающий холодом
свет, висят вдоль берега. И исступленно бьют пулеметы,
236

и уже мины одна за другой с воем несутся сквозь тем­
ноту и взрываются между лодок и плотов, поднимая
белые столбы воды. Загремела артиллерия. Снаряды на­
чали рваться вдоль береговой полосы, взвивая желтые
смерчи сырого песка.
— Держись, Тюня! — орал озорно и звонко Кири­
ков, поспевая за поджарым командиром роты, догоняю­
щим скрывшийся в кустах головной взвод.— Держись!
Это, брат, тебе пе какой-нибудь Псел. Это, брат, Днепр!
— Перестань ты, балалайка бесструнная... Без тебя
знаю, что Днепр! — огрызнулся Тюнькин, бережно при­
жимая к груди полевую сумку командира роты.
С небольшими потерями третий взвод высадился
на берег, и Гладышев, собрав всю роту в кулак и нащу­
пав фланги соседей, повел своих бойцов на освещенные
холодным светом ракет зеленые высоты правого берега.
...За два года фронтовой жизни Кириков привык ко
всякому. Но такой ночи еще не было в его жизни. Нем­
цы, разведав наконец маневр, яростно сопротивлялись,
стараясь сбросить в реку первые горстки пехотинцев,
упрямо лезущие на прибрежные высоты. И вода и песок
кипели от бесчисленных взрывов. Вырванные из ночи
светом ракет, штурмующие группы таяли под жестоким
встречным огнем.
Наскоро перевязав раненного в руку лейтенанта,
Кириков метался от взвода к взводу и на командный
пункт комбата, передавая приказания, пересказывая
слово в слово то, что говорил ему командир роты. Он
ползал и прыгал в раскаленном взрывными волнами
ночном воздухе, скорее чутьем, чем зреньем угадывая
нужное направление. Все чувства и думы как будто за­
стыли, окаменели, спрессованные гремящим беспоряд­
ком ночного боя. Как в тумане, возникали перед
237

глазами человеческие фигуры, очертанье немецких око­
пов, расплывались в рвущем барабанные перепонки
громе слабые людские голоса — вопли страданья и не­
нависти. Хотелось, не останавливаясь, двигаться, ско­
рее, во что бы то ни стало двигаться.
Только разыскав в месиве схватки своего лейтенан­
та, Кириков обретал обычное равновесие души. Если
его лейтенант ходит, кричит, распоряжается — значит,
все в порядке, значит, так и должно быть.
Перед рассветом, когда остатки роты, захватив уча­
сток первой линии немецких окопов, отбивали четвер­
тую контратаку, перед ячейкой, где примостился лейте­
нант Гладышев со связным и вестовым, выросла из
ночи грузная фигура немецкого солдата. Кириков сра­
зил его короткой очередью своего ППШ. Но немец, па­
дая, успел бросить гранату— Вспышка разрыва показалась нестерпимо ослепи­
тельной. Тупо ударило в плечо и бедро, и сразу все тело
отяжелело, как свинцом налилось. Падая и теряя созна­
ние, Кириков видел сползающего по стенке на дно око­
па лейтенанта, слышал резкий, неестественно тонкий
крик Тюнькина.
...Когда черная вода отхлынула от глаз, Кириков
увидел над собой синее осеннее небо и солнце в позоло­
ченных белых облачках. Слух уловил отдаленные звуки
боя, резкие выстрелы зениток и густое, тяжелое гуденье
немецких самолетов.
Пошевельнулся. Укололо в плечо и бедро. Вспом­
нил — ранили. Осторожно повернул голову. Рядом с
ним, в воронке под кустом, лежал на плащпалатке, за­
пекшейся кровью, командир роты лейтенант Гладышев.
Лицо лейтенанта, прокопченное степным загаром, стало
серым и запушилось отросшим за ночь золотистым пуш­
238

ком бороды. Глаза слепые, глубокие смотрели вверх, на
небо. На лбу бинт, с красным кровяным пятном справа,
поближе к виску.
Кириков собрал силы и тихо окликнул:
— Товарищ лейтенант!
Гладышев, как будто пробуждаясь, не поворачивая
головы перевел глаза с неба на Кирикова. С трудом
проговорил:
— Жив, стратег... то-то... — и на миг смежил рес­
ницы.
И от звука знакомого голоса, от тепла этих углуб­
ленных страданием глаз Кирикову вдруг стало теп­
ло, хорошо, повадно. И непрошено, не к месту выско­
чило недавно услышанное мудреное словечко: «тэт
де пон».
Кириков повернулся к лейтенанту и совсем, как вче­
ра, как будто ничего не было ночью, зашептал:
— За вами, товарищ лейтенант, должок со вчераш­
него вечера. Вы мне обещали утречком насчет этого,
как его, тэт де пона растолковать... По солнышку сейчас
то самое время...
Гладышев, огорошенный этим неожиданным, будто
бы совсем не ко времени вопросом, прямо взглянул в
серые глаза связного. И было в них что-то ребячье
озорное, мальчишеское, отчего бледные губы лейтенан­
та расплылись в улыбку:
— Чудак ты, Кириков... И какая у тебя блажь в го­
лове держится. Его немец в отбивную превратил, а он
с тэт де поном... Ну что с тобой сделаешь... Придется
объяснить. Тэт де пон это понятие французское. По­
русски это будет — предмостные укрепления.
— Это мне, товарищ лейтенант, понятно. Только
вот я чего в толк не возьму — какое предмостное
239

укрепление, если моста и в помине нет й мы сюда ка­
рабкались на каких-то хворостинах... z
— Отстал ты от жизни, Кириков. Не такие мы лю­
ди, чтоб слова на ветер бросать. Пока роты здесь ночью
«тэт» разводили, и пон появился, ты вон на реку
взгляни.
Кириков перевел взгляд на реку.
Через взлохмаченное снарядами дальнобойной не­
мецкой артиллерии русло реки плыли пузатые надув­
ные лодки с людьми и пушками. А на перекате, где
ночью скользили фашинные плоты, мостовики звено
за звеном расставляли черные смоленые понтоны, на­
крывая их крепким шпальником. И уже с левого бе­
рега доносилось вырывающееся из хаоса звуков нетер­
пеливое рычанье танковых моторов.
— Не отрывая взгляда от реки,-от строящегося моста,
от взвинчивающей береговой суматохи, Кириков глубо­
ко вздохнул и произнес, вкладывая в слова всего себя,
все переживания этой жестокой ночи:
— Понятно, очень даже понятно. Сильная эта шту­
ка — тэт де пон...
1943

По мастерским победы

железный поток

В один из последних дней декабря 1943 года я
шел по извилистому, занесенному снегом проселку в
прифронтовом районе Могилевщины. По пути догнал
красноармейца-артиллериста, посланного на армейский
артсклад с заявкой на снаряды.
Закурили. Разговорились о солдатском житье-бытье.
Поселок вел к тихому лесному полустанку, разби­
тому во время осенних боев. За ближней березовой ро­
щицей прозвучал паровозный гудок. Мой спутник сра­
зу как-то заволновался, насторожился, прислушался.
Гудок прозвучал снова. Артиллерист, все более волну­
ясь, сказал:
— Нет, не ослышался. В самом деле вроде как па­
ровоз свистит.
— Конечно, паровоз. Наверное, летучка пришла на
базу.
— Да что вы? Да пойдемте скорее...
И, внезапно заторопившись, красноармеец впри­
труску побежал вперед, смешно переваливаясь по на­
метанным вьюгой сугробам.

241

Недоумевая, я прибавил шагу. За рощицей, у же­
лезнодорожной насыпи, маленький маневровый паро­
воз «овечка», фыркая паром, тащил по рельсам корот­
кий состав товарных вагонов.
Мой попутчик стоял около насыпи и как зачарован­
ный глядел на паровоз, на подпрыгивающие на стыках
красные вагоны и, хлопая руками по бедрам, приго­
варивал:
— Поезд! Ей-богу, поезд! Нет, подумать только —
настоящий поезд!
И во взгляде и в позе артиллериста было что-то,
живо напоминавшее мне картинку из школьной хре­
стоматии: по рельсам, распарусив белые облака пара,
идет поезд, а у насыпи, возле переезда, группа кресть­
ян оторопело смотрит на железное «чудо-юдо». Под
этой картинкой была подпись: «До чего народ дохо­
дит— самовар по рельсам ходит».
Летучка уже давно скрылась за поворотом, а артил­
лерист, забыв про все окружающее, смотрел ей вслед,
хлопал себя по бедрам и приговаривал:
— Вот, лихо! Вот, здорово! Настоящий паровоз!
Потом, заметив мой недоумевающий взгляд, застес­
нялся, как набедокуривший ребенок, и, волнуясь, сбив­
чиво заговорил:
— Уж вы меня извините, товарищ командир. Вы,
чай, подумали — умом рехнулся мужик! А я и впрямь
вроде рехнулся. Ведь я его, паровоз-то, больше двух
лет не видел. Как разгрузили нас из эшелона в нояб­
ре сорок первого, под Москвой, так и не видел больше.
То в обороне сидели, то вперед шли. Где же его уви­
дишь? Ежели и попадалась, часом, железная дорога,
так там все скорежено, поломано, пожжено, взорвано.
Ранен я не был. Командировок не имел. Леса да поля,
242

блиндажи да землянки... Вроде как и совсем от обык­
новенной жизни отвыкли.
Эту случайную встречу и мимолетный разговор жи­
во вспомнил я, впервые попав, после тридцати трех ме­
сяцев скитаний по фронтовым дорогам, в настоящий
глубокий тыл страны — на Урал.
Подобно тому солдату-артиллеристу, я широко рас­
крытыми, удивленными глазами смотрел на не знаю­
щие затемнения окна городских домов и заводских це­
хов, на людей, которые никогда не слышали воющего
звука сирены, возвещающей воздушную тревогу, на лю­
дей, знающих только по газетам да по рассказам при­
ехавших с запада слова: «светомаскировка», «бомбо­
убежище», «щель».
Когда я попадал вечером в ярко освещенную ком­
нату, ноги сами несли к незашторенному окну, а руки
искали шнурок маскировочной шторки.
И окружающие смотрели на меня так, как я в далеком
могилевском лесу смотрел на чудного артиллериста.
И по началу мне казалось, что здесь все не так, как
«там», что все здесь другое — и дома, не полосатые от ка­
муфляжа, и люди не такие, и темп и тон жизни иные.
Но чем больше я вглядывался в жизнь людей глу­
бокого тыла, тем яснее из-под «иной» внешности вы­
ступали черты того строгого и значительного, что на­
зывается военным бытом народа.
Стало видно, что тысячи невидимых, туго натяну­
тых нитей связывают тыловые города и села и людей,
здесь живших, с передним краем войны. Стало видно,
что понятие «глубокий тыл» крайне относительно, что
за две с лишним тысячи километров от переднего края
наступления Красной Армии здесь, на стыке Европы
и Азии, напряженно, уверенно бьется железное серд243

це гигантских мастерских войны, что и темпы и пульс
жизни здесь одинаковы с темпами и пульсом жизни пе­
реднего края.
И я был бесконечно благодарен редакции за этот,
непривычный для нас, фронтовых собкоров, маршрут
командировки. Поездка на Урал давала возможность
увидеть и почувствовать во всю силу и глубину при­
роду того, что после наших сокрушительных ударов
по немецко-фашистским поработителям западные со­
юзники назвали «русским чудом».
Пассажирский поезд дальнего следования вырвался
из сутолоки сортировочных и товарных станций Мос­
ковского кольца. Набирая скорость, он мчится на
восток.
До Урала еще далеко, но горячее дыхание всесоюзпоп кузницыоружия обдает- вае^Им пропитан -воздух
вагона, в котором вы едете. Ваши соседи — инженеры,
хозяйственники — говорят о руде, коксе, номерах стали,
новой системе организации потока, о графике и плане.
На какой бы станции или каком бы разъезде вы ни
выглянули в окно вагона, перед вами будут мелькать
бесконечные вереницы товарных составов, груженных
танками, самоходными пушками, самолетами всемирно
прославленных типов.
Вы увидите новенькие, празднично поблескивающие
свежей окраской орудия всех калибров — от легких,
подвижных противотанковых пушек до мощных ору­
дий артиллерии большой мощности. Рядом с платфор­
мами, загруженными артиллерийскими передками и
снарядными ящиками, будут мелькать тщательно оп­
ломбированные вагоны с боеприпасами: минами, сна­
рядами, авиабомбами. Проплывут массивные штабеля
стального проката, балки, трубы, рельсы, тяжелые по244

ковки, чушки чугуна, слитки алюминия. И сутки, и дру­
гие, и третьи будет плавно катиться на запад железный
поток боевой мощи, рожденный в доменных и марте­
новских печах, в неумолчном грохоте заготовительных,
обрабатывающих и сборочных цехов уральских за­
водов.
Навстречу этому половодью стальной реки, такой же
беспрерывный и густой, движется другой поток. Тоже
танки. Тоже самоходные пушки. Тоже орудия разных
систем и калибров. Опи мелькают за вагонными окнами
как тени поверженного могущества германской военной
машины, все эти «тигры», «пантеры», «фердинанды»,
пушки с фабричными марками «Крупп», «Шкода»,
«Шнейдер-Крезо». Их искореженные тела хранят еще
под копотью знаки свастики и черно-белого креста.
Это победоносный фронт посылает заводам Урала
свои боевые трофеи, тяжеловесный металлический лом,
стальные отходы войны. В мартенах уральских стале­
литейных заводов эти стальные ошметки будут очище­
ны огнем и встанут на вооружение Красной Армии
боевыми бортами и башнями танков, литыми стволами
пушек.
Есть какое-то строгое соответствие между этими
двумя потоками. Чем гуще поток с востока, тем гуще
поток с запада. Ведь объем вражьих потерь на поле
боя прямо пропорционален силе и размаху наступатель­
ного удара.
Вы выходите из вагона в одном из главных про­
мышленных центров Урала, переезжаете из города в
город, с завода на завод, попадаете к истокам стальной
реки, устремленной к фронту. И на каждом шагу в
любое время суток вы видите то, чего обстановка
великой битвы потребовала от народа, — видите страну,
245

превратившуюся в военный лагерь. Здесь все живое
живет одной целью — дать фронту оружия сегодня
больше, чем вчера, а завтра больше, чем сегодня.
Об этом кричат кумачовые полотнища лозунгов на за­
водских дворах, многотиражки, цеховые боевые листки
и «молнии». Об этом свидетельствуют беспрерывно
стремящиеся вверх цифры показателей социалистиче­
ского соревнования между заводами, цехами, пролета­
ми, бригадами. Это овеществляется во все увеличиваю­
щемся числе единиц боевой техники и боеприпасов,
сдаваемых военпредам.
Уральский старожил опытный инженер сказал мне:
— То, что сделано и делается здесь, можно назвать
чудом. Но мы, люди работы, привыкли к точности и
ясности, во всем. Ядро «военно-промышленного чуда
России» заложено в сердце работающего человека.
В первый период войны люди работали так, как ни­
когда не работали, потому что они не хотели бытъ
побежденными. Сейчас они работают так, как не рабо­
тали в первый период, потому что хотят скорее побе­
дить. Сводки Совинформбюро — вот тот дополнитель­
ный приток кислорода, который обеспечивает высокое
горение человеческих сердец.
Один из прославленных стахановцев Урала токарь
П. Спехов объяснил то же самое проще:
— У меня брат на войне — Герой Советского Сою­
за Спехов. Может быть, слыхали о таком? Хорошо де­
рется братишка. Ну, сами понимаете, разве я могу его
подвести? Нам здесь трудно, а им там и подавно. Вот
я и тянусь, как могу, чтобы от брата не отстать, чтобы
ему, как с войны вернется, было не совестно руку про­
тянуть, в глаза взглянуть...

246

* * *
В одном из залов Уральского геологического музея
висит на стене огромная, многоцветная, как мозаичное
панно, геологическая карта Урала. Если внимательно
вглядеться в краски этой карты, отметки и пояснитель­
ные надписи, станет ясно, почему этот, а не какойнибудь другой край страны стал местом свершения
«индустриального чуда России» в нынешней великой
войне.
Уральский хребет — одна из старейших горных це­
пей мира. Огромные богатства земных недр, скрытые
от людей гигантскими массивами «молодых» горных
хребтов Кавказа, Памира, Тянь-Шаня, здесь обнажены
упрямой работой веков, миллионы лет разрушавших
горные громады льдами, водой, ветрами.
Почти все элементы периодической системы Менде­
леева нанесены на геологическую карту Урала — от ги­
гантских залежей каменных солей и железняка до
редчайших, драгоценнейших металлов. Недаром креп­
нущее московское государство еще в XVI веке обра­
тило свои взоры на эти «дикие места». От примитив­
ных строгановских солеварен, через железоделательное
предпринимательство Демидовых, Яковлевых, старате­
лей, золотопромышленников XVIII—XIX веков, к со­
временным индустриальным гигантам Магнитогорска,
Свердловска, Тагила, Перми и других промышленных
центров Северного Урала идет одна из главных дорог
индустриального развития нашей родины. Больше сто­
летия Урал был главным поставщиком железа для
военных и хозяйственных потребностей страны. Разви­
тие южной металлургии на время остановило промыш-

247

ленное развитие Урала, отбросило его на положение
старомодной, глуховатой провинции.
Но далеко видящий вперед ум партии большевиков
на рубеже первой пятилетки предопределил великое
будущее этого небывало богатого края, расположенно­
го в самом центре страпы. Создание могучего УралоКузнецкого комбината, при одновременном гигантском
росте металлообрабатывающей, машино- и станкострои­
тельной промышленности и огромном размахе развед­
ки и освоения природных богатств, предопределили
готовность Урала стать кузницей оружия в годы Оте­
чественной войны.
Гигантская тяжесть легла на плечи промышленного
Урала. Вместе с молодыми промышленными районами
востока _этот седой богатырь должен был возместить
все потери, понесенные промышленностью Союза в хо­
де первого года войны. Война потушила домны и мар­
тены, сорвала с фундаментов станки заводов юга и
центра. Машины-беженцы потянулись па восток беско­
нечной вереницей эшелонов, сопровождаемые исполин­
ской армией рабочих, инженеров, служащих. Домны,
мартены, прокатные станы Урала приняли на себя
огромную дополнительную нагрузку выплавки и прока­
та. Сотни заводов запада осели на уральских землях, об­
страиваясь цехами, барачными городками, электро- и
теплоцентралями. Бетонщики и арматурщики, землеко­
пы и монтажники, слесаря и станочники, конструк­
торы и геологи — знатный бурильщик Илларион Ян­
кин и маститый академик геолог Ферсман — все они,
объединенные организаторским гением большевистской
партии, совершили великий трудовой подвиг.
Прикоснувшись к биению живого пульса промыш­
ленного Урала, слушая рассказы о сказочном возник-

248

новенйи в глухой тайге гигантских заводов, о работе в
пургу и пятидесятиградусные морозы, наблюдая поток
танков и «самоходок», сходящих с конвейеров на ис­
пытательные заводские танкодромы и полигоны, вы
«весомо, грубо, зримо» ощущаете величие героического
подвига советского тыла.
Над гигантской картой Урала стоит дата 1943 года.
Но директор Геологического музея, заметив взгляд по­
сетителя, обращенный к этой карте, говорит:
— Эта карта уже устарела. Составители не могут
успеть за геологоразведочными партиями. Война то­
ропит геологов. Чтобы быть правдивой, нашей карте
надо быть живой, как дерево, растущее за окном...
То же самое можно сказать и о картах размещения
заводов, электростанций, рудников,— составители их не
могут угнаться за строителями. Каждый новый день
приносит изменения. Возникают новые заводы. На за­
водских площадках вступают в строй новые цехи. Но­
вые домны и мартены выдают первые плавки. И всему
этому задает темп и направление война, ее сложное и
грозное хозяйство.
Еще до войны на Урале на базе богатых залежей
бокситов зарождалась алюминиевая промышленность.
Ей были заданы свои, определенные строем мирной
экономики темпы развития. Но война временно лиши­
ла страну волховского и запорожского алюминия. Рез­
кое сокращение выпуска «летающего металла» могло
поставить авиационную промышленность перед ката­
строфой. Урал принял на себя всю тяжесть борьбы за
алюминий и вышел победителем. Люди нашли нужные
запасы сырья, оборудование, электроэнергию. Промыш­
ленность стала получать алюминий в тех количествах,
какие были продиктованы экономикой войны.
249

Без марганца нет стали. До войны составы с мар­
ганцем приходили на уральские заводы издалека — из
Закавказья и Никополя. Война лишила страну на мно­
гие месяцы никопольского марганца, усложнила до­
ставку руды из Чиатур. И случилось это тогда, когда
от выпуска каждого десятка новых танков, новых ору­
дий, от каждого лишнего ящика снарядов зависел ход
войны, подошедший к точке великого перелома.
Люди Урала знали, что без марганца нет стали, без
стали нет орудий, снарядов, нет победы. И знали они,
что марганец с запада не привезут. Надо было нахо­
дить выход на месте. И геологоразведочные партии
устремились на север и на границе мертвых, припо­
лярных тундр нашли громадные залежи нужной руды.
Новооткрытые залежи марганца устранили трудности
с выплавкой стали. Завтра, в послевоенные дни, они
освободят тысячи вагонов от ненужных тысячекило­
метровых пробегов Урал — Никополь, Урал — Чиатуры,
намного удешевляя продукцию сталелитейных заводов.
Люди находили выход из самых, казалось бы, без­
выходных положений. Работники одного из предприя­
тий Наркомцветмета в результате упорного труда ин­
женеров и рабочих освоили производство радиаторных
трубок таких профилей и такой толщины, которые до
войны казались неосуществимыми. Нехватка импорт­
ного сырья толкала инженеров на поиски новой техноло ­
гии и новых материалов, геологов — на поиски дефи­
цитных минералов, передовиков-стахановцев — на по­
иски новых приемов работы.
Здесь, на Урале, особенно ясно дает себя чувство­
вать мудрая историческая дальновидность нашей пар­
тии, положенная в основание предвоенных пятилеток.

250

* * *
...Потрясенный новизной виденного и слышанного,
приехавший с фронта человек поздно ночью заснул
на койке в гостинице для приезжающих при заводе,
расположенной в одной из котловин Среднего Урала.
Приезжему снились обычные в эти годы сны —
поля, развороченные взрывами, зарева над испепелен­
ными войной городами, люди, огрубевшие лицом и
нервами в бесконечном окопном сидении.
На исходе ночи приезжий проснулся. Каркасное
здание гостиницы вздрагивало от гула недалекой ка­
нонады. Дробно позвякивали стекла в оконных рамах.
Сквозь орудийные выстрелы изредка доносился при­
глушенный скрежет танковых траков. Все небо за
окнами было охвачено красно-багровым заревом.
И в какивпто доли секунды, когда стала проходить
сонная оторопь, приезжий разглядел на койках слева
и справа укутанные одеялами фигуры своих соседей
по общежитию. Они спали сном праведников, мирно
посапывая под грозный аккомпанемент орудийных
выстрелов.
Приезжий протер глаза, прислушался, спросил се­
бя: «Где же все это происходит?»
И вспомнил, что вчера он был на танкодроме, где
круглосуточно обкатывают новые танки, на полигоне,
где круглосуточно испытывают орудия, на металлурги­
ческом заводе, где круглосуточно из домен выливают­
ся в огромные чаши-ковши потоки добела расплавлен­
ного чугуна, а рядом из коксовых печей рвутся огнен­
ные языки пламени.
И этот гром орудий, рев танковых моторов, багро­
вое свечение низких облаков, вызвавшее в памяти то,
251

что стало бытом, повседневностью на западе, за ты­
сячи километров от здешних лесистых кряжей, с пре­
дельной ясностью утвердило в сознании неразрывную
слитность этого близкого с тем далеким. Стало до по­
разительной очевидности ясно, что этот город, затерян­
ный в древних горах Урала, есть одна ив стоянок
того великого вооруженного лагеря, имя которому
Союз Советских Социалистических Республик.
О людях Урала, об их славных подвигах и хочу
я рассказать их воюющим на фронте братьям.
1944

ЛЮДИ ОДНОГО ЗАВОДА

Когда я немного освоился в Свердловске, получил
в беседах с руководителями области общую картину
жизни и работы здешних заводов и фабрик, надо было
решать — с чего начинать?
И, естественно, сразу же потянуло на Уральский
завод тяжелого машиностроения. Ведь на этом заводе
тринадцать лет тому назад я вместе с моими товари­
щами литераторами — Виктором Гусевым и Констан­
тином Финном — работал в выездной бригаде газеты
«Правда».
«Уралмашстрой» — была одна из ударных строек
первой пятилетки. Страна встала на путь индустриа­
лизации. В старых промышленных центрах европей­
ской части Союза и за Уральским хребтом, на целин­
ных просторах Приуралья и Сибири воздвигались
новые домны и мартены, врубались в землю стволы
новых шахт, росли гигантские цехи новых автомо­
бильных и тракторных заводов. Оборудование для

253

новых заводов в те времена приходилось закупать
за границей, нанимая одновременно и специалистов.
Все это истощало небогатые золотые и валютные за­
пасы страны.
В первую пятилетку, параллельно с гигантами чер­
ной металлургии, тракторо- и автомобилестроения,
проектировались и возводились заводы, которые долж­
ны были в ближайшем будущем освободить государ­
ство от импорта заграничного оборудования. В разных
районах страны росли станкостроительные и машино­
строительные заводы. А для оборудования гигантов
тяжелой индустрии прокатными станами, прессами,
горнозаводским оборудованием строились «заводы за­
водов» в Свердловске и Краматорске.
Ранней весной 1931 года на одной из окраин Сверд­
ловска в сосновом боруПпла гигантская стройка. На
обширной территории, отвоевываемой от вековечного
леса, поднимались заводские корпуса, тянулись к небу
высокие трубы будущего сталелитейного цеха, отка­
пывались котлованы для фундаментов еще не. возве­
денных цехов и траншеи будущих подземных маги­
стралей теплового, энергетического, канализационного
хозяйства.
А рядом, по ту сторону черты заводской террито­
рии, между высокими медностволыми соснами выра­
стали первые кирпичные дома будущего жилого город­
ка машиностроителей, строились школы, детские ясли,
столовые, заводской клуб.
Был день второй созидания нового индустриального
мира. Из разноплеменной толпы строителей, собранных
со всех концов страны, складывался будущий рабочий
коллектив завода-гиганта. Вступали в строй первые
цеха. Напряженно работало конструкторское бюро, где

254

у чертежных досок молодые и старые советские инже­
неры-конструкторы работали рядом с привозными кон­
структорами немецкой фирмы «Демаг». Наша бригада,
работая для «Правды», попутно обслуживала местную
печать стройки, и это вводило нас в самую что ни на
есть будничную повседневность трудового коллектива.
За месяц мы стали своими людьми и в коллективах
работающих ремонтно-механического цеха и цеха ме­
таллических конструкций, и около завершающегося
монтажа первых мартенов сталелитейного цеха, и всю­
ду, где было особенно напряженно, где нужен был
острый глаз газетчика.
Потом мы уехали в Москву, и за все мирные годы
попутный ветер не заносил меня в Свердловск.
И вот теперь, через тринадцать лет, я широко рас­
крытыми глазами оглядывал панораму огромного заво­
да и рабочего города, ставшего одной из важнейших
мастерских победы.
Как все изменилось за эти тринадцать лет! По
обеим сторонам старого уральского тракта, где зеле­
нели сосновые и березовые рощи, подымаются высокие
корпуса и трубы заводов —• один, другой, третий, труд­
но сосчитать, сколько их здесь возникло. Там, где был
сосновый бор, теперь широко и просторно раскинулся
молодой город с асфальтовыми и каменными мостовы­
ми, с гигантскими жилыми домами, с кино, театром,
клубом, школами, детскими садами и яслями.
В мирное время в цехах завода собралась целая
армия высококвалифицированных инженеров и рабо­
чих всех специальностей металлообработки. Завод был
оснащен первоклассным универсальным оборудованием
и производил машины самых различных типов и на­
значения. День объявления войны стал для завода
255

датой перехода в новую полосу жизни. Государственный
комитет обороны дал задание — свернуть работу над
заказами мирного времени и перейти на изготовление
бронекорпусов танков КВ.
С этого исторического дня коллектив завода стал
держать военное испытание на гражданскую и техни­
ческую зрелость. Всем, от ведущего инженера до под­
собного рабочего, надо было работать по-новому. Всю
технологию надо было сменить, всю громоздкую систе­
му сложного заводского оборудования перестроить, пе­
реставить. На раскачку, на неторопливое обдумывание
не было времени. На фронте гигантские массы немец­
ких танков стальными клиньями врубались в живое
тело страны. Надо было противопоставить этому сталь­
ную стену советской танковой брони.
И завод перестраивался. В заготовительных цехах
шла кропотливая работа но освоению новых марок
стали, новых форм производства литых, кованых и
штампованных заготовок для танкового бронекорпуса.
Из гигантского механосборочного корпуса убирали сот­
ни станков и на освобожденной площади монтировали
конвейер для сборки бронекорпусов. Огромный опыт
советского машиностроения и высокая квалификация
инженеров и рабочих помогали быстро осваивать но­
вую технологию.
Шли дни напряженной работы. И вот грозные тан­
ки КВ, одетые в броню, отлитую заводом, потоком
устремились на запад, на фронт.
Теперь это время уже вспоминается на заводе как
история. За два года и девять месяцев завод, освоив
производство бронекорпусов, сумел несколько раз пе­
рестроиться на выпуск новых марок боевых машин, и
сейчас с его сборочных стендов регулярно, по плану и
256

графику, сходят в обкатку и испытание мощные само­
ходные пушки. Также регулярно завод поставляет за­
водам-смежникам бронекорпуса, крупные части само­
ходных пушек и танков.
Производственная программа завода на третий год
войны увеличилась, применительно к программе по­
следнего довоенного года, на шестьсот пятьдесят про­
центов.
Шести с половиной кратное увеличение валового
выпуска продукции при такой сложной обстановке —
это, собственно, и есть предметное выражение «инду­
стриального чуда» нашей страны в нынешней войне:
ведь оборудования прибавилось только на двадцать
процентов, а число рабочих увеличилось тоже на два­
дцать процентов.
Увеличение числа рабочих шло одновременно с
уходом на фронт значительного числа кадровиков. Со­
став рабочих коренным образом изменился и омоло­
дился. Из девяти рабочих, стоящих у станков, каждые
четверо — молодежь в возрасте не старше двадцати
четырех лет.
Всю эту огромную массу новых рабочих следовало
быстро обучить, и это было сделано.
Общее совершенствование процесса производства
сыграло важную роль в увеличении мощности завода.
Готовность рабочих идти на любые жертвы и напря­
жение также стало немаловажным фактом роста про­
изводительности труда.
Но и того и другого было бы недостаточно для до­
стижения столь поразительных результатов. Решаю­
щую роль сыграло тут советское качество людей —
мастеров производства оружия. Люди, их хозяйская
заинтересованность во всем, что связано с вьшолне-

9 А. Сурков, т. 3

257

ниєм фронтового заказа, их жадная техническая пыт­
ливость, их неистощимый запас живой русской сметли­
вости и технического остроумия — вот чему обязан
завод орденами, которыми наградила его страна, мно­
гочисленными почетными красными знаменами, кото­
рые он крепко держит в своих руках из месяца в
месяц.
Недаром начальник заводского конвейера товарищ
Копошилов утверждает, что успех его цеха зависит
на одну четверть от всяких технических мероприя­
тий и на три четверти от людей, от их преданности
Делу.
Завод обладает дружным, слаженным высококва­
лифицированным инженерно-техническим коллективом.
Несчетное число головоломок пришлось решать инже­
нерам и техникам „за время войны. Забыв об отдыхе,
работали они в цехах, лабораториях, конструкторских
бюро и в конце концов находили выход из самых слож­
ных положений.
До войны на танковых заводах изготовлялись свар­
ные башни для танков КВ. Приступая к изготовлению
бронекорпусов, на заводе сразу же почувствовали, что
довоенное сварочное хозяйство не поднимет нового
объема работы, будет путать все карты, «зарежет»
план.
Прикинув все возможности, инженеры пришли к
выводу, что единственный выход — перейти от свар­
ных башен к цельнолитым.
Ирония скептиков не остановила новаторов. Они
спроектировали литую башню, подготовили все для
опытной отливки, и башня с первого же раза вышла не
хуже, а лучше сварной,. Производство башен твердо
вошло в рамки графика. Большая группа сварщиков
258

освободилась для других работ. Разгрузились мартены
и прокатный стан.
А вот история броневой стали. Сталь марки, при­
годной для танковой брони, до войны не варилась в
этих мартеновских печах. Положение на первый взгляд
казалось безвыходным. Но были найдены нужная ших­
та и нужный режим варки стали. Приезжие гости —
английские и американские инженеры — дивились,
пожимали плечами. Дерзость новаторов, помноженная
на технический опыт и трезвый расчет, победила и
на этот раз.
Случилось так, что кальций-карбид — источник го­
рючего газа на автогенных работах — стал, как гово­
рят, на работе «узким местом». Недостаток карбида
грозил опрокинуть все планы. Ударили тревогу. И ока­
залось, что еще до войны инженеры Игорь Теркин и
Михаил Родионов разработали проект удобного и лег­
кого добывания ацетилена. Проекту дали ход, и ныне
автогенщики завода полностью обеспечены горючим
газом своего производства.
И так каждый раз: когда возникали в производстве
«узкие места», зрелая техническая мысль инженеров
находила широкий выход из любых тупиков.
Усилия и энергию новаторов техники направляет
один из старейших, по стажу работы на заводе, инже­
неров — правая рука директора, начальник производ­
ства Дмитрий Ефимович Васильев. В прошлом работ­
ник народного образования, Васильев, окончив в зре­
лом возрасте вуз, прошел на заводе все стадии инже­
нерного труда. Став начальником производства, он
объединил в себе опыт командира-руководителя с бо­
гатой практикой технического специалиста. Среди вы­
дающихся инженеров
завода — Сергей
Иванович
9*

259

Самойлов, главный технолог, заводской старожил, на­
чавший работу техником. Все чудеса с оборудованием —
дело ясного ума, настойчивости и работоспособности
инженера Самойлова.
Ищущая техническая мысль инженеров опирается
на боевой опыт танкистов. С ними завод связан креп­
кими нитями шефства, оживленной перепиской. Вы­
пуская новые марки машин, инженеры завода едут на
фронт, чтобы в боевой обстановке проверить свое де­
тище. Инженер Гормицкий с первыми самоходными
пушками, изготовленными на заводе, выехал на фронт,
участвуя в боевых действиях, проверял боевые каче­
ства машин. Начальник танкового отдела Яровинский
больше месяца провел на фронте, в боевой обстановке,
изучая технические свойства машины.
На помощь инициативе инженеров приходит тех­
ническая пытливость и смекалка рабочей гвардии за­
вода — стахановцев.
В цехе, где отливаются корпуса танковых моторов,
работа тормозилась из-за недостатка печей для сушки
стержней. Устанавливать дополнительные печи негде, и
времени уйдет много. Начальник цеха созывает стаха­
новский совет. Он говорит:
— Плохо получается с печами. Дальше так бу­
дет — программу будем резать. Что фронт скажет?
Предлагаю подумать и помочь советом.
И встает лучший стерженщик цеха, артист своего
дела Константинов:
— Имею предложение. Раньше интересовался этим
и надумал. У нас стержни лишнее время в печи сидят,
потому что неравномерно сохнут. Верхняя часть давно
сухая, а низ сырой, потому что соприкасается с плот­
ной плитой, преграждающей доступ горячего воздуха.
260

Простое дело — в плитах просверлить дыры, получит­
ся вроде решетки, и воздух будет обтеікать стержень
равномерно.
Предложение было так ясно и бесспорно, что на
том и порешили — просверлить плиты и испытать.
Испытали и увидели, что предложение Константинова
увеличило пропускную способность печей на тридцать
процентов. Ножницы между литьем и заготовкой
стержней сжались.
В другом цехе был проведен общественный смотр
организации труда. Результаты оказались огромные.
Рабочие просмотрели, обдумали сотни технологиче­
ских процессов, обследовали сотни рабочих мест. Все
запомнили, заметили, записали. Начальник цеха полу­
чил множество рационализаторских предложений. Про­
изводительность труда резко поднялась.
Живая инициатива рабочих — один из краеуголь­
ных камней, на которых держится все здание произ­
водственной жизни завода. Поток рабочих предложений
не иссякает. Их тысячи, и большинство их действен­
ные, целесообразные.
Зайдите в цех цветного литья, и вы увидите скло­
няющуюся над стержнями вихрастую голову, широко
улыбающееся лицо стерженщика Константинова. Спро­
сите его:
— Как дела?
Он оботрет рукавом пот на лбу и скажет:
— В порядке дела. Как же им быть? Выхитрил я
вчера одну занятную штучку. Может быть, к праздни­
ку, грешным делом, и перекрою последний рекорд.
Он улыбнется, показав белые зубы. И в его улыб­
ке вы прочтете удовлетворенность мастера, знающего
силу своей руки.
261

Вы идете по фронту массивных мартеновских пе­
чей. У глазка печи, гудящей басовым голосом созре­
вающей стали, вы увидите человека среднего роста и
заурядной внешности. Кожа его лица хранит несмы­
ваемые знаки сталеварского звания — красноватый
загар. Человек вскинет на вас спокойные серые глаза.
Это первый человек цеха, знатный сталевар Дмитрий
Дмитриевич Сидоровский. На этом заводе прошел он
трудный искус сталеварского мастерства. Сидоровский
ровен, уверен в движениях и поступках. Он знает свою
силу и знает свою печь, ее характер, привычки, ка­
призы. По горению форсунки он определяет точно тем­
пературу горения, по каким-то одному ему зримым
признакам определяет степень зрелости металла. Еще
до войны Сидоровский стал стахановцем, а в военные
годы застрельщиком скоростных плавок. Борьба за
скорость — это борьба за объем и за время.
Сидоровский, как и другие стахановцы, проводит в
цехе беседы со сталеварами и подручными, передавая
свой богатый опыт товарищам. Он с удовольствием
наблюдает, как начинают тянуться за ним сталевары
других смен и печей, и с особой гордостью говорит о
том, что сейчас почти все сталевары цеха — скоро­
стники.
Перейдем в соседний кузнечно-прессовый цех.
Здесь, среди оглушающего грохота молотов и штампо­
вальных прессов, ваше внимание остановит статный,
рослый двадцативосьмилетний кузнец, на редкость лов­
ко орудующий массивными заготовками, плавно, без
задержки путешествующими от нагревальной печи к
трехтонпому молоту, и куче остывающих готовых по­
ковок. Перед вами лучший кузнец завода Григорий
Коваленко. Когда он кончит работу и приоденется
262

по-праздничному, на его пиджаке блеснут знаки его
трудовой доблести — орден Ленина и орден Трудо­
вого Красного Знамени.
Подобно Сидоровскому, Коваленко заводской ста­
рожил. В 1929 году он приехал сюда на новостройку
с глухой сибирской станции Называевской. Здесь он
окончил школу фабрично-заводского ученичества. Хо­
телось ему стать токарем, а стал кузнецом. Сначала
погоревал, потом приохотился, полюбил свою профес­
сию.
Весело, с молодым азартом работает кузнец Кова­
ленко. Про таких людей в народе говорят: у него в
руках каждое дело поет! Этому человеку словно самой
природой противопоказаны застой и самоуспокоен­
ность. Как ни ловко ладится у него дело, а кузнец все
думает, что бы еще выхитрить. Коваленко — один из
зачинателей стахановского движения на заводе. В дни
войны он в первом ряду передовиков, задающих фрон­
товой темп всему заводскому коллективу.
— У меня,— говорит Коваленко, задорно и лукаво
поблескивая голубыми глазами,— такое правило, чтобы
норма за мной шла, торопилась. А близко к себе я ее
никогда не подпускаю...
Коваленко — мастер щедрый. Опыт свой он каж­
дому рад передать — гляди, присматривайся, учись. Не
ладится что — позови, покажет и 'расскажет. Двадцать
восемь подручных Коваленко уже работают самостоя­
тельно, и неплохо работают. Коваленко — хозяин в
самом благородном смысле этого слова. Ему мало точ­
но соблюсти технологию и выдержать размер по чер­
тежу. Время от времени он идет в цех, куда направ­
ляются на обработку его поковки. Там выспрашивает,
выведывает, как поковка, не трудно ли с ней возиться?

263

И если скажут ему, что припуски велики, лишняя ра­
бота получается, то пусть хоть сто раз соответствуют
поковки чертежу, ночь не поспит, а придумает, как
нужно делать, чтобы товарищу в соседнем цехе труд
сократить...
Если из шумного кузнечно-прессового цеха вы пе­
реберетесь в тихую комнату, цце работают люди самой
тонкой, самой ювелирной из всех заводских профес­
сий — слесаря-лекальщики, и спросите, кто здесь са­
мый искусный, всякий вам укажет на худощавого,
всегда аккуратно одетого, тщательно выбритого челове­
ка, поглощенного своей работой:
— Вот он — Анатолий Михайлович Чугунов.
Лекальщик он давнишний, со школы ФЗУ. Дело
свое полюбил пуще жизни. В лекальном деле есть та­
кие секреты и хитрости, до которых приходится до­
ходить своим чутьем и соображением. Чугунов с
1937 года стахановец и с того же года устойчиво дер­
жит на заводе первенство по своему делу.
Чугунов — инструктор стахановских методов рабо­
ты. Он читает лекции. Восемь отличных лекальщиков
он подготовил из самой зеленой молодежи.
В каждом цехе есть свой Чугунов, свой Коваленко,
свой Сидоровский.
Эти люди — славная гвардия рабочего класса. На
их благородном патриотизме зиждется мощь нашей
военной экономики, потому что их почин, их энту­
зиазм ведет за собой массу.
...Рабочий день многотысячного отряда воинов тру­
дового фронта в разгаре. В заготовительных цехах
гулко ухают прессы и многотонные молоты. Брызгая
искрами, льется из ковшей в земляные формы белый,
ослепляющий поток стали. В обрабатывающих цехах

264

плавно скользят по металлу упругие резцы, причуд­
ливыми прядками завивается стальная стружка. В
огромном здании механо-сборочного цеха скользят под
потолком мостовые краны, перенося со стенда на
стенд тяжеловесные туши самоходных пушек.
Вокруг собираемых машин копошатся рабочие
бригады: слесаря, электрики, заправщики. На глазах
у курсантов танкового училища, проходящих на за­
воде наглядную практику изучения материальной
части, беспорядочная масса тяжеловесного металла
быстро превращается в грозные самоходные пушки.
Заправленная горючим тут же на стенде, пушка своим
ходом выкатывается из широких цеховых ворот.
В соседнем, последнем на заводском пути цехе само­
ходка будет дооборудована до мелочи, до инструмента,
до перочинного ножа для своего будущего хозяина. Ее
обкатают на танкодроме. Она отстреляется на полиго­
не и, чистенько окрашенная, получив экипаж, вползет
по массивным мосткам на железнодорожную платфор­
му. Длинный состав потянется на запад, туда, где идет
война...
Теплая от прикосновения тысяч заботливых хозяй­
ских рук мастеров, она громом своих выстрелов напо­
минает друзьям и врагам, что рабочий Урал стоит бес­
сменно на страже родной страны.
1944

ВТОРАЯ МОЛОДОСТЬ

В крупном промышленном городе Украины Харь­
кове был завод. У него было богатое революционное
прошлое, спаянный коллектив рабочих, техников, ин­
женеров. На заре советского танкостроения завод
перевооружился. Из его ворот стали выходить «сухо­
путные броненосцы».
Грянула Великая Отечественная война. Завод раз­
вернул до предела свою производственную мощность,
осуществляя напряженную рабочую программу воен­
ного времени. Сотни замечательных специалистов, зна­
токов танков, ушли с завода в Действующую армию.
Там, в полевых ремонтных базах и мастерских, стали
они лечить раненные в горячих схватках с врагом бое­
вые машины.
Завод работал на полный ход, и трудно было пред­
ставить себе, что такая огромная махина может ког­
да-либо сорваться с места,— так плотно вросли машины
и люди завода в почву родного города. Но на фронте
были тяжелые дни. Части Красной Армии с боями
266

отходили на восток. Фронт придвинулся близко к
Харькову.
В эти дни под смутный грохот накатывающейся с
запада канонады заводские старожилы с болью в
сердце снимали с фундаментов станки, вынимали из
земли кабели, трубы и все это грузили в вагоны и на
платформы.
Так начался путь завода на северо-восток, на Урал.
Десятки эшелонов — целый город на колесах, густо
населенный машинами и людьми, многие дни стран­
ствовал от узла к узлу, от перегона к перегону, по
забитым до предела железнодорожным магистралям.
Участникам этого похода машин, тем, кто бережно
хранил в пути народное достояние, на всю жизнь за­
помнились страдные дни странствий. И протяжный
рев «юнкерсов», падающих в пике, и пронзительный
вой бомб, и лихорадка пулеметных очередей, тонущая
в грохоте разрывов, и суровый вагонный быт, и хо­
лод, и голод, и беготня за кипятком, за дровами,
и томительные стоянки на станциях и разъездах.
Золотую украинскую осень сменила студеная рус­
ская зима. На покинутом месте уже хозяйничал враг.
Впереди лежала неизвестная, овеянная ранней пургой
уральская земля.
Тот морозный день, когда головной эшелон оста­
новился на заводских подъездных путях вблизи старо­
го уральского города, стал днем второго рождения
завода.
В немыслимую стужу той суровой зимы все члены
заводского коллектива, от директора до подсобного
рабочего, героически трудились, строя цехи, разгру­
жали и устанавливали оборудование. Командные кад­
ры ломали голову над организацией конвейера, пла267

пировали взаимодействие силового хозяйства, загото­
вительных обрабатывающих и сборочных циклов/.
Из лихорадки этих дней и бессонных ночей под­
нялся великан советского танкостроения — могучий
завод, выпускающий наиболее любимый танкистами
тип боевой машины в таком количестве, какое ее со­
здателям в мирное время даже и во сне не снилось...
Русское слово «подвиг» обозначает подвижническое,
самоотверженное подчинение личных интересов че­
ловека высокой цели служения родине, общему народ­
ному благу. Без готовности к самоотречению нет
подвига. Солдат на фронте приносит отечеству свою
жизнь и кровь, покупая ценой страданий и лишений
победу. Трудовой подвиг работников тыла не сопря­
жен с постоянным риском жизнью. Но трудности снаб­
жения, бытовые неудобства — спутники напряженного
военного времени; по доброй воле сердца принятое
правило: работать, не взглядывая на циферблат цехо­
вых часов, отдавать немногие свободные часы неустан­
ному совершенствованию мастерства, рационализа­
ции — ведь все это есть будничная, а значит, не более
легкая форма подлинного гражданского подвига. Труд­
ности предпускового и послепускового периода были
огромны. Здания были, но их надо было приспособить
к новому характеру производства. Надо было привести
теплоэнергетические возможности в соответствие с по­
требностями нового профиля работы. И многое, многое
другое нужно было сделать, вплоть до оборудования тан­
кодрома, до устройства специальной дороги для танков.
Сейчас танки, сходя с конвейеров, громыхают тра­
ками своих гусениц по своеобразным «броневым
мостовым», выложенным из стальных плит. А было
такое время, когда директор завода, чтобы перебраться

268

из одного угла заводской территории в другой, должен
был прибегать к помощи танка. Да и танки иногда
застревали в глубоких ямах и рытвинах, наполненных
жидкой грязью. Это похоже на экзотический анекдот,
но на самом деле так и было.
Все эти трудности и неудобства существования
преодолели люди. Работа для фронта стала целью их
жизни.
Преодолели они и трудности превращения разно­
языкой и разноплеменной массы людей в единый
трудовой коллектив. Заново рожденный танковый
гигант — детище многих тысяч людей. Честь его подви­
гов разделяют и коренные рабочие мощного ваго­
ностроительного завода — >«отца», и уральцы, и ленин­
градцы, и москвичи, и южане. На этом заводе, как и
на многих других, в сороковых годах XX столетия
произошло то, что в библейской легенде о «столпотво­
рении вавилонском» названо «смешением языков».
Столкнулись разные стили работы, разные навыки и
привычки, различные уровни культуры производства.
Это смешение, однако, не привело к горестным послед­
ствиям вавилонским. Новая, советская природа людей
дала возможность избегнуть сумятицы и разноголоси­
цы. Одинаково общепонятный для всех язык долга
перед родиной сгладил противоречия, помог объеди­
нить многие тысячи работающих в единый боевой
коллектив. Люди твердо встали на каменистую почву
Урала.
Огромная волна людей с запада принесла на Урал
высокий стиль и более совершенные навыки работы
старых индустриальных центров страны. Это во мно­
гом способствовало общему подъему культуры произ­
водства.

269

Завод работал на полный ход, небывалыми, неви­
данными в мирное время темпами. Если бы не обяза­
тельные для каждого пишущего о военной промыш­
ленности священные правила сохранения военной
тайны, можно было бы скупой статистикой ростгі еди­
ниц продукции, показом кропотливой работы кон­
структоров и строителей над усовершенствованием
боевой машины показать всю грандиозность работы за­
водского коллектива. Но на нет и суда нет. (Уставим
на время статистику. Скажем только, что к Моменту
нашего пребывания на заводе с конвейера ежедневно
сходило несколько десятков танков Т-34. Чтобы понять
динамику роста, пройдем в сборочный цех завода, где
на бесконечной ленте конвейера разрозненные усилия
рабочих всех цехов завода сливаются в тот оконча­
тельный, завершенный итог, который называется
танком.
Мы пришли в цех в один из последних дней меся­
ца, накануне всенародного праздника 1 Мая, когда
пульс заводской жизни бьется особенно учащенно.
В эти дни контора начальника цеха очепь напо­
минает блиндаж командного пункта части, ведущей
напряженный бой. Почти не смолкая, трещит телефон­
ный звонок. Приходят и уходят люди — инженеры,
мастера, бригадиры, рабочие.
Начальник цеха коренной уралец инженер Горбу­
нов одет в штатское. Но его хриплый голос, его
покрасневшие от многосуточной бессонницы веки,
его особое какое-то спокойствие, сковывающее нерв­
ность, стремящуюся прорваться наружу,—все это да­
же внешне роднит его с командиром боевой части,
переживающей дни жестоких схваток с против­
ником.

270

Продолжим наше сравнение. Судьбу большого боя
решает тщательное осуществление взаимодействия
родов войск. Несвоевременное начало артподготовки
или появление авиации над полем боя может смешать
все карты. Работа сборочного цеха— это высшее
воплощение взаимодействия всех частей заводского
организма. Достаточно одному только цеху задержать
доставку какой-нибудь детали на сборку, и станет
конвейер, покатятся под гору достижения упорного
труда тысяч людей. Инженер Горбунов на площадке
своей утлой конторы стоит, как командир у стерео­
трубы. Он должен за всем углядеть. Каким бы заду­
шевным приятелем ни был начальник цеха, тормоізящего конвейер, он будет слушать в телефонную труб­
ку гневный, требовательный, дрожащий от сдержи­
ваемой ярости голос Горбунова, отлично научившегося
понимать смысл старой поговорки «дружба дружбой,
а служба службой».
И оттого, что начальник цеха непреклонен харак­
тером, стройно, ритмично ползут по ленте конвейера
обрастающие деталями броневые коробки будущих
танков. На самом краю ленты эти коробки, уже пре­
вратившись в боевые машины, испускают первое тор­
жествующее рычание и, позвякивая необкатанными
траками гусениц, самоходом выползают из широких
цеховых ворот.
Только воочию наблюдая процесс рождения боевой
машины, темп и ритм движения стальных коробок по
ленте конвейера, можно в полной мере представить
себе наглядную картину величия и размаха слитного
труда тысяч человеческих рук и тысяч сильных ма­
шин, выполняющих боевое задание фронта.
В предыдущем очерке мы остановились главным

271

образом на кадровиках — становом хребте каждого/за­
водского коллектива.
ƒ
На заводе, о котором идет речь сейчас, есть такой
же крепкий, проверенный в своей преданности пред­
приятию костяк хозяйственников, инженеров, масте­
ров, рабочих. Есть инженеры, как две капли/ воды
похожие на Васильева и Самойлова, стахановцы та­
кие, как кузнец Коваленко или лекальщик Чугунов.
И проблемы, которые они решают, и способы, какими
они находят выходы из всех тупиков и затруднений,
сходны по своей природе и характеру.
Поэтому лучше всего для создания широкой кар­
тины производственной жизни Урала в дни войны
рассказать, опираясь на опыт большого танкового за­
вода, о новых рабочих, молодой гвардии рабочего
класса, достойно перенимающих лучшие традиции
кадровиков-стахановцев.
Мы беседуем с Андреем Антоновичем Коваленко,
лучшим кузнецом завода, лучшим представителем
кадровой заводской гвардии. Его воспитал завод. Он вос­
питал для родного завода целую плеяду хороших
кузнецов. Андрей Антонович по-украински неторопли­
во рассказывает свой жизненный путь рабочего чело­
века — как кузнецом стал, как дело свое полюбил, как
стал стахановцем, как теперь меньше ста пятидесяти —
двухсот процентов нормы в его бригаде никогда не
бывает. Рассказывает, как познакомился со своим
однофамильцем Гришей Коваленко и вступил с ним
в благородное соревнование в мастерстве, изобрета­
тельности, сноровке. Потом разговор переходит на
молодежь. И тут старый заводской кузнец, художник
своего дела, голосом, в котором звучит особенная, от­
цовская гордость мастера, говорит:
272

— Вы к нашей молодежи обязательно пригляди­
тесь. Есть среди них такие хлопчики, что из-за груды
поковок не видать, а некоторым нашим «старичкам» сто
очков вперед дадут — башковитые, рукастые парнишки.
У нас в цехе есть такой кузнечик Борька. Стрекочет на
трехтонном молоте так звонко, что куда «старикам»!
И в самом деле. Война сильно омолодила завод­
ские цехи. Из ремесленных училищ пришли сыновья
и дочери тех, кто воюет там, далеко на западе. При­
шли и принесли молодой задор, молодую, неистощи­
мую любознательность.
Вот перед нами в просторной комнате заводского ко­
митета партии сидит на стуле маленькая, худенькая,
черноволосая и черноглазая девушка. Ей идет семна­
дцатый год. Это одна из самых знатных работниц заво­
да, бригадир гвардейской молодежно-комсомольской
бригады Татьяна Харлампиевна Бревнова. Она — живое
воплощение мудрой русской поговорки: «Мал золотник,
да дорог». У нее светлая голова, золотые руки и
сердце.
Было мирное время. Дочь железнодорожного ра­
бочего, Таня училась в школе. Война застала ее при
переходе из шестого класса в седьмой. Решила Таня
учебу отложить до лучших времен. С отцом посовето­
валась. Пошла на большой, только что угнездившийся
на новом месте танковый завод. В отделе кадров по­
просилась на работу. Критически посмотрели: «Уж
очень мала». Но Таня настояла на своем. Стала Таня
токарем на сверлильном станке. Трудно было — ста­
нок высокий, а Таня маленькая. Вообще до чего это
неприятная штука — маленький рост. Придет в завод­
скую столовую, сядет на скамейку, а подбородок едва
до уровня стола доходит.

273

Однажды стала Таня девчат-сверстниц подговари­
вать — пойдемте вместе работать. Уговорила и создала
бригаду. Смышленая и цепкая, она сама учиЛась и
подружек выучила, к работе приохотила. Пртом в
бригаду к Тане приезжие калининские девушки при­
шли, взрослые. По началу робко было — как /с ними,
большими, управиться. А управилась. Люди признали
большой бригадирский авторитет маленькой Тани.
Дела начали ладиться хорошо. Скоро норма осталась
далеко позади. Начали показатели ходко в гору бе­
жать — четыреста процентов, семьсот, восемьсот, де­
вятьсот, тысяча двести.
Под Новый год Танина бригада самый высокий
рекорд поставила, дала тысячу четыреста процентов
нормы ’за рабочий день. Рекорд рекордом, а возраст
возрастом. Очень в тот день девчатам захотелось на
заводскую елку попасть. А начальница Дора Антонов­
на отказала. Поплакали с обиды, а с обиды-то и под­
нажали — выдали четырнадцать норм. Утром о подви­
ге Таниной бригады «молния» вышла. Начальница
выходной дает, а девчата после «молнии» разгоре­
лись — не хотят, еще крепче на работу нажали. Потом
«молний» много было, и все хорошие. Время шло, и
дела в бригаде шли ладно и складно. Многие из Та­
ниных товарок-бригадниц теперь самостоятельно ра­
ботают. На их место новичков подбирала. Дали Тане
пополнение — девушки из Марийской республики. Они
и завода никогда не видели, и По-русски по началу
не понимали. И тут открылось в маленькой Тане еще
одно золотое качество. Материнское терпение и материн­
ская чуткость. Этим она и взяла. Теперь своими марий­
ками Таня не нахвалится — чудесно работают девчата,
любят свое дело, с ними гору своротить можно.
274

И в самом деле, Таня ворочает гору большой, важ­
ной работы. Бригада Потаповой, с которой у Тани
договор заключен, на работу сердитая. Чуть замешкай­
ся, обгонит. Ну и тянутся друг от друга не отстать.
И не отстают, и не обгоняют. Обе бригады идут
в ряд.
В горячке боевой работы неузнаваемо изменились
бригадницы. Они стали многоопытными кадровыми
работницами — свою силу знают. Хоть с кем станут
в пару работать и в обиду себя не дадут, гвардейской
комсомольской чести не уронят.
Вожак другой бригады, Исаак Курганов, и возрастом
постарше Тани Брѳвновой, и рабочий стаж у него года
на четыре побольше. На этом заводе прошел он путь
производственного роста от ученика-фрезеровщика до
бессменного руководителя одной из лучших бригад
завода.
Комсомольско-молодежная фронтовая бригада рас­
точников Исаака Курганова родилась полтора года то­
му назад. Народ подобрался крепкий—пять комсомоль­
цев и один коммунист. Начальник цеха Денисов со­
брал молодую бригаду у себя в конторе и поставил ей
задачу — перегнать бригаду Голубя. Дело нешуточ­
ное! Бригада Голубя в те времена держала первенство
по всем заводам области. И вот в бригаде Курганова
стали работать с расчетом на то, чтобы побольше сде­
лать и побольше людей для других работ высвободить.
Раньше работали «одностаночно». Теперь Гладких,
профорг, работает на расточке горловин на трех стан­
ках. Карусѳльница Евдокимова с одного станка пере­
шла на три, да еще на каждом станке делает тридцать
комплектов против пятнадцати по норме. Бригадник
Алимов придумал изменить один патрон. Теперь,
275

работая не на одном, а на двух станках, он тратйт наоперацию всего-навсего три минуты вместо прежних
пятнадцати. И так у всех. При таком ходе дела/бригада, работая строго по графику, устойчиво /держит
двести — двести пятьдесят процентов выполнения нор­
мы, и люди все ищут новых и новых способов под­
нять производительность.
Борьба за высокие показатели — это борьба за
квалификацию. Все участники бригады Курганова сда­
ли на «отлично» и «хорошо» испытание на помощни­
ков мастера, бригадники Купчинецкий и Кожевников
уже мастерами стали.
Так из скупых цифр и фактов проступают зрелые
очертания слагаемых тех ошеломляющих достижений,
которыми воины тыла отчитываются перед воинами
переднего края фронта.
В ряд с умудренными опытом кадровиками встают
молодые, безусые юноши и совсем молоденькие де­
вушки, отдающие весеннюю пору своей жизни, всю по­
рывистую горячность молодых сердец делу победы.
Сотни молодых заводов вызвала к жизни война. И сот­
нями тысяч, миллионами молодых рабочих населила
она здания цехов старых и молодых заводов. Сколько
таких, как Таня Бревнова и Исаак Курганов, каждое
утро идут через проходную огромного завода, чтобы
делать великое дело победы. Их молодая энергия под­
пирает грандиозное здание кузницы войны.
И танкист, ведущий в бой стремительную боевую
машину, должен знать, что резец, направляемый за­
ботливой рукой маленькой Тани, выточил весело и
задорно поблескивающие нарядной медью или ла­
тунью детали могучего сердца или тонкой нервной
системы его танка.
276

Молодые граждане республики на вновь молодом
заводе широко открытыми глазами глядят на людей в
ребристых черных шлемах, уверенно ведущих танки
на железнодорожные платформы. Эти люди кажутся
им самыми хорошими и настоящими. Для них они
живут и работают. Для них они тайком от цехового
начальства перестаивают у станков и молотов лишние
часы.
1944

НЕФТЯНАЯ СТОЛИЦА

Баку входит в рассказ о Советском Азербайджане
воеиных дней как запев эпической поэмы о трудовом
героизме советских людей — бурильщиков и промыс­
ловиков, нефтеперегонщиков и транспортников, геоло­
гов и химиков, людей десятков профессий, объединен­
ных одной волей, одной заботой — дать фронту как
можно больше горючего для борьбы, для победы.
Нет на советской земле человека, который не слы­
хал бы о Баку, городе славных революционных тра­
диций. Во времена дооктябрьские, когда на Апшеронском полуострове господствовали господа Нобели,
Манташевы, Лианозовы, Тагиевы, Ротшильды, Вишау
и Мухтаровы, здесь, в Баку, в глубоком подполье
зародилась и окрепла в боях сильная большевистская
рабочая организация. Бакинские пролетарии вслед за
пролетариями Москвы и Петрограда подняли над
азербайджанской землей красное знамя Бакинской
коммуны. Возрождению этого города, возвеличению
его отдал жар своего сердца Сергей Миронович Киров,

278

чья бронзовая фигура на высоком постаменте возвы­
шается над портом, над городом, над убегающими от
моря в степь промысловыми вышками.
На добрые два десятка километров разметался
Баку по берегу синего моря Каспийского. Уступами
взбегают дома города по прибрежным возвышен­
ностям, чтобы там, где прибрежная полоса сливается
с апшеронской степью, разметаться на просторе бес­
численными вышками и постройками крупнейших
нефтепромыслов. Из степи и от морского побережья,
где дерзкая человеческая мысль отвоевала нефть у
морских глубин, под землей и на поверхности, проло­
жены сотни километров труб, устремленных к огром­
ным резервуарам и нефтеперегонным заводам Черного
и Белого города. По этим трубам, как по кровеносной
системе, циркулирует черная кровь Баку — нефть.
Годы советского существования Баку сделали и
город и его нефтяную промышленность неузнаваемы­
ми. Старый Баку — город ветров, удушающей пыли
и грязи — остался только в воспоминаниях старожилов.
Созидательная энергия советских людей преобразила
его. Над прибрежьем безводного Апшеронского полу­
острова возвышается миллионный город с чудесными
постройками, с тротуарами и мостовыми, залитыми
асфальтом, с богатыми садами, скверами, бульварами,
умеряющими капризы здешнего климата, город, с ко­
торым по плечу равняться, может быть, двум-трем
лучшим городам Союза.
Мало что осталось и от старого нефтяного Баку.
Скважины, пробуренные в досоветское время, едва
составляют два процента ныне работающих скважин.
Передовые достижения новейшей промысловой тех­
ники сменили старые варварские способы нефтедо­
279

бычи. Обновилась и разрослась нефтеперерабатываю­
щая промышленность Баку.
Чтобы понять, какими темпами росла бакинская
нефтеперерабатывающая промышленность, надо срав­
нить цифры. По цифрам сравнительной статистики
мы узнаем, что за время между 1927 и 1939 годами
выход бензина на бакинских заводах увеличился в
шесть с половиной раз, лигроина — в двенадцать раз,
керосина — в три с половиной раза, а всевозможных
минеральных масел — в четыре с половиной раза.
Баку перед войной давал стране семьдесят про­
центов всей нефти, добываемой в Союзе. Еще больше
была доля участия Баку в выработке бензина. Это
определило его место и вес в экономике войны. Это
определило широту стоящих перед ним задач.
Выполнять эти задачи пришлось в напряженной
обстановке работы в военное время, когда многое из­
менилось.
С первых же дней войны остро стал вопрос о кад­
рах. На место мужей и братьев, ушедших на фронт,
пришли их жены и сестры, пришла молодежь, не­
опытная, не имеющая представления о том, что надо
делать на промысле и на заводе. Надо было превра­
тить эту огромную армию новых людей в опытных,
полезных государству работников. Оставшиеся кадрови­
ки хорошо справились с выпавшей на их долю зада­
чей — уже к началу 1943 года они обучили двадцать
тысяч новичков самым разнообразным профессиям.
Столь же остро, как проблема кадров, с первых
дней выдвинулась проблема снабжения и механиче­
ского вооружения нефтяной и нефтеперерабатываю­
щей промышленности. До войны нефтяной Баку был
связан тесными экономическими связями с предприя­

280

тиями и отраслями хозяйства многих городов и рес­
публик Союза.
Ходом событий первого года войны Баку был
отрезан от многих основных своих поставщиков, и то,
что раньше приходило извне, надо было или заменять,
или производить своими силами.
Третья проблема, не менее острая и сложная, бы­
ла продиктована самым характером современной вой­
ны, в которой авиация заняла очень значительное
место. Огромный авиационный парк Действующей
армии потребовал от нефтяников выпуска высокоокта­
нового авиационного бензина и всевозможных спе­
циальных смазочных масел в размерах, значительно
превысивших производственные возможности работаю­
щих предприятий.
Этой третьей, по сути дела генеральной задаче
была подчинена вся работа нефтяников в годы войны.
На решении этой задачи проверялись опыт, гибкость,
сила мысли, упорство в достижении цели всех работ­
ников нефтяного фронта.
Чтобы при сокращении работ по бурению, вызван­
ном обстоятельствами военного времени, снабжать
нефтеперегонные заводы достаточным количеством
нефтесырья, надо было заставить работающие сква­
жины давать нефти больше, чем они давали в мирное
время, надо было сократить до минимума простой
скважин в периоды ремонта.
Дружпым взаимодействием производственников и
научных работников все эти вопросы были разрешены
быстро. Кропотливое изучение характера геологиче­
ских пластов, режима работы скважин, режима вод,
режима накачивания и нагнетания воздуха помогли
найти способы увеличения выхода нефти из действую­
281

щих скважин. Применение новых методов плановопредупредительного ремонта значительно сократило
простои в периоды ремонта.
Работа по «оживлению» старых, заброшенных
скважин дала значительное прибавление выкачивае­
мой из земных недр нефти.
Как правило, оживление старых скважин произво­
дилось во время, свободное от работы на основных
объектах. Громадную помощь тут оказали старые про­
мысловики.
Стахановцы шестого промысла треста «Сталиннефть» Ахмед Ахмедов и Илья Галилов своей неуто­
мимой работой увеличили фонд действующих скважин
за счет оживления старых, заброшенных. Это способ­
ствовало тому, что план нефтедобычи стал выполняться
трестом на сто двадцать пять процентов.
Таким образом, была оживлена в тресте «Орджоникидзнефть» скважина № 7227. Ее пробурили накануне
войны 1914 года, но после четырех месяцев неудачной
эксплуатации забросили. Старые мастера вспомнили
о незадачливой скважине. Теперь ее оживили, и она
дает нефть.
В борьбе за нефть росли и растут ряды людей, от­
дающих всю свою энергию на дело обороны родины.
Отлично работает стахановская бригада Сари Гу­
сейнова. Она не только дала стране десятки тысяч
тонн нефти и обеспечила бесперебойную работу буро­
вых, но и неустанно восстанавливает старые, забро­
шенные скважины.
Многие тысячи тонн нефти сверх плана дала от­
лично работающая бригада Али Мусаева.
С работниками фронта нефтедобычи соревнуются
в энтузиазме и изобретательности те, на чью долю
282

выпала трудная задача — держать в боевой готовности
оборудование и механическое хозяйство промыслов.
С первых же дней войны прекратилась доставка
труб в Баку из Таганрога и Мариуполя. А повседнев­
ная эксплуатация промыслов непрерывно требует
огромного количества все новых и новых труб. Отсут­
ствие труб могло омертвить промыслы. На борьбу с на­
двинувшейся опасностью были брошены все силы. На
промысловых площадях, на складах, на свалках, в за­
брошенных скважинах были собраны, рассортированы
все неучтенные трубы, и это дало возможность про­
должать работу, не снижая темпов. Были разработаны
новые методы использования труб. Разработали и
успешно применили метод беструбной эксплуатации.
Рядом с ищущей мыслью инженеров работала
мысль рабочих^рационализаторов. Многие тысячи ра­
бочих предложений поступили за время войны. Только
к апрелю 1943 года три тысячи восемьсот шестьдесят
предложений были применены в производстве и дали
большой эффект и экономию.
Химики-промысловики проделали огромную работу
по выработке заменителей дефицитных реагентов, не­
обходимых при выработке высокооктанового бензина.
Ими же проделана работа по организации выхода бен­
зина с устранением из процесса переработки дефицит­
ных реагентов. Огромную роль в увеличении выпуска
авиационного бензина сыграл перевод крекинг-заводов на выгонку высокооктанового продукта.
В поисках средств увеличения выхода высокоокта­
нового бензина химики-нефтяники за годы войны про­
вели гигантскую по масштабу работу по1 классифика­
ции всех добываемых в бакинском районе видов нефти
и в процессе этой работы нашли способы выработки
283

авиационного бензина из всех сортов нефти без при­
менения специальных реагентов, что открывает огром­
ные перспективы в развитии нефтеперерабатывающей
промышленности и на будущее мирное время.
Баку был далек от фронта. Даже в трудные осен­
ние дни 1942 года фронт не подходил к Баку ближе
чем на шестьсот километров. Но люди нефтяного го­
рода всегда чувствовали, что фронт близко.
Приезжающие с фронта земляки, письма и вести,
доходящие до промыслов и цехов оттуда, где идет
война, все это крепило живую СВЯЗЬ С ВОЮЮЩИМИ CO­
OT ечеств енниками.
Когда Герой Советского Союза прославленный лет­
чик-истребитель Нельсон Степанян во время отпуска
посетил свой родной нефтеперегонный завод и рас­
сказал, как однажды немецкому летчику удалось уйти
от преследования, потому что в баках самолета Сте­
паняна был бензин недостаточно высокой октановости,
слушавшие его производственники не забыли расска­
за и с еще большей силой взялись за работу по по­
вышению качества выпускаемого авиационного бен­
зина.
Защищая Ленинград, героически погиб нефтяникбакинец Василий Кузнецов. Когда о гибели Кузнецо­
ва узнала бригада Али Бабаш из треста «Лениннефть», бригадир перед лицом товарищей дал клятву:
— Именем бакинского монтера Василия Кузнецо­
ва клянусь, что моя бригада будет работать отлично,
беззаветно.
И бригада свято выполняет свою клятву.
Символом братской связи героев фронта и труже­
ников тыла является социалистическое соревнование
между дважды Героем Советского Союза летчиком-

284

украинцем Дмитрием Глинкой и знатным нѳфтѳпѳрѳгонщиком оператором Керимовым.
Бакинцы не любят бросать слова на ветер.
И когда один из буровых мастеров Баку говорил:
«Пусть наши летчики, танкисты, артиллеристы не
беспокоятся. Их боевые машины будут всегда иметь
вдоволь горючего...» — он отлично знал цену своим сло­
вам. Он знал, что именно так и будет, каік он говорит,
что иначе не должно быть.
Баку
Февраль 1945 г.

ДВЕ СУДЬБЫ

Полные горделивого чувства свершенного великого
подвига, советские люди встретили двадцать восьмую
годовщину Великой Октябрьской социалистической
революции.
Сейчас мы оглядываемся на бесконечные, трудные
дороги, по которым пришли к победе, и вызываем
в своей памяти картины прожитого, вспоминаем не­
забываемые дни и незабываемые встречи.
И хочется мне в эти дни рассказать о двух встре­
чах, надолго оставшихся в моей памяти.
Был канун конца великой войны. Была ранняя
весна. После двухнедельной жизни в шумном Баку,
среди нефтяников, я попал в армянское село Арташат, разметавшееся своими постройками над разва­
линами столицы древнего армянского царства. В этом
селе я познакомился с колхозной звеньевой Тиацан
Арутюнян.
В тридцатишестилетией жизни звеньевой арташатского колхоза Тиацан Арутюнян было много и
286

хорошего и плохого. Плохое и горькое осталось
позади.
Вдалеке от здешних мест, в шумном городе Стам­
буле, бывшей столице Турции, родилась Тиацан. Ни
одного светлого воспоминания не сохранилось в ее
памяти от золотой поры детства. Не знала она ни
материнской, ни отцовской ласки. Старая, больная
тетка была названой матерью круглой сироты. С тет­
кой она бедствовала в Стамбуле, и с нею же, чудом
уцелев в годы кровавого истребления турецких армян,
маленькая Тиацан с невыносимыми трудностями пе­
ресекла долины и горы Анатолии и Западной Арме­
нии и в 1921 году, став советской гражданкой,
поселилась в древнем армянском селе Арташат.
Здесь в доколхозные времена батрачила она у
сельских кулаков. Первая радость в бездомную жизнь
Тиацан пришла в 1926 году, когда полюбила она Маркара Арутюняна, такого же горького бедняка, и вышла
за него замуж. В 1929 году пришли в жизнь Тиацан
сразу две радости — родился первый и единственный
ее сын Гурген и вступила она, вместе с мужем Маркаром, в только что организовавшийся арташатский
колхоз.
Со вступлением в колхоз для четы Арутюнян кон­
чилась подневольная бездомная батрацкая жизнь.
Дельный, трудолюбивый Маркар стал в колхозе бри­
гадиром, а Тиацан, научившись грамоте на курсах
ликбеза, полюбила хлопковое дело, в 1932 году стала
бессменной звеньевой лучшего хлопководческого зве­
на колхоза.
Вступление в колхоз принесло вчерашним батра­
кам чувство настоящей свободы. Муж и жена рабо­
тали не покладая рук, и труд стал приносить им
287

щедрые плоды. Обзавелись справным домом, садом,
огородом. На дворе появились корова и две овцы.
Правда, в 1937 году нагрянула беда — во время ве­
сеннего таянья снегов в горах снес поток, прорвав­
ший плотину, их новый двухэтажный дом. Пришлось
заново строиться. На стройку пришлось продать и
корову и овец, но зажила и эта рана. Прошли годы,
и снова дом Арутюнянов стал полной чашей.
В 1941 году грянула война, она ворвалась под
каждую кровлю горем и тревогами. Не минула она
и семьи Арутюнян. В начале 1942 года призвали
Маркара в армию.
Прощаясь с женой и сыном, наказал Маркар сыну
слушать мать и помогать ей в ее одиноком солдаткином житье, а жене сказал:
— Не печалься, Тиацан-джан. Если мы не будем
защищать родину, — кто ее защитит? Жди меня до­
мой целого и невредимого, а если будет мне жребий
с войны не вернуться, подними нашего сына Гургена,
воспитай из него хорошего человека.
Не сладки одинокие Солдаткины будни. Живи от
письма до письма, тревожься. Трудный был для всех
1942 год. Жестоки были бои на фронте. Много «похо­
ронных» в ту пору приходило оттуда, где мужья и
братья сражались в неравных боях с врагом, преграж­
дали ему дорогу к Кавказу. Сквозь все бои провело
солдатское счастье рядового пехотинца Маркара Ару­
тюняна. С предгорий Кавказа, из Донбасса, с Украи­
ны слал он письма жене и сыну, и письма его были
всегда бодрые.
«Милый Гурген-джан,—писал Маркар в одном из
таких писем,— если ты спросишь обо мне, то я опять
очень хорошо себя чувствую. Жив и здоров, только
288

очень тоскую по тебе, сердце не терпит... Веди себя
хорошо, умно, помогай матери, хорошо помогай, что­
бы она не чувствовала себя в нужде, пока я вер­
нусь».
«Дорогая Тиацаи-джан,— писал Маркар жене,—
я хорошо, себя чувствую, только днем и ночью думаю
о тебе. Ты днем и ночью не уходишь и,з моей па­
мяти, все я вижу, дорогая моя, твои страдания и твое
одиночество. Больше не знаю о чем писать, дорогая,
только скажу тебе еще раз — береги ты свое здоровье».
Издалека, с войны, тревожимый думами о родном
доме, писал Маркар сыну:
«Гурген-джан, ты послушай моих отцовских сове­
тов — не кури табаку, не шатайся с чужими парнями,
не дерись, слушай мать и следи за домом, за хозяй­
ством».
Эти письма поддерживали, пробуждали стремленье
много, хорошо, самозабвенно работать, ведь всем своим
существом чувствовала солдатка, как нужен ее труд
для тех, кто сражался для победы.
Однажды приехал Маркар на побывку. Эти корот­
кие дни возвратившегося супружеского счастья на
всю жизнь запали в память Тиацан. Была она счаст­
лива и горда тем, что встретила мужа в доме таком
же светлом и чистом, как в былые довоенные дни, что
не убавился в их семье хозяйственный достаток, что
уже в седьмом классе учится их Гурген, что своим'
трудом прославилась на всю Армению, что стала
коммунисткой.
Со спокойной душой покидал Маркар родное село,
возвращаясь в свою воинскую часть, и под свежим
впечатлением дней короткого отпуска писал жене:
«Привет города Харькова селу Арташат.
Ю А. Сурков, т. 3

289

Как пишешь ты, как будто мой приезд в деревню
был сном и не нашлось времени, чтобы обо всем спро­
сить и обо всем иметь разговор. Но и то было хорошо.
После трехлетней разлуки скоро вернусь домой, после
того как уничтожим гитлеризм, — ведь уже мало оста­
лось нам идти до Берлина. Я слушаю твои советы,
веду себя спокойно, никого не обижаю. Я понимаю,
что ты хочешь сказать. Не беспокойся. Ни в деньгах,
ни в чем я не нуждаюсь, а от писем твоих получаю
радость».
Я с волнением слушал выдержки из этих бесхи­
тростных солдатских писем. Сквозь их неровно напи­
санные строки просвечивалась сильная и спокойная
душа советского человека, уверенного в правоте свое­
го дела, сочетающего мужество и стойкость солдата
с нежной и тревожной заботливостью мужа и отца.
Тиацан Арутюнян была в довоенные годы отлич­
ной звеньевой. Одиночество солдатки не заставило ее
опустить руки, заполнить жизнь тревогой о воюющем
муже. Высокое сознание долга перед родиной, воспи­
танное в сердце советского человека всем строем его
жизни, дружная и дружественная среда трудового
коллектива предопределили то, что солдатка Тиацан
в годы войны стала работать не хуже, а лучше, и ста­
ла подлинной героиней труда, побуждающей на тру­
довой подвиг не только своих товарок в родном кол­
хозе, но и тружениц хлопковых полей далеко за
пределами Арташата.
Арташат славится высокими урожаями хлопка.
Среди арташатских колхозниц есть настоящие масте­
рицы своего дела. Но впереди всех их и впереди всех
колхозниц Армении идет Тиацан. В ее звене в воен­
ные годы урожай хлопка достигал пятидесяти цен-

290

тнеров с гектара — рекордного урожая по всей рес­
публике.
Такой урожай взят не в силу специально создан­
ных благоприятных условий. Звено Тиацан работает
на участке по всем показателям равным участкам дру­
гих звеньев. Высокие урожаи достигаются звеном
благодаря тому, что звеньевая хорошо знает и любит
свое дело и за тринадцать лет работы тщательно изу­
чила и полюбила свое требовательное и капризное
детище. Любовь овою к хлопку крепко привила она
и другим колхозницам в звене. Недаром оно славится
образцовой дисциплиной, трудовой дружбой и редкост­
ным трудолюбием. Раньше других звено Тиацан вы­
ходит в поле в дни хлопкового сезона и позже дру­
гих возвращается с работы. На участке Тиацан с пре­
дельной тщательностью обработана земля, вовремя и
добросовестно делается весь сложный цикл работ по
уходу за кустами хлопчатника. Тщательно, с точным
соблюдением всех агротехнических правил, удобряет­
ся и натуральным и искусственным удобрением зем­
ля. Тиацан настойчива в труде, равно настойчива и в
бригаде, и в правлении колхоза, когда нужно обеспе­
чить звено удобрением или инструментом.
Выходя на свой участок, она вкладывает в рабо­
ту всю себя, потому что считает себя хозяйкой своего
участка, своего колхоза, своей страны. Вот это чув­
ство, гораздо более благородное, чем азарт рекордсме­
на, и объясняет трудовые успехи Тиацан и ее звена.
Самые большие успехи достигнуты звеном Тиацан в
годы войны. Ведь хлопок — это сырье для оборонной
промышленности, а раз так, значит, работать на уча­
стке хлопчатника в Армении, далекой от тех мест,
где гремели бои, где ковалась победа,— значило уча­
10*

291

ствовать в защите родины, своей судьбы, своего сча­
стья, полученного из рук Советской власти.
Это знала сама Тиацан, об этом писали ей в письме
земляки красноармейцы-армяне, которые на далеком
фронте узнали о производственном рекорде арташатской звеньевой и посчитали своим долгом поздравить
ее с трудовой победой.
Как радость, как предвестие счастливой жизни при­
шла к нам победа, купленная жертвенной кровью
воинов и рабочим потом тружеников. И Тиацан
Арутюнян, честная солдатская жена и добрая совет­
ская патриотка, встречая на пороге своего дома му­
жа Маркара, может прямо взглянуть ему в глаза и
сказать:
— Я не забыла твоих наказов, Маркар-джан. Я то­
же сражалась за родину как могла и умела.
1945

ЗОЛОТЫЕ РУКИ

Когда Григорий Чанчибая, секретарь Зугдидского
райкома партии, человек, поименно знающий всех
дельных людей своего района, сказал мне, что в ингирском колхозе есть женщина, собравшая за один день
четыре тысячи семьсот килограммов чайного листа, в
моей душе шевельнулся червячок недоверия.
Чанчибая почувствовал мое сомнение.
— Не вы первый не верите. И в самом деле — как
может одна женщина за один, пусть даже самый
длинный рабочий день собрать такое количество мел­
ких чайных листочков, что его не поместить на трех
полуторатонных грузовиках? И все-таки факт остается
фактом. И рекорд такой существует. И женщина та­
кая есть. Имя ее Киония Сарсания. Живет она непо­
далеку от Зугдиди, и вы можете на месте проверить
правоту моих слов.
Так в моей записной корреспондентской книжке
появилась фамилия самой знаменитой колхозницы
Зугдидского района и ее адрес.

293

Вскоре наша машина остановилась перед палисад­
ником аккуратного двухэтажного домика в селе Ингири.
Едва мы ступили на приусадебный участок перед
этим домиком, как уже бросились в глаза его особен­
ности. Здесь не было обычного в зугдидских колхозах
фруктового сада, лишь маленький огород примыкал к
большой чайной плантации, занявшей большую часть
участка.
За дни, предшествовавшие посещению Кионии Сар­
сании, мы побывали в разных колхозах, увидели сотни
гектаров чайных плантаций. Среди них были планта­
ции великолепно обработанные, образцовые, состав­
ляющие гордость колхозов. Но в сравнении с увиден­
ным на участке Кионии они безнадежно проигрывали.
Восемь тысяч на редкость высоких и широких кустов
заполняли 0,8 гектара персонального участка ингирской рекордсменки. Артистически подрезанные и фор­
мованные, они казались, если смотреть с верхней тер­
расы домика, большими зелеными пуговицами, уложен­
ными аккуратными рядами на рыхлой почве плантаций.
Уже сам вид плантации был лучшей рекомендацией
хозяйки дома, которая радушно встретила нас на пороге.
Миновав просторную светлую кухню, мы зашли в
большую хозяйскую комнату, увешанную по стенам
семейными фотографиями и фотогруппами, в которых
наша хозяйка была снята то среди товарищей-колхоз­
ников, то на фоне грузинского павильона Всесоюзной
сельскохозяйственной выставки, то в Кремле, в боль­
шой группе орденоносцев-грузин, рядом с Михаилом
Ивановичем Калининым.
Представляясь хозяйке, сорокадвухлетней женщи­
не, которая ничем не выделялась внешностью среди

294

своих соплеменниц, я невольно остановил взгляд на ее
руках.
Маленькая черноволосая женщина, поймав мой
взгляд, улыбнулась, как бы говоря — что же, обыкно­
венные руки.
И руки у нее были действительно обыкновенные —
маленькие, короткопалые, покрытые огрубевшей от
воздуха и многолетней работы кожей.
— Так вы и есть та знаменитая Киония Сарсания,
у которой золотые руки, собирающие по пять тонн
чайного листа в день?
— Я и есть,— сказала она просто.— Вы, кажется,
не верите, что столько можно собрать? Знаете, больше
всего мне обидно, что не только вы, а все, кто к нам
приезжает, не верят. Сколько раз вот здесь на участ­
ке проверяли. Однажды секретарь ЦК партии Грузии
приехал сюда, чтобы узнать — верно ли может жен­
щина так много чая собрать. Я в тот день встала на
заре и работала дотемна. А товарищ секретарь стоял
около меня и смотрел, как я работаю. Когда кончила
работать, взвесили весь собранный лист, оказалось,
что собрала четыре тысячи семьсот килограммов, а
из них три тысячи семьсот килограммов первого
сорта...
— Но каким же таким сказочным секретом вы
владеете, что можете делать в сотни раз больше, чем
рядовая чаесборщица?
— Нет у меня никакого такого секрета. По-моему,
если человек какое дело любит, так он что захочет,
все сделает. А я работу на своей плантации люблю.
В ней вся моя жизнь. Разлучи меня с моими куста­
ми — места не найду, радость уйдет.
И просто, без рисовки, тихим голосом, раздумчиво

295

отвечая на каждый заданный вопрос, рассказала Киония свою жизнь, отданную любимому делу.
Девятнадцать лет тому назад, еще до того как ор­
ганизовался в селе колхоз, появились первые чайные
кусты на участке семьи Сарсания. Тогда это было нов­
шество в Зугдидском районе. Люди начинали разво­
дить чайный кустарник осторожно, с опаской. Много
наслышавшись о доходности чайной культуры, чета
Сарсания решила предпочесть чай традиционному в
здешних местах винограду.
Разрастаясь из года в год, ширилась чайная план­
тация на участке Сарсания. Из года в год молодая
хозяйка приглядывалась к своим новым питомцам,
и чем больше изучала свойства, особенности и при­
хоти чайного куста, тем больше влюблялась в свое
дело.
В 1934 году, когда плантация была уже в шести­
летием возрасте и считалась лучшей в округе, Киония
и ее муж вступили в колхоз.
Правление колхоза закрепило за Кионией ее быв­
ший индивидуальный участок. Как будто бы внешне
все осталось как было, но новая атмосфера обществен­
ного труда и общественного внимания помогли полно­
му раскрытию природных талантов Кионии.
Любя свое дело, она хотела работать лучше всех.
Социалистическое соревнование с самыми передовыми
работницами чайных плантаций, когда приходилось
спорить трудом с настоящими мастерами, подталкива­
ло на непрерывное совершенствование и способов
обработки земли, и способов удобрения, и способов
уборки — ведь от быстроты, своевременности и тща­
тельности сбора листа прямо зависит урожайность
плантации.
296

Совершенствуя с каждым годом мастерство, Киония стала в полном смысле слова художником своего
дела. Держа непрерывно в течение двенадцати лет ре­
корд по своему району, Киония соревновалась с луч­
шими чаеуборщицами-рекордистками Грузии — Цаце
Кордава и Уша Ахуба.
Соревнование с Уша Ахуба совпало с началом вой­
ны, когда патриотическое стремление быть до предела
полезной родине вызывало у людей напряжение всех
сил и способностей.
В начале соревнования Киония установила рекорд
в две тысячи пятьсот килограммов дневной сборки ли­
ста. Уша Ахуба перекрыла ее рекорд, собрав в день
три тысячи килограммов.
Это задело за живое взыскательного мастера. Кио­
ния еще и еще раз проверила свои возможности, на­
жала до предела и неожиданно для партнерши, да,
пожалуй, и для себя, собрала пять тысяч килограммов
листа за день.
При всем проворстве, сноровистости, ухватливости
нельзя такой рекорд поставить на любой чайной план­
тации. Вот почему не только летом, в пору уборки
листа, но круглый год Киония хлопочет на своей
плантации, работает не разгибая спины, отдавая чай­
ным кустам все свое время.
Шесть раз мотыжит она почву на плантации летом
и один раз перекапывает тщательно и любовно зимой.
Четырежды в год она подкармливает своих питомцев
минеральным и натуральным удобрением, по своему
режиму и по своим нормам. Один раз в год она про­
делывает одну из самых ответственных операций, от
которой во многом зависит будущий сбор,— подрезку
и формовку кустов, делая эту работу на редкость
297

мастерски. Чайный куст живет семь-восемь лет. Чтобы
земля не простаивала, Киония тщательно следит за
своими питомцами и вовремя срезает «стариков», что­
бы дать дорогу росту молодых кустов.
Девятнадцатилетний опыт чаесбора позволил Кионии довести работу до подлинно виртуозной быстроты.
Ее маленькие руки — подлинно золотые руки. Чтобы
быстро и обильно срывать чайный лист определенного
размера (от этого зависит сорт чая) и чтобы при мол­
ниеносно быстрой и продолжительной работе не уста­
вали руки и нервы, она установила, работая всеми
пальцами одновременно, шесть способов сбора листа,
чередуя их применительно к особенностям каждого
куста и сменой способов устраняя однообразие, утом­
ляющее мышцы и нервы.
Из всего этого и сложился секрет успеха Кионии
Сарсания. Чтобы понять, как велики эти результаты,
надо знать, что, например, в прошлом году Киония со
своих 0,8 гектара собрала двадцать семь тысяч пять­
сот килограммов чайного листа, главным образом пер­
вого сорта, при местной годовой норме в три тысячи
килограммов с гектара при хорошем урожае. Таким
образом, она собрала на своем малом участке то,
что собирают на десяти гектарах больше десяти че­
ловек.
Киония охотно передает свой опыт колхозной мо­
лодежи, прививая ей не только свои навыки и уменье,
но и любовь к делу.
У Киопии в родном колхозе шесть учениц. Млад­
шая из них, тринадцатилетняя Люна Сарсания, еже­
дневно собирает по сто—сто двадцать килограммов.
Шестнадцатилетняя ученица Кионии из другого кол­
хоза — Гугуна Читанава успешно идет по стопам учи­

298

тельницы и прославилась в районе и республике тем,
что в прошлом году собрала с двух гектаров тридцать
три тысячи килограммов листа.
— Не будь я в колхозе,— говорит, заканчивая свой
рассказ Киония,— никогда бы не достигнуть мне того,
чего добилась. В колхозе и жить просторнее, и рабо­
тать веселее. И в сто раз охотнее работаешь, когда
знаешь, что товарищи и государство видят и ценят
твою работу. Ведь я дважды участвовала на Всесоюз­
ной сельскохозяйственной выставке, ездила в делега­
ции Грузии на Украину. Я в Кремле была, награду
из рук товарища Калинина получила.
Тут Киония вышла в другую комнату и, вернув­
шись, бережно поставила на стол маленькую шкатул­
ку. В шкатулке лежали орден Ленина, Большая Золо­
тая медаль BGXB, значок «Отличник сельского хозяй­
ства НКЗ» и медаль «За оборону Кавказа».
Показывая медаль, Киония сказала:
— Эту медаль я получила за то, что в тысяча де­
вятьсот сорок втором году, когда фронт близко был,
участвовала в строительстве аэродромов, окопы и про­
тивотанковые рвы рыла. У меня брат на фронте, и я
внесла пятнадцать тысяч рублей на строительство тан­
ковой колонны, чтобы, кроме моей работы на планта­
ции, и этим посильную помощь Красной Армии ока­
зать.
Вот она какая Киония Сарсания, самая знамени­
тая женщина в Зугдидском районе, — живое воплоще­
ние трудовой доблести советского народа, который и
в труде и в бою всегда ставит большие общие цели
выше малого, личного интереса.
Тиацан Арутюнян и Киония Сарсания. Армянка и
грузинка. Почти ровесницы. Каждая из них говорит
299

на языке своего родного народа. Но их героический
труд роднит их с миллионами советских женщин всех
национальностей, поднявших на свои плечи казав­
шуюся непомерной тяжесть всенародного подвига во
имя победы нашего правого дела.
И радостно мне рассказывать соотечественникам о
их славных делах в дни нашей радости, нашего тор­
жества, нашей выстраданной победы.
1945

ИЗ КНИГИ СТРАНСТВИЙ

НА ВОЗДУШНЫХ ПУТЯХ ИРАНА

ТЕГЕРАН

Воздушная дорога от Москвы до Тегерана... Леса,
перелески средней России. Ровная степь Донщины.
Сталинград. Выжженные солнцем прикаспийские со­
лончаки. Вышки Баку. Голубой, спокойный, разне­
жившийся в зное Каспий. Прыжок через высокие, за­
битые кучевыми облаками горы. Резкое, до острой
боли в углах, снижение — и вы в столице Ирана.
Месяц нашей поездки по Ирану — самый знойный,
трудно переносимый даже местными аборигенами.
Солнце клонится к вечеру, а нас обдает такой густой,
такой плотный зной, что кружится голова. Встречаю­
щие нас друзья обнадеживают:
— Это ничего! Нынче еще не столь знойное нача­
ло лета. Вот недельки через две...
И в самом деле, зной ходил за нами неотступно и
днем, и вечером, и ночью, и утром. А по ночам еще
досаждали москиты, эти маленькие, почти невидимые
взгляду хищники. Ни сетками на окне, пи простыней,
303

натянутой на голову, нельзя было отгородиться от их
алчной ярости.
И Тегеран остался в моей памяти таким: тяжелая
дымка зноя висит над котловиной, набитой домами,
мечетями, дворцами, глинобитными лачугами бедноты.
Горы, обступающие город с севера, лежат в зноел как
пепельно-желтые верблюды. И чтобы человек еще
сильнее мог ощутить убийственную жару, на ближних
горах лежат белые поля тающего снега. А вправо, над
желтой, выжженной долиной, поднимается в раскален­
ное безоблачное небо, на высоту больше пяти кило­
метров, закованная в панцирь нетающих льдов вели­
чественная вершина Демавенда. И орлы, плавающие
над пустыней, кажутся впаянными в ощутимое на
ощупь мутное марево зноя.
Зной ходит по городу как полновластный хозяин.
Он управляет течением жизни. Подчиняясь его зако­
нам, Тегеран рано просыпается. Чуть забрезжит солн­
це, на улице начинается неумолчный гвалт торговцев
и нищих. Рев автомобильных гудков сливается с труб­
ным ревом, вылетающим из ишачьих глоток. В это
время начинают работать правительственные учре­
ждения, банки, конторы, фабрики, лавки, магазины.
Наполняется разноголосым гвалтом гигантский по
своим размерам и хитрости лабиринт тегеранского ба­
зара.
По мере того как густеет зной, тише становится
городской шум, а к полудню щелкают замки магази­
нов. Пустеют присутственные места. Пустеют улицы.
Часов до четырех уличная жизнь почти замирает.
Только самые неугомонные разносчики, продавцы га­
зет да нищие, которым нечего терять, еще оглашают
улицы своими зазывающими или просящими воплями.
304

Все, у кого есть возможность прятаться в тень,
стараются убраться под кров с наступлением полуден­
ной жары. Кто побогаче, плещется в бассейнах под
семью платанов. Кто победнее, жмется в те углы жи­
лищ, стены которых выходят на северную сторону.
И так изо дня в день — весь июль и весь август.
Зной вызвал к жизни самую бойкую отрасль иран­
ской торговли — торговлю холодом. Куда ни шагне­
те — повсюду увидите киоски, в которых чумазые
мальчишки продают прямо со льда подозрительно мут­
новатые прохладительные воды. Холодные напитки,
шербеты, пиво — обязательные спутники всякой еды в
ресторанах и кафе. На любой улице вы увидите боль­
шую двуколку, набитую прохладными глыбами льда,
влекомую маленьким строптивым ишаком. Это торгов­
цы холодом развозят прохладу по квартирам постоян­
ных покупателей. И кажется — найдись такой гигант,
который обрушил бы наземь гигантскую глыбу Дема­
венда, он не успел бы моргнуть глазом, как тегеран­
цы растаскали бы по кускам массивы ледников могу­
чей горы.
Золото, как всякий металл,— хороший проводник
тепла. Но владельцы золотых мешков с успехом высе­
кают из металла прохладу. У подножия гор, обступив­
ших Тегеран с севера, в тени огромных парков, над
арыками, несущими ледяную воду горных речек, при­
лепились загородные дачи и дворцы тегеранской знати
и денежных тузов. Там воздух альпийски прохладен.
Там прохладна сень высоких платанов. Там прохлад­
на вода стеклянпо-прозрачных бассейнов. Там в зной­
ные дни и душпые ночи спасаются от изнуряющего
дыхания лета те, кто гордится белоснежной кожей
своих супруг и дочек.
305

Вся пагуба палящего летнего зноя, обугливающего
лица и руки, падает на долю бедноты и людей сред­
него достатка. Они только в праздничные дни выби­
раются в пригородные предгорья, чтобы хотя на
несколько часов избавиться от жары.
Самый облик Тегерана, как и его уличный быт,
как зеркало, отражает характер современной жизни
Ирана, в котором уживаются и средневековье, и эле­
менты современной европейской цивилизации.
Чертами восточного средневековья отмечены квар­
талы южной части города — здесь теснота узеньких
кривых улочек, застроенных домами и лачугами, по­
вернутыми фасадами во внутрь маленьких двориков,
огороженных со всех сторон серыми глиняными за­
борами. Здесь живут мелкие торговцы, рабочий люд—
поденщики, ремесленники. Здесь быт и уровень куль­
туры — средневековые. Здесь на почве почти пого­
ловной неграмотности ютятся суеверия, исступленный
религиозный фанатизм. Здесь, пользуясь темнотой
обитателей, сеидовцы и прочие представители реак­
ции и мракобесия вербуют сторонников для сверше­
ния различных «массовых действий» —от всевозмож­
ных религиозно-политических демонстраций до мяте­
жей. Даже и ныне иранке без чадры здесь опасно
ходить по улице. Она может подвергнуться оскорбле­
ниям фанатиков и быть избитой.
Остальной Тегеран по внешнему облику являет
собой картину современного города средней руки. Это
продукт «цивилизаторской» деятельности бывшего ша­
ха Реза. Этот полуграмотный властитель внедрял
цивилизацию с неукротимой энергией деятельного
варвара. Составив на бумаге план нового Тегерана,
оп вызывал к себе домовладельцев п приказывал
306

немедленно сносить старые дома и возводить новые
по его планам. Борясь с предрассудками средневе­
ковья, он заставлял полицейских обрезать длинные
полы старинной одежды обывателей и, чтобы заставить
женщин сбросить чадру, запретил извозчикам возить
чадроносиц, запретил пускать их в кино и обществен­
ные места. Ню эти внешние меры борьбы с живучими
предрассудками мало помогли в изживании глубоко
укоренившегося зла. И теперь в Тегеране значитель­
ная часть женщин носит чадру, а. в провинциальных
городах вы редко встретите женщину, освободившую­
ся от этого уродующего убора.
Улицы Тегерана в часы, когда зной еще не при­
бил к земле жизнь, шумны. Течение живого потока
на них беспорядочно. Несущиеся с неимоверной бы­
стротой автомобили движутся и по левой и по пра­
вой стороне улиц. Хотя на перекрестках всюду стоят
регулировщики-полицейские, украшенные огромными
медными бляхами на груди и фуражке, никто на них
не обращает внимания. Они — сами по себе, а дви­
жение — само по себе. Среди стада легковых машин,
грузовиков и буквально охотящихся за каждым пас­
сажиром частных автобусов движутся маленькие
ишаки, несущие на спинах огромную кладь. Тут же
снуют извозчичьи дрожки, снабженные, в порядке мо­
дернизации, автомобильными гудками, гарцуют всад­
ники на маленьких поджарых лошадках. Неторопливо
проплывают караваны «кораблей пустыни.» — флегма­
тичных верблюдов. То тут, то там возникают столкно­
вения, происшествия, катастрофы. А между этим пе­
стрым транспортом шумит столь же пестрая восточная
уличная толпа. Тротуары тегеранских улиц труднопро­
ходимы из-за изобилия неистово галдящих разносчиков

307

и тысяч оборванных нищих, не менее неистово взы­
вающих о милосердии. Они забили все поры города
и его торгового центра. Они не цросто галдят. Свои
зазывания и свои мольбы они облекают в форму пе­
сен. Даже непривычный к языку фарси слух лоівит в
выкриках мальца, настойчиво предлагающего деше­
венькие нитяные носки или спички, ритм и рифму,
свойственные персидскому стиху.
На первый взгляд город ослепляет вас напряжен­
ным ритмом торговой жизни. Бесчисленные магазины,
магазинчики, ларьки и лотки, лавки гигантского го­
родского базара завалены товаром. И все это — ману­
фактура и галантерея, трикотаж, парфюмерия, ча­
сы — привозное, второсортная продукция бросового
экспорта, забивающего рынок Ирана и вносящего
столбняк в его промышленную жизнь, в развитие его
ремесел. И все это долгими месяцами лежит на пол­
ках и лотках. Ведь покупательская
способность
населения резко отстает от предложения. Ведь сравни­
тельно благополучная конъюнктура военных лет пи­
талась спросом многочисленных союзнических гарни­
зонов и теми заработками, которые имели сотни тысяч
иранцев, обслуживавших эти гарнизоны, работавших
на строительстве для союзников и по перевозке гру­
зов, шедших через страну по ленд-лизу. Теперь нет
гарнизонов, нет ленд-лиза и сильно выросла безрабо­
тица городского населения, упала покупательская спо­
собность деревни, создалось «затоваривание».
Служащая гостиницы, в которой мы жили, расска­
зывала мне, что ее муж вот уже девять лет не может
найти постоянной работы и весь их скудный бюджет
строится на нищенском заработке жены. А таких се­
мей десятки тысяч. И они вносят существенную

308

поправку к зеркальному блеску шикарных «паккар­
дов», снующих по тегеранским улицам, к тому недо­
ступному массам изобилию, которое только усиливает
у бедных людей каждодневное ощущение недоедания.
И нищие, без которых здесь нельзя шагу сту­
пить,— разве это не показатель того, что иностранное
искусственное изобилие лежит чугунной плитой на
судьбе народа, удушая местную производственную
инициативу и предприимчивость? Ведь был же такой
случай, когда американские дельцы выбросили на
иранский рынок огромные партии поношенногоі верх­
него платья по дешевке и лишили куска хлеба тысячи
местных портных.
Что здешнее изобилие кажущееся, свидетельствует
и то, что нынешнему правительству приходится вести
жестокую борьбу за твердые цены, борьбу со спекуля­
цией. На этой борьбе, конечно, нагревают руки взя­
точники из администрации, но иногда достается и не­
уклюжим спекулянтам. Когда мы поселились в гости­
нице, нам сказали, что придется питаться в другом
месте, ибо хозяин лежит в больнице. Причиной болез­
ни оказалось расхождение его с властями во взглядах
на цены. За превышение цен этому «деятелю» в поли­
цейском участке, по приговору суда, всыпали пятьде­
сят ударов палками по пяткам. От них-то он и оправ­
лялся в больнице. Вообще эта средневековая форма
наказания до сих пор бытует в Иране.
Казни здесь совершаются публично, на городской
площади. Дело это рационализировано. В гладком ас­
фальте площади есть квадрат. В час казни этот квад­
рат открывается, как крышка подполья. Из глубины
скрытого под ним колодца поднимается виселица. Ког­
да казнь совершена, виселица опять ныряет в темноту
309

колодца. Крышка захлопывается, и по площади как ни
в чем не бывало вновь снуют пешеходы, проносятся
машины, трусят ишаки.
В Иране уровень грамотности населения крайне
низок. Интеллигенция немногочисленна. А газет в Те­
геране издается бесчисленное количество, и весь день
улицы города заполняют выкрики газетчиков, торгую­
щих этим неходким товаром. Есть газеты прогрессив­
ные, и приличные. Таких мало. Большинство же — это
продажные, лживые листки, сочиняющие изо дня в
день всевозможные сплетни и небылицы не без воз­
действия различных заинтересованных в дезинформа­
ции элементов. Эти грязные листки много «поработа­
ли», да и сейчас занимаются источением обильной
клеветы на нашу страну, проявляя одновременно с
наглостью и цинизмом чудовищное невежество. Когда
в 1945 году было остро положение с Иранским Азер­
байджаном, некоторые из этих листков печатали сооб­
щения... с несуществующего фронта боевых действий
иранской армии против советских войск, а также вся­
кие другие инспирированные некоторыми заинтересо­
ванными иностранными кругами инсинуации.
Свежему человеку, недолго пробывшему в стране,
трудно разобраться в хитросплетении всех политиче­
ских интриг, распознать все узлы политической жиз­
ни. Характерно, что местные старожилы, знающие все
хитрости политической жизни, называя фамилию того
или иного крупного «деятеля», чаще всего прибавляют
к его характеристике: «этот работал на немцев», «это
английский человек», «этот последнее время часто
встречается с американцами» и т. д. И реже о комлибо говорят: «это иранский патриот». Трагическая
подробность страны, которую империалистические

310

захватчики столетиями приучили к положению пас­
сивной карты в нечистой политической игре. И ста­
новится понятно, почему представители опреде­
ленных заинтересованных держав настойчиво хотят
иметь своих советников и в армии, и в полиции, и в
жандармерии, и в финансовом, и в таможенном аппа­
ратах Ирана. И догадываешься, откуда дует тлетвор­
ный ветер клеветы и дискредитации, зловонно струя­
щийся со страниц реакционных газет по адресу па­
триотических, прогрессивных элементов Ирана.
Нам, советским людям, посетившим эту страну,
было особенно приятно отметить тот факт, что совет­
ская общественность здесь представлена совершенно
иначе. Мы можем гордиться тем, что в ряде крупных
городов Ирана нами организованы прекрасно оборудо­
ванные, укомплектованные высококвалифицированным
врачебным персоналом больницы для местного насе­
ления. Мы можем гордиться тем, что при практиче­
ском содействии работников БОКС Иранское общество
культурной связи с СССР организовало очень значи­
тельную для жизни иранского искусства выставку кар­
тин иранских художников. Оно же, это общество, про­
вело первый в истории иранской литературы конгресс
писателей, собравший все живые силы современной
литературы Ирана. Общество это, объединяя в своих
рядах честных и бескорыстных прогрессивных деяте­
лей, патриотов иранской культуры, изо дня в день
трудится над укреплением культурных связей между
Ираном и СССР, организует лекции об иранской и со­
ветской культуре, науке, литературе, лекции на все­
возможные темы, курсы по изучению русского языка...
В Иране знают и любят наших артистов и музыкан­
тов, многократно выступавших здесь с концертами.

311

В Иране любят смотреть советские кинофильмы.
В Иране большая тяга к советской книге.
С Тегераном связана трагическая страница в исто­
рии русской литературы. В этом городе больше столе­
тия тому назад чернь, поднятая агентами иностран­
цев, растерзала великого автора бессмертной комедии
«Горе от ума» Александра Сергеевича Грибоедова. Об
этом трагическом событии напоминает скромный брон­
зовый памятник мученически погибшему писателюдипломату, установленный в огромном парке советско­
го посольства.
Прямо против памятника, в том же парке, возвы­
шается знакомый по фотографии фасад здания совет­
ского посольства. Здесь в 1943 году, в разгар второй
мировой войны, происходили заседания Тегеранской
конференции. Об этом событии напоминают и улицы,
переименованные в честь руководителей делегаций
держав, участвовавших в конференции.
В дни нашего пребывания в Иране зародилась но­
вая партия — Демократическая партия Ирана. Рожде­
ние этой партии, создателем которой является нынеш­
ний премьер Кавам эс Салтане, прогрессивные круги
Ирана встретили настороженно. События последних
месяцев полностью оправдали эти опасения. Новая
партия встала на путь привлечения в свои ряды реак­
ционных элементов и инакомыслящих.
Встречи и беседы с разными людьми всех слоев об­
щества наглядно показали нам, что, вопреки проискам
политиканов всех мастей и рангов, среди думающих
представителей интеллигенции, а равно и среди про­
стых трудящихся людей растут и крепнут симпатии к
Советскому Союзу, тает лед подозрений, еще сущест­
вовавший как наследие прежней политики русского

312

империализма. Большинство иранцев и в их числе жи­
тели Тегерана, соприкоснувшиеся с бойцами советских
гарнизонов, стоявших в военные годы в стране, вспо­
минают о красноармейцах с теплотой и уважением.
Много рассказывают о самых различных проявле­
ниях лояльности наших бойцов и офицеров к местно­
му населению, о том, что они олицетворяли собой на­
чала культурности, корректности, порядка, чего, мол,
к сожалению, нельзя сказать о поведении солдат и
офицеров, носивших другую форму. Многочисленные
представители армянской части населения Тегерана
всеми силами стремятся получить разрешение пере­
ехать в пределы вновь обретенной родины — в Совет­
скую Армению. Профессура и студенты Тегеранского
университета стремятся пополнить круг своих науч­
ных знаний в научных институтах и вузах Советского
Союза. И по мере роста национального самосознания
растут и симпатии к стране, в которой впервые осу­
ществлены подлинное братство и трудовая дружба на­
родов.
РОЗЫ И ТЕРНИИ ШИРАЗА

Полета на юг мы ожидали с волнением. Ведь ко­
нечной точкой нашего маршрута был Шираз — город
поэзии, родина великих Саади и Хафиза. Был и еще
повод к волнению. Там, где нам предстояло побывать,
редко бывали советские люди. Там исстари была зона
«одного иностранного влияния». Англичане исстари
считали Шираз своей вотчиной.
Утром серебристый «Дуглас», ведомый американ­
скими летчиками, оторвался от тегеранского аэродрома.

313

Под крылом поплыли знакомые виды — унылая
серо-желтая пустыня. Чем дальше мы летели, тем кру­
че и круче возвышались сначала холмы, потом неболь­
шие горные цепи. Почти незаметно они переросли в
мощный, увенчанный летающими снегами хребет Кухр
Шотаран, отделяющий север Ирана от юга. Была бол­
танка. Рядом плыли острые, запушенные снегом чер­
ные клинья горных пиков. Было неуютно смотреть
вниз, на бесконечный хаос скал. Тегеранский зной
сменился пронизывающим холодом. Потом самолет от­
лого падал по горному склону, в сторону совсем без­
людной, плоской, как стол, и пыльно-желтой, как вер­
блюжий мех, пустыни, простирающейся по обе сторо­
ны большой реки Карун, вырывающейся из гор. Под
крылом уже лежала зона Англо-Иранской нефтяной
концессии, земля беспокойных арабских племен Хузистана. Присутствие нефти дало себя почувствовать
уже на подступах к Ахвазу. Этот унылый пыльный
город на берегу Каруна — столица Хузистанской провин­
ции и южная точка Трансиранской железной дороги.
В иллюминаторы самолета мы видели толстые, как
венозные жилы, трубы нефтепровода, торчащие к небу
заводские трубы, крекинговые батареи, длинные соста­
вы нефтяных цистерн на железнодорожных путях.
Короткая стоянка на ахвазском аэродроме. Наш само­
лет мгновенно наполнился удушающим зноем пусты­
ни. На аэродроме слышится гортанная арабская речь.
Число традиционных колониальных пробковых шле­
мов заметно увеличилось.
Перелет Ахваз — Абадан бросает самолет в пустыне
в пыльное облако бушующего самума. Хотя песок и
не проникает в герметически закупоренную кабину,
но вам кажется, что он забивается в ноздри, скрипит

314

на зубах. Сквозь желтую мглу внизу чуть брезжит
все расширяющаяся серебряная полоса русла Каруна,
какая-то пыльная зелень на берегу, желтые пески пу­
стыни. Потом полоса самума прошла, и мы вырвались
из нее прямо на дельту величественной реки ШатЭль-Араб, вобравшей в себя многоводие Тигра, Евфра­
та, Каруна. Мощные восходящие потоки горячего воз­
духа бешено бросают идущий на посадку самолет из
стороны в сторону. Под крылом, колыхаясь, как на
киноэкране, плывут леса финиковых пальм. Плывет
подернутая дымом панорама нефтеперерабатывающих
заводов Англо-Иранской нефтяной компании. Среди
зданий и труб бьет из земли огненный фонтан «веч­
ного огня». Сделав несколько кругов, самолет наце­
лился на посадочную площадку.
Итак, мы в Абадане. Здесь происходят драматиче­
ские события, сопровождающие забастовку рабочих
нефтяной компании. Из отрывочных разговоров на
аэродроме узнаем, что в городе произошла кровавая
бойня, стоившая жизни нескольким десяткам заба­
стовщиков, что имеются многие десятки раненых.
«Стихия» вторгнувшихся в город арабских банд была
совсем не слепая. Она разборчиво выбирала жертвы,
и в числе убитых оказались многие виднейшие рабо­
чие лидеры Абадана. До аэродрома, находящегося в
отдалении от города, долетают лишь отрывочные све­
дения о происходящих событиях. Здесь все буднично.
У линейки стоят рядом с иранскими жандармами тур­
ки в характерных головных уборах — маленьких гряз­
ных чалмах, оперенных столь же грязным накрахма­
ленным веером спереди. Они грубы со всеми пасса­
жирами, кроме тех, которые говорят по-английски.
Толкают пассажиров, спешащих на посадку, ругаются.
315

Здесь смешались фарси, арабский и английский язы­
ки. Английский — здесь непререкаемый, директивный.
Женщина возмущенно жалуется по-персидски: «Всем,
кому угодно, есть места, кроме нас, иранцев!» И в
глазах ее сверкают недобрые огоньки. Такой взгляд
должен бы обеспокоить вон этого коротконогого
джентльмена в трусах, обнаживших заросшие рыжей
шерстью икры. Но он энергично расталкивает толпу,
чтобы пройти к самолету. К чему ему заглядывать в
глаза туземной женщине? Ведь ее брат по крови, во­
оруженный английской винтовкой, так услужливо рас­
чищает путь!
Вылет из Абадана — как вздох облегчения. Но лю­
бопытство питается надеждой: на обратном пути по­
лагается ночевка в этом городе. Хоть краешком глаза
взглянем на плоды культуртрегерской деятельности
воротил компании.
Вылетали мы в пыльную бурю. Поднялся такой
сильный и такой знойный ветер, что нам, северянам,
казалось: вот-вот сгорит кожа на лицах. В клубящейся
пыли скрылись пальмы и крекинги. Болтаясь в пыль­
ном облаке, самолет судорожно пробивался сквозь пе­
лену мелкого песка. Наконец пыльное облако оказа­
лось внизу. Пассажиры, истекающие потом, с надеж­
дой поглядывают в иллюминатор. Кромка желтого
облака осталась позади. Перед нами слева опять раски­
нулась мертвая пустыня, а справа и под крылом —
столь же мертвое зеленое зеркало Персидского зали­
ва. На этом пустынном зеркале время от времени
возникают дымящие утюги нефтяных танкеров, без­
водные безлюдные островки. С юга наплывает серый,
как будто слепленный из окаменевшей пыли, порт
Бушир, последняя наша стоянка на пути в Шираз.
316

Идя на посадку, изрядно подкрепившийся виски
летчик не разглядел какой-то ров, и, раньше чем оста­
новиться перед пустым ангаром аэродрома, раскален­
ная крылатая рыба сделала несколько диких прыжков,
отчего мы все попадали бы, если бы предусмотритель­
но не были прикреплены к своим креслам крепкимц
поясами.
Пожалуй, Бушир — самое знойное место из тех,
где мне доводилось быть. На голой площади аэродро­
ма чувствуешь себя, как в духовке гигантской кухон­
ной плиты. Зной обжигает гортань и заставляет серд­
це бешено биться. Даже в тени пустого ангара нечем
дышать. Кругом песок, жалкий кустарник, жалкие
пыльные пальмы, за которыми брезжит зеленая вода
залива. Уныл пейзаж. Унылы одинокие постройки,
вырастающие над песком. Унылы одинокие фигуры
местных жителей, мелькающие между домами. Неда­
ром бывший шах Реза облюбовал это место как место
ссылки для своих политических врагов. В этот летний
полдень мы не могли бы представить себе, что через
несколько месяцев здесь разыграются скоротечные
боевые стычки между не особенно стойким гарнизоном
и мятежными племенами, сошедшими с гор.
От Бушира самолет, как по крутому подъему, ка­
рабкается ввысь, стараясь преодолеть горный хребет,
отделяющий прибрежную пустыню от котловины, в
которой разметались дома и сады Шираза. Снова ка­
менный хаос гор внизу. Снова болтанка. Снова ущелья
и долины. Наш «Дуглас» бросает тень то на скалы, то
на тесные крестьянские поля. Возникающие внизу
сады возвещают близкий конец утомительного полета.
Мы выходим из кабины навстречу приветственным
возгласам молодых друзей Советского Союза, приехав­
317

ших встретить северных гостей. Припасенные друже­
ским радушием утлые старенькие автомобили мчат
нас в Шираз — город роз и поэтов.
Наше пребывание в Ширазе совпало с двумя
примечательными явлениями. Город несколько дней
праздновал годовщину смерти местного мусульманско­
го святого, а молодая, только что начавшая существо­
вать организация друзей Советского Союза проводила
«гарден-парти» — серию вечеров-базаров, в целях сбо­
ра средств в фонд культурно-общественной работы.
В честь святого ежевечерне зажигались иллюмина­
ционные огни на главных улицах. В магазинах и лав­
ках, безвкусно разукрашенных коврами, зеркалами,
лубочными картинками довольно фривольного содер­
жания, продавались портреты усопшего имама, шли
непрерывные религиозные митинги и душеспаситель­
ные беседы. На вечерах «гарден-парти» выступали
местные артисты, музыканты, показывали художест­
венную самодеятельность. Сад был украшен ирански­
ми и советскими флагами и бумажными флажками,
изготовленными собственноручно энтузиастами совет­
ско-иранской дружбы.
Но и здесь пробивается живое дыхание жизни, су­
ществует все возрастающий интерес к нашей стране и
нашему народу. Ведь не случайно на вечер, где мы
делали сообщения о нашей культуре и литературе,
пришло несколько сот слушателей — почти вся интел­
лигенция города, тепло встретившая гостей. Мы еще
раз могли убедиться в том, что и здесь есть почва, на
которой могут произрасти семена дружбы между на­
шими народами и народами Ирана.
Следует отметить, что росткам дружбы приходится
пробиваться сквозь изрядную толщу камней преткно­

318

вения. Характерно, например, что в городе, отнюдь не
страдающем жилищным кризисом, организаторы мест­
ного отделения Иранского общества культурной связи
с СССР никак не могли снять помещения для работы
отделения. Под всякими предлогами домовладельцы
не без давления извне, несмотря на выгодные усло­
вия, отказывались заключать контракт.
Нам, участникам первого в истории иранской ли­
тературы национального конгресса писателей, хоте­
лось завершить свой контакт с современными писате­
лями паломничеством на могилы тех, чьи творения
прославили иранский народ во всех странах мира.
Ведь они в течение всех дней работы конгресса не­
зримо присутствовали в саду, где шли заседания.
Строфы их стихов звучали и с трибуны конгресса, и
на интимных наших встречах с поэтами и писателями
и в Тегеране, в Тавризе, в Ширазе.
Наше поклонение усыпальницам ширазских поэтов
началось вечером того дня, когда пыльный грузовик,
минуя кордоны, привез нас с развалин древнего Персеполиса в Шираз. Исфаганское шоссе из тесного
ущелья, как из каменных ворот, стекает в котловину
Шираза. У южного края ворот, на правом откосе,
стоят высокие темно-зеленые кипарисы и несколько
белых, утопающих в зелени домов. Там разместилось
убежище дервишей, а уступом ниже, в тени зеленой
листвы,— увенчанная кипарисами, как языками не­
меркнущего зеленого пламени, могила малоизвестно­
го в Европе ширазского поэта Кермани, который, по
преданию, был учителем Хафиза. На узенькой камен­
ной площадке, в зеленом шатре листвы, возвышается
простой могильный холм, скромно убранный цветами.
Над ним, в густеющей сумерками синеве душного

319

южного вечера, теплилась неугасимая лампада. Тихо
журча, сбегала по камням' вода. Звезды зажигались
над головой, и семья бедного перса, хранителя моги­
лы, совершала на краю площадки вечернюю трапезу.
Монотонно бренчали струны. Монотонно струилась
песня. А когда певец переводил дыхание, слышно
было, как булькает вода в кальяне старика хозяина.
И от песни, и от бедного могильного холма, и от не­
угасимой лампады, и от кипарисов и мерцающих над
ними звезд сошла на нас благодать вечной, неиссякае­
мой поэзии.
Ночью мы были в гостях у новых друзей: за горо­
дом, в С/аду, где тоже почти неслышно шуршала лист­
ва, падала водопадом прямо под ноги холодная горная
вода арыка, жаловались струны скрипки, рокотал бу­
бен и звучали молодые, как будто в эту ночь рожден­
ные газеллы Хафиза.
Утром мы совершили паломничество к могилам ве­
ликих.
На краю города, среди построенных «покоем» ко­
лоннад, среди ярких цветников под сводом легкого
мавзолея мы преклонили колени перед белокаменным
саркофагом, где покоится прах великого Хафиза. Хра­
нитель музея вынес огромный, переплетенный крас­
ным сафьяном том газелл Хафиза. По очереди мы со­
вершали традиционное «гадание» по книге. Наугад
открывали страницы, и наша провожатая госпожа Ма­
риам Фируз читала адресованные нашим желаниям
строки ширазского волшебника. Были мило смешные
совпадения. Были, как всегда бывает в поэзии, ответы,
как будто бы прямо нам адресованные из глубины ве­
ков. Одному из нас Хафиз ответил строками, которые
в дословном переводе звучат так: «Я шел для встречи
320

с тобой, преодолевая пустыни и высокие горы. Мы
разные с тобой по крови и разный у нас язык, но
сердцем мы близкие».
С гробницы Хафиза мы поехали к месту последне­
го отдохновения автора бессмертных поэм «Бустан» и
«Гюлистан», великого жизнелюба древности Саади. По
контрасту с пышностью усыпальницы Хафиза место
погребения Саади показалось нам убогим. В каменном
доме, осеняемом кронами огромных платанов, в тесной
полутемной комнате, за частой золоченой решеткой,
стоит надгробие поэта. Тесно. Темно. Сырость на сво­
де. В глубине усыпальницы, в нише, довольно не­
опрятный постамент с высеченными на нем письмена­
ми. Над ним в базарной раме плохой акварельный
портрет, изображающий молодого Саади. Как это бед­
но и ничтожно в сравнении с мировой роскошью по­
следнего пристанища его младшего брата Хафиза! Го­
ворят, что причина этого контраста — страстная любовь
одного из бывших министров просвещения к сти­
хам Хафиза. Это он позаботился о великолепии моги­
лы великого лирика. А на другого великого не хвати­
ло жара его сердца. Пишу это не в укор бывшему ми­
нистру, культурному человеку, страстному любителю
поэзии, а из естественной ревности почитателя, кото­
рому равно дороги и память Хафиза, и память
Саади.
Во дворике дома, где приютились останки Саади,
нас облепили девочки-нищенки, обязательная принад­
лежность пейзажа любого иранского города, и показа­
ли нам источник Саади. По скользким каменным сту­
пеням мы спустились в прохладную пещеру. Сквозь
нее били прозрачные воды горного потока. В пещере
толпились грязные, оборванные женщины, полощущие

И А. Сурков, т. 3

321

белье. В воде барахтДлСЯ какой-то Подросток. У него
под ногами копошились стаи странных бледных сле­
пых рыб. Стало сразу не по себе. Будто холодную,
скользкую мокрую плиту положили на сердце.
Таков Шираз, представший перед нашими глазами
в недолгие дни нашего пребывания. Шираз лежит во
многих сотнях километров южнее Тегерана. Здесь жи­
тели — чистокровные фарсы. Здесь ощутимо дыхание
великого прошлого этого, переживающего многовековый период национального упадка талантливого и
трудолюбивого народа. Ширазский городской быт по­
хож на тегеранский. Но здесь еще острее ощущается
сила феодальных пережитков. Здесь в шесть часов ве­
чера закрываются проезжие дороги. Вооруженные
винтовками не иранской марки разбойничьи кашкайские племена в ожидании более солидных «дел» тре­
нируются на ограблении транспортов с товарами и
пассажиров автобусов и легковых машин. Я видел в
городе представителей этого племени. Сильные, широ­
когрудые горцы, в легкой одежде, в характерных вой­
лочных шапочках, они не производят впечатления
разбойников. Но у них есть ханы. А у ханов есть хо­
зяева, которым выгодно, чтобы кашкайцы занимались
разбоем, а не скотоводством или земледелием. Дороги
в Ширазской округе охраняются жандармскими по­
стами. Их много. Но толку от них мало. Что могут
сделать четверо-пятеро не очень воинственно настро­
енных жандармов? В этих местах был такой случай,
когда предприимчивая банда, окруженная батальоном
регулярных солдат, сама устроила окружение пресле­
дователям и заставила их удирать в Шираз, побро­
сав оружие. Я не хочу сказать, что иранцы как сол­
даты плохи. Просто эти дети беспросветно закрепо­

322

щенных помещиками крестьян не очень отчетливо
представляют себе, во имя чего они должны лезть под
пули.
По пути в город от усыпальницы Саади мы зашли
в огромный сад поместья одного из богатейших мест­
ных феодалов Кавам эс Ширази. На благодатной зем­
ле, обильно орошаемой водой горного «источника Са­
ади», раскинулся фруктовый сад, где густо высажены
были апельсиновые и лимонные деревья. И, сопостав­
ляя этот полудикий запущенный сад с недавно виден­
ными мной колхозными цитрусовыми плантациями в
Западной Грузии, я со всей силой ощутил мертвящее
живую природу зло обветшавшего общественного
строя. На здешней благодатной почве, в здешнем кли­
мате могли бы при минимальной агрокультуре произ­
растать обильные плоды и злаки. Но яблоки здесь
мелки. Груши невкусны. Может произрастать велико­
лепный виноград, но здешняя лоза дает жалкий уро­
жай, и знаменитое ширазское вино — роскошь, доступ­
ная лишь нескольким десяткам местных магнатов.
И так во всем Иране. Феодализм, во всей своей не­
приглядности господствующий в иранской деревне,
сковывает плодоносящую силу земли. Недра Ирана
таят в себе неисчерпаемые минеральные богатства.
Но иностранный капитал душит местную промышлен­
ную инициативу, не дает ей встать на ноги.
Наш самолет плывет обратным курсом на Тегеран.
Перевалили горы. Пересекли пустыню. Глотнули рас­
каленного буширского воздуха. Под крылом мертвая
зеленая гладь Персидского залива. И не то пригрези­
лось, не то в самом деле показались внизу какие-то
серые челноки с белыми бурунами за кормой... Опять
крекинги и факел «вечного огня». Опять каруселящиѳ
И*

323

при виражах пальмовые рощи. Абадан. Собираемся в
город, на ночевку. И узнаем — ночевать будем в Теге­
ране. Принимаем на борт самолета делегацию цен­
трального комитета профсоюзов Ирана, возвращаю­
щуюся из безуспешной поездки в Абадан. Недоуме­
ваем по поводу непонятного изменения расписания.
Жалеем, что не удалось насладиться культурными
прелестями английского нефтяного протектората. Опа­
саемся, как перевалим через горы в полдень, в такую
жару, когда обычно самолеты не выпускают из аэро­
порта. Чем выше, тем непереноснее болтанка. Уже
большинство пассажиров заболело воздушной бо­
лезнью. Рядом со мной один из участников делегации.
Чтобы пересилить приступы воздушной болезни, он
разглядывает объемистую пачку фотографий. Смотрю
через плечо. Обезображенные трупы. Картины улич­
ных схваток. Больничные палаты. Раненые, забинто­
ванные люди. Бесстрастный глаз фотообъектива запе­
чатлел позорные итоги «стихийного» вторжения араб­
ских банд в рабочие кварталы Абадана. Кровь на
песке. Святая рабочая кровь. Дорого обходится тебе,
иранский народ, настойчивое попечительство нефтя­
ных магнатов!
Все когда-нибудь кончается. Кончилась, увы, не
бесследно для многих пассажиров, болтанка. Кончи­
лись горы, кончилась пустыня. Твердая земля под но­
гами. Тегеран.
А вечером мы узнали, что в этот день английские
крейсеры вошли в Шат-Эль-Араб. Так вот что за чел­
ноки маячили на зеленой глади залива! Вот почему
нам не удалось переночевать в Абадане!

324

ПЕРСИДСКИЙ КОВЕР
Иран — классическая страна ковроткачества. Отсю­
да драгоценное искусство ковроткачей распространи­
лось по миру — в Индию и Малую Азию, в Среднюю
Азию и в Европу.
Из поколения в поколение передавали безвестные
художники свое бесподобное мастерство. И дошло оно
до сего дня. Иран на каждом шагу напоминает при­
езжему человеку о том, что он находится в стране
ковра.
Вы идете по улице в час намаза и видите, как,
разостлав на пыльной мостовой маленький заношен­
ный коврик, правоверный мусульманин возносит мо­
литву своему глухому к человеческим скорбям боже­
ству.
В часы зноя вы идете по опустевшему тротуару и
видите, как в тени подворотни дремлет на пыльном
коврике изнемогший от многочасового галдежа старый
уличный разносчик.
В грязной кофейной южной части Тегерана вы ви­
дите курильщиков кальяна. Перед ними на невысоких
столиках, застланных коврами, стоят пузатые кальян­
ные приборы. В приборах пузырится вода. Дым по
змеевидным шлангам течет сквозь толстые мундштуки
в легкие курильщиков. И они сидят, зажмурившиеся,
оцепенелые.
Чем выше ступени социальной лестницы, тем ярче
и изощреннее ковры. Бродя по роскошным покоям
многочисленных городских и загородных шахских
дворцов, вы любуетесь рисунком великолепных ковров
тавризской, исфаганской, керманской, ширазской школ.
325

Взгляд ваш никак не может насытиться неистощимой
музыкой соцветий.
В многокилометровых лабиринтах знаменитых те­
геранских базаров, в Тавризе или Ширазе вы попа­
даете неизбежно в ковровый караван-сарай. Там, в су­
толоке бесконечного движения, вы видите штабеля
ковровых тюков, видите согнувшиеся над порванны­
ми, траченными молью коврами согбенные фигуры
ковровщиков-реставраторов, проворно работающих иг­
лами. Из этого караван-сарая — поездами, пароходами,
на грузовиках, на верблюжьих горбах, ишачьими
вьюками — партии ковров растекаются, а правильнее
было бы сказать: растекались по всему миру. В ны­
нешние, послевоенные времена плохи дела у торгов­
цев коврами. Туземный покупатель обеднел — ему не
до ковров. А обнищавшая в годы войны Европа не
торопится с заказами.
Ковроткачество — это сочетание
неистощимой
художнической фантазии с неиссякаемым трудолю­
бием.
Осматривая коллекцию ковров в тегеранском исто­
рико-археологическом музее, вы, пораженные, оста­
навливаетесь перед небольшим, чуть больше квадрат­
ного метра, ковром, испещренным сложнейшим орна­
ментом. Вглядываясь в орнамент, вы различаете, что он
весь состоит из замысловатой вязи арабского алфа­
вита. В орнамент ковра вотканы все — от первой до
последней — суры Корана. Сколько лет слеп над этим
ковром мастер, вплетая немеющими от быстрых дви­
жений пальцами миллионы разноцветных ворсинок в
нитяную основу? Литера за литерой запечатлел он
слова заповедей жестокого мусульманского благоче­
стия. Хватило ли на этот труд одной человеческой
326

жизни, или, по обету, сын продолжил работу ослепше­
го отца?
В Тавризе нам показывали чудесную книгу. Эта
книга лежала на полу склада в виде толстой кипы ги­
гантских ковров. Двое рабочих листали страницы этой
исполинской книги, и мы стояли в благоговейном мол­
чании, зачарованные игрой красок и изощренностью
рисунка.
Потом, с небес поэзии, мы низринулись в черный
колодец беспросветной, страшной человеческой беды и
нужды. Нас привели осматривать ковровую мануфак­
туру.
Любители ковров, знатоки и коллекционеры вряд
ли представляют себе, в какой юдоли нужды и чело­
веческого страдания рождается ласкающий их взгляд
редкостный ковер.
Распахнулась дверь, и мы вошли в тесное, душное,
полутемное помещение мастерской. Как паутина, раз­
вешанная гигантскими пауками, висит на многочи­
сленных вертикальных станках пыльная нитяная ос­
нова рождающихся ковров. Сверху, на основе, висят
пузатые мотки разноцветной шерстяной пряжи. Внизу,
на грязных досках, в уровень с кромкой вытканного
ковра, сидят ковроткачи. Малые дети — мальчики и де­
вочки — по-трое, по-четверо и по-пятеро, в зависи­
мости от ширины ковра. Самые маленькие — года по
четыре, по пять. Они научились вплетать шерстяную
нить в основу и прибивать ее железной лапкой-набой­
кой раньше, чем научились чисто говорить. Их ма­
ленькие пальчики неутомимо бегают по основе, и
под ними рождается хитрый ковровый узПр. Среди этих
худеньких, с лихорадочно блестящими глазами, оде­
тых в рубище малюток один взрослый — отец или

327

мать. Он, как дирижер в оркестре, управляет симфо­
нией цвета и рисунка. С рассвета дотемна, изо дня в
день, ни на минуту не сходя с рабочего места (скуд­
ный обед съедается здесь же), заняты эти малютки
своим хлопотливым, воробьиным трудом.
Бесконечно сложен и тонок рисунок ковра. До
боли напрягается зрение. Разъедающая легкие незри­
мая глазу шерстяная пыль наполняет помещение. Не
перевести дух. Не задремать. Недремно око хозяина
мануфактуры. Бегают, бегают по основе маленькие
грязные пальцы. Изо дня в день шерстяная пыль раз­
рушает неокрепшие ребячьи легкие и вечное напряже­
ние убивает ребячье зрение. Ковроткацкие мануфак­
туры — это фабрики смерти. Многие ли из этих малю­
ток доживут до совершеннолетия? Многим ли из них
посчастливится не сгореть от туберкулеза, не попол­
нить армию слепых нищих на улицах и базарах? По­
чти все девушки-ковроткачихи, если они и дорастут
до совершеннолетия, обречены на бесплодие. И все
это — детство, юность, будущее — отдается жирному
хозяину мануфактуры за гроши, не обеспечивающие
даже полуголодного существования. Вот эта семья*—
отец и пятеро детей — за двенадцатичасовой рабочий
день получает пять туманов. А коробка средних папи­
рос на базаре стоит один туман. Что можно сделать
на такой заработок?
Вы выходите из мастерской в звенящий зной тавризской улицы, и взгляд ваш уже не будет больше
бездумно радоваться соцветию красок и узоров на са­
мых редкостных персидских коврах. Сквозь узоры на
вас будут смотреть скорбные черные глаза обреченных
маленьких ковроткачей.

328

ПОРЫВ

В

БУДУЩЕЕ

Этот маршрут наших поездок по Ирану глубже
всего врезался в мою память.
С первых же шагов, когда мы ступили на землю
Иранского Азербайджана, мы почувствовали резкую
разницу в политическом и бытовом климате этой зем­
ли в сравнении с остальными областями Ирана.
Внешне Тавриз во многом напоминает Тегеран,
только он меньше и не такой шумный, как иранская
столица. На тавризских улицах нет того ошеломитель­
ного гама и сутолоки, какие выводят из равновесия при­
езжих людей. Нет здесь режущих глаз контрастов
изнурительной бедноты и бесстыдно обнаженного бо­
гатства. Нет недоступного большинству пестрого тор­
гового изобилия. Все здесь проще, ровнее, скромнее —
и деловитая жизнь улицы, и движение транспорта, и
самый характер города.
История Тавриза уходит в седую древность. За
свою многовековую жизнь он переживал и головокру­
жительные взлеты, становясь столицей Ирана, и столь
же головокружительные падения в полное опустоше­
ние и ничтожество. Войска многих завоевателей жгли
и разрушали его. Возвышающиеся на высоком холме в
самом центре города древние крепостные стены стоят
как напоминание о былых битвах, осадах, капиту­
ляциях.
С высоты этих развалин город как на ладони.
У самого подножия холма, вдоль довольно широкой
главной улицы, построились по обеим сторонам двухи трехэтажные дома провинциальной европейской ар­
хитектуры. От центра, как и во всех старых городах
Востока, разбегаются во все концы узенькие кривые

329

улочки. Они густо застроены серыми, как пыль пу­
стыни, одноэтажными домиками, отгороженными от
мира высокими глинобитными заборами — дувалами.
Можно часами ходить по этим закоулкам и видеть
только эти заборы, плотно закрытые калитки и воро­
та, да редких пешеходов — женщин, до глаз закрытых
чадрами, грязных босоногих ребятишек, медлительно
шествующих арбакешей или крестьян, подгоняющих
двух-трех осликов, несущих к городскому майдану тя­
желые вьюки. Улочки здесь так узки, что, разминуясь,
ослики трутся боками о шершавые стены дувалов. Все
это так же выглядело, наверное, и пятьдесят, и сто, и
пятьсот лет тому назад. Кажется, что здесь, как и
всюду в феодальных государствах Востока, жизнь
остановилась в своем течении, покрылась ряской уби­
вающего историческое движение фатализма.
Но не верьте этой дремотной неподвижности. Под
ее обманчивой внешностью началось движение новых
сил, новых устремлений.
Вот со скрипом раскрылась калитка в ближнем
дувале. На улицу, вскинув за плечо винтовку, вышел
молодой азербайджанец. На голове у него защитного
цвета пилотка, выгоревшая на солнце. На груди, на
пыльной гимнастерке, поблескивает значок, который
вы еще не раз увидите в этом городе. Это значок
фидаев — участников национально-освободительного
движения. В этом солдате свободы, как и в тысячах
его товарищей и сверстников, олицетворен новый Тавриз, новый Южный Азербайджан, охваченный страст­
ным порывом к новой свободной жизни.
Посмотрите — какая твердая, исполненная достоинст­
ва и силы поступь у этого юноши! Как высоко он несет
свою, будто из бронзы изваянную курчавую голову!
330

Мы следуем за молодым фидаем. Вот он вышел
из лабиринта узких закоулков на широкую пыль­
ную площадь, по соседству с которой в сквере, как
знак исторических перемен, возвышается памятник
герою освободительной борьбы азербайджанцев Саттар-хану.
На площади копошатся десятки погонщиков ослов,
сгружая щебень, предназначенный для устройства
мостовой. Фидай на минуту остановился, по-хозяйски
серьезно окинул взглядом эту рабочую суматоху,
перекинулся двумя-тремя словами с каменщиками,
трамбующими новую мостовую, и пошел дальше, по
главной улице, по пути купив у разносчика свежую
газету.
С винтовкой за плечом' и с газетой в руке, он был
олицетворением нынешнего Азербайджана. Ведь еще
год-полтора тому назад он, наверное, не умел читать,
потому что девяносто девять процентов шестимилли­
онного населения этой страны были неграмотны и не
знали даже слова «политика». Еще совсем недавно он
за версту обходил шахского сарбаза или полицейско­
го, которым ружье, темнота и бесправие народа дава­
ли неограниченную власть над жизнью и смертью
людей.
Совсем недавно здесь, в юдоли феодального и на­
ционального гнета, развернулось народно-демократи­
ческое национально-освободительное движение. Всего
полгода в Южном Азербайджане просуществовало
местное народное правительство, недавно самораспу­
стившееся, согласно договора с центральными иран­
скими властями. Но следы нового, успевшего пустить
корни в народе, приметно видны и поныне в жизни
страны, в жизни ее столицы Тавриза.
331

Тавриз при Реза-шахе был низведен до предельной
степени упадка. Центр смотрел на Южный Азербай­
джан как на колонию. Лишь бы побольше ограбить
налогами и поборами — таков был главный принцип
отношения центральной власти к местному насе­
лению.
Вдохновленные примером вышестоящих властей,
состязались в поголовном ограблении населения взя­
точники-чиновники, мздоимцы из жандармерии и по­
лиции. Донага раздевали феодалы-помещики и цер­
ковники, которым принадлежали все плодородные зем­
ли. Чтобы можно было грабить безнаказанно, народ
держали в темноте и невежестве. До прошлого года
не существовало здесь ни одной школы, в которой бы
преподавание шло на азербайджанском языке.
Все государственные чиновники обязаны были в
общении с населением прибегать только к государ­
ственному языку фарси, непонятному для подавляю­
щего числа азербайджанцев. Только на фарси велась
переписка в городском и сельском государственном
аппарате. Все самобытное, национальное преследова­
лось и истреблялось беспощадно.
Сильный, умный, трудолюбивый народ, под гнетом
многовековой колониальной эксплуатации, был низве­
ден на положение рабов государства, церкви, поме­
щиков.
Но под тяжелым прессом колониального угнетения
на протяжении веков взрывались восстания выведен­
ного из терпения народа. Последнее такое восстание,
как отзвук русской революции 1905 года, возглавлен­
ное Саттар-ханом, было подавлено с величайшей же­
стокостью, и вождь восстания был казнен шахским
правительством.
332

Живой огонь народного стремления к лучшей ЖИЗ­
НИ вспыхнул ярко и победоносно после окончания
второй мировой войны, когда молодая Демократиче­
ская партия позвала народные массы на борьбу за
свободу, за человеческие права. Двести тысяч азер­
байджанцев встали в ряды фидаев-партизан. Весь на­
род поддержал отважных. Весенний ветер националь­
ного возрождения и социального раскрепощения осве­
жил застоявшуюся атмосферу народной жизни.
В Тавризе мне привелось беседовать с Мир Джа­
фаром Пешевари, председателем Демократической
партии Иранского Азербайджана, главой бывшего на­
родного правительства.
Многое повидал на своем веку профессионального
революционера этот замечательный человек, предан­
ный сын азербайджанского народа. Со всем пылом
молодости участвовал он в гилянской революции.
Многие годы боролся с реакцией талантливым пером
публициста. Долго томился в мрачных казематах шах­
ских тюрем.
И вот сейчас этот уже не молодой, до срока посе­
девший человек, не досыпая ночей, пересиливая уста­
лость, с молодой энергией организует прогрессивные
силы родного народа на борьбу за свободную жизнь,
за человеческие условия существования. Ни физиче­
ская усталость, ни крайнее напряжение, ни мрачные
сюрпризы, преподносимые центральным правитель­
ством, не могут потушить его неиссякаемую организа­
торскую энергию.
Мы сидим в скромном рабочем кабинете Пешева­
ри. Несмотря на сквозняк, гуляющий в комнате, ду­
хота изнуряет. Мой собеседник, прихлебывая из запо­
тевшего стакана холодную воду, стараясь быть точ333

ным в выражениях, ГЙХИМ голосом медленно говорит
по-русски:
— Наша демократия еще очень молода. Но зерно
добрых желаний упало на плодородную почву. Весь
народ Южного Азербайджана за нас, потому что /ло­
зунги наши — народные.
Нам трудно. Реакционеры, из центра и местные,
делают все, чтобы нам помешать. Мы еще не многое
успели сделать. Но то, что мы уже сделали, указы­
вает, как много можно сделать завтра.
Реакция хотела убить в нашем народе чувство на­
ционального самосознания. Но мы знали, что народ
духовно не сломлен, и смело позвали его на борьбу
за свои права. И он пошел за нами. Все — и рабочие,
и крестьяне, и ремесленники, и купцы, и промышлен­
ники, и духовные, в чьих жилах текла здоровая кровь
народа. Нас обливают клеветой, распускают про нас
басни и небылицы. А мы действуем на виду у всего
мира — посмотрите, что мы делаем и что мы сделали!
Мы не хотим раскалывать иранское государство, но
мы не хотим и дальше жить рабами. Мы еще мало
сделали, но то, что нами сделано,—на виду у народа,
все это сделано для народа, во имя народа. И этого
никто не посмеет оспорить.
Мы провели земельную реформу. Миллионы кре­
стьян получили землю за счет незаконно расхищенно­
го в прошлом государственного фонда. Мы не отняли
землю у помещиков, но мы законом оградили кре­
стьян-арендаторов от хищнической алчности землевла­
дельцев. Четыре пятых урожая крестьянин будет сни­
мать для себя.
Мы дали крестьянам землю и сказали ему; что
землю эту ему придется защищать, если на нее кто

Г

334

посягнет. И мы знаем, что миллионы тружеников не
останутся равнодушными, если кто-либо позарится на
их поле, на их урожай. В этом наша сила.
Дать землю крестьянам — это очень много, но это
не все. Надо оградить труд народа от хищников из­
вне. Вы были в Тегеране. Вы своими глазами видели
изобилие и нищету. Иностранный капитал душит
местную промышленность, местную торговлю своими
дешевыми товарами. Он сосет соки из народа. Деше­
визна его товаров обходится народу очень дорого. Мы
знаем, что иранская промышленность молодая и не
сильная. У нас, в Тавризе, например, всего двена­
дцать небольших фабрик и заводов. Мы понимали, что
без государственной поддержки наша промышленность
будет задавлена иностранными конкурентами. И когда
существовало наше правительство, мы сразу же поза­
ботились о том, чтобы оградить нашу промышленную
и торговую жизнь от посягательств иностранных
акул. Мы защищали и защищаем наш молодой рынок
от затопления его иностранным бросовым экспортом,
преследующим и цели наживы, и особые экономиче­
ские и политические цели. Пусть в Тавризе лавки не
ломятся от фальшивого импортного изобилия. Зато у
нас нет безработицы. Промышленность медленно, но
верно идет в гору. Благодаря ряду принятых бывшим
правительством мер мы избежали инфляции и наши
финансы крепнут. Тысячи азербайджанцев, прогнан­
ных в недавнем прошлом безработицей в центральные
области Ирана, возвращаются на родину. И мы на­
деемся, что дома для них найдется работа и кусок
хлеба.
Вот главные реформы, которые мы вызвали к жиз­
ни. Но, чтобы хорошо развивалась экономика и росло

335

народное богатство, надо дать народу политические
права и культуру. Это мы знаем по опыту вашей
страны. У нас был свой меджлис — национальный
парламент, избранный подлинно народным демократи­
ческим голосованием. Теперь у нас есть энджуменЛгде
заседают подлинные представители народа, а не про­
фессиональные политиканы. Народ уже почувствовал
вкус к политике. Почувствовал себя хозяином своей
судьбы. Это пришлось ему по нраву. И в этом тоже
наша сила.
За очень короткое время существования нашей ав­
тономии нам удалось стронуть с мертвой точки дело
культурного возрождения народа. Вы знаете, что еще
недавно лишь один из ста азербайджанцев был гра­
мотным. Так дальше продолжаться не могло. Как
ни трудно нам было верстать напряженный бюджет
молодой демократии, его культурные статьи мы не
резали. У нас уже есть первый в истории Южного
Азербайджана университет. Триста студентов при­
нято на его факультеты. Университет будет готовить
для народа его интеллигенцию — врачей, учителей
средней школы,
ученых специалистов сельского
хозяйства. Уже строится новый университетский го­
родок.
В Тегеране сейчас нет ни одного театра. А у нас
уже существует государственный театр, в котором ра­
стут молодые таланты из народа. Организована госу­
дарственная филармония. Открыт государственный
музей изобразительных искусств. Строится здание на­
родного музея. Молодые литераторы организовались в
союзе писателей. Вот первые результаты выполнения
большой культурной программы, разработанной быв­
шим правительством.
336

Как бы нам ни было трудно, наша партия с пер­
вых же шагов старалась делать все для того, чтобы
скорее вырвать народ из темноты, невежества и раб­
ской забитости.
Двенадцать миллионов туманов будет израсходова­
но в тысяча девятьсот сорок шестом году на школы.
Все приходится начинать с азов. И методику разраба­
тывать, и учебники на азербайджанском языке состав­
лять, и учителей готовить.
Большое внимание уделяется здравоохранению.
Еще недавно на весь Южный Азербайджан было всего
две больницы. А сейчас только в Тавризе есть три боль­
ницы и один военный госпиталь на триста коек. Ряд
больниц по тридцать — пятьдесят коек организован в
провинции. Идет систематическая борьба с трахомой,
малярией, туберкулезом, венерическими болезнями.
Это, конечно, только первые шаги народной демо­
кратии. Конечно, это не так много. Но это доброе на­
чало. И оно показывает, как много можно сделать для
народа в условиях подлинной творческой демократии,
когда народ проснулся и захотел жить по-новому.
Наша партия молода. Но в ее рядах состоит уже
двести тысяч человек. И мы чувствуем поддержку
всего народа. Мы сильны и горды этой поддержкой.
Беседуя с Мир Джафаром Пешевари, вслушиваясь
в его насыщенную фактами, совершенно лишенную
риторических эффектов речь, я чувствовал, что народ
в своем порыве к новому вынес на гребень своих же­
ланий людей умных, наделенных талантом политиков
и государственных строителей и облек их всей силой
своего доверия.
После этой беседы я побывал в университете и фи­
лармонии, прослушал репетицию «Аршин мал алан» в
937

молодом государственном театре, вместе с моими
друзьями Верой Инбер и азербайджанским литерату­
роведом Мамед Арифом беседовал с писателями и (по­
сетил только что открывшийся музей изобразительных
искусств. Я беседовал с купцами и промышленника­
ми, профессурой университета и учителями, своими
глазами видел широкий фронт стройки, развернув­
шейся в Тавризе.
И все это показало мне, что ни тени хвастовства
не было в том, что говорил Мир Джафар Пешевари.
К тому, что он сказал, можно было прибавить многое,
существующее в жизни, но им не упомянутое, и ниче­
го нельзя было убавить. Настоящий революционерстроитель, он не стремился выдавать желаемое за су­
щее и не отводил взгляда от трудностей, стоящих на
пути его родного народа в новую жизнь.
А трудности эти оказались неизмеримо больше и
трагичнее, чем мог предполагать мой собеседник, да и
всякий человек, видевший строительство нового в
Южном Азербайджане.
Большие успехи, одержанные в Иранском Азер­
байджане в условиях новых демократических форм
жизни, серьезно беспокоили иранских реакционеров.
Они видели в том, что там происходит, опасный прель­
стительный пример для трудового люда других об­
ластей Ирана, тем более что в Иранском Курдистане
пример соседей-азербайджанцев уже привел к боль­
шим изменениям в жизни этого воинственного, свобо­
долюбивого и не желающего мириться с националь­
ным порабощением народа.
Не менее отечественных реакционеров были обес­
покоены успехами народной демократии в Иранском
Азербайджане империалистические хозяева этих реак­
338

ционеров, сердца которых, особенно в первые йоСлевоенныѳ годы, были полны страха перед распростра­
нением революционного опыта советских народов на
другие страны и все расширяющимся национальноосвободительным движением в колониях.
В общем, случилось так, что на смену неустойчивой
либерализации внутренней политики, под явным давле­
нием извне, знаменуя собой фактическое начало холод­
ной войны, пришла черная реакционная политика силы.
Войска центрального правительства врасплох во­
рвались в Азербайджан и Курдистан. Заговорила
артиллерия, загремели винтовочные залпы и злые пуле­
метные очереди. Запылали селения. Поднялись висе­
лицы. И в крови было утоплено то, что с такой лю­
бовью и патриотическим пылом создавали мужествен­
ные патриоты для своего обездоленного народа.
Откатом во мрак своего подневольного прошлого,
десятками тысяч жизней повешенных, расстрелянных,
замученных, погибших в схватках с правительствен­
ными войсками своих отважных сынов, заплатил на­
род за недолгие дни своей казавшейся явью смелой
надежды, своего порыва в будущее. Ту же цену за­
платили и соседи азербайджанцев — курды.
Через несколько месяцев после этой народной тра­
гедии я узнал, что мой собеседник Мир Джафар Пешевари, вынужденный уйти в эмиграцию, погиб в ав­
томобильной катастрофе. Как личную боль я принял
это известие. И до сих пор, каждый раз, когда я вспо­
минаю дни нашей иранской поездки, мне слышится
тихий, всеми своими интонациями внушающий дове­
рие голос этого человека, и я вижу его излучающие
ум, чуть подернутые дымкой усталости глаза. И мне
не хочется верить в то, что его уже нет в живых, что

339

fice, ó чем мы с ним беседовали, утонуло fi Крови, Кто
в те дни, когда мы с ним беседовали, опасность была
ближе, чем предполагал этот очень дальновидный и
не склонный к иллюзиям и самообольщениям человек.
И, вспоминая Мир Джафара Пешевари, я невольно
восстанавливаю в моей памяти образ другого по-на­
стоящему большого человека, которого в ту же траги­
ческую осень вырвал из жизни кровавый ураган ре­
акции.
Когда мы летели из Тегерана в Тавриз, моим со­
седом в самолете оказался неизвестный мне человек
заурядной наружности, небрежно одетый в поношен­
ный штатский костюм. Все в этом человеке казалось
обыкновенным и будничным, кроме его глаз.
После взлета с тегеранского аэродрома мой сосед
спросил меня, не очень уверенно строя русскую фра­
зу, не мы ли те писатели, которые гостят в Иране и
были на конгрессе иранских писателей.
Повернувшись к соседу, я взглянул ему в глаза, в
глубине которых мерцала искорка доброжелательно­
сти, и сразу почувствовал, что это не рядовой человек,
несмотря на его заурядную внешность и одежду.
Мы разговорились и пробеседовали весь долгий
путь от Тегерана до Тавриза. Мой собеседник, муже­
ственно борясь с нетвердым знанием русского языка,
сказал мне, что он, Кази Мехмед, духовный и полити­
ческий глава Северного Курдистана. В беседе я узнал,
что он многое знает о моей родине, не только слышал
о Ленине, но и читал многие его работы. Как бы
предваряя мою будущую беседу с Пешевари, он гово­
рил мне добрые слова о новшествах в Иранском Азер­
байджане. С подлинным увлечением рассказывал о
том, какой воинственный, гордый и свободолюбивый
340

йарод курды, кай они їяйїєЛо йережийаіот Многойековое порабощение их расчлененной родины турками,
арабами, персами. Не скрывая ненависти к иранским
реакционерам, способным на любое лицемерие и ко­
варство, он говорил, что хотя курды и числятся под­
данными шаха, но они уже многие годы не пускают
на свою землю правительственных чиновников и шах­
ских солдат. Восхищался нашей Красной Армией, ее
силой, ее преданностью родине, ее славной победой
над гитлеровской Германией, не без чувства удовле­
творения сообщил, что удалось, опираясь на опыт
Красной конницы, создать первый курдский регуляр­
ный конный полк. Мечтал о том, что, может быть, его
соотечественникам удастся получить танки, и тогда
им никакая реакция, никакие империалисты не бу­
дут страшны. И очень много говорил о том, что раз­
ные писаки разнесли по миру легенды о курдах как
воинственных бездельниках и разбойниках, а на са­
мом деле это очень трудолюбивый народ, который хо­
чет жить в мире с соседями и никого не обижать, но
ему мешают так жить.
Он приглашал меня в Мехабад, обещая повозить
по стране и показать такое, чего никому из европей­
цев курды не показывают. Он сказал к слову, что ино­
странным писакам из капиталистических стран курды
не верят, считая их клеветниками и шпионами, и путь
им в Курдистан закрыт. Однажды, сказал Кази Мех­
мед, один английский писака тайком проник в нашу
страну. Это был неосторожный поступок. Писака этот
похоронен на тавризском кладбище.
Пока мы разговаривали, самолет сел в Тавризе,
Кази Мехмед распрощался с нами, взяв с меня слово,
что я приеду в Мехабад.
341

А потом я с горечью узнал, что шахские войска
вероломно вторглись в Северный Курдистан. Поль­
зуясь неожиданностью нападения, подавили сопротив­
ление населения, захватили Кази Мехмеда и его бра­
тьев, и этот гордый человек и пламенный патриот был
приговорен «за государственную измену» к смертной
казни через повешенье на рассвете. Несколько меся­
цев Кази Мехмед томился в тюрьме, ежедневно на
рассвете ожидая приведения приговора в исполнение.
Вдоволь насладившись своей безжалостной игрой с
опасным пленником, его повесили на рассвете одного
из дней, ставшего последним для него, но не для на­
родной свободы, за которую он отдал свою жизнь.
Покинув Иранский Азербайджан, я унес теплое
чувство к народу, попытавшемуся найти свою дорогу
в истории и не сумевшему удержать в руках первые
плоды обретенной свободы.
И как песня, звучат моему сердцу имена тех дерз­
ких, умных и смелых людей, которые не боятся пойти
против ветра, против течения и уверенностью своей в
правоте революционного дела разбудят к историческо­
му действию энергию миллионов.
Пусть восторжествовала реакция. Пусть ей удалось
затормозить на малом участке великой битвы народов
за свое будущее неумолимый ход истории. Ничто не
пропадает. Сильный корень, как бы его ни пытались
затоптать каблуками, в урочный час пробьет толщу
глины и вырвет молодую зелень навстречу солнцу.
Мы знаем, что для нас вслед за 1905 годом при­
шел 1917-й. Почему же этому не повториться в дру­
гих местах?
1946

МОЛОДАЯ РУМЫНИЯ

ДОРОГА НА БРАШОВ
Отполированная шинами асфальтовая автомаги­
страль убегает вдаль от весенних, залитых солнцем
окраин Бухареста. Справа и слева от магистрали на
широкой равнине хутора и деревни. На полях волы
и лошади тянут тяжелые плуги пахарей. Весенние
разбухшие почки на придорожных деревьях и кустар­
никах лопаются и пробрызгивают зеленой молодой
листвой. Ветер, обтекающий быстро несущуюся на се­
вер машину, насыщен запахами весны.
Перед Плоешти местность начинает бугриться. Бы­
стро промелькнула панорама нефтяного города. Гро­
мады крекинг-заводов. Лес вышек на равнине и не­
дальних холмах. За Кымпиней равнинный пейзаж
сменяют горные ландшафты. По извилистым серпан­
тинам крутых подъемов дорога взбегает вверх. На
смену оголенным лиственным лесам встают на горных
склонах сосняк и ельник. Солнце на небе такое же,
как там, на равнине,— весеннее, жаркое. А вокруг все

343

чаще и чаще появляются белые снеговые заплаты.
Промелькнули узкие извилистые улочки горного ку­
рорта Синайя. Здесь в недавнем прошлом в красивых
виллах, прилепившихся к горным склонам, отсижива­
лись летом от бухарестской жары богачи — бояре, бан­
киры, промышленники, удачливые купцы. Здесь была
резиденция бывших королей. Молодая жизнь Румы­
нии выдворила вчерашних хозяев Синайи во главе с
последним королем из насиженных гнезд. На заборах
садиков, окружающих виллы, мелькают таблички с
обозначением названий домов отдыха и санаториев
для рабочих, для служащих, для писателей, для уче­
ных, для артистов. По улицам хлопотливо снуют шту­
катуры, маляры, водопроводчики. Синайя ремонти­
руется, прихорашивается, готовясь к открытию ку­
рортного сезона, к встрече новых хозяев.
У Предяла, на высоком горном перевале, мы въез­
жаем в позднюю зиму. Снег ослепительно блестит на
склонах гор. Обтекающими ледяными сосульками
украшены длинные составы нагруженных лесом желез­
нодорожных платформ. Загорелые лыжники проходят
по обочинам шоссе. От Предяла бесконечными витка­
ми сбегающих вниз серпантинов шоссе падает в весен­
нюю долину, где, как на дне огромной каменной чаши,
раскинулся большой промышленный город Брашов —
цель нашего путешествия.
Поколесив по извилистым улицам города, наша ма­
шина въезжает в широкие ворота брашовского трак­
торного завода. В скромном директорском кабинете
мы знакомимся с нынешним директором завода Ионом
Триандофиреску. Он ведет нас в цехи, по пути рас­
сказывая историю возникновения первого румынского
тракторного завода.
344

История эта не сложна, но в ней отражена борьба
старого с новым, в которой рождается будущий со­
циализм в этой стране.
Завод был основан в 1928 году для производства
самолетов. Сначала это было частное предприятие.
Потом перешло в руки государства. В 1944 году за­
вод был разбит американскими бомбардировщиками.
Остатки оборудования в спешке эвакуации рассовали
по всей стране. Опустели полуразбитые корпуса. Раз­
брелись потерявшие работу рабочие.
Советская Армия, освободив Румынию от фашист­
ского гнета, помогла вдохнуть жизнь в мертвый за­
вод. Еще гремели бои на улицах Будапешта, а в то­
варных вагонах, выделенных советским командова­
нием, уже прибывало и разгружалось на заводских
дворах уцелевшее оборудование. Тогда же, в 1945 го­
ду, возникла мысль о создании румынского трактора.
Реакция, которая была сильна еще и в стране и в
правительстве, сделала все, чтобы помешать созданию
тракторного первенца. Был выдвинут благовидный
предлог — передать оборудование завода в счет репа­
раций СССР. Было выдумано и еще много благовид­
ных и неблаговидных предлогов. Только организован­
ность и сплоченность рабочего коллектива, поддержан­
ная коммунистами, помогли преодолеть саботаж и
добиться осуществления цели.
Тракторный завод родился. Рабочие не жалели сил
на то, чтобы дать жизнь своему детищу. На развали­
нах старых цехов поднялись новые. В новых цехах
стройными рядами выстроились станки. В проектном
бюро родился нынешний тип трактора. Советский
Союз помог сырьем.
Год ушел на оборудование и освоение, и в памят­

345

ный декабрьский день 1947 года два первых трактора
под восторженный гул голосов строителей своим хо­
дом вышли из ворот сборочного цеха на заводской
двор. Один из этих тракторов, который рабочие лю­
бовно назвали «Степкой», был вписан в инвентарную
книгу внутризаводского транспорта и сейчас стоит на
заводе как воспоминание о первой трудовой радости.
Через десять месяцев был сдан тысячный трактор, а
к концу марта 1949 года завод дал сельскому хозяйству
страны тысячу семьсот стальных коней. На радость
друзьям, назло врагам брашовские тракторостроители
настояли на своем. Отечественный трактор встал в
строй борьбы на обновление и омоложение страны.
Приезжал на завод заокеанский гость, некий ми­
стер Этридж. Ходил, нюхал, скептически поджимал гу­
бы, говорил, что не выйдет эта рабочая затея. Пред­
лагал американские тракторы. Его выслушали вежли­
во. Вежливо отказались от «благородной помощи».
Еще упорнее стали работать. А когда добились своего,
когда встал в строй тысячный трактор, из Америки
пришла поздравительная телеграмма. Но, кроме позд­
равительной телеграммы, заводу были посланы серди­
тые телеграммы шведским и швейцарским поставщи­
кам подшипников. Эти поставщики, послушные хозяй­
скому окрику из-за океана, аннулировали принятые
заказы. Вот и сейчас в сборочном цехе мертвым грузом
стоят больше ста тракторов, выпуск которых задер­
живается из-за отсутствия подшипников.
Телеграмма с поздравлением оказалась поцелуем
Иуды. Об этом знает пе только директор Триандофиреску. Об этом знают все рабочие завода. И, проходя
мимо недособранных тракторов, они не стесняются в
выражениях по адресу заокеанских «благодателей».

346

Все ново и молодо на этом молодом заводе. Молод
их трактор. Молоды рабочие, которые его создали. Мо­
лод и их директор, вчерашний рабочий-литейщик,
проработавший тринадцать лет в заводской литейной,
настойчивый, пытливый, во все детали влезающий,
коммунист, закаленный подпольной работой и борь­
бой. Ему трудно. Нет хозяйственно-административного
опыта. Трудно коллективу, для которого строительство
тракторов дело новое. Не вывелись еще в заводоуправ­
лении и цехах саботажники. Но молодому директору
есть на кого опереться. Из четырех тысяч шестисот
рабочих завода свыше двух тысяч — члены партии, за
ними идет весь коллектив. Новые методы труда — со­
ревнование, рабочая смекалка, хозяйская заинтересо­
ванность — помогут эти трудности преодолеть. Не да­
ли подшипников — налаживается производство своих.
Несовершенен нынешний тип трактора — его сменит
испытанный на колхозных полях СССР могучий сталь­
ной конь КД. Не хватает квалифицированных рабочих —
организована заводская школа по подготовке молодых
рабочих, в которой учится четыреста юношей. Старые
рабочие повышают квалификацию в кружках при за­
водском клубе. Опыт советских тракторостроителей при­
ходит на помощь брашовским тракторостроителям.
Чтобы тракторы поступали в надежные руки, при заво­
де работает школа тракторных бригадиров для МТС,
в ней одновременно обучается по семьдесят человек.
И когда директор уверенно говорит, что поставленная
задача давать триста тракторов в месяц, а за пять лет
выпустить двадцать пять—тридцать тысяч тракторов,
будет выполнена, нет основания сомневаться в том, что
именно так и будет.

СТАЛЬНЫЕ РАЗВЕДЧИКИ БУДУЩЕГО
Через несколько дней после посещения брашовского
тракторного завода мы очутились в Будештской МТС,
тракторный парк которой составляют машины, выпу­
щенные брашовским заводом.
Будештская МТС молода. Она организована осенью
прошлого года. На зяблевой вспашке прошлой осенью
она приняла боевое крещение. На вооружении станции
двадцать четыре трактора, из которых восемнадцать —
отечественные, брашовские. Есть, пока еще небольшой,
парк уборочных машин. Есть опытные механики. Осно­
ваны и расширяются ремонтные мастерские. Вообще рас­
ширяется и крепнет хозяйство молодой станции. Стан­
ция имеет своего квалифицированного агронома, который
помогает советами крестьянам — клиентам МТС, ведет
работу по заключению договоров на вспашку и уборку.
Среди трактористов МТС десять имеют квалифика­
цию первого разряда, восемь — второго, остальные —
молодежь, недавно окончившая курсы трактористов.
Руководитель этой молодежи, директор МТС Ион
Чопляну, сам молодой администратор, вчерашний
тракторист, крестьянский сын, изведавший в свои два­
дцать девять лет все мытарства подневольной батрац­
кой жизни в прежней боярской Румынии. Суровая
жизнь поденщика и батрака привела Чопляну в ряды
Рабочей партии Румынии, научила ценить и понимать
новое. Перед тем как стать директором МТС, Чопляну
работал бригадиром трактористов, вел профсоюзную
работу в МТС и уезде. Трактор он любит и знает. Знает
он хорошо и жизнь клиентов станции — крестьян окре­
стных деревень. Это знание и этот общественный опыт
помогают в новой и трудной администраторской работе.

348

Сейчас посевная в волости в разгаре. На дворе МТС
нет ни одного трактора. Все они на полях. По плану
МТС должна весной вспахать 16 800 гектаров в ин­
дивидуальных крестьянских хозяйствах и на полях то­
вариществ по совместной обработке земли. Станция
уже имеет договоры на всю плановую площадь. Кресть­
яне с охотой заключают договоры. Тракторы вырывают
их из кабальной зависимости от кулаков, к которым
раньше приходилось обращаться за тяглом. Цена в
восемьсот лей за вспаханный гектар ниже той, кото­
рую приходилось платить кулакам раньше. Тракторная
вспашка глубже, ровнее. Для товариществ по совмест­
ной обработке земли установлен льготный тариф по
коллективным заявкам — семьсот лей с гектара. Есть и
еще одна большая льгота для хлеборобов, пользующих­
ся помощью МТС. Они могут платить за работу или
сразу деньгами, или осенью, после сбора урожая, —
натурой.
Поля Румынии исполосованы «паркетом» чересполо­
сицы. Но вторжение МТС в сельскую жизнь уже при­
несло свои положительные результаты. Тому, кто
пролетает на самолете над Придунайской равниной,
бросаются в глаза большие массивы пашни, не испещ­
ренной межами. Это клин товариществ по совместной
обработке земли. Изведав десятилетиями горький труд
на узенькой полоске, бедняки и середняки охотно объе­
диняют свои поля в общий клин, перешагивают межу
вековой разобщенности. Трактор выступает как дейст­
венная сила будущего, избавляя бедняка от кулацкой
кабалы, объединяя труд людей, расчищая дорогу для
крестьянина к новой жизни в трудовом коллективе.
Недаром румынские крестьяне с такой жадностью
разглядывают фотографии в витринах Румынского

349

общества культурной связи с СССР (АРЛУС), где изо­
бражена трудовая жизнь советских колхозников, с та­
ким горячим интересом расспрашивают приезжих из
Советского Союза о колхозах и берут в читальнях бро­
шюры, где напечатаны рассказы передовиков советских
колхозов.
Нельзя сказать, что румынская деревня впервые ви­
дит трактор. Земли крупных помещичьих латифундий в
свое время обрабатывались тракторами. Во время войны
грабители Антонеску наворовали много тракторов на
оккупированной советской земле. И сейчас под машин­
ным навесом Будештской МТС стоят несколько десят­
ков старых, изношенных тракторов ХТЗ, свезенных
сюда из национализированных боярских поместий.
Отслужившие свой век, стальные кони стоят как на­
поминание о том, во имя каких «высоких» интересов
румынские приспешники Гитлера лили кровь румын­
ских крестьян на полях минувшей войны.
Но сейчас, когда победила народная революция, ру­
мынский крестьянин впервые обрабатывает трактором
свое поле. Ион Чопляну с сокрушением и гордостью
говорит, что можно бы, опираясь на многочисленные
заявки, вдвое увеличить посевной клин МТС, да не под­
нять его теми тракторами, которыми станция сейчас
располагает.
Машинно-тракторная станция принесла в Будештскую округу не только силу трактора. Вместе с тракто­
ром пришли и многие другие невиданные в здешних
местах новшества.
Самое яркое из них — соревнование как движущая
сила трудового прогресса. Будештские трактористы —
все вчерашние батраки и малоземельные крестьяне. До
сих пор они жили и трудились так, как жили и труди­
350

лись их отцы и деды. Жили из-под палки и работали на
хозяев из-под палки. И только теперь, сев за рули
эмтээсовских тракторов, они почувствовали себя людь­
ми и хозяевами.
Труд приобрел смысл и значение. Лемехи их плугов
рвут межи, разделявшие людей. Люди с доверием смот­
рят на них и на их стальных коней как на вестников
завтрашнего счастья. И трактористы, чувствуя себя
полпредами будущего, сами захотели быть людьми бу­
дущего. Опыт советских трактористов подсказал им,
как это сделать. Так, по инициативе самих трактористов
и механиков возникло на Будештской МТС социали­
стическое соревнование. В нем принимают участие все
трактористы и механики. Бригады соревнуются между
собой. Идет индивидуальное соревнование между трак­
тористами. Весь коллектив соревнуется с коллективом
ближайшей Кочокской МТС. Директор Чопляну не без
гордости сообщает, что по ремонту станция взяла пер­
венство в соревновании, что в индивидуальном сорев­
новании выделились замечательные мастера трактор­
ной вЖашки — Анастас Мырджиняну, Станчу Марин,
Петру Мариняну, Нягу, выполняющие в смену по две и
три нормы. По ним равняются все остальные трактори­
сты. И несмотря на то что за рулем тракторов сидит
много зеленой молодежи, еще не имеющей большого
рабочего опыта, только двое-троѳ не дотягивают до вы­
полнения норм.
Чтобы познакомиться с одним из лучших передови­
ков-трактористов Анастасом Мырджиняну, мы едем в
поле, где работает его бригада.
Машина сходит с асфальтового шоссе на мягкий
проселок, петляющий среди вспаханных и вспахивае­
мых полей. Поля, осененные кронами одиноких деревь-

351

ев, убегают к горизонту во все четыре стороны. Мы
едем мимо конских и воловьих запряжек, влекущих
плуги и бороны. Возле узких индивидуальных полосок
стоят, подняв оглобли к небу, крестьянские телеги. На
телегах немудреный скарб, еда, питье в глиняных кув­
шинах. Возле телег крутятся кудлатые, обвешанные
репьямы псы. Пахари и бороновальщики покрикивают
на заморенных, хоть ребра считай, лошадей и волов.
Посевная идет к концу, и рабочий скот заморился.
Сидя на допотопных деревянных боронах, свистят и ги­
кают загорелые мальчишки.
И вот за невысоким взгорком показались силуэты
трех тракторов. Один впереди, два других несколько
поодаль — гуськом.
Мы окликаем переднего тракториста. Трактор оста­
навливается. С железного седла к нам оборачивается
молодой широкоплечий парень. На его голове кожаный
шлем с очками. Лицо тракториста покрыто серым на­
летом пыли. Поверх зеленой гимнастерки распахну­
тая овчинная жилетка. Молодые глаза смотрят прямо
и весело.
— Анастас Мырджиняну...
Крепкое рукопожатие. Начинается разговор, в ко­
торый вскоре вступают и двое других трактористов. Все
трое молоды — старшему двадцать четыре, младшему
еще не исполнилось двадцати. И Анастас Мырджиняну,
и его товарищи, восемнадцатилетний Петру Влад,
двадцатилетний Ион Динеску,— молодежь, недавно
окончившая курсы трактористов. Не годами, а месяца­
ми исчисляется их трактористский стаж. Все они, не­
смотря на молодой возраст, уже перепробовали по не­
сколько профессий. Трактор для них — машина новая,
но недостаток опыта щедро восполняется энтузиазмом

352

и любовью к вновь обретенной профессии. У всех троих
(об этом каждый говорит с гордостью) никогда не бы­
ло, чтобы дневная норма не выполнялась. Любовно
похлопывая рукой по капоту своего трактора, самый
молодой — Ион Динеску — говорит:
— Хорошая машина... Полюбили мы ее... Вот уже
каждый всю посевную проработал, а ни разу ни одной
поломки, ни одной вынужденной остановки не было...
Следим мы за своими конями.
И в глазах этого крестьянского сына, почти мальчи­
ка, вспыхивают огоньки ребячьей радости. Видно, что
по душе пришлась ему новая профессия.
Анастас Мырджиняну, успевший в свои двадцать
четыре года поработать и грузчиком в галацком порту,
и поденщиком, и портным, говорит твердо, как о раз
навсегда решенном:
— Разную работу делать приходилось. Все не нра­
вилось. Работал, потому что надо было жить. Теперь
нашел дело по себе. Хорошая это профессия — тракто­
рист. Умная машина в хороших руках хорошо работает.
Как-то я ее очень скоро понял... И она меня... Вчера
я три нормы за день вспахал... Думаю, что и больше
можно... И еще хорошо — хозяин над душой не сто­
ит... Я на своем тракторе здесь вроде как сам
хозяин...
Разговаривая с нами, юноши все время поглядыва­
ют на свои, работающие на холостом ходу, машины.
И интересно им со свежими людьми поговорить, о себе
рассказать, про советских трактористов послушать,
а время не ждет... Чувствуя это, мы прощаемся с трак­
тористами, желая им новых успехов в работе.
Анастас Мырджиняну крепким рабочим пожатием
жмет руку.

12

А. Сурков, т. 3

353

И кажется, что это крепкое сильное рукопожатие
всей молодежи Румынии, ищущей в социализме настоя­
щего счастья.
Ревут тракторные моторы. Уступами, один за дру­
гим тракторы трогаются, волоча за собой многолемеш­
ные плуги и тракторные бороны. Железо лемехов глу­
боко врезается в коричневую влажную землю, вырывая
жесткие кукурузные стебли. Пыль стелется за тракто­
рами.
А невдалеке две тощие сивые лошади, около кото­
рых бегает, смешно перебирая ногами, маленький же­
ребенок-сосунок, влекут по пахоте тяжелую борону, по­
добную тем, за которыми шли пахари и сто и двести
лет назад, и мальчишка, сидя на бороне, гикает, под­
хлестывая притомившихся «иноходцев»:
— Гей, гей, гей!
Две эпохи сошлись на одном куске земли. И видно,
как новая, стальная, в своем стремительном движении
вперед обгоняет, оставляет далеко позади старую, кон­
довую, дедовскую.
Как это все похоже на то, что было на наших полях
два десятка лет тому назад!
Бухарест
1949

ЗА ГОЛУБЫМ ДУНАЕМ

Синеватым отблеском вороненой стали вызмеилось
русло Дуная, и вот вы уже летите над болгарской зем­
лей. Придунайская равнина быстро переходит в зеле­
ные холмы, возвышающиеся от километра к километру.
Стрелка альтиметра показывает стремительный подъем.
И вот уже под нами — громада Большого Балканского
хребта.
Через эти горы тысячу лет тому назад водил на
Царьград свои дружины русский князь Святослав.
Здесь было древнее болгарское царство, отважно про­
тивостоявшее дряхлеющей Византийской империи. Сю­
да пришли и принесли многосотлетний гнет турки-ос­
маны.
Воспоминания о владычестве турок невольно рож­
дают в памяти строки сложенных народов юнацких и
хайдутских песен, прославляющих сынов Болгарии,
предпочитавших гибель в неравной борьбе с жестоким
и кровожадным врагом прозябанию в турецкой неволе.
12*

355

Вон там, внизу, на горных вершинах, в недоступных
ущельях, прикрываясь от ярости врага зеленым щитом
вековых лесов, Чавдар, Хаджи Димитр и другие леген­
дарные хайдутские воеводы собирали бесстрашных юна­
ков. Наводя ужас на врага, они нападали на сборщиков
дани, палачей-администраторов, карали предателейчорбаджиев.
Народные песни, рожденные в узких долинах, сло­
женные пастухами и пахарями, остались нетленным
памятником этим славным борцам за свободу Болгарии.
Вспоминаются имена этих народных героев — Чавдара,
Караджи, Хаджи Димитра, Василия Левского, поэтавоина Христо Ботева, — запечатлевших своей кровью
верность делу освобождения болгарского народа.
Высоко плывет самолет над горным хаосом Большо­
го Балкана. Где-то там, в синей дымке, брезжат и Пле­
вна и Шипкинский перевал. Эти названия заставляют
звучать в сердце и вплетаться в ровный напев моторов
старую русскую солдатскую песню:
Горы-вершины,
Я вас вижу вновь,
Балканские долины —
Кладбища удальцов...

Да, вот там, внизу, теснясь в ущелье, поднимаясь
на заснеженные горные перевалы, шли сквозь пламя
ожесточенных боев три четверти века тому назад рос­
сийские солдаты и несли на своих трехгранных штыках
долгожданную свободу для народа Болгарии.
Много времени прошло с тех пор. Но и сегодня в
горных болгарских селах встречаются древние старцы
и старухи, которые помнят, с каким ликованием встре­
чали болгары северных воинов-освободителей. Еще

356

живут седые ветераны освободительной борьбы, кото­
рые со старинными ружьями-кремневками в руках вы­
ходили из лесов навстречу братьям-освободителям.
В задушевных песнях, легендах и сказаниях жива
слава этой незабываемой встречи. И сквозь семь деся­
тилетий царствования немецких князьков и царьков,
насильно навязанных трудолюбивому славянскому на­
роду, пронесли болгары эти песни и эти сказания как
негаснущее пламя надежды на то, что придет пора, и
снова «Дядо Иван» придет и вернет жизнь и настоя­
щую свободу чабанам, пахарям, виноградарям, каме­
нотесам.
И это сбылось в 1944 году, когда, преодолевая гор­
ные перевалы, проходя по гранитным теснинам, пришли
на Балканы и за Балканы советские воины.
Сыновья и внуки тех, кто встречал героев Плевны и
Шипки, вышли со слезами благодарности и радости на
глазах встречать славных героев Сталинграда и днеп­
ровских переправ.
«Добре дошли, скыпи гости!» — звучало в эти дни
повсеместно по городам и селам Болгарии.
...Перевалив через хребет, самолет, постепенно сни­
жаясь, летит к просторному софийскому аэродрому,
раскинувшемуся под сенью высокой горы Витоша. Круг
над аэродромом. Плавное скольжение. Самолет бежит
по зеленой траве и останавливается. Вы в сердце Бол­
гарии. .
Когда я впервые был в Болгарии в 1945 году, бол­
гарский народ, скинув ненавистное иго фашистских
прихвостней Гитлера, делал первые шаги по новому
пути своего исторического развития. Тогда болгарская
столица еще зияла развалинами кварталов, разрушен­
ных воздушными бомбардировками. Еще в царском

357

дворце жил несовершеннолетний царек Симеон. И наш
добрый друг, старый болгарский коммунист-философ и
эстетик Тодор Павлов, как один из регентов, подписы­
вал указы именем этого царька. Еще американские и
английские боссы из союзной контрольной комиссии
открыто натравливали Николу Петкова и прочих зуб­
ров реакции и ушедших в подполье недобитков фашиз­
ма на правительство Отечественного фронта, возглав­
ленного Болгарской коммунистической партией.
Но уже и тогда, в канун провозглашения Болгар­
ской народно-демократической республики, трудящиеся
Болгарии, ведомые болгарскими коммунистами, нащу­
пывали новые пути, обращались к' великому созидатель­
ному опыту советских людей как источнику творческой
энергии. Великий почин советских коммунистических
субботников нашел плодотворное применение на болгар­
ской земле. Уже тогда, пять лет назад, десятки тысяч
трудящихся Софии выходили на субботники и воскрес­
ники, отдавая часы, свободные от работы, коллектив­
ному труду по ликвидации последствий бомбардировок.
Эти субботники и воскресники распространились по
всей Болгарии, охватывая огромные массы трудящихся.
Рабочие заводов и фабрик, служилый люд города
организовались в трудовые бригады для помощи сель­
скому населению в полевых работах. Тогда возникло и
начало бурно развиваться молодежное бригадирство.
Тогда возникли многие очаги будущих народных стро­
ек, значительно двинувших вперед экономическое раз­
витие страны.
В том году мы побывали во многих местностях Бол­
гарии. И где бы мы пи были, в городе ли табачников
Дупнице (ныне город Марек), в большом ли промыш­
ленном городе Пловдиве или в деревнях у подножий

358

Родопских гор, везде мы ощущали не только горячую
волну уважения и благодарности Советской стране,
но и жадное желание узнать как можно больше о том,
как советские люди добились у себя великих достиже­
ний в строительстве социализма.
Рабочие, крестьяне, интеллигенты с одинаково
жадным вниманием ловили каждое слово о том, как
живут и работают люди в Стране Советов, как растет
наша культура, как развиваются у нас промышлен­
ность и сельское хозяйство, как воспитываются и
учатся наши дети. Они слушали и запоминали, чтобы
потом все обдумать и применить у себя дома, чтобы
слова правды о стране социализма противопоставить
лжи шептунов-реакционеров.
Когда спустя четыре года я вновь попал в Болга­
рию, тысячи фактов подтверждали то, что возрастав­
шее знание нашего советского опыта принесло свои
благотворные результаты.
Знатный шахтер Перника Алексей Стоилков, рас­
сказывая нам о том, как он и его товарищи, передови­
ки соревнования, шли к достижению невиданных здесь
ранее рекордов выработки, с глубоким уважением и
любовью называл имя знатного шахтера Московского
угольного бассейна Борискина. Приехав в гости к
шахтерам Перника, Борискин не просто научил их но­
вым приемам работы в забое, но, что самое главное,
помог понять природу стахановского движения, помог
поверить в самих себя, в свои творческие возмож­
ности.
— Разговаривая с Борискиным, следя за его ра­
ботой в забое, мы видели, — говорил Стоилков, — что
шахтер, став хозяином у себя на шахте, может достиг­
нуть всего, к чему стремится...

359

Примерно такие же слова мы слышали из уст бол­
гарских текстильщиков, рабочих табачных фабрик
и молодых бригадиров, участников больших народных
строек.
Запомнилась одна картина. Дочерна загорелые
молодые «бригадиры» работают на восстановлении мо­
ста через быструю горную реку Струму. Споро, друж­
но, как бы не чувствуя палящего полдневного зноя,
работает молодежь. И то на одном, то на другом участ­
ке работы вспыхивают песни. И среди болгарских ме­
лодий начинают звучать знакомые мелодии «Катюши»
и «Москвы майской».
Из года в год болгарские крестьяне, табаководы,
виноградари, пахари Добруджи пристально изучают
опыт наших советских колхозников. Посещая молодые
производственные кооперативные товарищества в бол­
гарских селах, мы видели уже первые плоды этой
учебы.
Множеством знаков отмечена в Болгарии уходящая
в глубину истории традиция дружбы с советским на­
родом. С чувством глубокой признательности хранят
болгары кладбища русских воинов, отдавших жизнь за
освобождение их родины. Не вянут живые цветы на
этих могилах. В самых отдаленных деревнях, забро­
шенных в долинах Родопских гор, или в горах и на
равнинах Пиринской Македонии, в простых жилищах
крестьян вы найдете на самом почетном месте порт­
реты Ленина рядом с портретами Димитра Благоева
и Георгия Димитрова. Нет такой библиотеки или чи­
тальни в стране, где бы не было русских классиков и
советских писателей: имена Пушкина и Толстого,
Горького и Маяковского так же дороги современному
болгарскому читателю, как имена Ивана Базова и
360

Христо Ботева. Профессиональные и самодеятельные
драмколлективы ставят пьесы наших драматургов.
В кинотеатрах Болгарии с успехом идут советские
фильмы.
...Через пять лет после первого посещения Болга­
рии маршруты месячника болгаро-советской дружбы
привели меня в начале июня туда, где на склонах
хребта Беласцца сходятся границы Болгарии, Югосла­
вии, Греции.
Дорога от Софии до пограничного городка Петрич бе­
рет начало на юго-западной окраине болгарской столицы.
До города Марич (Дупница) шоссе вьется между невы­
соких холмов, среди пшеничных и кукурузных полей,
виноградников, табачных плантаций. За Маричем
начинаются горы. Шоссе вливается в долину Струмы.
Минуем живописно раскинувшийся над Струмой
старый город Горная Джумая. Долина суживается. Ре­
ка шумит в узкой теснине, стиснутая с обеих сторон
высокими горами. Над ней поднимается мощная гро­
мада хребта Пирин. Шоссе замысловатыми зигзагами
петляет по почти отвесным стенам теснины. Надо быть
очень опытным и хладнокровным водителем, чтобы
вести машину по этому лабиринту крутых подъемов и
падающих спусков, на самом краю пропасти, в глуби­
не которой лишь по глухому шуму угадывается мча­
щаяся по валунам река.
Шагают с холма на холм металлические мачты
высоковольтной линии, несущей в столицу ток с гор­
ной гидроэлектростанции. Справа и слева возникают
одетые в леса стены новостроек. Веселые дружинни­
ки из молодежных бригад роют ложе для будущей
плотины большой гидроцентрали, чинят шоссе, наво­
дят новые мосты.

361

На зеленых, еще не побуревших от зноя горных
склонах пасутся стада и овечьи отары. Нет-нет и
встретится в поле трактор, влачащий пропашной плуг.
Взгляд различает среди множества одиночек-крестьян,
работающих в поле, большие группы — это участники
кооперативных трудовых товариществ.
Многие новшества вошли в жизнь болгарского на­
рода за недолгие годы после сентябрьского восстания.
Несмотря на яростное недоброжелательство и провока­
ции империалистов и вопреки им, болгарский народ,
пережив несколько изнурительных, засушливых лет,
твердо, уверенно, убыстряя шаг, идет по избранному
им новому пути к социализму.
Растет и крепнет национализированная промыш­
ленность. Возникают новые отрасли производства, воз­
водятся новые индустриальные города. В деревне год
от года множится число машинно-тракторных стан­
ций, крестьянство все охотнее переходит к коллектив­
ному труду на полях.
Народ поверил в новый образ жизни, принесенный
ему сентябрьской победой 1944 года, поверил и полю­
бил ее. Пенаром на недавно прошедших в стране вы­
борах в народные Советы кандидаты Отечественного
фронта при небывало высокой активности избирате­
лей получили девяносто два процента голосов.
Все это видели мы в городах и селах Болгарии и
видим сейчас по пути в пограничную Петричскую око­
лию, куда едем по приглашению местного отделения
болгаро-советского дружества.
...Миновав теснину Кресненска Клис, мы въезжа­
ем в пограничную котловину перед городком Св.
Врач. По дну котловины вьется умерившая свой бег
Струма.

362

В синеватой дымке далеко к югу вырисовывается
зубчатая цепь гор.
— Вот здесь, — говорит мой спутник, большой
болгарский поэт Младен Исаев, показывая на горы, —
лежит граница между нашим и чужим миром. Там
кончается жизнь, начинаются запустение и смерть...
Странно слышать эти слова, проезжая по долине,
где женщины мирно сажают табачную рассаду, где
юноши из бригад Союза народной молодежи под пес­
ню на знакомый советский мотив строят большой мост.
Здесь, в этой долине, протянувшейся к подножию
хребтов Беласицы, Сенгельской планины, Али-Ботуша
и Пирина, властвует жизнь, трудовая, воодушевленная
верой в завтрашний день, озаренная мечтой о боль­
шом человеческом счастье.
Это дыхание деятельной полнокровной жизни со­
путствует нам до крайнего рубежа на берегу неболь­
шой, но бешеной от недавно прошедших дождей гор­
ной реки Пиринской Быстрицы. В нее упираются и
полотно железной дороги, и лента шоссе, по которому
мы совершили свой путь из Софии.
Небольшое каменное здание в сени высоких де­
ревьев. Раньше здесь была маленькая железнодорож­
ная станция Кулата. Теперь в домике помещается
пост болгарской пограничной стражи. Загорелые по­
граничники, свободные от наряда, выстраиваются, что­
бы
приветствовать
посланцев
болгаро-советской
дружбы.
Вечереет. Мы обходим помещения, где живут по­
граничники. Над аккуратно заправленными койками
портреты Ленина, Димитрова. Лозунги, призывающие
пограничников к боевой бдительности. Стенная газета.
А рядом траурная «другарска жалейка»: извещение о

363

гибели на боевом посту одного из молодых стражей
границы.
История его гибели характерна для обстановки,
сложившейся в последние годы на болгаро-греческой
границе. Это было 7 мая. Двое пограничников стояли
в охранении в районе поста Драва. По ту сторону ру­
бежа, как и на всем протяжении границы, не было
постов греческой пограничной стражи. Болгарские
пограничники имели строгий приказ: во избежание
провокаций, даже при переходе границы монархофашистскими солдатами, не открывать огня без пре­
дупреждения. И вот, когда против поста появилась
большая группа вооруженных солдат, молодой погра­
ничник, выполняя приказ, поднялся во весь рост и
предупредительным окриком хотел остановить непро­
шеных пришельцев. В ответ раздался залп из аме­
риканских автоматов. Верный долгу, солдат упал,
сраженный насмерть несколькими пулями. Его тяжело
раненному товарищу удалось отползти и поднять тре­
вогу. Когда на место происшествия явился наряд бол­
гарских пограничников, труп их убитого товарища
уже был перенесен убийцами на греческую терри­
торию...
Вечерело... Мы стояли на берегу Пиринской Быстрицы. Желтая вода кипела между сваями разрушенно­
го пограничного моста. Совсем рядом — рукой по­
дать, — на том берегу, лежала многострадальная гре­
ческая земля. Об этом напоминал тонкий бело-голубой
флагшток, возвышающийся над кустами.
В болгарский город Петрич мы въехали в темноте.
С невысокого плато, на котором он раскинулся, погра­
ничная долина, усыпанная пунктирами огней, обоз­
начающими расположение селений, видна на всю глу­
364

бину. И резким контрастом с этой сверкающей живы­
ми огнями долиной на юг уходили склоны по ту
сторону границы, погруженные в беспросветную тем­
ноту июньской южной ночи.
Когда я проснулся ранним утром, до моих ушей
донесся знакомый с дней войны гул самолетных мото­
ров. Время от времени в этот настораживающий гул,
переходящий в нудный вой, вплетались сухие стуки
пулеметных очередей. Это там, за рубежом, монархо­
фашисты на американских самолетах с рассветом
начали свою кровавую «работу», бомбя и обстрели­
вая мирные греческие деревни и предполагаемые по­
зиции отрядов Демократической армии свободной
Греции.
А здесь, на центральной площади болгарского го­
родка, просыпающегося для деятельного труда, над
входом в угловой дом напротив, висела вывеска: «Пушкинова изложба». На посетителей выставки, на город,
на небо, в котором разбойничали крылатые пираты,
смотрели со всемирно известного тропининского порт­
рета живые глаза нашего великого земляка Александ­
ра Сергеевича Пушкина. Память о великом русском
поэте граждане пограничного болгарского города
Петрич почтили к стопятидесятилетию со дня рожде­
ния Пушкина организацией скромной, но выразитель­
ной и любовно собранной выставки.
Через несколько часов мы встретились с Пушки­
ным уже у самого края болгарской земли. Переведен­
ные на болгарский язык книжки его стихов украша­
ли скромный шалаш командира пограничного поста
на гребне горы.
...Весь этот день мы носились на юрких, не боя­
щихся никаких препятствий вездеходиках по голово­

365

лоМным козьим тропам, над пропастями и обрывами
вдоль болгаро-греческой границы. Переезжая от одной
заставы к другой, мы вели с крестьянами пограничных
сел и пограничниками беседы о дружбе между болгар­
ским и советским народами, о литературе, о Пушки­
не, о Христо Ботеве.
И весь день по ту сторону границы, сменяя друг
друга, коршунами кружили американские самолеты.
Трещали пулеметные очереди. Слышны были глухие
выбухи бомбовых взрывов. За зеленым гребнем хреб­
та Беласица рокотала орудийная канонада. Стоя в'
окопчике часового-пограничника, сопровождавший нас
майор, начальник участка, показал влево на одиноко
возвышающуюся гору. На ее склоне невооруженным
глазом была видна белесая полоска траншейного
бруствера.
— В этом бункере сидят монархо-фашисты, — по­
яснил майор. — А вон вправо — видите? — белеет на
восточном склоне: там бункер партизан. Третьего дня
жарко там было. С утра до вечера монархо-фашисты
долбили бункер артиллерией. Наверное, не меньше
трех тысяч снарядов выпустили. Самолеты бомбили, и
было по ветру слышно, как рычали танки... Только,
кажется, вся эта баталия шла впустую. На другое ут­
ро наши в бинокль приметили, что окоп занимают его
прежние хозяева.
Я спросил майора:
— Вы, как опытный военный, не объясните ли
мне, почему такая сила не могла совладать с кучкой
партизан?
— Видите ли, — ответил майор, покусывая сор­
ванную былинку, — всякий артиллерист тогда хорошо
бьет, когда знает, во имя чего он это делает. Хоро-

366

тему солдату, кроме сноровки и верного глаза, еіцё
сердце нужно. А у них, — показал он в сторону мо­
нархо-фашистского бункера, — в том месте, где сердцу
полагается быть, пусто...
— Хозяева этих горе-артиллеристов,— продолжал
майор, — на весь мир орут, что вся беда в «северных
соседях». А вот вы сами сейчас на границе. Вы беседо­
вали с нашими солдатами и офицерами. Что мы
делаем на этой открытой границе? Мы, зная повадки
этих провокаторов, часто жертвуя кровью и жизнью
наших солдат, строго соблюдаем все правила погра­
ничного режима. Граница у нас беспокойная и опас­
ная. Монархо-фашистские банды часто и обдуманно
нарушают наши рубежи, нападают на наших часовых.
Они стараются спровоцировать пас на стычки, на
ответные действия. И все-таки мы ни разу не подда­
лись на провокации. Ни один наш солдат не нарушил
греческой границы. Если вы внимательно пригляди­
тесь к здешним местам, вы в лесу можете заметить
свежие воронки от снарядов, найти гильзы от амери­
канских крупнокалиберных пулеметов. Все это — сви­
детельства нарушений болгарской границы.
Бывают ли переходы границы с той стороны? Да,
бывают. Когда вон там, в долинах, свирепствуют мо­
нархо-фашистские каратели и по ночам на небе пы­
лают зарева горящих деревень, с той стороны границы
идут сюда древние старики и женщины, спасающие
своих детей от смерти. Принимаем ли мы этих «пе­
ребежчиков»? Да, принимаем. Надо иметь каменное
сердце, чтобы отказать в праве убежища детям', за
которыми, как за дикими зверями, охотятся эти па­
лачи, проклятые своим народом. Мы за эти годы ко
всему привыкли. Но надо побеседовать с теми мирны­
367

ми тружениками, которые, спасая своих малолеток от
смерти, покидают родной кров и страну, чтобы во
всей обнаженной неприглядности составить себе пред­
ставление о том, что творят эти «демократы» над гре­
ческим народом. Там поля заросли бурьяном, потому
что всякого, вышедшего за околицу деревни, может
застрелить любой «герой» с английской или американ­
ской винтовкой в руках. Бессильные против партизан,
монархо-фашистские бандиты срывают свое зло на
мирных тружениках.
Загорелое лицо майора потемнело... Мне стало
понятно неприметное, будничное мужество этих силь­
ных и смелых людей, вынужденных быть ежедневно
молчаливыми свидетелями кровавых преступлений
греческих монархо-фашистов против неистощимого в
своем мужестве народа, истосковавшегося по мирному
ТРУДУ, по элементарной человеческой свободе. Зная
обо всем этом, глубже понимаешь то трогательное вни­
мание, каким окружил болгарский народ маленьких
«перебежчиков» с той стороны границы в детских до­
мах для греческих детей.
Солнце уже пересекло точку зенита, когда мы воз­
вращались в Петрич из этой незабываемой поездки.
Дорога крутыми зигзагами вилась по склону горы над
тонущим в зелени городом. Снова с горы открывалась
панорама широкой долины, покрытой пестрым ков­
ром хлебных и кукурузных полей, табачных планта­
ций, виноградников, бахчей. На полях, куда ни ки­
нешь взгляд, трудились люди.
Табаковод или хлопкороб, возделывающий поле,
останавливается на миг, чтобы перевести дух. И, заку­
ривая трубку, он ловит глухое урчание канонады и
голодный вой моторов заокеанских самолетов, описы-

368

вающих круги над безжизненными, заросшими бурья­
ном полями по ту сторону границы.
Он слушает музыку смерти, этот человек, утверж­
дающий своим трудом жизнь. И в глазах его загорал­
ся тот же огонь боли и гнева, который запал в мое
сердце там, на пограничном посту Кулата, когда смот­
рел я в глаза молодым солдатам, этим честным и
отзывчивым к человеческому горю труженикам.
1949

13

А. Сурков, т. 3

ПО ОВЕ СТОРОНЫ ТРОПИКА РАКА

ЧЕТЫРЕ ВЕСНЫ ОДНОГО ГОДА
В 1955 году у меня было четыре весны.
Первая весна встретила нас в январе в Северной
Индии, в предгорьях Гималаев. Это было в первые дни
нашего тридцатипятидневного путешествия по стране.
Только что мы покинули Удайпур, Читторгарх, Джай­
пур и Агру, где, казалось, даже воздух был насыщен
торжественной тишиной минувших столетий. Как
зачарованные ходили мы между развалинами дворцов
и храмов древней, давно заброшенной столицы раджпутанского княжества Мевар, слушая рассказы о ле­
гендарном мужестве раджпутов и припоминая дета­
ли вчерашней встречи с древним, как само это вчераш­
нее княжество, нынешним владетелем Мевара. Потом
мы продолжили прогулку по историческому прошлому в
370

Джайпуре, где во дворце махараджи восхищались бес­
подобной коллекцией знаменитых могульских акваре­
лей — чудесным мерцанием немеркнущих красок на
выцветших от времени листах бумаги. Потом на на­
шем маршруте была Агра, неистощимо богатая памят­
никами архитектуры времен Великих Моголов. На­
всегда врезано в нашу память сказочное видение мав­
золея Тадж-Махал — белого мраморного кружевного
шатра, как бы насквозь просвеченного лучами молодой
луны.
Но вот, хлопотливо постукивая колесами на сты­
ках рельс, пенджабский почтовый в одно прекрасное
утро доставил нас на маленькую станцию Нангал-Дам.
После изнуряющего зноя раджпутанской полупусты­
ни здесь овевала лица весенняя прохлада. От снежных
вершин брезжащих на востоке Гималайских гор ут­
ренний ветерок доносил холодное дыхание недалекой
зимы. На станции встречали нас не влюбленные в
камни прошлого археологи, не трудно вживающиеся
в свои новые республиканские должности придворные
махарана или махараджи, а живые, земные, полные
деятельной энергии инженеры и техники-гидрострои­
тели, возводящие здесь, в северо-восточном углу Пенд­
жаба, крупнейшую гидроэлектростанцию Индии —
Бхакра.
В громе взрывов, в скрежете железных челюстей
экскаваторов, во все заполняющем реве моторов
многотонных самосвалов, в живой сутолоке гигантской
стройки, заполнившей тысячами людей и сотнями ме­
ханизмов тесное ущелье бурной реки Сатледж, в быст­
рых передвижениях и летучих беседах пролетел день.
Его сменил тихий весенний, пахнущий цветущим жас­
мином вечер. Мы отдыхали на веранде дома для

13*

371

приезжих. Мерно жужжал моторчик узкопленочного
киноаппарата. Мелькали на экране цветные кадры ди­
ковинных ущелий и селений в сердце Гималаев, сня­
тые в каникулярное время инженером-кинолюбите­
лем. Подрывники и экскаваторщики, усевшись в
кружок на веранде, под успокаивающий нервы акком­
панемент древних инструментов, пели тысячелетние
песни гималайских горцев, перемежая их импровиза­
циями на тему о взнузданном человеком Сатледже,
который даст свет хижинам и воду полям. И под жур­
чащие звуки песен шли долгие разговоры, в которых
мелькали названия Днепрогэса и Гранд-Кули, Куйбышевстроя и Ангарстроя. С чудесным весенним вече­
ром гармонировало весеннее, бодрое настроение наших
хозяев — индийских инженеров, пламенных энтузиа­
стов своей зовущей в будущее стройки.
На другой день пенджабская весна переместила
нас на бескрайнюю, плоскую, как стол, равнину у под­
ножия гор Симлы, где поднимался к небу громадами
административных зданий и четко разграфленными
кварталами жилых домов город завтрашнего дня —
Чандигарх, будущая столица Восточного Пенджаба.
Его по заказу Джавахарлала Неру строил знамени­
тый французский зодчий Корбюзье.
Это была первая моя весна в том году.
После этой весны был месяц путешествия по зной­
ному субтропическому, тропическому и субэкватори­
альному лету «сухого сезона» в Центральной и Юж­
ной Индии.
В ночь с 1 па 2 марта мощный четырехмоторный
воздушный корабль, ведомый невозмутимо спокойны­
ми индийскими пилотами, выстрелил в знойное звезд­
ное небо над Бомбеем всей стремительностью своей

372

почти пятисоткилометровой скорости и пошел наматы­
вать на стальные винты тысячи километров, отделяю­
щие Бомбей от Каира.
После короткой стоянки на душном и редкостно
пыльном каирском аэродроме, после шестичасового
полета над бесконечной лазурью Средиземного моря
наш самолет приземлился на окраине Рима.
Здесь нас настигла вторая весна. Она сопровожда­
ла нас в поездках по Риму и его окрестностям. Она
заполняла торжествующей молодой зеленью трещи­
ны развалин Колизея и щели между каменными пли­
тами мостовых на форуме. Она провожала нас ковра­
ми зеленых всходов до самого снежного барьера Альп,
за которыми начиналась затяжная снежная зима
Центральной и Северной Европы.
Потом, в конце апреля и начале мая, была не­
сколько опоздавшая, наша привычная московская вес­
на, но она не была последней в этом году.
Последняя, четвертая весна этого года была в
Хельсинки, в начале июня. Эта последняя весна была
самая нежная, самая прозрачная, пронизанная таин­
ственным свечением белых ночей, овеянная тонким,
едва ощутимым ароматом цветения северной черему­
хи и сирени.
В ночные часы, после окончания очередных засе­
даний Всемирной Ассамблеи Мира, в огромном и шум­
ном зале Месухалле, мы бродили по тихому, отошед­
шему ко сну северному городу. Мы выходили к мо­
рю и вдыхали йодистый запах морского ветра. И нам
навстречу попадались так же, как и мы, зачарован­
ные прелестью северной весны индийцы и негры, ки­
тайцы и вьетнамцы, римляне и парижане, варшавяне
и лондонцы.

373

При свете несгорающей зари под куполом высо­
кого неба люди на разных языках и наречиях вполго­
лоса, чтобы не спугнуть очарование белой ночи, гово­
рили о том, как прекрасна жизнь, как много вокруг
человека неиссякаемой красоты, как мало он до сих
пор пользовался этой красотой, и сколько раз на
протяжении жизни одного поколения люди заливали
кровью и убивали огнем и железом младенческую зе­
лень весенних лесов и лугов...
Когда наступал день и вместительный зал Месухалле наполнялся гудящей разноплеменной толпой
делегатов, в страстных речах, звучавших с трибуны в
защиту человека от ужасов войны, находили выход
настроения, разбуженные в сердцах видением север­
ной весны.
И, слушая речи, вспоминал я, что видели мы в
«стране чудес», где люди одного из древнейших наро­
дов земли, освободившись от многовекового рабства,
расправляют спины, с надеждой вглядываясь в свое
будущее.
Еще зрение многострадальных людей этой страны
не привыкло к утреннему свету свободы. Еще многое
им придется испытать. Но где бы мы ни бывали —
всюду чувствовали огромный интерес к нашей стра­
не, к историческому опыту нашего народа, строяще­
го новое общество. И чувство дружбы сопутствовало
нам от северных предгорий Гималаев до субэкватори­
ального мыса Комарин, врезанного в беспокойную
ширь Индийского океана на южном рубеже Индии.
1966

ЙАД ВОДАМИ ГАЙГА
Это февральское утро мы встретили в Бенаресе.
Моторный катер плавно скользит по зеленоватой
воде Ганга. Берег реки усеян купальщиками. Одни
степенно входят в воду, чтобы совершить ритуальное
утреннее омовение. Другие пришли с кусками мыла в
руках и махровыми полотенцами, перекинутыми че­
рез плечо, чтобы принять вполне прозаическую утрен­
нюю ванну. Представители этой категории купальщи­
ков после омовения занимаются тут же, на берегу,
физкультурной зарядкой.
С каждой минутой плес реки становится все ожив­
леннее. Навстречу нам на веслах и под парусами
плывут лодки с продуктами, отправляемыми на базар,
с живым грузом сельских жителей, спешащих в город
по своим делам.
Бенарес раскинулся продолговатой дугой вдоль
зеленого плеса Ганга. На высоте обрывистого берега
врезаны в утреннее голубое небо тонкие минареты му­
сульманских мечетей и каменные шатры индуистских
храмов. С высоты берега до самой воды сбегают мо­
лельни и часовни разнообразной и причудливой архи­
тектуры. Над самой водой, на высоких деревянных
помостах, под широкими зонтами и полотняными на­
весами восседают седые, костистые старики. Полуза­
крыв глаза, они бормочут под нос слова священных
гимнов. На берегу сложены поленницы дров, предна­
значенных для сжигания покойников.
Около самого края городской дуги наш катер при­
швартовывается к берегу. У импровизированной
пристани нас встречают представители местного ли-

375

тературпого общества и ведут к небольшому дому,
вознесенному па самый гребень желтого берегового
обрыва.
— Вот дом нашего великого поэта Тулси Даса, ав­
тора бессмертной «Рамачарита-манаса». Здесь он жил,
здесь творил и здесь закончил свое земное сущест­
вование. Под сенью крова нашего славного прароди­
теля мы приветствуем друзей из далекой северной
страны...
Так совершается наше вступление в литературный
мир Бенареса. Здесь с 1916 года существует универси­
тет, главный культурный центр хинди, здесь хранят­
ся и оберегаются многовековые традиции художест­
венной литературы на языке хинди.
Наш день в Бенаресе заполнен сумасшедшей гон­
кой по пыльным пригородным шоссе и столь же пыль­
ным узким городским улицам от одного экскурсион­
ного объекта к другому. После длительной экскурсии
по утопающему в пышной зелени учебному городку
университета из атмосферы современной Индии мы в
несколько десятков минут делаем прыжок в седую
древность. В Сарнатхе, одной из колыбелей буддизма,
нас окружают руины, переносящие в знаменитую эпоху
императора Ашоки, считающуюся «золотым веком»
древней Индии.
В музее, заполненном бесчисленными рядами ка­
менных будд, нам показывают знаменитую «львиную»
капитель Ашоки, ту самую, которой украшен государ­
ственный герб современной Индии. Мы обходим вме­
сте с непальскими и тибетскими пилигримами вокруг
мощного, увенчанного конусом столба древней буддий­
ской «ступы», как бы проросшей сквозь толщу двух
тысячелетий. Мы в молчании стоим под сенью «вечно­

376

го дерева» на том месте, где, по преданиям, Гаутама
Будда произнес свою первую проповедь.
Когда, усталые, переполненные ощущениями вели­
чия исторического прошлого Индии, мы возвращаем­
ся из Сарнатха в Бенарес, уже вечереет. Над свя­
щенным городом индусов и над священной рекой
сгущаются сумерки и проступают яркие южные
звезды...
Вечером, по пути на дружескую встречу с бенарес­
скими литераторами и любителями литературы, мы не­
сколько неожиданно для себя попадаем в гости к... бе­
наресским теософам.
Хозяева, люди обоего пола и различного возраста —
от ребятишек до убеленных сединами старцев и молча­
ливых матрон, — приветствуют нас на улице, у входа
в свой клуб.
По традиции этой страны, нам на шеи вешают остро
пахнущие гирлянды из белого жасмина и ведут в не­
большой, уютный, ярко освещенный зал, где, очевидно,
происходят теософские собрания.
В зале много народу. Среди лиц всех оттенков тем­
ной бронзы выделяются контрастными пятнами не
обожженные загаром лица нескольких не то европеянок, не то американок...
Теософское общество проявляет к нам радушие и го­
степриимство, повинуясь духу времени, ибо мы при­
ехали из страны, к которой в Индии хорошо относятся,
и, очевидно, потому еще, что одной из основательниц
общества была россиянка, литераторша, путешествен­
ница и искательница спиритических истин госпожа
Блаватская.
На взаимно приемлемой почве приверженности делу
борьбы за мир между народами мы обмениваемся
377

речами и погружаемся в безграничный мир индийской
музыки, песни и танца, показанных нам в прекрасном
исполнении представительниц младшего поколения ин­
дийских теософов.
Из мира мистико-философских отвлеченностей сред­
ства современного транспорта быстро переносят нас в
мир бенаресских литературных реальностей.
Зал, в который мы пришли, изрядно поколесив пе­
ред тем по извилистым городским улицам, невелик и
переполнен людьми, желающими встретиться с литера­
торами и деятелями культуры из Советского Союза.
Все желающие не вмещаются в зале и стоят во дво­
рике у раскрытых дверей. Над их головами сверкает
звездами густо-синее бенаресское небо. И здесь нас
украшают гирляндами и усаживают на почетные места.
Перед нами возвышается невысокий плоский по­
мост. На нем восседает уже знакомый нам по беседе
в университете хинди выдающийся знаток родной лите­
ратуры Хазири Прасад Двиведи, Он приглашает руко­
водителя делегации воссесть на помосте, и тот, сняв
туфли, садится рядом с ним, неуклюже сложив ноги
«калачиком».
В атмосфере дружбы и сердечности председатель,
обращаясь к гостям, говорит о многовековых традици­
ях литературы хинди от Тусли до Прем Чанда и совре­
менных писателей, говорит о громадном влиянии, кото­
рое русская литература оказала на индийских писате­
лей нового поколения, выражает удовлетворение
собравшихся тем, что они получили возможность встре­
титься с живыми представителями современных брат­
ских литератур Советского Союза.
Тронутые до глубины души сердечным приемом,
пишущий эти строки и Мухтар Ауэзов отвечают на
37S

слова ласки и приветствия, рассказывают внимательно
слушающей аудитории о советской литературе, о со­
дружестве братских литератур народов СССР, о возра­
стающем с каждым годом интересе советских людей к
художественной литературе народов Индии.
Мы говорим и чувствуем, что каждое наше слово
жадно ловит слух собравшихся индийских друзей, мы
почти физически ощущаем движение токов искреннего
дружелюбия, текущих к нам из переполненного зала.
Нам дарят кпижки с дружескими надписями. По
окончании встречи нас провожают на улицу, окружив
тесной толпой. Нам пожимают руки и говорят на непо­
нятном языке понятные сердцам слова дружбы к нашим
народам.
В древнем священном городе над священной рекой
индусов мы, маленькая кучка советских людей, еще раз
почувствовали, насколько велика в этой стране тяга к
дружбе с народами нашей родины, насколько велик
живой интерес литераторов этой страны к нашей клас­
сике, к нашей современной литературе...

ПОД СЕНЬЮ МАНГОВЫХ ДЕРЕВЬЕВ
ШАНТИНИКЕТАНА
Клубится по дороге красная пыль. Мелькают беско­
нечные бенгальские деревушки, прячущиеся под сенью
пальмовых рощиц. Нещадно палит неумолимое тропиче­
ское солнце. На десятки километров шоссе сплошь за­
бито людскими толпами, «тонгами», запряженными му­
лами и ослами, ручными повозками. По краям дороги
высятся странные устунчатостволые пальмы. К их

379

стволам подвешены глиняные горшки. В эти горшки
стекает из надрубов сок, из которого крестьяне делают
пальмовую водку.
Дорога то пронизывает кишащие людьми массивы
деревень и маленьких городков, то вырывается на про­
стор красноземных рисовых полей, то ныряет в жалкие
остатки бывших джунглей, сохранившиеся каким-то
чудом среди всеобщей перенаселенности.
Поднявшись рано утром, мы едем сегодня в Болпур, чтобы там посетить дорогое для бенгальцев, да и
всех индийцев, место — университет Шантиникетан,
детище поэта и мыслителя, великого и славного сына
Индии Рабиндраната Тагора.
Премьер-министр Джавахарлал Неру, напутствуя
нас при первой встрече с ним, перед поездкой по Ин­
дии, настойчиво советовал обязательно побывать в
Шантиникѳтане, как одном из важнейших центров ду­
ховной жизни современной Индии.
Наши машины несутся с огромной быстротой. Во­
дители — массивные, чернобородые сикхи в разноцвет­
ных тюрбанах — неистово жмут на клакстоны, оглашая
окрестности непрерывным ревом гудков, подобно стру­
ям воды, смывающих с дороги прохожих и повозки.
Красная пыль толстым слоем покрывает одежды, наби­
вается в глаза и ноздри, в уши, в волосы.
Наши провожатые ошиблись в расчете расстояния
от Калькутты до Болпура. Может быть, поэтому, а мо­
жет быть, потому, что очень пыльно и душно, а может
быть, еще и потому, что в каждом из нас горит нетер­
пение скорее попасть к цели путешествия, дорога ка­
жется заткнувшейся.
Но вот впереди показываются закопченные указа­
тельные пальцы заводских дымогарных труб.
380

Бронзовблицый водитель поворачивается к нам и,
очевидно, чувствуя наше нетерпение, говорит:
— Болпур...
Минуя окраины Болпура, мы въезжаем в Шантиникетан.
Шантиникѳтан по-русски — «мирная обитель». Уже
первые десятки шагов по территории этого университе­
та-парка убедительно показывают, как правильно вы­
брал великий основатель университета название для
своего детища.
Рабиндранат Тагор, основывая этот университет и
называя его «мирной обителью», преследовал не только
чисто просветительные цели. Под сенью манговых де­
ревьев этой мирной обители он мечтал видеть студен­
тов разных рас и национальностей, приникающих мо­
лодыми устами к источнику многовековой культуры
Индии, мечтал о мирном слиянии человеческих душ в
братском общении студентов, приехавших сюда из
всех уголков земного шара.
В сопровождении вице-канцлера университета (по­
четную должность канцлера занимает здесь премьерминистр Дж. Неру) мы обходим территорию Шантиникетана, посещаем библиотеку, аудитории, лаборатории,
знакомимся с кварталами, где живут профессора и
преподаватели, со студенческим городком.
Мне привелось бывать во многих университетах Ев­
ропы и Азии. Запечатлелся в моей памяти облик таких
классических университетов Европы, как Оксфорд,
Кембридж, Иена, Карлов университет в Праге. Посе­
щал я университеты в Иране и Китае, но ничего по­
добного Шантиникетану не видел.
Я помню строгую, средневековую академическую
тишину актовых залов некоторых европейских старип381

ных университетов. Помню чинную тишину лекцион­
ных залов, где только слышен шелест тетрадей да мо­
нотонный голос профессора, читающего лекцию.
В ПІантиникетане все не так. Вот вы идете по
длинной аллее, затененной широкими кронами манго­
вых деревьев. На тенистой лужайке, покрытой ярким
зеленым ковром молодой травы, вы видите группу раз­
ноплеменных юношей, сидящих по-восточному на зем­
ле, что-то записывающих в тетради, видите профессора
около стоящей тут же на траве обыкновенной черной
классной доски, пишущего мелом математические фор­
мулы.
При виде таких групп и таких зеленых аудиторий
невольно возникает сравнение с чем-то далеким, наве­
янным христианскими евангельскими легендами. И са­
ма одежда учеников и учителей усиливает и подчерки­
вает это сравнение.
Так, под синим тропическим небом Бенгалии, укры­
ваясь от зноя в благодетельной тени гигантских деревь­
ев, будущие философы, литературоведы, искусствове­
ды, знатоки восточных языков проходят курс наук по
своим специальностям и впитывают в себя тот особый
дух братского общения людей разных рас, во имя кото­
рого был основан этот своеобразный университет.
Беседуя с профессорами и студентами, осматривая
реликвии Шантиникетана, вдыхая воздух этой мирной
обители духовной культуры Индии, мы все время чув­
ствовали незримо стоящего рядом с нами великого ос­
нователя этого города мудрости Рабиндраната Тагора.
Вот мы стоим перед выкрашенным в желтый цвет
скромным двухэтажным домиком. Нам говорят:
— В этом доме жил и писал наш великий учитель.
Сюда приезжали люди из дальних стран, чтобы выра­

382

зить свое уважение великому мыслителю и великому
мастеру литературы.
Человек, который жил в этом доме, его богатая и
светлая душа зцакомы в стране, из которой мы при­
ехали.
\
Рабиндранат Тагор был сыном своего времени и сы­
ном своего народа'. На многое в жизни он смотрел
иначе, чем смотрим мы. Но он был подлинно великий
человек. Боль за горестную судьбу родного народа и
жажда познания путей исторического развития влекли
его в Советский Союз.
Он не разделял мировоззрения, господствующего в
нашей стране. Он был идеалистом и представителем
философского индивидуализма. Иным, чем историче­
ский путь, избранный народами нашей страны, он мыс­
лил путь своего родного народа.
Но он был человеком большого и честного сердца.
То, что увидел он в Советском Союзе, потрясло его.
До самого последнего дня своей жизни он остался
другом нашей страны.
И в Шантиникетане, стоя перед скромным домиком,
где рождались бессмертные произведения, где звучали
жаркие споры о судьбе Индии и человечества, я как бы
перечитывал исполненные благородства и глубокой
исторической правды слова предсмертного письма Та­
гора, где он писал о «неистощимой энергии, с которой
Россия пытается бороться с болезнями и неграмотно­
стью и благодаря которой она уверенно ' ликвидирует
невежество и нищету, стирает следы унижения с лица
обширного континента. Ее цивилизация,— писал в этом
письме Тагор, — свободна от порождающих вражду раз­
личий между классами и сектами. Быстрые, порази­
тельные успехи, достигнутые ею, вызывают у меня

383

чувство радости и одновременно — зависти... Когда дви­
жу, что в другой стране около двухсот национальностей,
еще несколько лет назад находившихся на совершен­
но различных ступенях развития, двигаются вперед в
мирном прогрессе и в дружбе, и когда я смотрю на
свою собственную страну и вижу, как высокоразвитые
и мыслящие люди скатываются к хаосу варварства,
я не могу не сопоставить эти две системы управления,
из которых одна основана на сотрудничестве, а дру­
гая — на эксплуатации, что сделало возможным столь
различные условия».
1955

В КРАЮ БЕРНСА
Трансатлантический четырехмоторный самолет, со­
вершающий рейсы Лондон—Нью-Йорк, оторвался от
взлетной дорожки Норхолтского аэродрома и, проби­
вая сетку надоедливого многодневного дождя, взял
курс на север. Самолет настойчиво лез ввысь, пока сол­
нечные лучи не заблестели на его влажных от дождя
крыльях. По мере движения на север стала редеть
ткань мохнатого ковра сплошных облаков, обнажая
сначала малые, причудливо очерченные просветами
кусочки земной поверхности, потом неоглядную шири­
ну полей и рощ, испещренную самой разнообразной
геометрией населенных пунктов.
Расстояние между Лондоном и транзитным шот­
ландским аэропортом Прествик наш крылатый ко­
рабль покрыл так быстро, что не удалось даже
как следует разглядеть пеструю, сугубо космополитв385

ческую компанию пассажиров. Несколько крутых ви­
ражей, мелькание летящих снизу навстречу и резко
увеличивающихся в объеме построек,
самолетов,
стоящих на линейке, деревьев, телеграфных столбов —
и мы оказываемся
единственными пассажирами,
извергнутыми из чрева «викинга» в прествикском аэро­
порту.
Так, в первых числах июня 1953 года очутились мы
в краю великого поэта Роберта Бернса — в юго-западиом углу шотландского графства Эр, омываемом волна­
ми Атлантического океана.
Сквозь сутолоку большого аэровокзала наши го­
степриимные хозяева — супруги Хьюз — протискива­
ют нас к своему «кару». Хозяйка привычно садится
за руль, а юркая машина, намотавшая па свои оси
немало английских миль, мчится в Аллоуэй, к
Бернсу.
Не в пример лондонской, погода в Шотландии хо­
рошая. Раннее лето покрыло холмы и долины изумруд­
ной зеленью молодых трав. В теплом, прозрачном
воздухе звенят жаворонки. Исступленно цветут родо­
дендрон и дрок. От их цветения холмы окрашены то в
белое, то в красное, то в лиловое, то в желто-золотое.
Прикрытые купами деревьев, мелькают по сторонам
дороги фермы и поместья, и, если бы не возвышающие­
ся то здесь, то там серые холмы терриконов и шахт­
ные копры, можно было бы подумать, что мы не у серд­
ца черной угольной Шотландии, а в каком-то идилличе­
ском краю земледельцев и пастухов.
Проехали чистенький, резко своеобразный по ар­
хитектурному облику город Эр, и вот на окраине де­
ревни давно знакомая по гравюрам и открыткам
продолговатая глинобитная, крытая соломой, хижина.
386

Мы в Аллоуэй, деревне, где сто девяносто четыре года
тому назад родился человек, чьи звонкие строки про­
звучали на весь >гир, чье имя стало национальной свя­
тыней шотландскоро народа.
С замирающим сердцем перешагиваем порог хижи­
ны. Небогато жил родитель великого поэта! Не широк,
тесен дворик, где стояла малочисленная живность бед­
ного арендатора. Через закоулки, кладовки, где храни­
лось скудное добро семьи, входим в довольно простор­
ную, но темную комнату с маленьким оконцем (чтобы
не платить лишнего налога на окна). Комната застав­
лена нехитрым крестьянским скарбом. Вот на этой ши­
рокой крестьянской кровати родился Бернс. Осторожно
ступаем по полу — по нему давно-давно, в середине по­
запрошлого века, стучали голые пятки мальчугана, ко­
торому суждено было написать слова, столетиями пере­
дающиеся в городах и деревнях Шотландии от одного
поколения людей другому.
С большим тщанием и любовью почитатели ве­
ликого поэта восстановили обстановку, в которой
протекала его детская пора, годы раннего тяжелого
труда, нужды и недетских забот. С не меньшим тща­
нием собраны в соседнем доме материалы о жизни
и деятельности поэта, издания его книг, начиная с са­
мых ранних, рукописи его стихов, портреты, разнооб­
разный материал, рисующий эпоху, в которую он
жил.
Энтузиаст, хранитель музея, который после долгих
лет работы в шахтах, к старости пришел в этот тихий
уголок, овеянный дыханием бессмертной поэзии, ожив­
ляет торжественную тишину музея великолепным,
полным юношеского огня чтением певучих строф Берн­
са. Кажется, нет строки, вышедшей из-под пера Берн-

387

ca, какую бы не знал наизусть этот неугомонный ста­
рик. Он заражает нас своим энтузиазмом, и мы начи­
наем читать дуэтом: он оригиналы, а я великолепные
переводы Бернса, сделанные С. Маршаком. И здесь, в
этой старой хижине, какое-то новое очарование приоб­
ретают знакомые строки. Язык и ритм оригинала сли­
ваются с музыкой и ритмом перевода. С особой силой
чувствуешь, как хорошо, непосредственно и сильно вы­
разил шотландскую душу Бернса в звучном, ясном
русском стихе талантливый переводчик.
Из хижины Бернса мы отправились на прогулку по
окрестностям Аллоуэя. Неширокая живописная до­
рога, змеящаяся меж зеленых холмов, вывела нас к
берегу реки Дун. Над рекой, на высоком холме, в
«Парке Бернса», возвышается памятник поэту. Стоим
на старинном, покрытом седым мхом столетий
каменном арочном мосту и слушаем тихий шелест
реки, воспетой в песнях и стихах Бернса. По этому
мосту удирал на кобыле от преследования ведьм
Тэм іО’ІІІентѳр, чей иричудливонпародийный образ ро­
дился в творческом воображении Бернса. Листва ве­
ковых деревьев, растущих на окрестных холмах, ше­
лестя под набегающим ветром, навевала Бернсу
мелодии его стихов. Здесь, на этих дорогах, в кресть­
янских хижинах, которые нет-нет и промелькнут сре­
ди новых домов, в старых шотландских трактирах на
дорогах встречал поэт героев своих стихов и песен —
горемык «веселых нищих», солдата, возвращающегося
с войны, задавленного нуждой крестьянина-арендато­
ра, девушку, несущую суженому свою молодую
любовь.
Насладившись слушанием безмолвной музыки исто­
рии, мы зашли в сельский ресторан перекусить и стали
388

свидетелями свадебного крестьянского пира. Молодые и
старые участники свадьбы после приличествующих
случаю возлияний, разгоряченные и веселые, танцева­
ли шотландские танцы и пели песни, которые больше
полутора столетий назад сочинял для них их земляк,
может быть, не раз заворачивавший в трактирчик пра­
прадеда хозяина этого заведения, чтобы выпить пинту
эля, поболтать с односельчанами и прохожими, припе­
чатать едким экспромтом какого-нибудь местного скря­
гу, ханжу, мздоимца.
Шесть дней мы провели в Шотландии. Тысячи миль
исколесили по ее дорогам. Слушали ветер долин и
рокот океанского прибоя. Любовались чудесными ланд­
шафтами, зелеными холмами, сбегающими к морю, зер­
кально чистыми озерами, изрезавшими берега этой су­
ровой, но прекрасной земли. Где бы мы ни побывали: в
доме писателя или парламентария, в поместье земле­
владельца или в скромном домике сельского учителя, в
коттеджике рыбака, земледельца, в квартире шахте­
ра, — везде мы обязательно находили рядом с обяза­
тельной Библией томик стихов Бернса, его портрет, ви­
сящий на самом почетном месте. И кого бы вы ни по­
просили: шахтера, рыбака, десятилетнего школяра или
седую крестьянку, — каждый из них с любовью, вооду­
шевлением и каким-то врожденным артистизмом читал
нам наизусть сотни строк стихов Бернса. Везде, где со­
бираются люди, чтобы вместе провести вечер, выпить
кружку пива, поболтать, попеть, потанцевать, вы обяза­
тельно услышите звучащие молодо и современно стихи
Бернса, разливающиеся мелодией своеобразной шот­
ландской песни. И когда шотландцы кончают собра­
ние или уличный митинг, запевают волынки, люди бе­
рутся за руки и поют слитно, дружно песню Бернса,
389

прославляющую благородное чувство человеческой
дружбы.
Великое счастье поэта, прожив короткую и трудную
жизнь, обрести бессмертие в душе народа, откли­
кающегося на слово, рожденное пламенным сердцем
гения. Это счастье выпало на долю Бернса, крестьян­
ского сына из шотландской деревушки Аллоуэй.
1953

ПРИМЕЧАНИЯ

В настоящем томе собраны рассказы, очерки, короткие за­
рисовки, публицистические статьи, включающие в себя живые
картины событий. Все они объединены общей, главной для
А. Суркова темой — познанием своего героя-современника.
Сюда закономерно входит и собственная биография авто­
ра, и многочисленные наблюдения над теми, с кем сталки­
вала его жизнь.
Особенно значительными были в этом отношении для поэ­
та годы работы военным корреспондентом, когда А. Суркову
во многом удалось увидеть в конкретных проявлениях и по­
казать читателю мужество, патриотизм и духовное богатство
советского человека.
При подготовке включенных в том материалов автор в
ряде случаев существенно дополнил их.
Так мы росли (Автобиография) (стр. 7).—Впервые в
книге: Алексей Сурков, Сочинения в двух томах, т. Т,
Гослитиздат, М. 1969.
Дело было зимой (стр. 19).— Впервые в «Литературной
газете», 20 февраля 1939 г.
393

Народная любовь к Ильичу (стр. 26).— Ёпервые в raàelê
«Правда», 22 января 1954 г.
Незабываемое (стр. 35).— Впервые в газете «Ленинград­
ская правда», 6 ноября 1957 г.
Весна человечества (стр. 41).— Впервые — под названием
«Наш май» — в газете «Правда», 1 мая 1957 г.
Наша Москва (стр. 50).— Впервые в сборнике: «Слово о
Москве», Гослитиздат, М. 1947, стр. 61—76.
Люди высокого роста (стр. 72).— Впервые в «Литератур­
ной газете», 1 мая 1941 г.
Музы и пушки (стр. 80).— Впервые в «Литературной га­
зете», 23 февраля 1941 г.
И жизнь хороша, и житъ хорошо (стр. 85).— Впервые в
«Литературной газете», 23 февраля 1941 г.
Слово большевика — дело большевика (стр. 88).— Впервые
в «Литературной газете», 23 февраля 1941 г.
Саперы обедают (стр. 91).— Публикуется впервые.
Газета на фронте (стр. 95).— Впервые в газете «Вечерняя
Москва», 5 мая 1941 г.
Про Васю Гранаткина и Гришу Танкина (стр. 101).—
Публикуется впервые. Приводимые стихотворные фельетоны
впервые печатались в армейской газете «Героический поход»
(1939—1940) и в газете Западного фронта «Красноармейская
правда». См. также книгу А. Суркова и Ц. Солодаря «Гри­
ша Танкин. Рассказы в стихах о подвигах смекалистого и ве­
селого бойца», Воениздат, М. 1942.
Так началась война (стр. 123).— Впервые в газете «Из­
вестия», 21 июня 1961 г. (московский вечерний выпуск),
22 июня (дневной выпуск) под названием «Первые дни».
Про бессмертного автоматчика (стр. 138).— Публикуется
впервые.
Год спустя (стр. 144).— Публикуется впервые.
394

Лицом к лицу (стр. 158).— Впервые в газете «Красная
звезда», 7 августа 1942 г.
Сердца матерей (стр. 167).— Впервые в сборнике «Мера
мужества», Госполитиздат, М. 1965.
Земля под пеплом (стр. 179).—Впервые в газете «Крас­
ная звезда», И октября 1942 г.
Мы вернулись в Богучар (стр. 188).— Впервые — под на­
званием «На юг и на запад!» и «Возвращение»—в газете
«Красная звезда», 25 и 27 декабря 1942 г.
Подросток из Нового Бранденбурга (стр. 200)Впервые
под названием «Он был в Бранденбурге» — в газете «Красная
звезда», 31 марта 1943 г.
Про лису (стр. 210).—Публикуется впервые.
Пасечник (стр. 213).— Публикуется впервые.
Молодой коммунист Петр Ватутин (стр. 218).— Впервые
в газете «Красная звезда», 14 января 1944 г.
Капельдудка (стр. 224).— Впервые — под названием «Окоп­
ная быль» — в газете «Красная звезда», 12 июля 1943 г.
Тэт де пон (стр. 229).— Впервые в газете «Красная звез­
да», 4 декабря 1943 г.
Железный поток (стр. 241).— Впервые в газете «Красная
звезда», 19 мая 1944 г.
Люди одного завода (стр. 253).— Впервые — под назва­
нием «Люди завода» — в газете «Красная звезда», 27 мая
1944 г.
Вторая молодость (стр. 266).—Впервые в газете «Красная
звезда», 1 июня 1944 <г. Впоследствии, как и два предшествую­
щих очерка,— в книге: А. Сурков, Огни большого Урала.
Письма о советском тыле, Воениздат, М. 1944 г.
Нефтяная столица (стр. 278).— Впервые в газете «Крас­
ная звезда», 20 мая 1945 г. (В цикле очерков «У самого си­
него моря».)

395

Две судьбы (стр. 286).— Публикуется впервые.
Золотые руки (стр. 293).— Впервые в газете «Правда»,
9 ноября 1946 г.

На воздушных путях Ирана (стр. 303).— Впервые в жур­
нале «Огонек», 1946 г., №№ 48—49, 51—52.
Молодая Румыния (стр. 343).— Впервые в журнале «Ого­
нек», 1949 г., № 19.
За голубым Дунаем (стр. 355).— Впервые — под названи­
ем «Рубеж двух миров» — в журнале «Огонек», 1949 г., № 28.
По обе стороны тропика Рака (стр. 370).— Впервые — под
названием «Среди друзей» — в «Литературной газете», 26 ян­
варя 1956 г. Первая часть — «Четыре весны одного года» —
публикуется впервые.
В краю Бернса (стр. 385).—Впервые в журнале «Огонек»,
1953, № 33.

А. Турков

СОДЕРЖАНИЕ
ТАК МЫ РОСЛИ

Страницы жизни
Так мы росли.......................................................................
Дело было зимой.................................................................
Народная любовь к Ильичу..............................................
Незабываемое........................................................................
Весна человечества............................................................
Наша Москва......................................................................

7
19
26
35
41
50

На севере
Люди высокого роста......................................................
Музы и пушки.................................................................
И жизнь хороша, и жить хорошо...............................

397

72
80
85

Слово большевика — дело большевика...................
Саперы обедают.................................................................
Газета на фронте............................................................
Про Васю Гранаткина и Гришу Танкина ....
Фельетоны

Васи

88
91
95
101

Гранаткина

Сказочка про дятла...........................................
«Паникмахер».................................................
Филат и халат.....................................................
Сказочка про лису...........................................

108
109
111
112

О Грише Танкине
Как Гриша Танкин фашистов обманул ...
Гриша Танкин с «мессершмиттом» воюет
.
Про Тараса...............................................................
Про немецкие танки...........................................

114
116

.
117
118

БОЛЬШАЯ ВОЯНА

Лицом к лицу
Так началась война.......................................................
Про бессмертного автоматчика...................................

123
138

Годспустя...............................................................

144

Старый солдат Руденко....................................
Непобежденные......................................................
Лицом к лицу.......................................................................
Сердца матерей..................................................................
Земля под пеплом.............................................................
Мы вернулись в Богучар........................................

149
151
158
167
179
188

398

Подросток из Нового Бранденбурга.........................
Про лису................................................................................
Пасечник................................................................................
Молодой коммунист Петр Ватутин.........................
Капельдудка...........................................................................
Тэт де пон...........................................................................

20Ô
210
213
218
224
229

По мастерским победы
Железный поток.................................................................
Люди одного завода.......................................................
Вторая молодость.................................................................
Нефтяная столица............................................................
Две судьбы...........................................................................
Золотые руки......................................................................

241
253
266
278
286
293

ИЗ КНИГИ СТРАНСТВИЙ

На воздушных путях Ирана
Тегеран........................................................................
303
Розы и тернии Шираза................................................313
Персидский ковер........................................................... 325
Порыв в будущее.......................................................... 329

Молодая Румыния
Дорога на Брашов.......................................................... 343
Стальные разведчики будущего................................. 348
За голубым Дунаем...................................
...
355

399

По обе стороны тропика Рака
Четыре весны одного года............................
370
Над водами Ганга.......................................................... 375
Под сенью манговых деревьев Шантиникетана 379
В краю Бернса.................................................................
385
Примечания

........................................................................ 393

Алексей Александрович Сурков
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ, т. 3
Редактор Л. Полосина. Художественный редактор
Ю. Боярский
Технический редактор М. Позднякова. Корректор
Е. Патина
Сдано в набор 13/ѴП 1966 г. Подписано к печати 3/ХІ 1966 г.
А18111. Бумага типографская № 1. 70Х108’/з2. 12,5 печ. л.=
= 17,5 усл. печ. л. 16,28. уч.-изд. л. 14,149. Тираж 30 000 экз.
Заказ № 310. Цена 85 коп.
Издательство «Художественная литература»
Москва, Б-66, Ново-Басманная, 19

Московская типография № 20 Главполиграфпрома Комитета
по печати при Совете Министров СССР
Москва. 1-й Рижский пер., 2