АЛЕКСАНДР АНЦИФЕРОВ

ФУНКЦИЯ БОНАПАРТА
Путешествие из
Октябрьского переворота в Ватерлоо

Москва
Издательство «Социально-политическая МЫСЛЬ»
2009

УДК 32.001::323(470)
ББК 66::66.1(2)
А74
Первое издание книги «Функция Бонапарта» в 2007 г. было удостоено
Диплома Премии им. Артёма Боровика
в номинации «Журналистское расследование»

А74

АНЦИФЕРОВ А.Н.
ФУНКЦИЯ БОНАПАРТА. Путешествие из Октябрьского переворота в Ватерлоо. Изд. 2-е, испр. и доп. — М.:
Издательство «Социально-политическая МЫСЛЬ», 2009. — 204 с.
Книга посвящена выявлению закономерностей исторических процессов, переживаемых обществом в период революций.
На сопоставлении событий Великой Французской революции и Великой Русской революции 1917 года автор исследует исторические параллели, которые приводят к актуальным прогностическим выводам.
При этом обнаруживается, что общественный строй, сложившийся в
Советском Союзе, не имел ничего общего с социализмом и коммунизмом не только в марксовом, но и ленинском понимании. В книге рассматривается также роль советской номенклатуры и спецслужб в ликвидации СССР.
Книга адресована всем, кто интересуется историей, политикой и политологией, и рассчитана на массового читателя.

ISBN 978–5–91579–027–7

© Анциферов А.Н., 2009.
© Воробьев А.В., оформление, 2009.
Научно-популярное издание

Сдано в набор 16.09.2009. Подписано в печать 24.09.2009.
Формат 60х88/16. Бумага офсетная. Тираж 1 000 экз. Заказ № 37.
Гарнитура «Таймс». Печать офсетная. Усл.-печ. л. 12,75. Уч.-изд. л. 9,09.
Редактор Шульженко Н.А.
Оригинал-макет и обложка подготовлены А.В. Воробьевым
Издательство «Социально-политическая МЫСЛЬ». 7720376@mail.ru
141200, Московская область, г. Пушкино, Московский проспект, дом 55. Тел. 772–03–76
Типография ООО «Телер». 125299, г. Москва, ул. Космонавта Волкова, д. 12.
Лицензия на типографскую деятельность ПД № 00595

О ГЛ А ВЛ Е Н И Е

Глава I. РОБЕСПЬЕР ВСЕХ ВРЕМЁН И НАРОДОВ............................ 7
Глава II. ТЕРМИДОР КАК ВЫСШАЯ СТАДИЯ
«СОЦИАЛИЗМА» ............................................................................... 29
Глава III. РАЗВОД ПО-СОВЕТСКИ ...................................................... 43
Глава IV. ДОРОГА БЕЗ РАЗВИЛОК..................................................... 51
Глава V. «ОТШУМЕЛИ ПЕСНИ НАШЕГО ПОЛКА…».................. 61
Глава VI. РЕВОЛЮЦИЯ ЗАКОНЧЕНА. ЗАБУДЬТЕ? ...................... 75
Глава VII. «ВЫ НИКОГДА НЕ УЗНАЕТЕ ВСЕЙ ПРАВДЫ»........... 88
Глава VIII. В ДЕЛО ВСТУПАЮТ ЭУ .................................................. 103
Глава IX. ПРОЕКТ «ПУТИН»............................................................... 121
Глава X. «Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я ЗНАЮ» ............... 136
Глава XI. ПРЕЗИДЕНТ РОССИИ ИЛИ ПРЕЗИДЕНТ
РОССИЯН?.......................................................................................... 145
Глава XII. ЛИБЕРАЛЬНАЯ ИМПЕРИЯ ............................................. 156
Глава XIII. ДОЛОГ ЛИ ПУТЬ ДО ВАТЕРЛОО? ............................... 168
Глава ХIV. ВАТЕРЛОО .......................................................................... 189
P.S. ............................................................................................................... 200
Библиография ......................................................................................... 203

Моей жене, Надежде Александровне Шульженко,
а также моим друзьям — Евгению Анатольевичу Альтшулеру и Вячеславу Геннадьевичу
Цветкову, без помощи и поддержки которых
эта книга могла бы и не состояться, с любовью
и благодарностью посвящаю.

«Ход вещей в своей совокупности детерминирован, по существу, установлен. При соответствующем исследовании эта детерминированность может
быть познана: из прошлого с непреложной необходимостью следует будущее».
КАРЛ ЯСПЕРС

Призрак Бонапарта бродит по России. Он появляется то тут, то
там — иногда в смутных ассоциациях, неявных и едва осознаваемых исторических параллелях, неуловимых и вряд ли определяемых связях с нами, ныне живущими на просторах страны, некогда
ставшей роковой в судьбе овеянного победоносной славой гения.
Полки книжных магазинов заставлены идущими нарасхват томами с апологетикой подвигов Наполеона на поле брани, в государственном строительстве, дипломатии, даже — в постели. Телевидение с присущей ему неразборчивостью тащит на экран пусть самую
заваль — вздорную и бесталанную, зато канонизирующую образ
героя. Самые именитые музеи России посвящают эпохе Бонапарта
целые экспозиции. На российских театральных подмостках человек
в треуголке и сюртуке произносит монологи о смысле жизни.
Его цитируют журналисты, на него ссылаются политики, и
ежегодно на Бородинском поле ряженые батальоны маршала Нея
штурмуют редут Раевского.
Казалось бы, какое нам дело до человека, принесшего России
одни несчастья? Но, видно, есть в его образе что-то, что бередит
наши души, что, вдруг проснувшись в нас, уже не оставляет и
требует нового осмысления не той, далекой от нас, давно и без5

возвратно минувшей эпохи, события которой разворачивались к
тому же совсем в другой стране, а нашего собственного прошлого,
настоящего, а возможно, и будущего.
Это знание нужно нам сегодня, сейчас. Потому что блуждание
в потемках исторической амнезии, в которую оказалась ввергнутой Россия, опасно. И, как ничто другое, становится важным найти и уяснить ту точку в системе общемировых исторических координат, которая бы определила наше нынешнее местоположение в
общем потоке жизни человечества. Для меня эта точка — не некая
фигура речи, не абстракция, не метафора.
История человечества непрерывна и неделима. Фрагментарными
ее делают наше знание или незнание, наши предрассудки, косность,
неумение мыслить или просто неспособность видеть, сопоставлять
и делать выводы. Как говаривал мудрый китаец Мо — Цзы, «на основе прошлого познаем будущее, на основе ясного познаем скрытое…». В конце концов, история — это всего лишь толкование известных нам событий, интерпретация фактов, выстраивание версий
и их опровержение. Это — логика параллелей, явных и не очень,
это — поиск закономерностей человеческого бытия, то, что русский
историк Лев Гумилёв определил как «ритмы Всемирной истории».
Все приводимые в этих заметках сведения общеизвестны. Я лишь
попытаюсь взглянуть на них под иным, может быть, не слишком
привычным углом. Как в калейдоскопе: вроде бы все те же разноцветные стеклышки, но стоит лишь чуть повернуть трубочку — и
завораживающий взгляд узор становится совсем другим. Я не пытаюсь воссоздать эпоху, состоявшую из присущих только ей внутренних связей, каждая из которых, как нерв, живой и трепещущий,
откликается на события, — а их на долю той эпохи выпало, как ни
на одну другую, много, и каких! — я разглядываю ее с точки зрения человека, каким-то боковым зрением уловившего ее уходящий
отсвет, пытающегося ухватить его и понять нас самих, с той эпохой уже простившихся и, как мне кажется, с тревогой ощущающих, что она нас все еще не отпускает.
6

Глава I
РОБЕСПЬЕР ВСЕХ ВРЕМЁН И НАРОДОВ

Наша страна была, конечно, не единственной и далеко не первой,
испытавшей революционные потрясения. В Европе, пожалуй, не
сыщешь уголка, где когда-нибудь не ощутили бы, что такое революционный подъем, а затем и контрреволюционный спад. (Ловлю себя
на мысли: слово «спад» не полно и не точно отражает суть процесса.
Оно, как правило, вызывает в нашем сознании более или менее
плавное движение маятника, достигшего высшей точки и по амплитуде качнувшегося в обратную сторону. Между тем, контрреволюционный спад сплошь и рядом — это обвал и обрушение, чреватое
социальными катаклизмами, соизмеримыми по своим последствиям
с самой революцией). В конечном же итоге для населения всё это
вместе взятое означает гнёт самого варварского, граничащего с одичанием беззакония, насилие, хозяйственный хаос, бытовую неустроенность, голод, нередко и войну, — словом, бедствие.
И даже при всём этом Русскую революцию 1917 года рядовой
не назовешь: и масштабы подстать стране, да и последствия покруче — и не только для соотечественников. По всему миру аукнулось и сегодня еще — прислушаешься — эхо стоит.
Но и ей в истории аналог сыскать можно — и по силе социального взрыва, и по радикализму преобразований, и по неотступности взятого рубежа: после нее мир уже не мог быть таким, как
прежде. Эта революция — Великая Французская.
Вспомнить ее нужно не только потому, что необходима какая-то
мера, масштаб отсчета в обозримом историческом пространстве.
Возможно, именно в ней ключик к пониманию всего происходящего с нами.
7

***
Итак, двести с лишним лет назад в Париже при ликующем народе
был обезглавлен король Франции Людовик XVI. Что потом? — Диктатура якобинцев, Робеспьер, массовые публичные казни «врагов
народа». (Если кто думает, что этот эвфемизм, означавший зачастую
смертный приговор, изобрели в 1937 году ежовские судебные «тройки», тот ошибается. Он был позаимствован из того времени, из той
эпохи. И это заимствование, как мы сможем впоследствии убедиться, было не единственным и далеко не случайным).
По всем историческим свидетельствам, «Свобода, Равенство и
Братство» во Франции конца XVIII века явились миру в облике
общенациональной кровавой бойни с массовыми казнями не только дворянства — от высшего, включая королевскую семью, до
мелкого и даже обнищавшего, безземельного, но и представителей
католического клира — от иерархов церкви до простых монахов.
Всё это сопровождалось повсеместным захватом земель репрессированных собственников, ликвидацией всех привилегий этих
двух высших сословий и тотальным обрушением всех институтов
прежнего государства и общества, основанных на вековых традиционных ценностях.
Сотни тысяч гильотинированных, повешенных, расстрелянных. Всё — сливки нации, ее элита по уровню образованности,
культуры и просто зажиточности. И это — не считая убитых и искалеченных в затяжной и не слишком успешной для республики
войне на восточной границе, не говоря уже об умерших от голода,
холода и эпидемий, вызванных беспримерной по тем временам
хозяйственной разрухой — вечной спутницей всех революций.
Разрухой, усугубляемой к тому же повальной коррупцией, казнокрадством и произволом чиновников и комиссаров новой демократической власти, а также удваивавшей, утраивавшей и удесятерявшей состояния молодой, но, как скоро оказалось, очень
прыткой французской буржуазии.
8

Французские якобинцы, эти первопроходцы социального переустройства общества, установив диктатуру во главе с Робеспьером, решение проблемы нашли в политике экспроприаций и реквизиций «излишков» продовольствия, сырья и инвентаря для их
распределения среди нуждающихся и голодных.
Гонения на церковь носили массовый и истребительный характер. Все монастыри, невзирая на их древность и христианские
традиции, закрывались. Их имущество и собственность, включая
земли, постройки, стада коров, овец и прочей живности прибирались к рукам комиссарами новой власти, а остатки раздавались
крестьянам. Монахи и священники подвергались жесточайшим
репрессиям. Христианские храмы «переоборудовались» под новый религиозный культ — культ богини Свободы. (Кстати, статуя
Свободы, украшающая вход в нью-йоркский порт, подаренная в
своё время США Францией, есть ни что иное как копия скульптуры, стоящей во Франции — артефакт того времени, когда Свобода
была для французских якобинцев культом не в переносном, а в
самом прямом смысле слова). Подобные меры, естественно, сопровождались эксцессами, взрывами сопротивления и недовольства и беспощадным и жестоким ответным насилием.
Ради чего эти потоки крови и слез, эти горы страданий и ужаса? По словам «великого гражданина» (титул, присвоенный ему
современниками) Робеспьера, во имя того, чтобы каждый француз
мог ощущать себя свободным и счастливым. Вряд ли они себя таковыми ощущали, судя по тому, что, когда этого «тирана» (так
опять же называли его сограждане) потащили на гильотину, парижане танцевали на площади казней.
А произошло все это в результате заговора, задуманного и осуществленного деятелями робеспьеровского же Конвента. Однако
главным движителем заговора были не его вдохновители — конвентские посредственности вроде Барраса или Сийеса (сегодня во
Франции их имена — символы предательства и вероломства), а
французская буржуазия. Ее целью было не всечеловеческое счастье,
9

грезившееся Робеспьеру за кровавым чавканьем гильотин, а гарантии стабильности в обществе, где она уже стала не третьим, как при
монархии, сословием, а наипервейшим и влиятельнейшим.
Этот заговор, увенчавшийся переворотом, историки нарекли
термидором — по названию месяца в тогдашнем республиканском
календаре, когда он и был осуществлен. С тех пор термидор —
политический термин, означающий присвоение национальной
буржуазией завоеваний революции, совершенной народом, который сполна расплатился по всем ее счетам собственной кровью.
Именно с этого момента термидор стал дамокловым мечом всех
революций.
Не менее общеизвестно и то, что установившийся затем во
Франции термидорианский режим оказался политически импотентным. Презираемый всеми — от соседних герцогов и королей
до собственных подданных — он вошел в историю как период
уникального, ничем и никем не ограниченного грабежа страны
«революционными» чиновниками и буржуазией.
В то время как городская беднота, бравшая Бастилию и утверждавшая победу революции по всей стране, бедствовала и голодала, те, кому удалась карьера палачей и антироялистских демагогов,
делали состояния на хлебных спекуляциях, реквизициях и армейских поставках. Они продолжали клясться именем революции, которая, победив, стала им не только не нужна, но и враждебна, так
как мешала пользоваться «нажитым» — награбленным и наворованным. Мешала регулярными реквизициями. Мешала легализоваться в столь желанной для них ипостаси — благопристойных,
влиятельных и всеми уважаемых буржуа. Однако «подвести черту» под революцией было делом отнюдь не простым. Задача имела
триединый характер: не дать народу повода для подозрений в предательстве завоеванных им социальных и политических прав и
свобод, избежать военного поражения и оккупации Франции иностранными войсками и, наконец, не допустить реставрации монархии и возвращения на трон династии Бурбонов.
10

Впрочем, последние два обстоятельства взаимно дополняли
друг друга. В случае военного поражения возвращение Бурбонов
становилось неизбежным, как неизбежной представлялась и расплата за причастность к революционным деяниям. Мало того, что
пришлось бы расстаться с захваченными и поделенными дворянскими и церковными поместьями, усадьбами и земельными наделами. Карающая месть оставшихся в живых потомков и родственников казненных «врагов народа» наверняка потребовала бы кровь
за кровь, зуб за зуб, око за око.
Перспектива оказаться один на один с разгневанными согражданами была не более привлекательной. Одно только подозрение в
намерении отречься от Революции ставило термидорианских вождей в ряды «врагов народа», а значит, вне закона. Отсюда была
только одна дорога — на эшафот.
Оказавшись между молотом и наковальней, термидорианцы
нашли один единственный спасительный выход: Франция формально должна остаться республикой, однако во главе ее необходимо поставить человека, способного обеспечить как внешнюю
безопасность, так и «именем революции» справиться с внутренними беспорядками, не останавливаясь ни перед чем.
Подобное решение проблемы вполне устраивало и французскую
буржуазию, которая вовсе не собиралась даром кормить голодных
парижских санкюлотов. Лозунг «Свобода, Равенство, Братство»,
начертанный на революционных знамёнах, не только тяготил ее: в
нём она не без оснований усматривала скрытую угрозу своим собственным интересам, понимая в то же время, что и режим термидора эти интересы защитить не в состоянии. Для этого была нужна
«сильная рука» или, как тогда выражались, «длинная шпага».
Роль «спасителя Отечества» досталась Бонапарту не без труда.
Во-первых, в негласном соперничестве за право её заполучить у
него были весьма сильные конкуренты. Генералы Моро, Пишегрю, Лафайет тоже были молоды, удачливы на полях сражений, их
любили солдаты, ценили в обществе.
11

Во-вторых, переворот 18 брюмера, который Наполеон возглавил
по поручению термидорианской верхушки, был осуществлен так
бездарно, вяло и неумело, что, зная его гениальную интуицию, ум,
решительность, предприимчивость и отвагу, невозможно не предположить: всерьез у него в тот момент и в мыслях не было брать на себя роль диктатора, властителя Франции и повелителя судеб Европы.
Скорее всего, любой из его политических соперников справился
бы с этой задачей не хуже. В конце концов, успех переворота зависел не столько от их личных качеств, сколько от твердой решимости
вождей термидора обменять власть, принадлежавшую им к тому
времени лишь де-юре, на гарантии собственной безопасности и неприкосновенности неправедно нажитого добра де-факто.
Что было бы, если бы Наполеон задержался, увязнув в безнадежной экспедиции в Египте, не оказался бы вовремя под рукой, и
термидорианцы выбрали бы любого другого ставленника? Изменило бы это европейскую и мировую историю? Вряд ли бы сильно
изменило, хотя, наверняка бы, скорректировало.
И чешский городок Славков, больше известный потомкам под
своим немецким именем Аустерлиц, так и остался бы в своей дремотной безвестности. И никто бы и знать не знал о подмосковной
деревушке Бородино. Скорее всего, отважный генерал Дезе не
спешил бы со своими батальонами к Маренго, чтобы погибнуть,
но подарить Истории одну из самых громких побед Наполеона.
И добропорядочный саксонский Лейпциг вызывал бы ассоциации
исключительно с мирными международными ярмарками, а не с
«битвой народов».
А Ватерлоо… А вот Ватерлоо наверняка было неизбежно —
когда бы и где бы оно ни произошло и каким бы именем ни называлось.
Потому что защита интересов французской национальной буржуазии при тогдашних условиях и обстоятельствах требовала не
только вооруженной обороны, но и агрессии. И масштабы этой
агрессии зависели лишь от масштаба личных качеств и таланта
12

национального лидера, который был призван олицетворять интересы национальной буржуазии.
Волею судеб этим лидером стал Наполеон Бонапарт. Однако
эта воля была отнюдь не слепой. Выражаясь языком современных
политтехнологов, генерал Бонапарт был проектом. Проектом
французской термидорианской буржуазии под названием «Длинная шпага». И свою историческую функцию — функцию защитника интересов посттермидорианской национальной буржуазии (в
этом — вся суть ФУНКЦИИ БОНАПАРТА) он исполнил с присущей ему гениальностью и блеском. Несмотря на крушение созданной им империи, отречение, заточение на острове Святой Елены, даже несмотря на национальную катастрофу, обрушившуюся
на Францию как результат поражения в войне — с её неисчислимыми жертвами, оккупацией иностранными войсками и реставрацией ненавистной народу бурбонской монархии. (Впрочем, Франция была не единственная страна, испытавшая горечь Ватерлоо:
все бонапарты в истории плохо кончали).
Потери, которые при этом понесла французская буржуазия, не
шли ни в какое сравнение с теми барышами, которые она загребла
в годы, справедливо нареченные эпохой наполеоновских войн.
Достаточно сказать, что в 1821 году, всего лишь через семь лет
после того как русская армия в составе победоносной коалиции
европейских держав вошла в Париж, Франция ссужала деньги в
долг… России. (Впрочем, этот факт говорит также и о том, что,
как видно, ходить на поклон к поверженному ею же противнику
для России не впервой).
Так вырисовывается алгоритм Великой Французской революции от взятия Бастилии до реставрации Бурбонов: революция —
якобинская диктатура (Робеспьер) — термидор — Бонапарт — Ватерлоо. Попробуем понять его закономерности и проследить его в
новейшей истории нашей страны.

13

***
Ровно сто лет спустя после военного разгрома Франции и отречения от престола императора Бонапарта в Европе разразилась война. Одним из ее итогов стало крушение казавшихся дотоле незыблемыми европейских империй. Династия Романовых пала, и ее
последние представители, лишённые короны, разделили участь
многих других до той поры поверженных монархов.
Для тех моих современников, кто не склонен задумываться о сути даже тех событий в России, что происходят на их глазах, дела
давно минувших дней выглядят и вовсе как не имеющие к ним никакого отношения. А если, неровен час, и приходится сталкиваться
с их прямыми последствиями, то объяснения уже наготове: «неуемная жажда власти» неких демонических личностей, «происки извечных врагов России», даже плохая или слишком хорошая погода.
Оспаривать подобного рода аргументы абсолютно бессмысленно: никакой бумаги не хватит.
Однако смею утверждать, что революция в России, как и во
всех других странах, имевших несчастье пережить этот социальный катаклизм, была абсолютно закономерным и неотвратимым
результатом всего предшествующего развития страны. Результатом объективным, хотя, конечно, все сопутствующие ей события
зачастую определялись субъективными факторами: в конце концов, историю творят конкретные люди, у которых, естественно,
есть не только имена и фамилии, но и свои «любови и ненависти»,
достоинства и недостатки, иногда даже отвратительные пороки.
Однако все это — пища для беллетристов и морализаторов. Для
Истории же все они — персонажи, с большим или меньшим успехом сыгравшие в конкретное время, в конкретной стране и при
конкретных обстоятельствах свою, отведенную им роль.
Не уверен, вправе ли мы их судить. Но главное — не в нашем
праве, а в нашей обязанности — делать выводы. Причем выводы
не общего морально-политического характера, будто бы мы заново
14

открываем для себя библейские заповеди, а вполне конкретные,
воплощаемые в столь же конкретные дела: зная, где можно упасть, —
подстели соломку. Россия себе соломку никогда не стелила.
Нет смысла пересказывать известные перипетии 1917-го года,
завершившиеся переворотом, совершенным небольшой, но активной и ошеломляюще успешно действовавшей партией большевиков, которая и взяла власть в обезглавленной стране.
В советской исторической науке господствовала мифологема,
утверждавшая, что «советская власть делала много ошибок, так
как не имела соответствующего исторического опыта в построении социализма». Постсоветские историки считают, что «революционный террор советской власти является беспрецедентным в
летописи человечества примером геноцида против собственного
народа». На самом деле оба эти постулата по своей сути означают
одно и то же, и оба противоречат историческим фактам.
«Соответствующего исторического опыта» у большевиков было в избытке. Не говоря уже о Русской революции 1905 года, в их
распоряжении был опыт всех европейских революций XIX века.
Это нам сегодня, с дистанции века XXI Парижская коммуна
(1870 г.) кажется «преданьем старины глубокой». А для людей,
живших в начале прошлого столетия, до неё было ближе, чем нам,
нынешним, до событий Великой отечественной войны.
Однако, на мой взгляд, в глазах большевиков гораздо более
ценным представлялся опыт другой революции — Великой Французской. Её следы и влияние мы обнаружим и в первых декретах
советской власти, а главное — в практике и идеологическом обосновании террора. Ничего удивительного, что он был направлен
против дворянства. Он точно так же был обрушен и на духовенство. (Правда, вместо богини Свободы на религиозный пьедестал
было возведено марксистское учение). Единственное, но очень
важное отличие в том, что в соответствии с этим учением объектом террора и экспроприации стала и русская буржуазия, а заодно
с ней — «её прислужница» — интеллигенция.
15

В эпоху Робеспьера понятия геноцида не существовало. Однако
по условным подсчётам (точными статистическими данными история на этот счёт по вполне понятным причинам не располагает),
Великая Французская революция стоила стране уничтоженных
жизней, в процентном отношении вполне соизмеримом с числом
жертв Великой Русской революции.
«Друзья мои — в советской, якобинской, маратовской Москве!» — писала Марина Цветаева в 1919 году. Сказано как будто
ненароком. Но сегодня эта строчка воспринимается как послание
нам, ныне живущим, как откровение оттуда, из того времени. Слова «советская, якобинская, маратовская» поставлены в этой фразе
через запятую. Именно такой воспринимала тогдашнюю Москву
Марина Цветаева, и эта её характеристика — не художественный
образ, а констатация реальности.
Великим поэтам всегда свойственна обострённая историческая
интуиция, способность воспринимать эпоху и описывать её, словно не замечая «злобы дня» — с её политическими программами,
зажигательными лозунгами и «основополагающими» манифестами. Таинственным, загадочным образом они способны уловить
самую сакральную суть событий, отсеивая шелуху господствующих сиюминутных взглядов, нарождающихся и умирающих мифов и гибельно заманчивых иллюзий. Москва — «советская, якобинская, маратовская». И этим всё сказано, если иметь в виду, что
убитый во времена Великой Французской революции «друг народа» Марат был ближайшим соратником и сподвижником Робеспьера, который использовал саму смерть Марата для развязывания
по всей стране жесточайшего террора.
По воспоминаниям видного публициста и литератора начала
прошлого века Александра Амфитеатрова, один из лидеров большевиков Лев Троцкий почти тотчас после октябрьского переворота, в начале 1918 года, предложил поставить в конце Невского
проспекта в Петрограде столь знакомую французам по собственной истории гильотину — как символ и знак тотального классово16

го террора против врагов революции. И если этому проекту не суждено было сбыться, то, скорее всего, из-за спешного переезда советского правительства в Москву, а с началом гражданской войны
стало не до символических гильотин: в ход пошли гораздо более
эффективные в массовых казнях пулемёты.
Создатель большевистской партии, ее вождь, ее мозг и непререкаемый лидер — Ленин — был марксистом. А потому исходил из
непреложного для любого революционного марксиста постулата:
переход от капитализма к социализму возможен только и непременно в результате мировой революции. Им выдвинутая, с марксистских позиций теоретически развитая и, в конце концов, реализованная идея о возможности социалистической революции сначала,
в качестве инициирующего фактора, в одной стране, поначалу казалась провидческой. Повсюду в Европе рушились монархии, рабочие отказывались работать, а солдаты — воевать, громыхали восстания и революции. Однако уже в начале 20-х годов стало
очевидно, что европейское революционное движение подавлено и
пошло на спад. Оказалось, что Россия с ее «социалистической революцией» осталась одна-одинёшенька. К этому времени в стране
уже отгремела гражданская война, унесшая жизни миллионов вовлечённых в нее с обеих сторон людей. Были под корень вырублены
и дворянство, и только-только укоренившийся в России класс собственников-предпринимателей, буржуазия: те, кто избежал гибели в
бою, стали жертвами массовых расстрелов, кому чудом удалось и
тут уцелеть, оказались на чужбине или в «трудовых лагерях». Их
имущество экспроприировалось в пользу государства или было попросту разграблено, что зачастую означало одно и то же.
Отчаянная попытка экспорта революции на штыках Красной
Армии, предпринятая в Польше, завершилась полнейшей неудачей: помимо военного поражения — десятки тысяч пленных, бесследно сгинувших в лагерях Пилсудского.
Но не только это, спровоцированное самими поляками и наспех, плохо подготовленное злосчастное вторжение в Польшу вы17

вело мировую революцию из разряда актуальных политических
целей молодой советской власти. Страна Советов в результате
почти десяти лет войны (Первой мировой и Гражданской) и двух
революций Февральской и Октябрьской) была не просто истощена, а, по свидетельству современников, находилась уже не на, а за
гранью гибели. У нее не осталось сил не то что на мировую революцию, — их катастрофически не хватало даже на то, чтобы навести маломальский порядок в хозяйственной жизни. Заводы стояли,
шахты не работали, а главное — продразверстка, та самая политика
экспроприаций и реквизиций, позаимствованная из политического
арсенала французских якобинцев, вогнала в тяжелейший коллапс
сельское хозяйство, в котором в мирное довоенное время было занято до 85 процентов трудоспособного населения.
Вышло так, что пока собирались «землю в Гренаде крестьянам
отдать», собственные крестьяне, хоть и наделенные отобранной у
помещиков землей, пухли от голода, до нитки обираемые продотрядами, чья главная задача была «накормить город». Но и для города эта беспощадная экспроприация была «не в коня корм», потому что к тому времени почти ничего кроме патронов и снарядов
город не производил. А сельскому жителю нужны были плуги, сеялки да веялки. Впрочем, патроны и снаряды тоже сгодились — на
усмирение бунтов и восстаний, которые, хоть и подавлялись с
беспощадной революционной жестокостью, все же подтачивали
ресурсы, а главное — идеологическую решимость и волю новой
власти расплатиться за общемировое счастье жизнями русских,
украинских и белорусских крестьян, а значит самой исторической
Россией.
Я думаю, в осознании этой ситуации корни трагедии Ленина —
вероятно, самой значительной и самой трагической фигуры ХХ
века. Всю жизнь им сооружаемый и, наконец, воздвигнутый алтарь марксова учения оказался ложным. И все жертвы, которые он
требовал не столько от себя, сколько от других — не только товарищей по партии, но целых общественных классов, кто отдал
18

жизнь — и свою, и миллионы чужих во имя идеи «всеобщего счастья», оказались напрасными.
Принятое им решение было начисто лишено какой бы то ни
было сиюминутной рефлексии, а носило всецело продуманный
характер: новая экономическая политика (НЭП) «всерьез и надолго» была нужна отнюдь не как «передышка» в революционном
порыве, а как стратегическая подготовка к плавной, контролируемой передаче власти в руки политических представителей новой
поросли буржуазных предпринимателей, которых и порождала
новая экономическая политика. Ленин наверняка понимал, что,
коль скоро не задалась революция социалистическая, по теоретику
Марксу, то пусть она станет хотя бы буржуазно-демократической
по естественному, как в той же Франции, ходу событий.
Возможно, приди к власти после смерти Ленина Троцкий —
он, как и Ленин, презирал саму мысль о «возможности построения социализма в отдельно взятой стране», — так бы дело и пошло по этому сценарию.
Однако у руля власти оказался Сталин — не столько теоретизирующий марксист, сколько практик-якобинец.

***
Дилеммы — синица в руке или журавль в небе — для Сталина не
существовало. Растить себе на погибель класс, с которым придётся делиться властью, в то время как реальная власть, пусть в «отдельно взятой стране», уже в руках?!
Стоит, кстати, заметить, что все партийные дискуссии той поры, все оппозиции и «уклоны» неизменно связывались с этим вопросом, либо так или иначе замыкались на нём. Отказаться от власти, которая оплачена годами ссылок, гонений и лишений? От
власти, завоёванной ценой жизней почти целого поколения русских людей? Отказаться в то время, когда самое страшное — гра19

жданская война — уже позади и победоносно завершена? Во имя
чего?! — торжества марксистской теории?
«Теория, мой друг, мертва, но древо жизни вечно зеленеет».
Сталин был прикован к «древу жизни» и, оказавшись у власти, и
сам не хотел быть заложником теорий и, несомненно, не желал
этой судьбы своей стране.
Одновременно ему было совершенно ясно, что, с неизбежностью
смены морского прилива отливом, за каждой революцией следует
термидор. Это была уже не теория, это была практика всех революций, уроки которых Сталин, конечно же, знал и усвоил. И главный
среди них — урок французского термидора — того самого, завершившегося казнью Робеспьера и контрреволюционным разгромом.
Попробуем проследить логику Сталина. Он понимал: время
термидора приходит тогда, когда иссякает и слабеет революционное насилие. Значит, для того, чтобы не допустить термидора, насилие должно быть постоянным. И, прежде всего — насилие по
отношению к классам и социальным группам, способным, хотя бы
потенциально, стать оплотом и питательной средой термидора.
Какие классы в тогдашнем Советском Союзе могли представлять термидорианскую угрозу? Рабочий? Конечно, нет. И из-за
своей тогдашней малочисленности, и потому что пролетарий, как
известно из Маркса, ничем, кроме «собственных цепей» не обладает. Буржуазия как класс к тому времени была в СССР полностью уничтожена. О дворянстве и говорить нечего. Оставался
один класс — крестьянство: четыре пятых населения страны. Почти поголовно неграмотный, но зато — собственник жилья, земли,
рабочего инвентаря, а значит, наиболее предприимчивый и самый
«буржуазообразующий».
В этой ситуации Сталин, в пару лет покончив с НЭПом, перешел к «ликвидации кулачества как класса» и коллективизации.
Если раскулачивание и расказачивание преследовало впрямую
антитермидорианские цели, то создание колхозов решало сразу
несколько задач — одну стратегическую и ряд тактических.
20

Стратегическая — предотвратить возможный очаг термидора,
создать гомогенную, однородную массу сельских тружеников: на
«палочки» и « зарубки» трудодней капитала не сколотишь.
Тактические — повысить производительность сельского труда
за счет механизации и обеспечить стране продовольственную безопасность, а заодно высвободить рабочую силу для нужд индустриализации. Это «заодно» непосредственно вписывалось в стратегическую установку и дополняло ее: труженики кайла и лопаты на
стройках Магнитки и Днепрогэса покидали ряды потенциальных
термидорианцев и становились вполне лояльными пролетариями.
Поэтому именно на крестьянство обрушился первый, самый
массовый и страшный удар террора. Будто сталинской рукой и волей владел дух Робеспьера, познавшего уже вкус крови «врагов
народа»: не дать термидору ни малейшего шанса.
Однако парадоксальным образом эти шансы с каждым новым
шагом в экономической и социальной политике, пусть, казалось бы,
необходимым и тщательно продуманным, плодились и нарастали.
Индустриализация, призванная по замыслу Сталина, кроме
всего прочего покончить с засильем крестьянства в стране, открыла новые возможности термидору.
Еще Ленин предостерегал от опасности бюрократизации госаппарата. При этом он, разумеется, подразумевал не пошлое «заволокичивание» дел и решений, а потенциальную политическую
силу людей, сбитых в единый клан корпоративными интересами и
бесконтрольностью монопольной власти одной партии. По его
инициативе для надзора за деятельностью госаппарата была даже
создана специальная партийно-государственная структура: Центральная Контрольная Комиссия — Рабоче-крестьянская инспекция (ЦКК-РКИ).
Но весь этот «надзор» оказался бессильным, когда дело дошло
до индустриализации. Неслыханными дотоле темпами осуществленный экономический прорыв потребовал в централизованном государстве и форсированного роста числа служащих — управленцев.
21

Для Сталина речь шла не о том, что кто-то во всесоюзном масштабе
заведует металлургией, кто-то — угледобычей, кто-то — водопроводом и прочим коммунальным хозяйством новых городов. Для него все они были людьми, сосредоточившими в своих руках — по
должности! — огромную экономическую, а значит, и политическую
власть. Они — и безымянные, и всенародно известные — для него
стали олицетворять угрозу термидора. А значит, подлежали уничтожению. Не случайно второй удар термидора пришелся именно по
ним — по участникам «съезда победившего социализма», по промышленной элите, по управленческим и инженерным кадрам.
Робеспьер бы ему аплодировал: потенциальная опасность возможного термидора была, казалось, вновь сведена к нулю на долгие годы. Точно так же, как Робеспьер отправил на гильотину
Дантона, — фигуру политически гораздо более крупную во времена свержения монархии, чем сам Робеспьер, так и Сталин, не
задумываясь, «пускал в расход» профессиональных революционеров, известных стране большевиков — Бухарина, Рыкова, Зиновьева. Как сам Робеспьер не пощадил своего близкого друга — революционного романтика и поэта Демулена, так Сталин отправлял
на расстрел не только друзей, но даже родственников.
Троцкий, убитый в то самое время чекистским агентом — террористом Меркадером за работой над политической биографией
Сталина, был неправ, доказывая, что Сталин — воплощение
контрреволюционного термидора. Как раз наоборот, логика исторических фактов подсказывает: Сталин взял на себя роль советского Робеспьера, а «Великая Октябрьская Социалистическая революция», так и не став подлинно социалистической, на целые
десятилетия завязла в якобинской диктатуре.
Таким образом, Сталин не мог быть ни продолжателем дела
Ленина, ни его могильщиком: как только стало ясно, что мировая
революция откладывается надолго, никакого «ленинского дела»,
собственно, не осталось. Была лишь одна задача — выжить, а значит любыми способами предотвратить термидор.
22

Парадоксально, но в определенном смысле Сталин сам оказался заложником судьбы России и тех событий, которые происходили вне, а, главное, — внутри нее. Масштабы и динамика процессов, развернувшихся в общественно-экономической жизни страны
той поры, поражают своим размахом и глубиной даже сейчас, десятилетия спустя. С проведением индустриализации СССР вышел
на самые передовые рубежи в мире по уровню промышленного
производства, техники и технологии. Беспрецедентными и безоговорочными были достижения в социальной сфере: восьмичасовой
рабочий день, бесплатная медицина, эффективная система народного образования, начисто искоренившая поголовную безграмотность, государственное субсидирование культуры и искусства — и
всё это или почти всё — впервые в мире, в истории.
«Не было водопровода в городе, света, мостовых. В центре на
базаре, в грязи, на ступеньках магазинов грелись на солнце киргизы и искали на теле у себя насекомых. Царила жестокая малярия.
И чума была. И в летние месяцы необыкновенное количество бешеных собак. Газеты сообщали о нередких случаях проказы в
этой области…».1
Знаете, о каком населенном пункте, расположенном в 250 километрах от железной дороги, рассказывает очевидец? Об АлмаАте 1929 года. Думаю, нет нужды воспроизводить для сравнения
описание этого города хотя бы десяток лет спустя. В этом, кстати,
можно увидеть и черты национальной политики Сталина. Во всяком случае, те, кто сегодня толкуют о Советском Союзе как о некоей «тюрьме народов», либо не знают, о чем они говорят, либо
лгут. И факт насильственной депортации целых народов во время
Второй мировой войны сам по себе мало что меняет. К подобным
жестоким мерам прибегал не только Советский Союз. Так же поступали в начале Второй мировой войны французские власти в
отношении эльзасских немцев и вообще всех иностранцев, а аме-

————–
1

Троцкий Л. Моя жизнь. М.: Вагриус, 2001. С. 534.
23

риканцы — по отношению к тем же немцам и японцам. Не случайно тема «репрессированных народов» в годы «холодной войны» Западом практически не затрагивалась. Там понимали: депортация
больших масс населения только по подозрению в неблагонадежности в период боевых действий — дело, хоть и жестокое, но, зачастую, неизбежное.
Сталин, конечно, был диктатором. Однако видеть в нем параноика, обуреваемого манией власти и подозрительности, не только
неверно, но и бессмысленно, так как ни на йоту не приблизит нас
к объяснению и пониманию эпохи, пережитой страной.
Что касается захватнических планов Советского Союза, оккупировавшего после войны пол-Европы, в чем обычно обвиняют
Сталина, то достаточно почитать мемуары Черчилля, чтобы выяснить, что сценарий послевоенного устройства в Европе принадлежит отнюдь не Сталину, а британскому премьеру. Вот что пишет
Черчилль в своих многотомных воспоминаниях «Вторая мировая
война» о его переговорах со Сталиным в Москве в октябре 1944
года, почти за полгода до Ялтинской конференции:
«Создалась деловая атмосфера, и я заявил: «Давайте урегулируем наши дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и
Болгарии. У нас есть там интересы, миссии и агенты. Не будем
ссориться из-за пустяков. Что касается Англии и России, согласны
ли вы на то, чтобы занимать преобладающее положение на 90
процентов в Румынии, на то, чтобы мы занимали также преобладающее положение на 90 процентов в Греции и пополам — в
Югославии?» Пока это переводилось, я взял пол-листа бумаги и
написал:
РУМЫНИЯ
Россия — 90 процентов
Другие — 10 процентов
ГРЕЦИЯ
Великобритания (в согласии с США) — 90 процентов
Россия — 10 процентов
24

ЮГОСЛАВИЯ — 50:50 процентов
ВЕНГРИЯ — 50:50 процентов
БОЛГАРИЯ
Россия — 75 процентов
Другие — 25 процентов.
Я передал этот листок Сталину, который к этому времени уже
выслушал перевод. Наступила небольшая пауза. Затем он взял синий карандаш и, поставив на листке большую «птичку», вернул его
мне. Для урегулирования всего этого вопроса потребовалось не
больше времени, чем нужно было для того, чтобы это написать».2
Цинично, конечно: сидят двое и, как лавочники, делят мир —
кому сколько процентов. (Ну, не ссориться же, в самом деле, «изза пустяков»!). Однако обращает на себя внимание и другое. Черчилль явно в восторге от собственной находчивости, как и от сговорчивости собеседника. С чего бы это? С какой стати человек,
имевший репутацию льва, когда речь шла об интересах его страны, с чувством видимого облегчения принимает благосклонное
согласие Сталина принять под свою протекцию целые государства, которые впоследствии и составят «социалистический лагерь»,
и свободу которых Черчилль будет лицемерно оплакивать?
Автор мемуаров свою позицию никак не поясняет. Попробуем
её сами разгадать. Скорее всего, и Черчилль, и американский президент Рузвельт в тот момент больше всего опасались, что Советский Союз, армия которого в это время вышла на довоенные западные рубежи страны, на них и остановится, даже не заключая с
Гитлером сепаратного мира. Учитывая потери, понесённые СССР
с 1941 по 1944 годы, это было не так уж невообразимо. Ведь предлагал же в 1812 году Кутузов Александру I, щадя русского солдата, выгнать Наполеона из России, да и замириться с ним, а Европа
пусть что хочет, то с ним и делает.

————–
2
Черчилль У. Вторая мировая война. М.: Терра — Книжный клуб, 1997. Т. 6.
С. 123–124.

25

Прими аналогичное решение Сталин, — а в стране он был бы,
без сомнения, в этом поддержан, так как сберёг бы миллионы
жизней своих соотечественников — наших отцов и дедов, — то
неизвестно, когда и как закончилась бы в Европе Вторая мировая
война. Можно только вообразить, какой катастрофой обернулась
бы для англо-американской армии представившаяся в этом случае
Гитлеру возможность снять все свои дивизии с главного для него
восточного фронта и перебросить их на Запад.
К тому же в 80-е годы прошлого века достоянием гласности
стали американские планы использования изделий, созданных в
США по проекту «Манхэттен», первоначально отнюдь не в
Японии, а в Европе — против Германии. Если бы они были реализованы, то в памяти народов жертвами атомных бомбардировок остались бы не японские Хиросима и Нагасаки, а немецкие
Берлин, Гамбург, Дортмунд... (В том, что союзники пошли бы на
это, можно не сомневаться: ведь «вбомбили» же они в землю не
имевший никакого военного значения Дрезден). То-то бы Европа, если, конечно, от неё что-нибудь осталось, прониклась бы
благодарностью к своим «избавителям» — причем к родственным, «чистопородным» западным, а не к каким-то «восточным
варварам».
Сталин, как, впрочем, и Александр I, в отличие от Кутузова, не
жалел жизней русских солдат. Мы до сих пор так и не знаем и, наверное, теперь уже не узнаем никогда точного числа павших. Счёт,
однако, идёт на миллионы. Эта жуткая грандиозность даже в количестве жизней, отданных за Победу, сделала триумф СССР безоговорочным и всенародным.
В полной событиями всемирной истории триумфы такого вселенского, всечеловеческого масштаба единичны. И далеко не каждому народу дано их испытать. (Боже их упаси от подобных испытаний). Но советские люди пережили в XX веке состояние
общенародного триумфа даже дважды. Кроме Победы был ведь
ещё и полёт Гагарина в космос.
26

Эта победительность и триумфальность оставила неустранимый глубочайший след в массовом сознании моих соотечественников, передалась из поколения в поколение, войдя в менталитет
народа. Что касается «культа личности», то этот термин, рожденный в кабинетах идеологического отдела ЦК КПСС, — от лукавого. Вся первая половина минувшего века была эпохой вождей и
вождизма. Почитай, в каждой стране был свой вождь: в Италии —
Муссолини, в Германии — Гитлер, в Испании — Франко, в Польше — Пилсудский, в Финляндии — Маннергейм, в Венгрии —
Хорти и т.д., ряд можно продолжить. В годы Второй мировой войны англичане величали вождем Черчилля. Сам Черчилль в своих
мемуарах и в переписке со Сталиным без тени иронии, напротив,
с подчеркнутым пиететом величает вождями не только Сталина,
но и американца Рузвельта, естественно причисляя к таковым и
себя самого. Понятие «культ личности» ничего не объясняет, а
всего лишь свидетельствует о степени психологической мобилизованности народных масс, готовых идти за своим лидером.
Да и сами разоблачители «культа» чистой совестью никак не могли похвастаться: каждый из них в своё время попалачествовал
всласть, полностью подтвердив правоту Наполеона, утверждавшего,
что «самая невыносимая из тираний — это тирания подчинённых».
С этой точки зрения антисталинский доклад Хрущёва на XX
съезде КПСС выглядит так же, как если бы с осуждениями якобинца Робеспьера выступил его единомышленник Фуше, активно
добивавшийся казни несчастной королевской семьи, а затем в годы
террора снискавший мрачную славу «палача Лиона» за учинённые
им в этом городе душегубства, что, впрочем, не помешало ему стать
при Наполеоне министром полиции и в этом качестве с тем же
усердием изводить своих бывших подельников — якобинцев.
Для Сталина социализм не был теоретической проблемой, он
сделал его практикой, реализованной в диктатуре. Это не была
«диктатура пролетариата», как её изображала сталинская идеологическая обслуга. То была в чистом виде якобинская диктатура во
27

главе с Робеспьером всех времен и народов. И точно так же, как во
времена французского Робеспьера в грохоте безостановочно работавших гильотин умерла жизнь в парижском Якобинском клубе,
иссякла она под волной антитермидорианских репрессий и в
большевистской марксистской партии (диктаторам не нужны политические партии и клубы).
Однако КПСС разрослась и укрепилась как одна из главных и
доминирующих структур управления государственной и хозяйственной жизнью страны. В этом качестве, наряду с миллионами
рядовых членов, она вовлекала в свои ряды наиболее деятельных,
активных и «карьероперспективных» представителей общества.
Что имел в виду Сталин, когда утверждал, что с продвижением
советского общества к социализму классовая борьба будет обостряться? Сейчас этот постулат беспощадно высмеивается как верх нелепицы и алогичности, хотя вся нынешняя российская действительность доказывает обоснованность сталинского кошмара. Его опасения сбылись, причем самым драматичным образом. Он видел когото, кто будет представлять угрозу построенному и сохраненному им
от термидора режиму. Что это за класс? Уж конечно, не рабочие и не
коллективизированные крестьяне. Интеллигенция? Как класс она
не существовала и не существует, она размыта собственными профессиональными интересами, а морально-этические ценности, ее
объединяющие, — не цемент, а, скорее, песок. Тогда кто же?
Да все те же, кто погубил Робеспьера двести лет назад: «революционные» чиновники, администраторы, люди, обладающие властью или близкие к ней: кто по линии политики, кто — экономики,
кто — медицины, кто — науки, кто — литературы и искусства.
Этот класс, получивший в нашей стране название «номенклатура», требует своего исследователя, хотя основные его характеристики, как мне кажется, весьма удачно даны в книгах Джиласа и
Восленского. Оба эти диссидента сегодня намертво и, скорее всего, неслучайно забыты: номенклатура не любит света в своих коридорах.
28

Глава II
ТЕРМИДОР КАК ВЫСШАЯ СТАДИЯ
«СОЦИАЛИЗМА»

И все же без хотя бы поверхностного прояснения понятия «номенклатура» не обойтись. Оно слишком важно для осмысления
тех процессов, что привели Россию к состоянию, в котором она
сегодня оказалась, да и самого этого состояния.
Так что же такое номенклатура?
И Джилас, и вслед за ним Восленский утверждают и доказывают, что это не просто категория неких начальников. Номенклатура — это класс в обществе провозглашенного «реального социализма». Причем, класс господствующий.
Основная функция номенклатуры — управление, в более широком смысле — осуществление властных полномочий.
Сегодня принято отождествлять номенклатуру с бюрократией,
с чиновничеством. Однако это — либо глубочайшее заблуждение,
либо — попытка навести тень на плетень. «Между чиновничеством и номенклатурой ничего общего нет, — подчёркивает Восленский. — Чиновники выполняют приказы государственных органов, тогда как номенклатура сама диктует волю этим органам».
Само по себе членство в КПСС ни в коем случае не означало
принадлежность к номенклатуре. Нередко номенклатурщиками
становились беспартийные: например, церковные иерархи — депутаты союзного и республиканских Верховных Советов, рабочие
и колхозники из числа тех же депутатов или членов руководства
многочисленных общественных организаций вроде профессиональных и творческих союзов, комитетов советских женщин, защиты мира или солидарности со странами Азии, Африки и Латин29

ской Америки и т.п. Подобное представительство тщательно пестовалось, так как, по идее, должно было воочию демонстрировать
«нерушимость блока коммунистов и беспартийных».
Однако сами «представители беспартийной общественности»,
как, впрочем, и их партийные коллеги, попадали в этот синклит по
дозволению и утверждению «вышестоящего органа» и партийного
руководства соответствующего уровня.
Вообще безошибочным признаком принадлежности к номенклатуре можно считать назначение человека на должность не непосредственным руководителем того или иного предприятия или учреждения, а «вышестоящей инстанцией». Например, директор
завода мог принять на работу токаря, мастера, начальника смены
или цеха. А вот главного инженера или своего заместителя уже не
мог. Для этого требовалось решение горкома, обкома или республиканского ЦК, а иногда, если речь шла о промышленных гигантах или уникальных предприятиях авиакосмического комплекса,
то и ЦК КПСС.
Советская номенклатурная иерархия была разветвленной и
многоуровневой. Колхозники, к примеру, вольны были избирать
председателем колхоза кого угодно, но утверждать его в должности могло не общее собрание хозяйства, а бюро райкома партии.
А стало быть, должность колхозного председателя была номенклатурой райкома.
Сам секретарь райкома мог, конечно, быть избран на районной
партконференции, однако его вступление в должность обязательно
и непременно освящалось решением вышестоящего органа —
горкома, обкома или ЦК автономной или союзной республики в
соответствии с тем, кому из них принадлежала эта номенклатура.
Ясно, что секретари обкомов, ЦК любой автономной или союзной
республики, хотя теоретически и могли быть избраны, но не могли
быть назначены без одобрения ЦК КПСС или его политбюро. Эта
жесткая иерархия была сконструирована и действовала в точном
соответствии с феодальным принципом: «вассал моего вассала —
30

не мой вассал». То есть всемогущее политбюро могло, конечно,
заинтересоваться из ряда вон выходящими «художествами» какого-нибудь председателя колхоза. Однако рассматривать его «персональное дело» с «оргвыводами», исключением из партии и снятием с работы мог только райком (его номенклатура).
Случалось и наоборот. В каком-нибудь городе директор завода
мог сколько угодно куролесить, а местная власть только руками
разводила не в силах что-либо предпринять: номенклатура ЦК.
Контроль номенклатуры пронизывал и охватывал абсолютно
все сферы жизни общества. Номенклатура — это не только аппараты ЦК КПСС, ВЛКСМ и советских профсоюзов, не только сотрудники министерств и ведомств Союза ССР и всех союзных и
автономных республик, не только народные депутаты всех уровней — от всесоюзного до районного. Номенклатура — это и руководящий состав Академий наук Советского Союза и союзных республик, директора всех предприятий и научно-исследовательских
институтов, всех до единой общественных организаций, включая
творческие — писательские, композиторские, киношные и прочие.
В перечень номенклатурных работников разного уровня входили все без исключения главные редакторы всех газет и журналов,
начиная от районных и кончая центральными, все руководители
телевидения и радио, включая тех, кто составлял редакционные
коллегии, директора киностудий с их худсоветами, и главные режиссеры всех до единого советских театров, главы филармоний,
киноконцертных залов и цирков, руководство спортивных обществ и стадионов.
О структурах, как принято сегодня говорить, «силового блока» —
разговор особый. По причине служебной и кастовой закрытости,
карьерный рост здесь целиком и полностью определялся вышестоящими номенклатурными товарищами. В армии весь высший
командный состав — номенклатура. Отдел административных органов, специально созданный в ЦК КПСС и «курировавший» правоохранительную систему и спецслужбы, тщательно следил за
31

тем, чтобы ни один номенклатурный работник — не приведи Бог! —
не попал в оперативную разработку. Заводить на них уголовные
дела разрешалось только по дозволению соответствующей номенклатурной инстанции.
Однако и сами сотрудники «органов» были частью номенклатуры, потому что в этом «ведомстве» к ней причислялась любая
руководящая должность. Если к тому же иметь в виду, что всемогущая спецслужба располагала сетью своих «представителей» —
официальных, полуофициальных и секретных во всех без исключения политических, хозяйственных, научных, учебных, творческих и пр., и пр. структурах советского общества, можно себе
представить степень вовлеченности самых широких слоев населения в сферу контроля номенклатуры.
В справочниках, издаваемых в Советском Союзе, можно было
найти самые разнообразные сведения, касающиеся количественного состава советского общества: сколько в стране рабочих и
сколько крестьян, сколько людей с высшим образованием, сколько
народных и заслуженных артистов, мастеров и заслуженных мастеров спорта, членов КПСС, комсомольцев и пионеров, писателей
и академиков. Однако ни в одном издании не обнаружишь статистических данных, характеризующих численность номенклатуры.
Поэтому приходится прибегнуть к собственным вычислениям.
За абсолютно достоверную информацию можно принять… телефонный справочник. Правда, не простой, а с грифом: «Для служебного пользования», к тому же каждый экземпляр которого
снабжен собственным номером, свидетельствующим о том, что
засекреченная телефонная книжка находится на учете «там, где
надо». Это — список абонентов спецсвязи, на номенклатурном
сленге называемой «вертушкой».
Как нетрудно догадаться, спецсвязь возникла как альтернатива
обычной телефонной сети. Скорее всего, под предлогом доступности последней «на предмет прослушивания». Во всяком случае,
утверждается, что спецсвязь якобы гарантирует защиту от подоб32

ных попыток, что лично у меня вызывает сомнения хотя бы потому, что разрабатывают и осуществляют «защиту» те же самые люди, которые ведут прослушивание.
Но как бы там ни было, в Москве и поныне действуют две такие автономные системы. Поскольку число их абонентов строго
ограничено, то обладание аппаратом спецсвязи означало (да и сегодня означает) официальную принадлежность к высшему слою
руководства.
Оба справочника содержат около 14 тысяч фамилий с именами и
отчествами, без указания должностей и прочих атрибутов властных
полномочий. Очевидно, предполагается, что их обладатели и без того знают, «кто есть кто». Если учесть, что многие из них располагают аппаратами обеих систем спецсвязи, то, в первом приближении, можно допустить, что «овертушенных» номенклатурщиков в
советской столице насчитывалось около десяти тысяч человек.
Если предположить, что у каждого из них было как минимум
двадцать подчиненных, занимающих номенклатурные должности,
но лишенных счастья обладания заветными телефонами, то получается, что численность московской номенклатуры в период «развитого социализма» составляла около двухсот тысяч человек.
Методом нехитрой экстраполяции также нетрудно определить
число номенклатурных тружеников в союзных и автономных республиках, краях и областях всего Советского Союза.
По моим прикидкам, итоговый результат — полтора-два миллиона человек — это и есть численность советской номенклатуры,
истинной властной элиты СССР.
Попасть в ее ряды было делом непростым, многотрудным, требующим и знаний, и таланта, и везения — всего того, что необходимо человеку для карьерного роста, и это естественно для любого общества с любой идеологией. И, что опять же естественно,
взамен всего вышеперечисленного, зачастую, было достаточно
иметь всего лишь набор навыков, необходимых, по выражению
классика, «применительно к подлости».
33

Однако и выпасть из номенклатурного гнезда тоже стоило недюжинных усилий.
Вспоминается встреча с советским послом в Голландии в восьмидесятые годы прошлого века. Я приехал туда в командировку из
Бонна, где работал собкором газеты, и, как положено, заскочил в
наше консульство, чтобы сообщить о своем прибытии и журналистских интересах. К моему удивлению, по возвращении в гостиницу меня застал телефонный звонок из посольства с приглашением на беседу с послом. В назначенное время я был на месте.
Посол, тучный, лысый человек с глазками-буравчиками, озадачил меня первым же вопросом, поинтересовавшись, что нового в
ЦК. Я, признаться, «насчет этого был совершенно не в курсе».
Мои попытки перевести беседу в русло обсуждения политических
проблем Германии и Голландии — активных участников всех общеевропейских процессов, оказались бесплодными: эта тема посла
явно не интересовала. Он настойчиво допытывался насчет ЦК.
— ЦК есть ЦК, — глубокомысленно завершил он нашу странную беседу, отрешенно глядя в окно, за которым бурлила голландская жизнь.
Конечно, ему было виднее. Мне как-то довелось слышать, что
послом он оказался после того как долгое время проработал секретарем Ленинградского обкома КПСС, будучи при этом «по
должности» и членом ЦК. Однако его партийная карьера прервалась при довольно дурацких обстоятельствах, когда он с веселой
компанией был задержан пограничниками. На обкомовском катере
он уже было пересек нейтральные воды и на всех парах мчался по
балтийским волнам к берегам капиталистической Финляндии.
По тогдашним временам это было очень серьезным прегрешением. Во всяком случае, простому смертному срок в лагере был
бы наверняка обеспечен. Но для высокономенклатурного товарища все кончилось лишь прощанием с Ленинградом и членством в
ЦК да отъездом в постылую Голландию, впрочем, опять же на номенклатурную должность.
34

Еще более наглядный пример — судьба Ельцина. После всех
его эскапад, ставших притчей во языцех в перестроечную пору и
снискавших ему любовь и симпатии моих соотечественников, где
оказался этот «оппозиционер» и «борец с режимом»? Не на улице.
Не рядовым инженером в строительно-монтажном управлении.
Тот же ЦК утвердил его в номенклатурном ранге всесоюзного министра, заместителя главы Госстроя СССР — могучей организации, ведающей всеми крупными стройками на одной шестой части мировой суши.
Перетасовка номенклатурной колоды была самым обычным
делом. Сегодня — «на комсомоле», завтра — директор театра,
послезавтра — начальник банно-прачечного треста. «Перемещения по горизонтали» проштрафившихся и неспособных можно
было проводить до бесконечности. «Своих» не сдавали: так ковалась круговая порука и верность корпоративному кодексу номенклатуры.
Смысл существования номенклатуры — в реализации властных полномочий, то есть власть в ее чистом, дистиллированном
виде. Если принять за чистую монету лозунг «Власть должна дойти до каждого члена общества», то номенклатура, несомненно,
претворила его в жизнь полностью, тотально и тотально эффективно: она дошла-таки до каждого и каждого «достала».
Всесилие Коммунистической партии Советского Союза в эпоху
«реального социализма» — миф, который насаждала сама номенклатура. КПСС правила в Советском Союзе от имени номенклатуры, которой было удобно скрывать за ветшающей ширмой
коммунистической идеологии свои «чисто конкретные» корыстные интересы.
Экономика Советского Союза, созданная по замыслу Робеспьера — Сталина, хоть и выдавалась за «социалистическую», по
форме собственности была именно государственной. А значит,
управлялась теми, кто от имени государства исполнял властные
полномочия — номенклатурой.
35

***
Со временем, с ростом промышленной мощи СССР, его научными
и техническими успехами, с триумфом во Второй мировой войне
номенклатура обрела тотальное влияние на все сферы жизни — от
идеологических до семейных. Она торговала нефтью и золотом,
повелевала строить города и поворачивать реки вспять, руководила освоением пустынь и сбором урожая, назначала «гениальных»
писателей и упраздняла «неправильных» композиторов. Она могла
все. Кроме одного: претендовать на наследственную элитарность.
Потому что власть по поручению, во исполнение приказа это всегда подчинение. Тем более, что подчинение требовалось неукоснительное. Однако это общее подчинение рождало и укрепляло
чувство общности, цементировало ту особую корпоративность,
которая может быть основана только на тотальной общности интересов каждого и идентичности интересов каждого интересам
корпорации в целом.
Робеспьер-Сталин прекрасно понимал, что означает реальная
власть его сатрапов, и какую она несет угрозу — термидор! —
стране и тому обществу, которое он пестовал. Именно логикой Робеспьера можно объяснить те репрессивные удары, которые Сталин
обрушивал то на наркомат внешней торговли, то на угольщиков, то
на маршалов, то на кремлевских врачей, то на писательскую элиту,
то на неких «безродных космополитов», то на сотрудников НКВД.
Ему не нужны были ни доказательства заговоров (сама возможность
заговора для Робеспьера означала смерть), ни даже тени подозрений
в предполагаемых злоумышлениях. Он бил наотмашь, один — против всех, никому не доверяя, вынужденно мирясь даже с тем, что без
кого-то, кем он жертвовал, не может обойтись. Эта алогичность, непостижимость и неистовость в репрессиях, в насилии, в недоверии
всем и всему кроется в сталинском робеспьерстве.
Тот, кто утверждает, что Сталин, создав административнокомандную систему, ее укреплял и на нее опирался, ошибается.
36

Действительно, система — неизбежное порождение якобинской
диктатуры Сталина. Однако укреплять ее, а тем более на нее опираться — для Сталина — Боже, упаси! Вся порожденная его диктатурой система власти была ему изначально враждебна, так как за
ней стоял тот самый термидор, который он стремился изничтожить.
Часто из разных уст и по разному поводу можно услышать не
Бог весть какой глубины афоризм: «Деньги — это власть, а власть —
это деньги». Смысл первой его части очевиден: богатство дает
влияние в обществе. Смысл второй — тоже на поверхности: властью можно распорядиться и к личной выгоде. Сам Сталин, как и
Робеспьер, был бессребреником. Руководитель одной из могущественнейших держав, какой он оставил современникам Советский
Союз, — он передал своим детям в наследство лишь ношеную
шинель да пару стоптанных валенок. Однако после его смерти подобное спартанство в номенклатурной среде было в моде недолго.
Сразу после смерти Сталина ей, правда, пришлось поволноваться
по поводу угрозы прихода к власти самых близких сподвижников
диктатора — Берии, Молотова, Кагановича и «примкнувших к
ним…». Эти люди вполне могли бы, как опасалась номенклатура,
продолжить дело Сталина сталинскими же методами.
После того как эта опасность была ликвидирована, (а в случае
с Берией сказалась именно сталинская выучка тогдашнего политбюро), Хрущев в своем докладе на ХХ съезде КПСС «разоблачил
культ личности Сталина». По сути дела, это было отречением от
якобинства. В точном соответствии с логикой Сталина оно означало зарождение термидора.
«Либерализация», которую сейчас великодушно приписывают
Хрущеву, была довольно странной. Я не могу согласиться с теми,
кто ставит ему в заслугу реабилитацию жертв массовых репрессий. Есть в этих похвалах что-то лживое и цинично жестокое: мол,
ну да, он, конечно, участвовал в уничтожении безвинных, он ломал людские судьбы без счета, но ведь набрался мужества и всех
потом реабилитировал. Хорош «либерал»!
37

Экономические новации послесталинского политбюро были в
русле подобного «либерализма». Если бы тогда власть провела хозяйственную реформу по принципам и лекалам НЭПа, за несколько лет выведшую разорённую Первой мировой и Гражданской
войнами страну в число хлебных экспортёров, нет сомнений в
том, что и со второй попытки в России снова народился бы класс
буржуа — собственников, выходцев из крестьян, больше всего на
свете ценивших свою землю и волю — лучших патриотов и предпринимателей было бы не сыскать.
Однако именно при «либерале» Хрущёве было принято поворотное решение: крестьянам обкорнали до минимума земли под
приусадебные участки и ввели драконовские ограничения на содержание всякой живности. Одновременно колхозы, до той поры
хотя бы формально являвшиеся коллективной формой собственности, административными решениями стали преобразовываться в
совхозы с формой собственности исключительно государственной.
Русское крестьянство было уничтожено. Деревенское население окончательно превратилось в безземельных наёмных сельскохозяйственных работников. Их отличие от батраков только в том,
что батраки нанимаются на работу сезонно, а российские сельхозработники (до поры до времени, по крайней мере) имели постоянно действующие трудовые соглашения.
Эта, выражаясь языком писателей-деревенщиков, «свирепая
ненависть к крестьянству» была отнюдь не слепой и не случайной.
Она была порождена не «наплевательским отношением чиновников к народу» и уж тем более не «волюнтаристскими ошибками»
Хрущева. Так проявлялись корпоративные интересы номенклатуры — правящего класса, торящего дорогу термидору. Роль новой
буржуазии, даже ценой беспрецедентного в истории России хлебного импорта, она отводила отнюдь не труженикам из буржуазообразующего крестьянства, а… самой себе.
То, что в России именуется хрущевской «оттепелью», на самом
деле было ничем иным как сменой формы, а главное — смысла
38

диктатуры. Если якобинская диктатура Сталина носила отчетливый антитермидорианский характер, то бюрократическая диктатура его преемников имела уже прямо противоположные цели:
обеспечить номенклатуре наиболее благоприятные условия для
термидора.
Для конвертации власти в деньги требовалось время. И не
только для того, чтобы претензии на роль господствующего в экономике класса можно было подкрепить реальным капиталом.
Время было нужно и на то, чтобы из активной жизни ушло поколение Победителей. От людей, в годы самой страшной в истории
человечества войны защитивших Советский Союз, трудно было
ожидать, что они станут безучастно взирать на то, как на их глазах
происходит криминальный дележ государственной собственности
и разгром самого государства.
Репрессии не прекратились. Однако они уже не были массовыми. Понятно, почему: номенклатура не собиралась делать себе харакири. За все послесталинское время в стране не был репрессирован ни один «ответственный работник».
Коррупция и казнокрадство — явления не новые. В демократическом обществе они сдерживаются периодической ротацией властной элиты и более или менее налаженной системой общественного и государственного контроля. При якобинской диктатуре
Сталина тотальный государственный контроль был весьма эффективным средством обуздания корыстных аппетитов номенклатурщиков, а потеря поста зачастую означала смертный приговор.
В условиях послесталинской бюрократической диктатуры те
же самые корыстные интересы, в сумме своей и составившие основу общности корпоративных интересов номенклатуры, приобрели характер и размах движущей силы развития советского общества. А уж после заявления Брежнева о «бережном отношении
к кадрам», прозвучавшего как выдача индульгенции на все виды
коррупции, воровство и казнокрадство в номенклатурной среде
приобрели и вовсе повальный размах.
39

Годы застоя, отмеченные в истории нашей страны стагнацией в
экономике и общественно-политической жизни, для номенклатуры не были не только бесплодными, а стали ее звёздным часом и
золотыми денёчками. Ясно, что именно в эти годы произошло
«знакомство», а затем сложилось сотрудничество номенклатуры,
нагуливающей жирок на полянах криминального и полукриминального «предпринимательства», с мафиозными лидерами теневой экономики. Их интересы не просто пересекались, а были
взаимосвязаны, взаимодополняли друг друга и создали так знакомый нам по сегодняшним будням уголовный фон всей политической, экономической и социальной жизни на необозримых просторах бывшего СССР.
Главный и объединяющий всех без исключения номенклатурщиков интерес сформулировал Восленский в виде основного экономического закона «реального социализма», который состоит в
стремлении господствующего класса номенклатуры обеспечить
экономическими средствами максимальное укрепление и расширение своей власти.
Поскольку именно номенклатура управляла от имени государства всей экономикой страны, то произведенная при этом прибавочная стоимость целиком и полностью поступала в распоряжение номенклатуры. А она уже решала: сколько денег потратить на
«нефтянку», сколько — на оборону, сколько — на образование и т.д.
При этом себя она не только не забывала, но бережно о себе заботилась. Высокие зарплаты, лучшие квартиры, дачи, путёвки в санатории, загранкомандировки, персональные машины, пайки в
спецмагазинах, и т.д., и т.п. — все эти, по западным меркам, вполне заурядные признаки буржуазного достатка, тем не менее, весьма контрастно выделяли номенклатуру на фоне тусклой и не
слишком устроенной жизни рядовых советских граждан, которые
всё чаще задумывались, а не дурят ли им головы обещаниями, что
они вот-вот «будут жить при коммунизме», а с «временными
трудностями» можно справиться, завершив очередную «стройку
40

века». Ситуация разительно напоминала сценку из ильфо-петровского «Золотого телёнка» с распилом «золотых» гирь и увещеваниями Паниковского: «Пилите, Шура, пилите…»
К этому времени в советской экономике, функционирующей по
схеме гигантского государственного синдиката, угрожающими темпами стали нарастать тенденции, прямиком ведущие к катастрофе.
Накопление термидорианского потенциала в номенклатурной
элите было тесно связано с внешнеполитическими факторами.
«Холодная война» вовсе не была борьбой двух систем — капитализма и социализма или демократии и тоталитаризма. Если перевести риторику того времени на язык геополитических и геостратегических понятий, то неизбежен вывод: столкнулись
государственные интересы СССР и США, которые, в отличие от
других стран, независимо от того, в какой из враждующих коалиций они участвовали, вышли из Второй мировой войны не просто
более сильными по сравнению с тем, какими они вступили в неё,
но окрепшими настолько, что могли претендовать на доминирующую роль в мире. Не случайно Черчилль произнес свою известную фултонскую речь не в обессилевшей от войны и проникнутой
добрыми чувствами к русскому союзнику Англии, где его вряд ли
бы кто понял, а в США, где она была принята «на — ура». (Кстати, когда в марте 2007 года отмечалось 60-летие этого события,
которое, как принято считать, означало объявление «холодной
войны», никто и не вспомнил о том, что именно Черчилль, по его
мемуарным признаниям, «подарил» Сталину пол-Европы, а потом,
видно, спохватившись, что «погорячился», потребовал возвращения «дара»).
Соперничество двух сверхдержав было неизбежно. Точно так
же, как неминуемым оказалось поражение Советского Союза в
этой гонке за мировое лидерство. Вовсе не из-за «ошибок», которые, конечно же, были, или «чрезмерных имперских амбиций»,
которых не было. Даже война в Афганистане, которая в пылу разоблачений 20-летней давности представлялась преступной ошиб41

кой и авантюрой агонизирующего имперского тоталитаризма, сегодня, когда России приходится отбиваться от моджахедов уже в
пределах собственных границ, таковой отнюдь не выглядит. Приходится признать, что президент Рейган был цинично прав, заявляя: «Есть вещи поважнее, чем мир».
Исход «холодной войны» был предопределён тогда, когда советская номенклатура встала на путь термидора, когда в политической стратегии и практике заменила государственные интересы
своими собственными, корпоративными. Отсюда — и необъяснимо упрямая бескомпромиссность там, где согласие с соперником
было вполне достижимо (как, например, в многолетней тяжбе по
поводу размещения в Европе ракет средней дальности), и — напротив — заискивающая податливость тогда, когда требовалась
хотя бы демонстрация твердости и политической воли, как в случае вывода советских войск из Германии. Политика разрядки была
неискренней как раз из-за попыток придать ей некое идеологическое обоснование, в которое сами кремлёвские «идеологи» уже
давно не верили. Отделаться от этой фальши было невозможно,
иначе номенклатурной власти пришлось бы признать, что лишения, которые несёт советский народ «во имя построения коммунизма», на самом деле — лишь жертвы на алтарь ее диктатуры.
Номенклатурная лягушка не торопилась сбросить с себя шкурку борца за всенародное счастье и предстать перед миром в виде
обольстительной буржуазно-демократической царевны. Время
беспроигрышно работало на неё, а Иванов-царевичей, которые бы
обеспечили волшебное превращение, номенклатура готова была
выдвинуть в любом количестве в любой, наиболее выгодный для
неё момент. Этот момент монетизации льгот и привилегий номенклатуры неумолимо приближался.

42

Глава III
РАЗВОД ПО-СОВЕТСКИ

Разумеется, происходившие в советском обществе и в самой элитной среде процессы нельзя рассматривать просто как результат заговора или происков агентов влияния. Хотя на определённых, особенно завершающих этапах элементы сговора и координации
действий, несомненно, были, как было и прозападное политическое лобби. Заговор, по сути дела, был в этой ситуации излишним:
сама сила и мощь корпоративных интересов, а также властные
возможности эти интересы реализовать делали термидор не только процессом объективным, но и неизбежным.
К его завершению 18-ти миллионная Коммунистическая партия
Советского Союза была чем угодно, только не партией. И хотя подавляющее большинство коммунистов были честными и порядочными людьми, искренне верившими или уговорившими себя, что
они «строят коммунизм», ключевые посты в экономике и политике
номенклатура вручила своим наиболее надежным ставленникам.
Видеть в этих людях перерожденцев — значит очень сильно
заблуждаться. Они всегда были такими, каковы они сейчас. Но все
они и подобные им оказались в нужный для номенклатуры момент
в нужном месте и отведённые в театре термидора роли сыграли
«на бис». Занятно сегодня читать их пафосные признания в том,
будто бы чуть ли не главной целью их жизни было уничтожение
коммунистической системы, и сетования на то, насколько опасным
и рискованным было это многотрудное дело. Точно так же, наверное, чувствовал себя героем вождь французского термидора Баррас, сумевший лестью, ложью и демагогией усыпить бдительность
Робеспьера и отправить его на гильотину.
43

На самом деле они, в отличие от Барраса, ничем не рисковали.
Эпоха Робеспьера в Советском Союзе завершилась со смертью
Сталина — безвозвратно и бесповоротно за 30 с лишним лет до
того, как советский термидор стал свершившимся фактом.
В последние пять лет своего существования Советский Союз
превратился в арену грандиозной инсценировки под названием
«перестройка». Шумели съезды народных депутатов, больше смахивавшие на митинги, а не заседания органов власти. Шахтёры на
митингах выдвигали ультиматумы, больше похожие на решения
органов власти — окончательные и не подлежащие обсуждению.
Пресса и телевидение заходились в экстазе от скандальных разоблачений.
А в это время в подмосковной резиденции первого и последнего
советского президента «в закрытом режиме» шел «ново-огарёвский
процесс». Официально его участники — все сплошь члены политбюро и главы союзных республик — занимались разработкой и
подготовкой к подписанию нового союзного договора. Очевидно,
существовавший на тот момент status quo в виде Союза Советских
Социалистических Республик их не устраивал: делили общесоюзную собственность, что на бюрократическом языке именовалось
«перераспределением и разграничением полномочий».
Где доказательства? — спросите вы. Прямых доказательств не
будет ещё очень долго, если они вообще когда-нибудь появятся в
виде стенограмм ново-огарёвских посиделок. Однако кое-что
можно предъявить уже сегодня.
Мне в руки попала копия секретного постановления политбюро
ЦК КПСС «О производственно-хозяйственной деятельности партийных комитетов и партучреждений» от 11 июля 1991 года.
В нем, в частности, говорится:
«1. Предоставить ЦК компартий союзных республик, республиканским, краевым, областным комитетам партии право самостоятельно решать вопросы организации не противоречащей интересам политической работы производственно-хозяйственной
44

деятельности, включая создание, реорганизацию и ликвидацию в
установленном порядке предприятий и хозрасчетных организаций.
Установить, что имущество, находящееся в управлении ЦК компартий союзных республик, республиканских, краевых, областных
комитетов партии и партийных учреждений, может ими передаваться в пользование или полное хозяйственное ведение, а также в качестве своего вклада в учреждаемые предприятия и хозрасчетные организации с сохранением права на общепартийную собственность.
2. В целях выполнения решения январского (1991 года) объединенного Пленума ЦК и ЦКК КПСС, ЦК компартий союзных
республик осуществить в 1991-1992 годах практические меры по
последовательному сокращению дефицита партийного бюджета и
переходу на самофинансирование за счет развертывания производственно-хозяйственной деятельности, по эффективному освоению выделяемых для этих целей средств.
3.(...) Ответственность за организацию и результаты производственно-хозяйственной деятельности, соблюдение законодательства,
защиту прав и интересов нижестоящих партийных организаций
возложить на ЦК компартий союзных республик, республиканские,
краевые, областные комитеты партии, руководителей партийных
учреждений. Рекомендовать им создавать в установленном порядке
хозрасчетные подразделения (малые внедренческие предприятия,
фирмы и т.д.) по организации этой деятельности.
4.Создать фонд инвестирования производственно-хозяйственной деятельности, направив на эти цели часть страхового запаса
денежных средств партии.
Разрешить Управлению делами ЦК КПСС использовать в 1991
году до 600 млн. рублей на выделение ЦК компартий союзных
республик, республиканским, краевым, областным комитетам
партии с учетом финансового положения партийных организаций
и готовности к осуществлению производственно-хозяйственной
деятельности, поручив им принимать решения о порядке использования выделяемых средств и обеспечения их возвратности».
45

Этот текст можно было бы оставить вовсе без комментариев,
так как, принявшись за них, легко впасть в соблазн комментировать до бесконечности. Однако без пары «замечаний на полях» всё
же не обойтись.
Во-первых, обращает на себя внимание дата принятия постановления: «11 июля 1991 года», то есть за месяц с небольшим до
августовских событий. Во-вторых, не может не вызвать вопросов
секретность документа.
Конечно, любая партия, будь то КПСС или республиканская
партия США, имеет право хранить конфиденциальную информацию подальше от посторонних глаз и ушей. Однако в данном случае речь идёт о финансовых интересах и имущественных правах по
меньшей мере 18 миллионов членов КПСС, не говоря уже об интересах и правах десятков миллионов беспартийных тружеников
страны, за чей счет и создавалось всё партийное богатство. Это им
адресован гриф «секретно», а вовсе не номенклатуре, которой и
предписывается всё имущество распределить среди «своих».
И, наконец, в-третьих, получается, что в самый разгар «новоогарёвского процесса», призванного, как клятвенно обещалось,
«заложить прочные основы обновлённого Советского Союза»,
партийная собственность втихаря уже поделена и осталось только
поделить государственную. В том, кто именно будет делить, сомнений нет: союзно-республиканские номенклатурные кланы.
Как говорится: угадайте с трёх раз, кому всё достанется.
В день принятия процитированного документа Коммунистическая партия Советского Союза, по сути дела, перестала существовать как единая организация. Оставалось найти или, при необходимости, создать повод для её публичной ликвидации, смоделировав
ситуацию, которая бы вызвала в народе шок и смятение.
И повод был создан. Августовский «путч» по прошествии полутора десятков лет очень смахивает на хорошо подготовленную
спецслужбами операцию прикрытия. Вовлечённые в неё массы
народа, танки на улицах Москвы, Ростропович с автоматом, во46

одушевлённая толпа у «Белого дома» — всё это не более чем инсценировка, смысл которой не улавливали даже многие из главных
действующих лиц. Так или иначе, цель была достигнута: термидорианский переворот стал свершившимся фактом при поразительном, на первый взгляд, равнодушии подавляющего большинства
россиян. (Как, впрочем, в своё время и французов). Последнее обстоятельство невозможно объяснить ничем, кроме как мудрой
проницательностью моих соотечественников, разглядевших или
почувствовавших за всей выспренней риторикой тех дней вульгарный номенклатурный междусобойчик.
«Народ России сделал свой выбор в пользу демократии — выбор осознанный и окончательный», — заявил по прошествии полутора десятка лет президент Путин. Ой ли? На основании чего
такая уверенность? Молчаливое безразличие не есть доказательство выбора. Хотя — слава Богу! — никто не пошёл на баррикады
защищать Горбачёва или КПСС, указ о роспуске которой генсек и
подписал под унизительную диктовку Ельцина и аплодисменты
Съезда народных депутатов России. Тех самых депутатов того самого Верховного Совета, который тот самый Ельцин через какихто пару лет расстреляет из танков.
Советский Союз кроили и кромсали второпях, не мудрствуя, —
по административным границам. Не считаясь ни с историей, ни с
экономической целесообразностью, ни хотя бы с демографической
ситуацией. На географической карте мира, как по волшебству, в
один момент появилось полтора десятка новых государств. Двадцать миллионов русских враз оказались «за границей» на правах
национальных меньшинств, представителей «нетитульной нации»
и «русскоязычного населения» в странах, названия которых до той
поры были либо совершенно неизвестны за пределами бывшего
Советского Союза, либо звучали столь экзотически, что иностранцы, несмотря на очевидные этнические различия, всё равно предпочитали называть местных жителей русскими. Естественно, каждое из
новообразованных государств норовило отхватить территорию по47

больше, не задумываясь о том, как и с кем ему предстоит жить.
Так сеялись семена усобиц, которые очень скоро проросли национальной непримиримостью и кровавыми конфликтами.
Делёж СССР по национально-номенклатурным уделам, ажиотажное растаскивание государственного богатства, расстрел российского Верховного Совета, чеченская бойня и многое другое,
чем болела и продолжает мучиться наша страна — только последствия термидора.
Великая русская революция завершилась, хотя её полный цикл
ещё только ждет своего окончания. Она не была октябрьской, так
как произошла в феврале 1917 года, а октябрь стал месяцем большевистского переворота, важнейшего, как принято сейчас говорить,
судьбоносного, но, строго говоря, (это признавал и Ленин) лишь
одного из этапов революционного процесса. Однако ей не суждено
было стать и социалистической. Потому что, по Марксу, а именно
на него опирались и его именем клялись большевики, затеявшие
октябрьский переворот, социализм — это общественный строй, при
котором средства производства принадлежат работникам, и каждый
из работников вправе распоряжаться и частью полученной прибыли, и своей долей в основных фондах предприятия.
За всю же послереволюционную историю ни один советский
труженик не только не имел такого права и таких возможностей, но
сама попытка этим правом воспользоваться поставила бы его вне
закона. Государственная же собственность на средства производства вовсе не идентична общенародной или социалистической. Она —
продукт капиталистического развития и, как форма собственности,
типична для подавляющего большинства современных капиталистических государств. Государственная собственность и поныне
существует в России в виде госкорпораций вроде Газпрома, банков
и множества государственных унитарных предприятий (ГУПов),
хотя страна, казалось бы, давно распрощалась с «социализмом».
Можно ли принять за истину слова, сказанные в 1936 году Сталиным о том, что «социализм в Советском Союзе победил оконча48

тельно и бесповоротно»? Сейчас даже задаваться таким вопросом
и глупо, и смешно. А ведь и тогда, и десятилетия спустя это утверждение в массовом сознании людей даже не ставилось под сомнение. Наверное, слишком очевидной казалась незыблемость якобинской диктатуры советского Робеспьера, как и явные успехи в деле
модернизации страны, превратившей еще вчера патриархальную
крестьянскую Россию в мировую индустриальную державу.
Сталину, очевидно, тогда было крайне важно по чисто тактическим соображениям выдать все это за «успехи социализма». Потому что провозглашение «полной и окончательной победы» отделяло от революции всего-то два десятка лет, и для Сталина не
было ничего более важного, как создать иллюзию преемственности целей, пусть мифологизированных и иллюзорных, октябрьского «социалистического» переворота с вполне конкретными результатами его политики.
Но сегодня-то мы знаем и цену, которую пришлось за эту «победу» заплатить, и конечный результат «коммунистического
строительства». Тогда к чему разговоры о том, что вот-де Россия
«шла по тупиковому историческому пути»? Потому, что Хрущёв
когда-то объявил, что «к 1980 году Советский Союз совершит переход от социализма к коммунизму»? Или только на том основании, что Брежнев «теоретически обосновал понятие развитого социализма, построенного в СССР»?
В России никогда не было социализма. И строительства коммунизма — тоже. Поэтому термин «посткоммунистический», введённый, очевидно, для обозначения некоего исторического пространства, в котором нам выпало счастье жить, имеет отчетливый
камуфляжно-пропагандистский смысл подведения «черты под прошлым»: мол, сегодняшняя российская элита не имеет ничего общего
со вчерашней. На самом же деле в новейшей истории России не было
никакого социалистического или коммунистического прошлого.
Тогда что же было? Что вместила в себя эта эпоха — с 1917 по
1991 год? Была Великая Русская революция, якобинская диктатура
49

советского Робеспьера-Сталина, которую сменила диктатура термидорианской номенклатурной элиты и, наконец, осуществлённый
ею в своих же интересах номенклатурно-буржуазный термидор.
Понятно, что и исторического тупика, в который, якобы, угодила Россия, тоже не было. Её исторический путь — прямой, выверенный и уже торёный: от революции к термидору. А далее?

50

Глава IV
ДОРОГА БЕЗ РАЗВИЛОК

«Мы не знаем общества, в котором живём», — эту фразу, оброненную как-то Андроповым в его бытность генеральным секретарём ЦК КПСС, сегодня часто вспоминают. Цитировал её и нынешний премьер Путин в бытность президентом. Любопытно, что
делают это по совершенно разным поводам. То — как доказательство тупиковости социализма. То, вдруг, нынешние власть предержащие, по-андроповски сетуют на незнание настроений и чаяний сограждан, которыми взялись управлять в ситуации для них
вроде бы совсем не тупиковой, а ясной, как божий день.
Причём понятно, что и во времена «развитого социализма», и
сегодня, когда над Россией сияет солнце «добытого в боях» капитализма, и Андропов, и Путин, оба — выходцы из одной «конторы» — никак не могли пожаловаться на скверное информирование. Уж кто-кто, а профессиональные сотрудники КГБ просто
обязаны уметь организовать подготовку и получение необходимых
сведений. И, наверняка, справками и донесениями по самым разным проблемам и аспектам общественной жизни их обеспечивали
и обеспечивают исчерпывающе, полностью и своевременно.
Мне кажется, причина посещавшей наших лидеров растерянности не в дефиците информированности, не в недостаточном
знании общества, в котором мы жили и живём, а в непонимании
места в системе исторических координат, в котором оказался Советский Союз и по сей день находится Россия.
Андропов, при всем цинизме кадрового работника спецслужб,
полагал, что он возглавляет общество «развитого социализма»,
строящее коммунизм.
51

Путин, обладающий, как можно предположить, не меньшим
профессиональным цинизмом, считает своей задачей вывод страны из «исторического тупика» на столбовую дорогу человечества.
При этом и Андропов не мог, и у Путина не получается взять в
толк, почему прикладываемые для достижения поставленных целей недюжинные усилия всей «королевской рати» государственного аппарата дают столь ничтожный эффект. А дело, может быть, в
том, что и тот, и другой неверно рассчитали исходные позиции,
хотя один намеревался «преодолеть социализм ради коммунизма»,
другому нужно преодолеть тот же «социализм», чтобы выгрести к
капитализму.
А на самом деле оба они застряли в рядышком стоящих фазах
одного и того же исторического процесса — российского термидора.
Не будь Андропов столь «номенклатурным», он неминуемо
пришёл бы к тому, к чему пришёл его собрат по борьбе против
мирового империализма Мао Цзэдун.
То, что нам и по сей день в терминах агитпропа рассказывают о
китайских «догматиках», вроде бы из-за пустяков ополчившихся
на кремлёвских «ревизионистов», очень напоминает гоголевский
сюжет о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем. Мол, то ли Хрущев Мао, то ли Мао Хрущева в сердцах за
рюмкой водки обозвал «гусаком» — и всё: великой дружбе народов — конец, вражда до гроба!
Рискну утверждать, что разногласия между КПСС и компартией Китая имели причиной не борьбу за абстрактную «гегемонию в
мировом коммунистическом движении» и уж тем более не обиды
и амбиции партийных лидеров, а гораздо более серьёзные, принципиальные основания.
Разногласия начались после известного доклада Хрущева на
ХХ съезде КПСС с «разоблачением культа личности Сталина».
Вскоре после этого китайские товарищи, убедившись в окончательном разрыве кремлёвских коллег с якобинской диктатурой,
обвинили их в «ревизионизме», «буржуазном перерождении»,
52

«предательстве дела социализма» и прочих смертных грехах. Слово «термидор» при этом не произносилось, но суть происходивших в Советском Союзе процессов китайцы, похоже, уловили точно. Прагматик до мозга костей, Мао и не думал вступаться за
порушенную «светлую память отца народов». Для него важнее
было сделать практические выводы из безостановочного соскальзывания Советского Союза в термидор. И они были сделаны,
явившись миру в форме «великой пролетарской культурной революции».
Это, со стороны казавшееся самоубийственно-бессмысленным,
диким и варварским, истребление юнцами — хунвейбинами элиты
страны, по своей сути было ничем иным как вырубанием под корень, избиением и всеобщим, тотальным и радикальным искоренением своей собственной китайской номенклатуры, которая, конечно же, зародилась, росла и жила по образу и подобию
советской, и которая, как понимал Мао, после его ухода — естественного или насильственного — неминуемо приведёт китайскую
революцию к термидору. Результат — я не имею в виду загубленные жизни, порушенные судьбы, всё, что в совокупности смело
можно отнести к разряду преступлений и национальной трагедии —
под результатом я подразумеваю реальный уровень достижений общества на определённом этапе его развития — известен. За время,
истекшее с начала российских реформ, когда в повестку дня поставлена задача удвоения ВВП в ближайший десяток лет, ВВП Китая вырос в шесть раз, что вывело страну в лидеры мировой гонки по динамичности социально-экономического развития, сделав ее одной из
крупнейших и влиятельнейших мировых держав.
Наполеон однажды заметил: «Величие державы определяется
численностью населения и национальным доходом». Определение —
странное для человека, от которого ожидаешь описания того же
величия количеством пехотных дивизий, числом пушек, силой кавалерии и качеством командного состава. Однако, пораскинув
мозгами, приходишь к выводу, что данное им определение и сего53

дня остаётся справедливым и исчерпывающим. По этой формуле,
у Китая с его полуторамиллиардным населением и нынешними
темпами развития перспективы более чем впечатляющие.
Остается только гадать: стало ли это результатом того, что Мао
удалось прервать роковую цепочку алгоритма: революция — Робеспьер — термидор — Бонапарт — Ватерлоо на этапе «термидор», или всё происшедшее — лишь временная отсрочка термидора, и тогда неизбежное явление китайского Бонапарта сделает все
завоевательные походы Чингисхана не более чем детской прогулкой в скверике у дома.
Вот, собственно, и весь «китайский путь реформ». Если кто в
России по нему тоскует и сетует на то, что наша страна не пошла
«китайским путем», а это, как правило, представители всё той же
номенклатуры, то они должны понимать, что ценой этого пути
должна была стать их собственная жизнь, как это было в Китае.
Впрочем, разговоры на тему «китайского пути» вполне бессмысленны. Потому что точка невозврата Россией уже пройдена.
Шеф КГБ Андропов, став генсеком, может, и мучился вопросом, в
каком обществе он живет, однако из всех его деяний осталось
лишь одно, достойное упоминания перед лицом истории. Он приблизил к вершинам власти мало кому известного периферийного
номенклатурщика. Этот карьерный аутсайдер, ставший вскоре
главой великой державы, — никто иной, как Горбачёв.
История любит говорить с нами языком символов и парадоксов. Наверное, потому, что других способов привлечь наше суетливо рассеянное внимание у неё попросту нет. Иногда даже кажется, разгадай их, намотай выводы на ус и, глядишь, что-то ещё
можно будет поправить, избежать ошибок, чреватых катастрофами, сделать нашу жизнь хоть чуть-чуть более осмысленной, а наше будущее — не столь тревожным.
Но, похоже, это не про нас. Нам предлагается лишь один сценарий русской истории. Ведь это у революции сто путей, а у термидора одна дорога.
54

***
Смею утверждать: о революции августа 1991 года не может быть и
речи хотя бы потому только, что революция — это всегда радикальная смена правящей элиты. В нашем же случае этого-то как
раз и не произошло. Напротив, советская номенклатурная элита,
легализовав свои «вдруг образовавшиеся» капиталы, подкрепила
административную власть властью экономической, не понеся при
этом никаких потерь. Даже те её представители, которые, казалось, в августе 91-го всё поставили на кон, проиграли и стали
банкротами, сегодня заседают в правлениях банков и наблюдательных советах различных акционерных обществ, стали президентами фондов с туманными названиями и ещё более туманными
источниками финансирования, то тут, то там всплывают в качестве
советников и консультантов при денежных или властных тузах.
Раскройте «Список абонентов конфиденциальной городской телефонной связи» — нынешний московский справочник «для служебного пользования», аналог советского «вертушечного». Казалось бы, за последние два десятилетия вся Россия перевернулась
вверх тормашками: совсем другая жизнь, другая политическая,
экономическая, социальная и прочие реальности. Оно и понятно,
растолковывают мне: «демократическая революция в корне всё
поменяла». А я листаю странички от «А» до «Я» и вижу, что коренные перемены коснулись далеко не всех. Вот — последний
генсек ЦК КПСС Горбачёв, а вот — исполнявший обязанности
премьер-министра России, главный реформатор 90-ых годов Гайдар, вот — бывший заведующий отделом ЦК КПСС, а ныне главный оппозиционер Зюганов, а вот — олигарх банкир Авен.
Я представляю себе человека, попавшего в ту же Москву году
эдак в тридцатом прошлого века и взявшего в руки телефонный
справочник тогдашней советской элиты, который наверняка уже
существовал все с той же пометой «ДСП» — для служебного
пользования, и обнаружившего в нём мирно сосуществующих
55

Троцкого и Деникина, Сталина и Керенского, Махно и Бухарина.
А на букву «Р» он тут же обнаруживает номер телефона Романова
Николая Александровича — того самого, бывшего самодержца.
Могу вообразить и реакцию этого человека: по крайней мере,
временное помешательство ему было бы гарантировано.
У меня нет тоски по социальным катаклизмам и кровавым потрясениям вселенского масштаба. Однако когда я вновь и вновь слышу о
революции 91-го года, о том, что «народ России выбрал свободу», я
понимаю, что мне морочат голову. Не о революции идет речь, а о
термидоре. И те, кто его осуществлял в собственных интересах и к
собственной выгоде, то есть всё та же номенклатура, мнением народа и не интересовались, хотя и использовали его «втёмную», организуя всякие «национальные фронты» и «демократические движения» для создания собственного политического алиби.
Без него не обойтись, коль скоро речь идет о преступлении поистине всемирно-исторического масштаба: уничтожении великой
державы и умыкании государственной собственности в размерах,
сопоставимых с годовыми бюджетами иных, совсем не бедных,
стран. Об этом написаны горы книг, газетных и журнальных статей. И ко всему этому, вроде бы, и добавить нечего, кроме одного.
Я всё о том же: главная заслуга в разрушении СССР принадлежит
не ЦРУ и не его «агентам влияния», сколько бы их ни было, не
НАТО, не Римскому Папе, какой бы харизмой он ни обладал, не
диссидентствующей интеллигенции, пусть даже осенённой авторитетом нобелевского лауреата Сахарова, не «национальным
фронтам», деятельность которых зачастую контролировалась
профессиональными провокаторами из спецслужб. И уж, разумеется, не народу, который, якобы, «сделал свой выбор».
Народ спросили лишь однажды, призвав на референдум в марте 1991 года, и он вполне осознанно и недвусмысленно высказался
за сохранение Советского Союза. Однако это его мнение никак не
вписывалось в разыгрываемый номенклатурой сценарий. Куда
больше в то время её интересовал исход развернувшейся кулуар56

ной битвы между «центром» и союзными республиками. Призом в
борьбе за «перераспределение полномочий» была несметная собственность и неоскудевающие денежные потоки.
Вряд ли стоит ожидать, что в ближайшие годы подробности и
детали тогдашних переговоров номенклатурной верхушки станут
достоянием гласности. Однако коль скоро за прошедшие с той поры годы нам в родной России уже не раз приходилось наблюдать,
с каким ожесточением «перераспределяются полномочия» — а,
попросту говоря, делятся власть, собственность и деньги — то
можно с полной уверенностью предположить, что точно так же
было и тогда. Тем более что развернувшиеся затем события это
полностью подтверждают.
Очень вовремя, как на заказ, подвернувшийся августовский
«путч» с последующей чередой пафосно утверждаемых суверенитетов сделал переговорную тягомотину между членами политбюро
излишней. Дискредитированный до обвинений в попытке «установить фашистскую диктатуру», морально уничтоженный «Центр»,
даром что олицетворял собою всё тех же партийно-хозяйственных
номенклатурщиков, затеявших делёж «полномочий», был уже неспособен выполнять даже эту чисто декоративную роль. «Цивилизованный развод», оформленный как перевоплощение Союза Советских Социалистических Республик в Содружество Независимых
Государств, стал результатом термидорианского переворота, совершённого номенклатурой — правящим классом СССР. Этот
класс, порождённый якобинской диктатурой Сталина, им ненавидимый и изничтожаемый, благодаря им же созданному социальному строю, выжил, и после смерти советского Робеспьера вошёл
в полную и абсолютную силу.
Идеологическим прикрытием этого процесса и стала официально насаждаемая версия о якобы совершённой народом «бескровной революции», в ходе которой распад «советской империи»
был провозглашён благом для всех и каждого и объявлен «минимальной ценой», которую пришлось заплатить за избавление от
57

тоталитарного «коммунистического» режима и за возможность
«вернуться в лоно некогда покинутой цивилизации».
Оно и понятно: войти в историю бесстрашным революционером, вроде Че Гевары, куда как романтичнее и привлекательнее,
нежели предстать номенклатурным прихлебаем, обеспечивающим
алчное начальство, а заодно и себя, любимого, кусками украденной государственной собственности.
Как бы мне ни хотелось в этих заметках избежать оценок процесса, названного «приватизацией», «разгосударствлением собственности», — от них не уйти, потому что говорить об этом, пользуясь исключительно и только подобными эвфемизмами,
невозможно. А ни в одном языке мира не сыскать лишённых моральной и эмоциональной окраски синонимов слов-понятий: «воровство», «грабеж», «преступление», «убийство».
Уничтожение великой державы, вошедшей в мировую историю
и во многом определявшей её ход, под именем Российская Империя, а затем Союз Советских Социалистических Республик, можно описать лишь языком античного эпоса. Никакие статистические выкладки, никакие социологические исследования, ни тем
более, «жалкий лепет оправданья» людей, к этому причастных, не
могут воссоздать подлинную картину и масштабы трагедии. Термидор в России обернулся Апокалипсисом.
Пока несмышлёные граждане оторопело разглядывали бумажки
приватизационных чеков (так, кажется, официально назывались
«ваучеры»), за каждую из которых им посулили аж две «Волги», в
гигантской стране, по уровню экономической мощи считавшейся
второй в мире, обвально рухнула практически вся промышленность. Под её руинами была похоронена и вся социальная сфера —
медицина, пенсионное обеспечение, система образования и дошкольных учреждений. Люди, десятилетиями хранившие свои сбережения в государственной сберкассе, в одночасье лишились всех
своих накоплений. Подобные «преобразования» можно, конечно,
называть реформами, но что тогда называть катастрофой?
58

Однако ошибаются те, кто возлагает ответственность за всё
происшедшее на Гайдара, Чубайса и Ко. Они — лишь исполнители, рисковые и по-своему талантливые. Коллективным заказчиком
бедствия, разумеется, была советская номенклатура, которая, хоть
и подвергалась на словах остракизму и поношению, на деле активно участвовала в дележе наиболее надёжных источников прямого и быстрого обогащения. Воровали всё и вся: золотые прииски и пароходства, телевизионные каналы и заводы, нефтяные
промыслы и издательства. Не завалялись объекты помельче и подешевле: магазины, бани, дворцы культуры, кинотеатры, ремонтные мастерские, автозаправочные станции и пр., и пр.. Сбылось
гротескное пророчество незабвенного Райкина: «На чём сидишь —
то и имеешь!» Поскольку в Советском Союзе на всём «сидела»
номенклатура — она всё и поимела. Сегодня, почти двадцать лет
спустя после приватизационного штурма, семьдесят процентов
так называемой российской элиты — это либо те же бывшие советские номенклатурщики, либо люди, так или иначе с ними связанные родственными и иными «свойскими» отношениями.
В Англии, где традиции рыночной экономики насчитывают несколько веков, самыми богатыми людьми вдруг оказались Абрамович с Дерипаской, чьи состояния наглядно демонстрируют возможности молниеносного обогащения российской элиты. И что
интересно, те полтора процента населения России, которые и составляют «победители капиталистического соревнования», поразительно близки к вычисленной нами ранее величине номенклатурной прослойки советского общества. И на простое совпадение
это никак не похоже.
Термидорианский процесс создания в России «класса собственников» сопровождался небывалым, 16-кратным ростом преступности, которая, словно цунами, обрушилась на страну. Под
контролем банд и мафиозных группировок оказались целые регионы и крупные промышленные центры. В одном только Тольятти в год регистрировалось до 300 заказных убийств, то есть по од59

ному ежедневно, кроме воскресений. Притом, что с такими впечатляющими показателями этот большой волжский город, слывший автомобильной столицей России, вовсе не претендовал на
звание столицы криминальной.
Стоит ли после этого верить тем термидорианцам, кто ставит
себе в заслугу якобы реализованный ими «бескровный переход от
социализма к цивилизованному рынку»?

60

Глава V
«ОТШУМЕЛИ ПЕСНИ НАШЕГО ПОЛКА…»

Особых слов заслуживает роль в термидорианских событиях так
называемых «силовиков».
В канун номенклатурного раздела СССР советские вооружённые
силы вместе с обслуживающим их военно-промышленным комплексом были самой могучей структурой страны. На их содержание и
развитие ежегодно тратилось до семидесяти процентов национального дохода государства. (Если вспомнить, что процентов двадцать
съедала «штатская» номенклатура, то нетрудно понять, почему оставшихся средств хронически не хватало ни на развитие гражданских отраслей экономики, ни на строительство жилья, ни на «социалку»). Правда, надо иметь в виду, что расходы на оборону включали
в себя затраты «на космос», радиоэлектронику, частично приборо- и
машиностроение и прочие виды продукции, относимые сегодня к
области высоких технологий. Однако советская экономика, даром что
была тотально государственной, то есть находилась «в одних руках»,
оказалась структурирована таким образом, что напрочь исключала
возможность использования высокотехнологичных наработок для
нужд гражданского населения — скорее всего именно потому, что
номенклатуре на это население было попросту наплевать
Промышленность СССР была одним гигантским военным концерном, производившим все невоенные виды продукции исключительно «на сдачу» от оборонных поставок.
Политическое представительство армии в лице министра обороны в политбюро ЦК КПСС — высшем органе власти страны, а
по сути дела, в правлении этого концерна, было неизменным и непререкаемым.
61

Советским людям, конечно, не надо было объяснять правоту
Наполеона, утверждавшего: «Народ, который не хочет кормить
собственную армию, будет кормить чужую». Синдром Второй мировой войны крепко сидел в головах моих соотечественников, готовых пожертвовать последним куском хлеба, лишь бы избежать
ужасов нашествия 1941 года. Номенклатура, верхушка которой активно участвовала в нагнетании «холодной войны» и гонки вооружений (вспомнить хотя бы Хрущева, публично обещавшего «закопать капитализм»), умело эти страхи эксплуатировала с немалой
выгодой для себя, и на любые самые робкие упреки и попытки
моих сограждан выяснить причину более чем скромного достатка
в советских семьях номенклатура предъявляла козырной аргумент: «Вы что, хотите ослабить обороноспособность страны?»
Однако ни «ядерный щит», ни стальная танковая армада, ни
многомиллионная (вторая в мире по численности после китайской) армия не спасли Советский Союз от раздела. Планы Гитлера
оказались реализованными не на полях сражений, а в тиши номенклатурных кабинетов, в интимной обстановке «спецбань», на
совместных охотах, в кулуарах пленумов и съездов.
А как же «несокрушимая и легендарная»? Что должны были
чувствовать люди, перед лицом собственного народа однажды поклявшиеся «защищать до последней капли крови…»? Какова роль
верховного главнокомандующего, торжественно принявшего президентскую присягу? Или всё это — не более чем бутафорский
ритуал? Или, может быть, в министерстве обороны и генеральном
штабе было принято решение возложить ответственность по спасению чести Советской армии на вильнюсский и рижский ОМОНы, блокированные на своих объектах разъярёнными националистическими толпами, а самим умыть руки?
Мне рассказывал генерал, бывший командир дивизии, дислоцированной в 1991 году в Литве, как после провозглашения прибалтийскими республиками независимости (без соблюдения соответствующих процедур, без оглядки не только на Конституцию
62

СССР, но и на любые правовые нормы) он получил из Москвы приказ вывезти из Вильнюса… все штабные документы. На его неоднократные запросы, как быть с личным составом, техникой и вооружением, он получал всё те же указания насчет документов. И всё.
Своих солдат генерал, конечно, не бросил и вместе с заместителем, полковником Масхадовым, вывел дивизию в полном порядке, со знаменами и оружием. Вспоминая те бесславные дни,
генерал никак не может взять в толк и всё недоумевает, что же
случилось с его геройским замом, который и при подготовке, и во
время того достопамятного марша, на деле доказал и свое мужество, и умелость, и заботливость о солдатах, а вот — надо же! —
оказался потом и мятежником, и главой сепаратистского режима, и
террористом международного масштаба, на чьей совести кровь и
жизни сотен и тысяч людей.
Да разве он один такой! В те же дни, там же, в Прибалтике, занимался тем же самым выводом вверенных ему войск и техники
генерал Дудаев. И сослуживцы тоже утверждают: хороший, грамотный был генерал. До сих пор живо предположение, мол, предложи вовремя Ельцин Дудаеву пост замминистра обороны России,
и, глядишь, избежали бы ужаса, крови, слез и страданий, связанных с чеченской войной.
При всей спорности этой гипотезы, вполне допускаю, что она
вполне реалистична, и представься Дудаеву случай продолжить
номенклатурную карьеру в Москве, он, как и многие его сослуживцы, так бы и поступил, и боролся бы сейчас с терроризмом.
Потому как политические реалии, складывавшиеся в России в период ельцинского термидора, были таковы, что сепаратистские
мотивы и тенденции делались неотвратимыми и неизбежными,
потому что инспирировались и насаждались самой номенклатурой. («Берите суверенитета столько, сколько сумеете проглотить», —
предложил президент Ельцин главам субъектов Федерации). Точно такими же неизбежными становились для армии последствия
массового клятвоотступничества.
63

Воинскую присягу нельзя оценивать лишь с точки зрения соблюдения традиционного ритуала. Когда одновременно присягают
сотни тысяч, а в многомиллионной армии — миллионы людей,
клятвенное обещание «не пожалеть собственной жизни» приобретает особый сакральный смысл. Во времена термидора слова, даже самые высокие, обесцениваются настолько, что понятие «священный долг» теряет какой бы то ни было смысл: само слово
«священный» бессмысленно, как и бессмысленно слово «долг».
Вроде, никто никому ничего не должен, а что касается «святости»,
то за этим — в церковь.
Когда-то я мучился вопросом: зачем Фрунзе взялся реформировать Красную Армию — армию-победительницу, армию, выигравшую одну из самых жестоких и кровопролитных гражданских
войн в истории, армию, разгромившую силы интервентов нескольких мировых держав, заведомо более могущественных, лучше вооружённых и оснащённых? Но в двадцатые годы прошлого
века, сразу после победоносного завершения Гражданской войны,
армия СССР была не просто сокращена, она была полностью распущена, а затем создана заново. Притом, что Советский Союз, как
официально утверждалось, находился во враждебном окружении,
существовал в режиме выживания одной большой блокированной и
осаждённой крепости, несколько месяцев страна жила практически
вообще без армии — случай в российской истории беспрецедентный. Но зато армия, которая была в результате реформы создана,
выиграла — ни много, ни мало — Вторую мировую войну.
Так что же послужило причиной реформирования «победоносной Красной» в двадцатые годы?
Учебники истории, словно предназначенные для сокрытия истинных мотивов и фактов, этот вопрос либо совсем замалчивают,
либо дают ответ на него настолько уклончивый и невнятный, что,
право, в него трудно поверить. Ну, конечно, — партизанщина, ну,
конечно, — «махновщина», ну, конечно, — наследие революционного неистовства Троцкого — всё так. Однако для того, чтобы
64

справиться с этим, достаточно было бы назначить новых, «своих»
командиров, новых, «своих» политруков, переформировать старые
части, создать новые — короче, сделать то, что делалось всегда,
чтобы армия чувствовала себя востребованной «невестой», для
которой государство-жених расстарается. Но зачем уже существовавшую и доказавшую в боях свою победительность армию подчистую «преобразовывать» до полной ликвидации, обрекая себя
на риск полного и немедленного уничтожения в минимальные
сроки и с минимальными потерями для противника?
Я, разумеется, не претендую на роль специалиста в деле военного строительства. Однако осмелюсь предположить, что разгон
победоносной Красной Армии, учинённый руководством Советской республики, не в последнюю, а вероятнее всего, в первую
очередь, был связан именно с тем, что вся она в те, двадцатые годы, состояла из клятвопреступников. «Войну империалистическую», то есть Первую мировую, согласно ленинскому лозунгу,
удалось «превратить в войну гражданскую». Однако победившие в
ней люди уже однажды давали присягу на верность государю императору Николаю II, и хотя от этой присяги их никто так и не освободил, после Февральской революции опять поклялись — на
этот раз Временному правительству, а уж после октябрьского переворота, опять же не освободившись от недавнего клятвоприношения, целыми полками и дивизиями пошли под знамёна новой
власти, присягнув и ей.
Могут сказать: такова сила исторических обстоятельств. Мол,
недосуг было заниматься юридическим оформлением всяких пустяков, когда на кону — судьба революции в мировом масштабе, и
само время требовало от людей незамедлительного выбора своего
места на баррикадах и в окопах. Так-то оно, может, и так. Только
жизнь, похоже, подобной духовной неряшливости по отношению
к воинской клятве, данной перед Богом и людьми, не прощает.
Не будь её, этой неряшливости, думается мне, может, и удалось
бы в ту Гражданскую избежать преступной озверелости воюющих
65

сторон. (Белые были такими же клятвопреступниками. Оставшихся верными присяге, данной царю и Отечеству, было ничтожное
меньшинство, большинство же воевало за фетиш Учредительного
собрания — но не о белом движении в этих заметках речь).
Да и самой Гражданской войны, возможно, не случилось бы.
Потому что любые юридические процедуры, а принятие и освобождение от воинской присяги — это юридический акт, касающийся огромной массы людей, и — не забудем, — людей, которым
предстоят ратные дела, когда выражение «до последней капли
крови» — не фигура речи и не художественный образ, а реальная
готовность умереть, если потребуется, — эти юридические процедуры воистину жизненно важны. Именно они позволяют «человеку с ружьём» жить и действовать, как сейчас принято говорить, в
правовом поле, оставляя ему законную возможность занимать выбранную им политическую позицию, но и априори признавать такое же право за другими.
Иначе остаётся только жить «по законам революционного времени», когда цель оправдывает средства, а основной мотив выживания выражается лозунгом: пусть я умру завтра, но ты умрёшь
сегодня.
Если к тому же вспомнить, что в России клятвопреступление
издревле считалось величайшим грехом и несмываемым позором,
то резоны советского наркома обороны Фрунзе, распустившего
армию, пусть победоносную, но запятнавшую себя многократным
клятвоотступничеством и русской кровью, становятся, на мой
взгляд, более чем очевидными.
Советская армия образца 1991 года, конечно, могла считать
себя наследницей Великой Победы во Второй мировой войне.
Но лишь формально: в официозных речах и докладах номенклатурных представителей власти и номенклатурного же генералитета. Господствовавшая оборонная доктрина с упором на количественное наращивание в армии всего и вся — от численности
личного состава до явной избыточности ядерного потенциала,
66

способного многократно уничтожить всё живое на земле, была разорительной для страны, а главное — абсолютно не эффективной
с точки зрения обороноспособности. Зато уж в чём Советской армии не было равных, так это в количестве генералов. Тоже понятно: бурное разрастание номенклатуры не могло не затронуть армейскую среду.
Когда Горбачёв, президент СССР, верховный главнокомандующий вооруженными силами великой державы подписывал акт отречения от занимаемых постов, что означало отказ от исполнения
принятой им в своё время президентской присяги, а затем зачитывал своё обращение к народу, он и не подумал освободить от воинской присяги тех, кем он верховно главнокомандовал. Эта церемония, транслировавшаяся по всему миру в телевизионном эфире,
наверное, впервые в истории человечества сделала публичным
факт клятвоотступничества.
Когда номенклатура кромсала Советский Союз, тихо, под покровами стратегической секретности, а по существу, словно крепостных при распродаже барской усадьбы, поделили сухопутные
войска, военно-морской флот и авиацию. И если не дошло дело до
дележа ядерных боеголовок и баллистических ракет, то, я думаю —
это заслуга не тех, кто делил, а тех, кто контролировал делёж.
Американцы в самом кошмарном сне не могли допустить, чтобы
гигантский советский потенциал оружия массового уничтожения
оказался растасканным по государствам новообразованного «содружества». И не допустили.
Пробил звездный час номенклатурных героев. Карьеры делались за один день. Шутка ли: вместо одного министра обороны в
СССР теперь аж полтора десятка и столько же начальников генеральных штабов, а в штабах управлений — не счесть, и все с
высшими офицерскими и генеральскими должностями. Самое чудовищное, что руководство армии оказалось шкурно заинтересовано в этом разделе, так как именно раздел открывал дорогу к
служебному росту, квартирам, дачам, высоким зарплатам и про67

чим номенклатурным прелестям сотням и тысячам офицеров и генералов. Притом, что те, кто не попадал в карьерную развёрстку,
обрекался на безденежье, бездомность и унизительную никчёмность существования.
В период горбачёвской перестройки в прессе то и дело звучала тревожная нота, что, де, армия — это слишком консервативный организм, который противится переменам и демократизации, и надо бы позаботиться, чтобы вооружённые силы были
политически нейтральными. Судя по тому, как люди в погонах
активно делили посты и должности, нейтральными они и вправду не были. Причём критерии отбора на новом месте были самые
подлые. Чего стоит признание, сделанное по российскому радио
одним украинским офицером. При «контрольном собеседовании», предваряющем приём на службу в украинскую армию в
1991 году, ему был напрямую задан вопрос: «Будете ли вы в рядах украинской армии в случае необходимости участвовать в
войне против России?» Большинство кандидатов прошло «собеседование» успешно.
Номенклатурные военачальники торговали всем, чем располагали: кто — полевыми кухнями, кто — обмундированием (до сих
пор в Западной Европе на барахолках можно приодеться в форму
советского солдата-освободителя), кто — военными секретами,
кто — оружием. Оружия, как и всего остального, было много. Однако, этот товар, в отличие от других, имеет ту особенность, что,
как ружьё на стене в чеховской пьесе, обязательно должно выстрелить. Причем не исключено, что — в продавца.
Стремительное развитие международного терроризма, объявленного сегодня в России главной угрозой миру и стабильности,
во многом обязано коммерческой деятельности советских и перенявших их опыт российских номенклатурных генералов. Трудно
надеяться, что когда-нибудь будет подсчитано и обнародовано количество пущенных в те годы в торговый оборот стволов. Кто же
не знает, что во время балканского кровавого хаоса из нашего
68

оружия стреляла вся Югославия, и сегодня еще на Кавказе раздобыть «калаш» не слишком серьёзная проблема.
Генерал Дудаев и полковник Масхадов отличались от своих армейских коллег, оптом и в любом количестве снабжавших террористов оружием, только лишь тем, что оказались на этом пути более последовательными. А в остальном-то они — одного поля
ягода: и те, кто, по-своему приватизировав армию, торговал смертью, и те, кто отдавал приказы на расстрел российского Верховного Совета в 93-м, и те, кто эти приказы за оговорённую мзду выполнял, и те, кто распинал преданных русских солдат в Грозном.
Что ж удивляться сегодняшней армейской «дедовщине», фактам
массового дезертирства, преступному небрежению командиров к
жизни своих подчинённых и недоверчивому, неуважительному,
порой откровенно презрительному отношению солдат к своим командирам.
Можно, конечно, опять же сослаться на обстоятельства, на всеобщую сумятицу в умах, вызванную обвальным, в одночасье, разрушением «империи», на прогнившую систему и опостылевший
строй. Однако именно в такие времена проверяется верность людей в погонах своему долгу, чести и однажды данной клятве, порядочность, в конце концов.
Чужая душа — потёмки. И Бог весть, какие муки и угрызения
совести переживают те, кто по слабости духа, ради карьерного
эгоизма или корысти, нарушил данную однажды перед лицом народа клятву. Но нынешние российские политические будни время
от времени являют стране и миру прямо-таки фантасмагорические
сюжеты, словно специально придуманные только для того, чтобы
позволить нам заглянуть в потаённые уголки подсознания людей,
облечённых властью и общественным доверием, а значит, хотим
мы этого или нет, оказывающим на нашу жизнь немалое влияние.
Старику Фрейду, наверное, весьма интересно было бы исследовать массовое проявление иудиного комплекса, замеченное весной 2007 года в Государственной Думе. Генералы из фракции
69

«Единая Россия», заседающие в парламентском комитете по обороне, решили предложить россиянам новый «символ» (sic!) Знамени Победы. Им как будто было невдомёк, что Знамя Победы —
штурмовой флаг 150-й ордена Кутузова II степени Идрицкой
стрелковой дивизии, который был водружён над взятым с боем
германским рейхстагом 1 мая 1945 года — уже давно почитается в
народе как национальная святыня, как сакральный символ самой
Победы. По замыслу генералов, этому символу пристало иметь
собственный «символ», причём не имеющий с оригиналом ничего
общего кроме цвета полотнища. На генеральском проекте «символа» Знамени Победы были недрогнувшей рукой решительно стёрты советские серп и молот, жёлто-золотистый цвет пятиконечной
звезды перемалёван на белый (по американскому образцу?), да и
размеры полотнища оказались перекроенными.
Ну что ж, мало ли чем могут озаботиться праздные генералы в
праздной Государственной Думе. Однако их отчаянно смелая инициатива нашла дружную поддержку среди соратников по фракции
думского большинства — всё той же «Единой России» и ЛДПР.
Ничего удивительного. Сдаётся, предложи им кто-нибудь из администрации президента облагодетельствовать православный люд
новым «символом» иконы Казанской Божьей Матери, они с готовностью перерисовали бы и чудотворную икону, предъявив при
этом и некие обоснования своей «позиции», причем — весьма актуальные и «патриотичные».
Вето президента, отказавшегося подписать скандальный законопроект, положило конец всей этой нелепой и позорной коллизии. Между тем, нелишне напомнить, что развивалась она на фоне
драматичных событий, связанных с уничтожением и переносом
памятников советским воинам-освободителям в Эстонии, Венгрии, Польше, совершенно очевидно имеющих целью переписать
историю и в глазах беспамятливых современников лишить Россию
её оплаченного миллионами жизней триумфа во Второй мировой
войне. И возникает вопрос: чем, собственно, отличаются зарубеж70

ные осквернители могил советских солдат-освободителей от российских генералов, предложивших лишить павших воинов даже
Знамени, под которым они победили? Одни хотят получить от евроатлантических покровителей индульгенцию на нынешнее и будущее русофобство и фашистоидность, другие — вытравить из
исторической памяти своего же народа важнейшие и переломные
вехи сравнительно недавнего прошлого, а заодно и оградить себя
от неудобных вопросов об их собственной ответственности за
судьбу преданной великой державы, которая их неплохо кормила и
которую они когда-то поклялись защищать «до последней…».
(Я не называю имён этих думских золотопогонников только потому, что тогда пришлось бы перечислить поимённо всех поддержавших их единомышленников, — а это более 300 человек).
Советская Армия выдержала сверхчеловеческие испытания в
1941-м и штурмом Берлина триумфально завершила разгром нацистской Германии в 1945-м. Полвека спустя номенклатурные командиры приняли участие в уничтожении и самой Советской
Армии, и Советского Союза, защищать который они присягали.
Состояние, в котором сегодня находится российская армия, вполне
адекватно нынешним её задачам, которые, впрочем, до сих пор
никто внятно сформулировать не берётся. Ну, не принимать же в
самом деле за чистую монету общие рассуждения «о значении армии в борьбе с международным терроризмом».
Для борьбы с терроризмом, хоть международным, хоть доморощенным, предназначены совсем другие структуры.
В частности, милиция. Вспомним знаменитый говорухинский
фильм «Место встречи изменить нельзя». Сюжет взят из реальной
жизни: в послевоенной Москве неуловимая банда терроризирует
город. Милиция, как ей и положено, за ней гоняется. Наконец, выходит на след, внедряет в неё оперативника и, заманив с его помощью в ловушку, арестовывает.
Тот же сюжет, только в нынешних чеченских реалиях. В населённом пункте, куда меньшем, чем Москва, орудует банда. За ней
71

гоняется милиция. И тоже нападает на её след. Но затем происходит нечто странное: если и сравнивать с кино, то это — фильм абсурда. К дому, где предположительно засела банда, стягивается
бронетанковая техника, гаубичная артиллерия, пара батальонов
спецназа, армейские подразделения. Таков сюжет телерепортажа
из Чечни, показанного по одному из федеральных каналов в январе 2006 года. Начинается «штурм»: бьют прямой наводкой гаубицы, идут в атаку танки, спецназовцы поливают всё в округе свинцом из автоматов. Результат: сгоревшие, а затем ещё и сровненные
с землёй танковыми гусеницами постройки. Несколько раненых и
убитых солдат. Преступники скрылись.
Отличие между двумя сюжетами не в том, что один — киношный, а другой — реальный (повторюсь, кино было сделано на основе реальных событий), а в том, что в первом случае и задача, и
её выполнение были поставлены грамотно и профессионально. Во
втором, чеченском, случае, задача была поставлена совсем другая:
«Мочить в сортире!». Так она и выполнялась. А уж удалось ли
«замочить» и тех ли «замочили» — что ж, как говорится, «пуля —
дура…».
Когда чуть ли не каждый день приходится слышать по радио,
видеть по телевизору, или читать в газетах о подобных эпизодах
«борьбы с терроризмом», невольно вспоминается та самая знаменитая директива верховного главнокомандующего: «Мочить…»
И приходишь к неутешительному выводу, что, вероятно, ничего
другого наша милиция уже и не умеет. Скорее всего, этим «мочилам» ни в жизнь бы не отловить «чёрную кошку», как это удалось
сыскарям-милиционерам в 40-е годы в Москве. Однако, справедливости ради, стоит вспомнить и о том, что «мочить» начали не в
Чечне. Впервые этот способ проведения милицейско-войсковых
операций был масштабно использован в Москве в сентябреоктябре 1993 года. До сих пор стоит перед глазами, как беспощадно-тупо, но и с молодецкой радостью, вооружённые до зубов, экипированные во все мыслимые доспехи личной защиты спецназов72

цы избивали толпу стариков и старух возле станции метро «Улица
1905 года». Те шли на подмогу (какая уж там подмога!) к зданию
Верховного Совета. «Сынки!» — кричали они добрым молодцам в
милицейской униформе. А «сынки» их дубинками. С оттяжкой.
По головам, по-стариковски согбенным спинам. А упавших — сапогами, сапогами…
В том же, 93-м, мне пришлось стать свидетелем расстрела
(иначе не назовёшь) безоружных и беззащитных людей возле московского телекомплекса в «Останкино». Укрывшись за бетонными
стенами зданий телецентра, стоящих друг против друга через дорогу на неширокой — метров пятьдесят — улице Королёва, те же
спецназовцы поливали пулемётными и автоматными очередями
залегших на открытой — ни деревца, ни кустика — мостовой прижавшихся друг к другу, неразличимых в сумерках, а потому казавшихся плотной серой массой, людей. Они были недвижимы:
кто-то ранен, а кто-то — уже мёртв. И над всем этим пространством смерти — ни стона, ни крика, ни призыва о помощи. Только
гулкое буханье выстрелов, свист пуль и мелькание трассеров —
чтобы пристреливаться было сподручнее.
Потом тех, кто лежал, назовут боевиками, а тех, кто стрелял —
защитниками, героями. И наградят орденами и медалями. А они,
молодецки глядя в телекамеры, будут рассказывать о своем «подвиге» и о том, что хорошо бы им зарплату повысить. Так Россия
впервые узнала, что такое «мочить в сортире».
И становится понятно, чем руководствовался тогдашний министр обороны Грачёв, когда год спустя обещал за неделю привести к покорности мятежный Грозный: «уж если многомиллионную
Москву одолели, то и кавказцам вмиг мозги вправим».
И пошел в новогоднюю ночь со своими танками, бронетранспортерами, удальцами-спецназовцами на броне — да в центр
Грозного. А из окон — из гранатометов и автоматов. И оказались
удальцы, как те самые москвичи на улице Королева, под кинжальным огнем, и мало кто спасся.
73

Боже меня упаси лезть со своими советами, как бороться с терроризмом. Но одно я знаю точно: «мочить в сортире» — худший
из вариантов. Он уже самым пагубным образом сказался на дееспособности и репутации российской милиции, пуще которой, как
свидетельствуют опросы, граждане РФ боятся только бандитов.
В августе 1991 года застрелились маршал Советского Союза
Ахромеев и последний министр внутренних дел СССР Пуго. В своей предсмертной записке старый солдат — начальник Генерального штаба маршал Ахромеев написал: «Не могу жить, когда гибнет
моё Отечество и уничтожается всё, что считал смыслом жизни».
Со словами, сказанными перед смертью, не поспоришь, хотя
миллионы россиян живут верой, что Отечество ещё не погибло, а
кто-то и смысл жизни видит в его возрождении. Но как бы то ни
было, воинская честь и маршала, и министра осталась незапятнанной, чего никак нельзя сказать о чести российских «силовиков».

***
Последствия клятвоотступничества для армии, «в боях познавшей
радость побед», были разгромными. Участь «опущенного воинства» оказалась унизительно-катастрофической: бездомные офицеры, пытающиеся утопить в водке свой, пусть неосознанный, позор
измены присяге, вороватые генералы и неухоженные, беспризорные солдаты, «стреляющие» возле станций московского метро мелочь на хлеб и сигареты — вот образ «армии-победительницы»
ельцинских времён.
Боль, жалость и предчувствие беды…

74

Глава VI
РЕВОЛЮЦИЯ ЗАКОНЧЕНА. ЗАБУДЬТЕ?

Некогда всесильный Комитет государственной безопасности (КГБ)
уже почти два десятка лет как не существует. Сразу после событий
августа 1991 года он был, как известно, ликвидирован, и на его
месте возникли Федеральная Служба Безопасности (ФСБ), Служба внешней разведки (СВР), Федеральная служба охраны (ФСО),
Федеральное агентство правительственной связи и информации
(ФАПСИ), а также пограничные войска.
Один только перечень служб, агентств и даже войск, образовавшихся в результате дробления КГБ, более чем красноречиво
говорит о том, какими силами, возможностями и влиянием располагала эта «контора», нареченная этаким невинно-протокольным
словечком «комитет», который, в свою очередь, вырос из комиссии, правда, чрезвычайной, из ЧК, созданной Дзержинским по поручению Ленина для борьбы с контрреволюцией.
Многие десятилетия эта организация, неоднократно меняя названия, оставалась самым полным и законченным воплощением якобинского террора, жестокости, беспощадности, изощрённости, но и своего рода талантливости и профессионализма там, где заканчивалось
понимание обывателем подоплёки текущих событий: в международных интригах, в умении любой ценой и любой (и своей тоже) кровью
добыть нужные сведения, достичь необходимого результата. Демонизации КГБ способствовала и абсолютная, тотальная, за гранью понимания и здравого смысла, а потому почти мистическая тайна, окружавшая деятельность «конторы», её неприступная закрытость.
Смены руководства КГБ, за исключением всего одного случая —
возведения Андропова на пост генерального секретаря ЦК КПСС,
75

хотя всегда и неизменно и были связаны с острыми политическими кризисами на самой вершине номенклатурной пирамиды, как
правило, всерьёз не отражались ни на характере и целях её деятельности, ни на кадровом составе, который в своей основной
массе был частью всё той же номенклатуры со всеми вытекающими отсюда последствиями. За все годы существования КГБ (а это
без малого, считай, целое столетие) его работа ни разу (!) не была
предметом общественного обсуждения. Бюджет, численность сотрудников, их полномочия никогда не рассматривались ни на
пленарных заседаниях Верховного Совета СССР, ни в его комитетах и комиссиях, не говоря уже о «широких слоях общественности». КГБ при жизни советского Робеспьера — Сталина подчинялся только и исключительно лично ему, а после его смерти —
непосредственно политбюро ЦК КПСС, которое первым делом
наложило строжайший запрет на любые действия спецслужбы,
включая оперативную разработку, в отношении номенклатурных
работников даже не высшего, а просто достаточно высокого
уровня.
Так термидорианская номенклатура решила себя обезопасить
от возможных неприятностей. Зато и КГБ получил от неё любовь,
заботу и всемерную поддержку, а вместе с ними полное доверие,
означавшее порой отсутствие хотя бы минимального, хотя бы
формального гражданского надзора и контроля. Даже цели и задачи деятельности ведомства формулировались столь общо и расплывчато, что весь контроль над их реализацией можно было бы
свести к рассмотрению очевидного факта: раз СССР существует,
значит КГБ не дремлет, действует чётко и эффективно, и безопасность государства надёжно обеспечена.
В этих заметках не место очерку истории советских спецслужб.
Дело даже не в том, что к документам КГБ и всех его реорганизационных ипостасей последних полутора десятков лет, вплоть до
нынешней ФСБ, СВР и пр., не доберешься. Информации на сей
счет — явный переизбыток. Этой теме посвящены сотни и тысячи
76

томов художественной, публицистической, мемуарной и всякой
другой литературы чуть ли не на всех языках мира.
Однако, как ни старайся, почти ничего путного из них почерпнуть невозможно. Советские, а теперь российские издания — почти
сплошь апологетика подвигов «рыцарей революции». Зарубежные
версии, основанные, как правило, на материалах западных спецслужб, по контрасту дают картину некоего дьявольского синклита,
повинного чуть ли не во всём зле, существующем на белом свете.
Можно, конечно, в качестве общей оценки принять расхожую в
таких случаях точку зрения: истина, мол, находится где-то посередине. Но, опять же, эта общая оценка ни на йоту не приблизит нас к
ответу на вопрос, какова роль советских и российских спецслужб в
термидорианском перевороте и последующих затем событиях?
И здесь, как мне кажется, лучше иметь дело с фактами — пусть
общеизвестными, но неоспоримыми. Например, развал Советского
Союза — факт. Следовательно, можно признать фактом и то, что государственный орган, призванный обеспечивать его безопасность, со
своей задачей не справился. Вопрос: не сумел или не захотел справиться? Противодействовал или активно участвовал в этом развале?
Все эти годы, прошедшие после августовских событий 1991 года, нас уверяли: не сумел, хотя и очень старался. За это, мол, КГБ и
пострадал, пав первой жертвой череды «чисток» и реорганизаций.
А вот это — не факт. То есть, реорганизации, разумеется, были.
Однако вовсе не очевидно, что они преследовали карательные цели.
Вернёмся, впрочем, в август 91-го. Есть в самом центре Москвы улица Никольская. В тот август эта улочка, соединяющая
Красную площадь с площадью Дзержинского (сегодня — Лубянка), еще называлась улицей 25-го октября. В двух шагах от главной площади страны, почти напротив входа в известный универмаг ГУМ, стоит старое неприметное здание. Сегодня у его дверей
золотом блещет вывеска: «Федеральное государственное унитарное предприятие Российская телевизионная и радиовещательная
сеть». Ещё не так давно висевшая на этом самом месте чёрная
77

доска выглядела не столь броско, однако оповещала о родственном характере деятельности скрывавшейся за ней организации:
«Главный центр управления радиосетями» (ГЦУРС). Этот центр
обосновался здесь в начале тридцатых годов прошлого века, когда
по радио начались регулярные прямые трансляции репортажей с
военных парадов и праздничных демонстраций трудящихся, проходивших на Красной площади, а значит, и возникла необходимость в
техническом их обеспечении, координации и контроле. Можно сказать: здесь находился «главный радиорубильник» страны.
Центр помнит энтузиазм марширующих колонн времен первых
пятилеток, речь Сталина 7 ноября 1941 года, команды Жукова во
время парада Победы, ликование москвичей, встречавших Гагарина.
Голос Левитана: «Внимание! Работают все радиостанции Советского
Союза!» был для ГЦУРС сигналом к работе. Однако центр никогда
не входил ни в систему советского Радиокомитета, ни в структуры
возникшего позже Гостелерадио. Предположить, что он существовал
сам по себе, конечно, можно, но лишь абсолютно не зная советских
реалий. При тогдашнем тотальном контроле за «идеологическими
мероприятиями», тем более такого уровня, подобное допущение
абсолютно невероятно. Тут и гадать нечего: «крышей» для ГЦУРС
служило, да и по сей день, наверняка, служит, находящееся в пределах прямой видимости массивное здание на Лубянке.
В августе 91-го здесь располагалась и пользовалась услугами
Центра известная нынче своей независимой репутацией, к тому
же весьма популярная радиостанция. И вот ведь что любопытно: в
дни «путча», когда не выходили газеты, запрещённые Государственным комитетом по чрезвычайному положению, а государственные теле- и радиоканалы (другие были отключены) гнали «Лебединое озеро» и официальные материалы все того же ГКЧП,
представлявшие собой глупейшие, а потому до смешного беспомощные попытки оправдаться, из ГЦУРС по всей стране шла бойкая, профессионально исполненная информация и пропаганда в
поддержку Ельцина и «защитников Белого дома». Шла круглосу78

точно, непрерывно, по-талантливому пафосно, а потому была убедительной и эффективной.
Позвольте, что же получается? Руководитель всесильного КГБ
Крючков, бывший главным инициатором «путча» и создания
ГКЧП, позаботившийся о закрытии всех печатных изданий и кляпе для телерадиокомпаний, «по запарке» забыл про своё детище,
расположившееся на секретном объекте его собственного ведомства, да к тому же обливающее его грязью? И никому из истинных
хозяев дома на Никольской, подчинённых того же Крючкова, не
пришло в голову отключить «всесоюзный рубильник»? Помилуйте, но так не бывает. Не бывает ни в какой конторе, тем более в
той, чьи прямые функции и обязанности предусматривают обеспечение безопасности государства, а значит — нейтрализацию
идеологического противника. Если это так, то, следовательно, КГБ
в тот момент преследовало отнюдь не публично провозглашаемые
цели, вроде поддержки ГКЧП, и задачи у него были другие.
В очень большой своей части КГБ состоял из номенклатуры и,
имея дело с «закрытой» информацией, прекрасно знал термидорианский настрой советской элиты — и в столице, и на периферии.
Разумеется, не все номенклатурщики его разделяли, однако, оказавшись в явном меньшинстве, противники термидорианского переворота не могли рассчитывать на безоговорочную и активную
поддержку спецслужб. Создание ГКЧП — это всё, что КГБ мог
для них сделать и то, похоже, только для того, чтобы, используя
«путч» как операцию прикрытия, привести их к полному разгрому
и деморализации. Об этом же свидетельствует вся недолгая деятельность ГКЧП, анекдотично нелепая и до идиотизма бессмысленная, начиная с той же «отмены гласности» и заканчивая вводом
танков в Москву. Обе эти меры сработали, очевидно, так, как и
было предусмотрено сценарием — самым катастрофическим для
самого ГКЧП образом.
Вполне допустимо, что все персонажи этой драмы, включая
Горбачёва в Форосе, Ельцина на танке, не говоря уже о «защитни79

ках Белого дома» и членах злосчастного ГКЧП, использовались
«втёмную», не подозревая, кто расписал для них роли и поставил
спектакль. Однако, в сущности, это мало что меняет. Термидорианский переворот сделал все эти вопросы бессмысленными. Ликвидация КПСС, уже ставшей для номенклатуры невыносимой
обузой, провозглашение суверенитетов союзных республик — логические последствия переворота, предусмотренные его неписанным, но жестко и чётко реализованным сценарием.
Впрочем, последнее требует хотя бы поверхностного осмысления. К тому историческому августу волна национализма захлестнула все республики СССР. «Национальное самосознание» проснулось среди почти двухсот народов и народностей, населявших
одну шестую часть земной суши, настолько бурно, что процесс
«пробуждения» затронул даже те из них, которые смогли сохранить себя и жить исключительно и только в условиях Советского
Союза. Однако это явление, вспыхнувшее и заявившее о себе буквально в считанные дни повсюду, включая, парадоксальным образом, и РСФСР — республику, населённую более чем на 80 процентов русскими, которые, как утверждалось, угнетали все
остальные народы и народности, проявилось в первую очередь не
в духовной жизни, как это обычно происходит и как можно было
бы ожидать, а в экстремистских акциях, насилии, крайних формах
шовинизма и ксенофобии. По советским законам, разжигание
межнациональной розни относилось к тягчайшим преступлениям.
Для КГБ, имевшего свою агентуру повсюду в стране, выявить зачинщиков и организаторов кровавых эксцессов, вспыхивавших то
тут, то там, не представляло никакого труда, тем более что лидеры
национальных «фронтов» и «движений» вовсе и не прятались, а
открыто, на площадях, в печати и с телевизионных экранов декларировали свои цели, не останавливаясь даже перед прямыми угрозами по отношению к инородцам. Однако спецслужбы проявили
по отношению к ним если и не беззаботность, то полную толерантность и отсутствие какой-либо реакции.
80

Что, КГБ — этот важнейший и наипервейший политический инструмент советской номенклатуры — оказался «вне политики»?
Очень сомнительно. Настолько, что в голову невольно закрадывается
мысль о том, что «контора», если и не инспирировала и не поощряла
агрессивный национализм, то, по крайней мере, находясь, пусть не в
сговоре, но в согласии с национальными номенклатурными вождями,
смотрела на него сквозь пальцы как на необходимый элемент «массовой поддержки» экстренного, вне рамок каких бы то ни было конституционных процедур, раздела Советского Союза.
В подтверждение этой, может быть, и не бесспорной, версии
свидетельствует тот факт, что президентами почти всех образовавшихся после ликвидации СССР суверенных государств стали
бывшие секретари ЦК КПСС союзных республик при поддержке
все тех же, «стихийно» возникших «национальных фронтов».
Сразу же после этого победоносные «движения» как-то сами по
себе «рассосались» и тихо умерли, а вожди несметных толп, бывшие некогда хозяевами улиц и площадей, либо покорно примкнули к властвующей номенклатуре, либо, кто поамбициознее, и пытался в новых условиях играть прежнюю игру, почувствовав на
себе нешуточную хватку теперь уже осуверененных спецслужб,
быстро «слиняли» и канули в политическое небытие.
Роль КГБ в истории с подписанием Беловежских соглашений
не просто двусмысленна, а разоблачительно красноречива. Не зря
избегают разговоров о ней и сами кагебешники, что вполне объяснимо, и герои «тайной вечери» в беловежских Вискулях, что тоже
понятно, и их политические оппоненты — эти, может быть, из
пиетета перед «государственническим» ореолом, осеняющим сегодня деятельность российских спецслужб, или еще по какой,
столь же уважительной причине.
Впрочем, стоит задаться одним-единственным вопросом, как
тут же прояснится главное. Вопрос этот формулируется просто:
знало ли руководство главной государственной спецслужбы СССР
о готовящемся акте ликвидации Советского Союза?
81

Вариантов ответа всего два. Первый: нет, не знало, не ведало,
не догадывалось и не подозревало. В таком случае следует признать, что вся эта многотысячная рать информаторов, агентов,
аналитиков, бойцов спецподразделений, хитроумных инженеровразработчиков уникальной спецтехники — короче, все те, кто создал и поддерживал репутацию КГБ как одной из самых мощных и
эффективных спецслужб в мире, на самом деле не стоили ломаного гроша и даром ели свой номенклатурный хлеб.
Однако обойдемся без пафоса на абсурде. Конечно, — и это вариант ответа №2 — КГБ знало всё. В окружении и Ельцина, и
Кравчука, и Шушкевича, вне всякого сомнения, находились «свои
люди». Даже если предположить невероятное — будто они всё
«прошляпили», то и это не будет оправданием. Потому что охотничья база в белорусских Вискулях, предназначенная для отдыха и
утех исключительно высших должностных лиц СССР был объектом КГБ, и все её работники, вплоть до уборщиц и дворников, состояли на службе всё в той же «конторе».
Итак, допущение о «неведении» руководства КГБ относительно планов по расчленению Советского Союза неверно. Верно другое: оно знало всё. И ничего не предприняло — ни для того, чтобы
предотвратить преступление против советского государства, ни
для того, чтобы хотя бы арестовать преступников, виновных в одном из самых тяжких по тогдашнему Уголовному кодексу преступлений — государственной измене.
Вывод напрашивается сам собой — единственный и, как мне
кажется, достаточно очевидный: номенклатурное руководство КГБ
использовало «контору» для подготовки и проведения термидорианского переворота и уничтожения Советского Союза.
Комитет государственной безопасности СССР был организацией отнюдь не гражданской. Её кадровый состав — сплошь офицеры, присягавшие на верность интересам великой державы. Поэтому проблема клятвоотступничества, затронутая в связи с армией, в
полной мере характерна и для КГБ, и для ведомств — её после82

дышей. Сколько бы реорганизаций в них ни проводилось, они попрежнему состоят, в основном, из людей, забывших о присяге. А уж
их руководство — только и исключительно из такого рода людей.
Именно в этом, на мой взгляд, самая большая трагедия российских спецслужб, а вовсе не в том, что «новая демократическая
власть их унизила и обездолила».
В итоге всё, чем пожертвовали наследники «железного Феликса» — так это памятником своего кумира под окнами главной штабквартиры на Лубянской площади. (Кстати сказать, крикливые хлопоты людей, перечеркнувших дело его жизни, и добивающихся
восстановления памятника Дзержинскому на прежнем месте, вряд
ли бы успокоили по-революционному мятежный дух Феликса Эдмундовича. Будь сейчас его воля, он, скорее всего, без лишних разговоров и без учета заслуг по восстановлению монумента, с якобинской решимостью поставил бы их к стенке). Впрочем, памятник
для них — дело десятое. Есть заботы и поактуальнее.

***
У рядового советского человека отечественные спецслужбы, как
правило, ассоциировались с неким двуликим Янусом. Один его
образ имел чеканный профиль актера Тихонова в роли отважного
и обаятельного Исаева-Штирлица, вымышленного персонажа из
телесериала «Семнадцать мгновений весны» — советского разведчика, срывающего коварные планы гитлеровцев под самым
носом Шелленберга, Бормана и Мюллера — персонажей вполне
реальных и определённо зловещих. Другая ипостась, олицетворяющая собой «карающий меч революции», имела вид провинциального бухгалтера — лысого, пухлогубого, в пенсне — это
Берия, фигура столь же реальная, что и Борман с Мюллером и
Шелленбергом впридачу, и уж не менее зловещая, чем все они
вместе взятые. Самое интересное в том, что обе ассоциации вер83

ны. Если не считать вызывающего досаду обстоятельства: придумывать Исаева — Штирлица не было никакой нужды. Его место мог бы занять суперагент КГБ в Токио Зорге или создатель
легендарной «Красной капеллы» Треппер, или Маклинн и Филби
из «Кембриджской четверки», или Абель, о делах и подвигах которого КГБ не решался говорить до самой его смерти, да и сегодня предпочитает, когда речь заходит о нем, самые высокие эпитеты конкретным фактам.
Советским спецслужбам, как и их российским наследникам,
действительно есть чем и кем гордиться. По единодушной оценке
западных экспертов и историков, советская внешняя разведка не
знала себе равных в мире по эффективности работы ни в довоенное, ни в военное, ни в послевоенное время.
Единственным объяснением того, что советская официальная
иконография пренебрегла их образами, отдав предпочтение вымышленному литературно — киношному герою, является то, что все они
были иностранцами. Опираясь на структуры Коммунистического интернационала (Коминтерна), КГБ создал самую разветвленную, самую жизнеспособную, самую всепроникающую зарубежную разведывательную сеть. Причем люди, поставившие себя ей на службу,
работали воистину не за страх, а за совесть, не за деньги, а за идею.
Это выделяло их в пестром мировом «разведывательном сообществе», нравы которого испокон веку отличались цинизмом, вероломством и продажностью. Ситуация, когда агент одной спецслужбы оказывается перевербованным службой-соперницей и становился
«двойным», а то и «тройным» агентом, то есть слугой двоих, а то и
троих враждующих господ, от каждого при этом получая соответствующую мзду, в этой среде отнюдь не редкая, хотя, по понятным
причинам, вовсе не поощряемая: предателей нигде не любят.
Роспуск Коминтерна — этого мощного и весьма эффективного
органа политического влияния за рубежом, который был осуществлён к концу войны, не был для Сталина идеологической капитуляцией. Это, скорее всего, была демонстрация его готовности к
84

продолжению сотрудничества с союзниками в послевоенное время. Однако сигнал не был принят.
Антикоммунизм утвердился на Западе в качестве ведущей идеологической доктрины, а антисоветизм стал доминантой внешней
политики главных мировых держав. Сама же «холодная война» стала войной разведок. И в этой войне у Советского Союза, где после
смерти Робеспьера — Сталина на месте якобинского террора потихому подрастал номенклатурный термидор, шансов на победу
становилось чем дальше — тем меньше в силу того хотя бы, что
сама война велась ими «понарошку» как прикрытие грядущего
термидорианского переворота.
Этим, вероятно, отчасти можно объяснить тот факт, что деятельность советской разведки в этот период характеризуется очевидной тенденцией: всё меньше успехов, всё больше провалов.
Не мне давать оценку работе профессионалов с Лубянки. Это тема
совсем другого исследования. Однако и обойти эту констатацию
не получается, так как в ней — отражение процессов, определивших судьбу великой державы. Ведь провалы носили поистине катастрофический характер: Карибский кризис 1962 года, Чехословакия 1968-го, Афганистан 1980-го…
У нас принято взваливать вину за них на «политическое руководство», подразумевая под ним политбюро ЦК КПСС, упорно оставляя
за скобками немаловажную деталь: любое политическое руководство
в любой стране принимает решения на основе информации, аналитических материалов и рекомендаций, львиную долю которых и обеспечивают спецслужбы. Пагубные решения, принимаемые советским
политическим руководством, свидетельствуют не только о качестве
самого этого руководства, но и о качестве той информации, тех материалов и рекомендаций, которые послужили основанием для принятия решений. Я не питаю иллюзий на счёт интеллектуальных, моральных и прочих, столь же необходимых в политике качеств
Хрущева, Брежнева да и всех их коллег по политбюро, на которых
сейчас «вешают всех собак» за катастрофические промахи и провалы.
85

Однако всё же любопытно было бы взглянуть на донесения, меморандумы, пояснительные записки, советы и выводы спецслужб, которые и становились основанием для принятия решений, делающих
наших былых лидеров в глазах потомков либо полными идиотами,
привыкшими не зная броду соваться в воду, либо заведомыми преступниками, творящими зло вопреки предостережениям людей, обладающих «холодной головой, чистыми руками и горячим сердцем».
У президента Кеннеди, которого «подставило» родное ЦРУ в
заливе Кочинос, где на болотистом кубинском берегу бесславно
закончилось, не успев начаться, американское вторжение на «остров Свободы», были все основания горько посетовать: «У победы
сто отцов, и только поражение всегда сирота». Стратегические
провалы Советского Союза точно так же «сиротливы». Однако их
«отцовство» установить можно. При желании.
Становилось ли КГБ добросовестной жертвой собственной самоуверенной некомпетентности, или его «разводили на дезу» — не так
уж важно перед лицом альтернативного объяснения: все катастрофические промахи и губительные решения и были желаемым результатом, то есть заранее планируемой катастрофой. Не будем поспешно
отмахиваться от этого предположения. Оно не столь невероятно, как
может поначалу показаться. Примеров, когда «хвост рулит собакой»,
в истории, даже новейшей, той, которая ещё у всех, ныне живущих,
вершилась на глазах, не так уж мало. То же американское вторжение
на Кубу, давшее Кеннеди все основания обвинять ЦРУ в преднамеренно лживой информации, спровоцировавшей инцидент. (Кстати,
до сих пор не опровергнута версия о причастности к убийству президента американских спецслужб, которые были заинтересованы в
его смерти, дабы не допустить их коренной реорганизации, главной
причиной которой и послужила та злополучная «подстава»).
Есть прецеденты и посвежее. Вторжение американцев с союзниками в Ирак в 2004 году также не обошлось без «веских и бесспорных доказательств» наличия у Саддама Хусейна оружия массового
поражения, якобы представленных всё теми же спецслужбами.
86

Наконец, та роль заботливых родителей, сыгранная «спецами»
из ЦРУ, выпестовавших «Аль-Каиду» во главе с Бен Ладеном, которого они же сейчас столь яростно разыскивают по всему миру,
полагаясь при этом не столько на оперативные мероприятия —
типовое оружие всех разведок, сколько на мощь авианосных флотов и армий вторжения, как это было в Афганистане.
Если кто по простоте душевной возразит, что, мол, это у них, на
Западе — злобном, циничном и гнилом — оказалось возможным, а
в нашем тогдашнем по-социалистически благостном, морально незапятнанном и по-чекистски принципиальном отечестве — ну, никак, ни под каким видом и ни за что, то мне снова придется напомнить: в послесталинский период номенклатурная элита Советского
Союза все больше и больше заботилась не о защите «идеалов Революции», а о трансформации якобинского режима в термидорианский, само собой разумеется, с сохранением своей собственной доминирующей роли в экономике, политике и идеологии.
Для достижения этой цели требовалось:
1. Обеспечить до определенного момента политический status
quo в собственной стране;
2. Подготовить общественное мнение в Советском Союзе к
мысли о желательности и неизбежности перехода от «социалистических» к рыночным ценностям;
3. Создать за рубежом благоприятные условия для термидора,
заручившись поддержкой держав-соперниц, прежде всего США;
4. В момент переворота удержать под контролем ситуацию в
обществе, особенно в силовых структурах;
5. Не допустить «расползания» ядерного оружия и средств его
доставки по отделяющимся от России республикам бывшего
СССР, обеспечив их безъядерный статус.
Ясное дело, для осуществления всех этих целей и задач «главная организующая и направляющая сила советского общества»,
КПСС, никак не годилась. А вот спецслужбы были идеальным инструментом.
87

Глава VII
«ВЫ НИКОГДА НЕ УЗНАЕТЕ ВСЕЙ ПРАВДЫ»

70–80-ые годы ХХ века оказались в СССР решающими для формирования термидорианского потенциала в структурах власти
всех уровней во всех сферах государственного организма — политике, экономике, культуре, вооружённых силах и, разумеется, в
спецслужбах. Можно предположить, что в спецслужбах — в первую очередь.
Внешняя разведка КГБ, лишённая коминтерновских корней,
быстро перестроила и переформировала свои ряды за счёт вовлечения в них представителей номенклатурных кланов. Посольства
и торгпредства Советского Союза за рубежом на две трети, а то и
на три четверти формировались из кадровых сотрудников КГБ —
либо еще до загранкомандировки имевших номенклатурный статус, либо обретших его при поступлении на службу. При этом
«номенклатурная наследственность» не только не скрывалась, но
всячески приветствовалась и открыто поощрялась. Например, при
приеме в различные гебешные школы и училища, как и в «кузницу
шпионских кадров» типа МГИМО или института военных переводчиков предпочтение официально отдавалось детям дипломатов
и сотрудников КГБ, что зачастую означало одно и то же.
Молодые и мало-мальски перспективные инженеры, экономисты, финансисты и управленцы пределом мечтаний считали для
себя работу в загранучреждениях разного профиля, расплодившихся по всему миру с бурным ростом международных экономических и культурных связей Советского Союза в период «разрядки». По заведённому порядку, допуск туда в виде «рекомендации»
давал ЦК ВЛКСМ — к тому времени стопроцентно номенклатур88

ная контора, с молодым задором воспитывавшая не столько будущих строителей коммунизма, сколько кадры для КГБ и партийнохозяйственного начальства. С той поры судьбы КГБ и комсомольской номенклатуры неразрывны, и спустя десятилетия этот альянс
даст поразительные результаты.
Годы брежневского застоя — заслуга вовсе не Брежнева и его
геронтологического ареопага. Само их существование на вершине
властной номенклатурной пирамиды было важнейшей частью задачи по поддержанию в стране того самого status quo. Её реализация обеспечивалась спецслужбами с помощью системы тотального
политического сыска и доносительства. Мысли о необходимости
смены политического руководства, под звуки фанфар губящего
страну, не могли не приходить в головы людей, даже принадлежавших к высшим слоям номенклатуры. Однако они не могли
быть реализованы, поскольку любые попытки придать им хоть какие-то, пусть вполне безобидные, организационные формы жёстко
и беспощадно пресекались в зародыше бдительными сотрудниками
органов государственной безопасности, тщательно и скрупулёзно
копавших и накапливавших компромат на каждого, кто попадал в
поле зрения: от несмышлёнышей-школьников и студентов из самодеятельных кружков по изучению марксизма до заматерелых в политических интригах секретарей обкомов и министерских чинов.
Отдельный разговор о диссидентстве. На мой взгляд, его роль в
историческом контексте последних двух-трех десятилетий минувшего века требует нового осмысления. Диссиденты были открытыми противниками существовавшего режима, безусловно,
представлявшими опасность для status quo. Для борьбы с ними в
КГБ было специально создано целое управление во главе с генералом Бобковым. Казалось бы, есть бесспорные основания утверждать, что его главная и единственная задача носила исключительно репрессивный характер. Но мне кажется, это не совсем так.
Задумаемся. Что было главной, стратегической целью диссидентства? При всей разнородности движения ответ очевиден: лик89

видация советской власти. А что было главной, стратегической
целью номенклатуры и ее спецслужб? — Термидор, ликвидирующий советскую власть.
Значит, в самом важном, ключевом пункте — ликвидации советской власти (т.е. остатков якобинской диктатуры) — интересы
этих двух, казалось бы, непримиримо враждебных сил — диссидентства и номенклатуры — совпадали. Из этой констатации следует тактика действий спецслужб по отношению к диссидентам:
не искоренять само явление, не уничтожать его, а держать под
контролем, по возможности манипулируя им и используя для достижения желанного результата.
Помню, как в начале восьмидесятых годов минувшего века в
западной прессе регулярно появлялись интервью с академиком
Сахаровым, находившимся в то время в ссылке в Горьком. Интервью эти поставлял всегда один и тот же человек по фамилии Луи,
подписывавшийся «корреспондентом АПН».
Поначалу эти публикации вызывали у меня чуть ли не чувство
гордости за собрата по перу, умевшего добиться, чтобы голос гонимого нобелевского лауреата был услышан. Однако постоянство (свидетельствовавшее о постоянной легкости), с которым ловкий Луи якобы дурачил КГБ и проникал к никому кроме него
недоступному академику, наводило на иные размышления и, в
конце концов, не могло не привести к выводу, что сенсационные
интервью, тут же становившиеся на Западе событием, — ни что
иное, как часть спланированной и осуществляемой «органами»
спецоперации, цель которой, признаюсь, для меня тогда так и осталась загадкой.
Сегодня для меня этой загадки не существует. Уже тогда номенклатура знала, что придет день, когда лозунг «Долой советскую власть!» кто-то должен будет озвучить. Сама она не могла бы
этого сделать без риска саморазоблачения. (Да и кто бы поверил в
её честность и искренность!). КГБ — верный страж её интересов
в этом деле ей тоже был помочь не в силах. А вот диссиденты,
90

своим мужеством и мученичеством заслужившие в обществе почти беспредельное доверие — вот они-то на эту роль годились, как
никто. Потом-то их легко можно будет снова «задвинуть» куда подальше. Главное, чтобы «процесс пошел».
Но это будет потом. А тогда тайная игра кошки с мышкой, скорее всего, помогала решению двух других, упоминавшихся выше
задач: дискредитации в глазах отечественного общественного
мнения существующего строя и, что, может быть, еще важнее, наведению контактов советской номенклатуры с Западом на тайной,
а значит, и более доверительной основе.
Подозреваю, что именно в те годы КГБ предпринимал активные и точно рассчитанные усилия по вступлению в так называемое «мировое разведывательное сообщество». Оно вряд ли было
официально санкционировано политбюро ЦК КПСС. Да спецслужба в этом и не нуждалась, так как поставленная перед ней
цель изначально этот шаг подразумевала. Во всяком случае, трудно вообразить, что о своих далеко идущих намерениях номенклатура решилась бы оповестить государственный департамент США
по официальным мидовским каналам.
А то, что оповестить было необходимо, не подлежит никакому
сомнению. И не просто оповестить, а заручиться его поддержкой.
Иначе термидор, к тому же предусматривавший развал огромной
страны, как отлично осознавала номенклатура, мог вызвать целую
цепочку больших и малых кризисов, а значит, — сопутствующий
им хаос, спровоцировать у недоверчивых геополитических соперников неадекватную реакцию, и тем самым вывести ситуацию изпод контроля. Значит, вчерашнего врага, а завтрашнего желанного
партнёра во что бы то ни стало следовало убедить в том, что правящая элита СССР отказывается от соперничества, целиком и
полностью признаёт его ценности и идеалы, более того, ничего
так не жаждет, как, сменив социальной строй и государственное
устройство, стать частью самой «западной цивилизации». В этом
деле спецслужбы были просто незаменимы. Но, конечно, не весь
91

их многотысячный разношерстный кадровый состав. К этому делу
допускались только самые-самые.
Никаких документальных доказательств этого утверждения не
ждите. У меня их нет. Скорее всего, их никогда и не существовало.
Кто же будет документировать доказательства собственного предательства? (А участие в подобного рода контактах и «наведение
мостов», несомненно, можно квалифицировать как нарушение
присяги и государственную измену). Однако есть очевидные факты, уже давно ставшие достоянием истории, которые, если на них
взглянуть с этой точки зрения, кое о чем могут рассказать. Давайте
попробуем это сделать.
В феврале 1974 года был лишен советского гражданства и выслан из СССР в ФРГ выдающийся русский писатель Солженицын,
наравне с Сахаровым наиболее крупная в то время фигура среди
политических диссидентов. Как он сам описывает в книге «Бодался телёнок с дубом», вся эта процедура с момента его ареста до
приземления в аэропорту Франкфурта-на-Майне осуществлялась
КГБ. Сам писатель утверждает, что ни у кого не просил политического убежища, не обращался за визой ни в посольство, ни в консульство ФРГ и даже не имел положенного для официального пересечения границы загранпаспорта. Полёт совершился против его
воли, под конвоем все тех же кагебешников. Получается, что вся
«операция по выдворению» — сплошной произвол советского режима, исполнена по поручению руководства спецслужбами. Но выполнить ее они могли лишь в контакте и при условии самого тесного
сотрудничества со спецслужбами ФРГ, которые обеспечили всей
этой затее согласие политического руководства собственной страны.
Готов признать, что таким образом Запад спасал гуманиста и
нобелевского лауреата от травли и гонений на родине. Но сам по
себе этот вполне резонный мотив не исключает и того обстоятельства, что Запад верно оценил поданный ему советской номенклатурой сигнал, содержавший вполне прозрачный смысл: мы обо
всем можем договориться — быстро и без лишнего шума. А спец92

службы почувствовали свою востребованность на совершенно новом для них поприще.
Разумеется, пример с Солженицыным можно посчитать частным случаем, каким он в те, теперь уже далекие времена, и являлся. Однако и большие события складываются из частностей.
Летом 1990 года в Советский Союз прибывает канцлер ФРГ
Коль. В программе визита кроме переговоров в Москве — поездка
вместе с президентом СССР Горбачёвым на Северный Кавказ —
родину советского лидера. В местечке под названием Архыз, которое, ручаюсь, ни один немец и выговорить-то не сумеет, Горбачёв
вручает Колю карт-бланш на присоединение ГДР к ФРГ. Без каких
бы то ни было условий, без компенсаций, даже без словесных заверений со стороны немецкого канцлера, что НАТО не воспользуется этим актом для продвижения на Восток.
Свидетельствует бывший заведующий международным отделом ЦК КПСС, крупнейший специалист по советско-германским
отношениям Фалин: «Ни Верховный Совет или правительство, ни
Совет обороны или Президентский совет или Совет федерации
(о Политбюро ЦК КПСС, понятно, и речи не могло быть) не давали Горбачёву полномочий на принимавшиеся им решения. Президент не ставил парламент, правительство, советы даже в известность о своих планах и намерениях. Члены Президентского совета
были удостоены права завизировать достигнутые на переговорах с
руководителями ФРГ результаты.
Отвлекаясь от содержания северокавказских договорённостей,
которым долго не сыщутся параллели в современной истории,
подход к одной из сложнейших мировых проблем был крайне
спорным и по исполнению предосудительным. Решали за союзное
государство — ГДР, даже не удосужившись пригласить его или
спросить. С союзниками по Варшавскому договору не консультировались».3

————–
3

Фалин В.М. Без скидок на обстоятельства. М.: Республика, 1999. С. 449–450.
93

Отдаю себе полный отчет в том, что могу быть уличен в пристрастии к конспирологии, однако не могу не задаться целым рядом вопросов. Почему намерения Горбачёва и подписанные в Архызе документы не были предварительно обсуждены ни
депутатами Верховного Совета СССР, ни их коллегами из бундестага, ни среди товарищей по политбюро, ни с союзниками по Организации Варшавского договора, хотя для ОВД архызские договорённости означали ни что иное как смертный приговор?
Почему, наконец, это далеко не частное дело решалось в ходе «частной поездки на малую родину» Горбачёва, практически без свидетелей, в захолустном Архызе, куда дозвониться даже из Москвы, а уж тем более из Бонна, было абсолютно невозможно?
Нельзя сказать, что эти вопросы впоследствии перед Горбачёвым не ставились. Его ответы варьировались в узких рамках самых
общих и поверхностных оправданий вроде того, что, мол, нужен
был «прорыв в отношениях и демонстрация нашей доброй воли».
Самое занятное, что это, скорее всего, — сущая правда. Советской номенклатуре действительно позарез нужно было продемонстрировать западным партнерам и потенциальным помощникам и
пособникам предельную уступчивость в качестве доказательства
серьёзности своих термидорианских намерений. Так что в отношениях с ними действительно жизненно важен был «прорыв», который гарантировал бы внешнеполитическую поддержку грядущему социальному перевороту и доброжелательное отношение
вчерашних противников к намерению термидорианцев «вернуться
в мировую цивилизацию».
Однако всё это может объяснять побудительные мотивы сдачи
«социалистических бастионов» в Европе, но не проясняет, как и
кем было подготовлено и осуществлено. Мои знакомые и приятели из 3-го европейского отдела министерства иностранных дел
СССР сами, по их рассказам, оказались огорошены столь стремительным, непредсказуемым и необъяснимым ходом событий в
Архызе, где канцлер Коль был увенчан лаврами объединителя
94

Германии, а творец нового мышления «Горби» удостоен звания
«лучшего немца».
Но если МИД не при чём, то в те времена в Советском Союзе
лишь одна структура могла иметь отношение к архызской истории —
КГБ. Вряд ли столь щепетильные и наверняка потребовавшие довольно длительного времени тайные переговоры могли быть доверены просто чиновникам, пусть даже высокого номенклатурного
ранга. Здесь была нужна не только свобода от малейшей «идеологической зашоренности» в виде беспредельного профессионального цинизма, но и столь же профессиональная железная дисциплина
и, конечно, определённого рода репутация в среде международного
разведывательного сообщества. И такие люди, очевидно, нашлись
по обе стороны стола переговоров.
Целью переговоров, скорее всего, была выработка некоего «генерального соглашения» самого общего плана. Сказывалась нехватка
времени и отсутствие компетентных экспертов-профессионалов, на
откуп которым обычно оставляют проработку деталей.
Однако в данном случае этого и не требовалось. Хаос, сопутствующий всякой импровизации, в мелочах придавал процессу видимость спонтанных, не связанных друг с другом событий, цепочка которых, оставаясь под неусыпным контролем с каждой из
высокодоговаривавшихся сторон, обеспечивала достижение нужной цели и страховку на случай непредвиденных обстоятельств.
Впрочем, таковых, по крайней мере, серьёзных, судя по всему, не
оказалось. А все случившееся было объявлено «волей народа».
Пытаясь очертить круг участников этих тайных переговоров,
можно предположить, что помимо представителей КГБ в них участвовали ЦРУ США в качестве главного партнера с подключением
западногерманской Федеральной службы информации (БНД).
О том, что английские и французские спецслужбы были проигнорированы, говорит замешательство французского руководства, застигнутого врасплох «архызской сенсацией» и энергичная, хотя и
запоздалая реакция британского премьера Тэтчер, которой, очевид95

но, все-таки стало что-то известно в результате утечки информации.
Именно она в самый последний момент пыталась предостеречь
Горбачёва от столь решительного и опрометчивого, по ее мнению,
шага. Предостережения эти, к слову, также направлявшиеся по каналам спецслужб, впрочем, не возымели никакого действия.
Интересно, что вскоре после всех этих событий на постоянное
местожительство в США, Англию и Германию выехал ряд высокопоставленных кагебешных генералов и высоких чиновников из
аппарата ЦК. Любопытно, чем они обеспечили себе столь дефицитные грин-карты и виды на жительство? К тому моменту, разумеется, дело было сделано: «советский Карфаген» был разрушен.
Тем, кто не приемлет предлагаемую версию, кто продолжает верить в «чистые руки, горячее сердце и холодные головы рыцарей революции», стоит задаться простым вопросом: был ли возможен
Архыз при противодействии органов государственной безопасности?
У меня и в мыслях нет оспаривать право нации на воссоединение, и я убежден, что Германия должна быть единой. Однако то,
как это объединение было достигнуто, вызывает тревогу. Прежде
всего потому, что сегодня, похоже, впервые в истории появился
некий негласный орган, позволяющий вершить дела не только, как
встарь, за спиной народов, но и за спиной владык и правительств.
В рассмотренном случае — тайное сотрудничество спецслужб на
глобальном уровне. Оно было скрыто даже от лидеров главных
задействованных в спецоперации по демонтажу СССР государств,
которые были «в курсе» происходящего лишь в общих чертах и
заинтересованы в конечном успехе всего предприятия. Однако нетрудно себе представить, что было бы, если бы дело на каком-то
этапе сорвалось: кризис вселенского масштаба был бы обеспечен.
А что, если настанет момент, когда для вершителей мировых
судеб из разведсообщества станет слишком докучливым работать
« по заказам» некомпетентных профанов — всех этих президентов, премьеров и монархов? Если они предпочтут сменить хозяев
и заручиться поддержкой владельцев транснациональных корпо96

раций? Или вовсе плюнут на всех этих «штафирок» и станут действовать по всему миру, исходя из собственных интересов, сообразно собственным представлениям о «пользе для человечества»,
через тайные каналы согласованно, скоординировано и целеустремлённо манипулируя политиками, СМИ, общественными и государственными структурами? А что произойдет, если предположить,
что члены этого «шпионского интернационала» однажды разругаются, подерутся и расколются на враждебные группировки?
И, наконец, конфликт, уже происходящий на наших глазах: раскол в каждом из тайных ведомств на «посвящённых» и «непосвящённых». Его развитие неминуемо приведет к острому внутреннему конфликту в этой наглухо замкнутой корпоративной среде, и
его последствия трудно спрогнозировать. Во всяком случае, меня
не удивит, если когда-нибудь выяснится, что трагедия с ньюйоркскими башнями-близнецами 11 сентября 2003 года каким-то
образом окажется связанной с такого рода конфликтом.
Для простых смертных проблема не в том, хороши или плохи
решения, принимаемые тайным сообществом совершенно секретных личностей. Опасность в том, что эти решения никому кроме
них самих не известны.
А как же ООН и прочие высокочтимые международные институты, на которые благородная миссия по решению международных
проблем и возлагается? Все они — не более, чем толпа галдящих
высокооплачиваемых чиновников? И разве дело ограничивается
только международными проблемами? А как быть с внутренними?
Вы, кажется, что-то сказали про демократию?

***
«Вы никогда не узнаете всей правды». — Эту фразу бросил в
сердцах Горбачёв, сойдя с трапа самолета по возвращении из «форосского пленения». Попав в толпу окруживших его корреспон97

дентов, он, судя по всему, рассчитывавший на роль героятриумфатора, «в нечеловеческих условиях» выстоявшего вопреки
интригам злобных «гэкачепистов», вдруг как-то сник под градом
довольно простых и естественных вопросов моих коллег. Наконец,
из рядов журналистов, быстро догадавшихся по несвязным ответам «форосского сидельца», что им откровенно морочат головы,
раздался голос: «Михаил Сергеевич, скажите, наконец, правду!»
А в ответ — холодное и резкое: «…никогда!»
На эту сцену можно взглянуть с разных точек зрения.
С точки зрения государственно-правовой ответ президента
СССР выглядит вызывающе: как высшее должностное лицо в государстве он просто не имел права говорить нечто подобное в момент, когда страна ожидала и была вправе требовать полного расследования всех обстоятельств «путча». Ведь при всей внешней
водевильности происшедшего в сознании общественности всё пережитое за последние августовские дни считалось «путчем» —
попыткой государственного переворота. А значит, не было частным делом Горбачёва, что бы ему ни довелось пережить и как бы
ему ни хотелось поскорее забыть об этом. На то есть жёсткие и
неукоснительные демократические процедуры.
Однако вот вопрос: относилась ли фраза Горбачёва только к
дням, проведенным в Форосе? Спонтанный интерес журналистов
явно выходил далеко за рамки мелочных деталей разгромленного
уже «путча» и вторгался в сферу самой механики власти, роли и
функционирования всей системы принятия решений и их исполнения, выстроенных Горбачёвым при поддержке и с участием номенклатуры. И если с организацией, осуществлением и распределением
ролей в «путчистском деле» к тому моменту всё уже было более или
менее ясно, то второе скрывалось в непроницаемом мраке.
Именно об этом и отказывался говорить Горбачев, не скупясь
на «ужастики» о том, как охранники-конвоиры, якобы науськанные «путчистами», сопровождали его и семью даже на пляж.
Вспоминать об этом, может, и не слишком весело, однако, насколь98

ко известно, подобные эскорты — самая обычная рутина в жизни
людей, волею судеб оказавшихся на вершине властной пирамиды.
А значит, отказ от рассказа о «форосском сидении» касался куда более важных вещей, которые требовалось скрыть во что бы то ни
стало. Меры для этого были приняты самые энергичные.
Здесь же, в аэропорту, были арестованы и препровождены в
«Матросскую тишину» все сопровождавшие Горбачёва члены
ГКЧП. Прокуратура возбудила против них уголовное дело, началось, было, следствие, однако, ни одна из его деталей не стала
достоянием гласности. Из «застенков» на волю проникали только
лишь покаянные письма злосчастных заговорщиков. Да и следствие длилось недолго: вскоре все они вновь оказались на свободе и
молча — без каких бы то ни было заявлений, объяснений и прессконференций разбрелись кто — куда, всплыв впоследствии в большинстве своем на тихих, неприметных, но весьма теплых и не
скверно оплачиваемых местах в структурах, рождённых так вовремя грянувшей приватизацией. И — молчок.
Советский парламент — Верховный Совет СССР, обязанный по
Конституции спросить у избранного им президента, «какую именно правду никто никогда не узнает», в те же дни без лишних вопросов «самораспустился». И — тишина.
Для Горбачёва же в это время самыми неотложными и актуальными делами оказались незаконный бессудный запрет КПСС, генеральным секретарем которой он по-прежнему числился, да указы о
предоставлении независимости трем прибалтийским союзным республикам, подписанным и изданным опять же противозаконно, в
нарушение действовавшей тогда еще Конституции СССР и без соблюдения даже видимости необходимых процедур.
Горбачёв и этот абсолютно нелегитимный акт выдал за «жест
доброй воли». Хотя, думаю, к этому моменту ему уже деваться
было некуда. В термидорианской интриге он переиграл сам себя.
Рассчитывая, что сумеет выторговать себе роль гаранта того самого «процесса», который «пошел» при его активнейшем участии,
99

генсек упустил момент, когда события вышли, а вернее, были выведены из-под его контроля. Выведены вовсе не Ельциным, как
это могло показаться, а теми самыми силами, кого он считал
своими «порученцами» в закулисном налаживании взаимопонимания и доверия с Западом.
Можно, конечно, вспомнить истерично эмоциональный фон событий вокруг блокады рижского ОМОНа или провокации у вильнюсского телецентра. Однако не эмоции и не осознание вины двигало рукой Горбачёва, подписывавшего Прибалтике «вольную».
Дело в том, что в Вашингтоне, который де-юре никогда не признавал вхождение Литвы, Латвии и Эстонии в состав Советского
Союза, еще с довоенных времен продолжали тихо жить своей
никчемной жизнью посольства этих стран.
Но когда настал удобный момент, «бомба взорвалась». Из мёртвого де-юре должно было возникнуть очень даже жизненное дефакто. Горбачёв молча капитулировал, и Прибалтика ушла в Европу
со своей гебешно-номенклатурной политической элитой, шовинистической массовкой и по преимуществу русским крупным бизнесом, занятым, в основном, в сфере перевалки цветных металлов и
нефтепродуктов.
Уверен, это тоже был ожидаемый «партнёрами по новому мышлению» еще один «козырной» сигнал о твёрдом намерении советской
номенклатуры пройти путь термидора до конца. Инициированный
таким образом Горбачёвым «парад суверенитетов», означавший
полное и окончательное исполнение «залогового условия», явился
миру триумфом термидора. Вас ещё удивляет, что первый, кому
позвонил из Беловежья Ельцин, чтобы сообщить о том, что СССР
перестал существовать, был президент США?
Когда улеглась пропагандистская пыль по поводу «победы демократии над тоталитаризмом» и «краха империи», мало-помалу в
голову стали приходить невольные сомнения в том, так ли уж
спонтанны и хаотичны были все эти, очевидно, связанные друг с
другом события. И не являются ли они составными частями одно100

го сценария, точнее сказать, спецоперации, ставящей целью ликвидацию Советского Союза? А если так, то автора и исполнителя
вычислить нетрудно. Потому хотя бы, что чуть ли не единственной государственной структурой, либо вовсе не пострадавшей от
урагана, разметавшего СССР, либо пострадавшей в самой минимальной степени, оказались спецслужбы и, прежде всего, — Комитет государственной безопасности.
Разумеется, поменялись начальники и то, в основном, в Прибалтике да в Москве.
Конечно, прошла «реструктуризация» — почти повсеместно.
Вместо одной «конторы» появилось несколько — ФСБ, СВР,
ФАПСИ, Погранслужба (сейчас они снова частично воссоединились). Зловещий брэнд КГБ исчез из официального оборота, но
функции его остались в неприкосновенности, и реализовывались
бесперебойно, даром что города и веси России оказались в это
время наводнены иностранными «советниками», «консультантами», эмиссарами неслыханных доселе «фондов» и неправительственных организаций. Они были вездесущи: начиная от самых высоких кремлёвских кабинетов в столице, и кончая приёмными
директоров заводов и НИИ где-нибудь в глубинке. Даже Бакатин,
словно «на минуточку» занявший пост председателя КГБ, и тот
успел подсуетиться и вручил представителям дружественной американской разведки схемы размещения подслушивающих устройств в новом здании посольства США. От друзей секретов нет!
Все — на виду, все — на продажу.
В объяснение этого феномена появилась даже версия: мол,
профессионалы из КГБ разбегаются, вот и «утерян контроль».
Однако, если бы в то время приглядеться, а куда, собственно,
«разбегаются» вчерашние защитники государственной безопасности, то нетрудно было бы обнаружить, что стопы свои направляют
они не невесть куда в тоске за порушенную профессиональную
жизнь, и даже не столько в ЧОПы — частные охранные предприятия, плодившиеся тогда с какой-то неимоверной быстротой, сколь101

ко в правления банков, акционерных обществ, нарождающихся
холдингов и финансово-промышленных групп.
Одна из самых гротескных метаморфоз случилась с генералом
Бобковым, бывшим начальником 5-го управления КГБ, известного
тем, что гнобило диссидентов. Он вдруг «всплыл» в качестве начальника службы безопасности медиахолдинга Гусинского, бывшего комсомольского активиста, учредившего на невесть откуда взявшиеся деньги телекомпанию НТВ. Занятный получился тандем:
НТВ в то время яростно защищала «права и свободы» чеченских
сепаратистов, в каждом выпуске новостей превознося кровавые
подвиги Дудаева и Басаева, а бывший главный специалист по «правам и свободам» надзирал за безопасностью телекомпании.
Ясное дело, немало «людей в штатском» оказалось в органах
власти разных уровней. Пусть пока не на первых ролях, а так,
«сбоку-припеку»: пристроиться каким-нибудь «вице-» к губернатору, начальником управления в мэрию, рядовым генералом на таможню или в налоговую инспекцию было для них плёвым делом. Места
все «хлебные», карьероперспективные и весьма влиятельные.
Как ни странно, зарубежные «советники» и «консультанты»,
плотно обложившие своей опекой российских «профанов» и
«неофитов» от бизнеса, упоённо творивших в стране рыночную
экономику, не только не возражали против этого, но всячески приветствовали и поощряли. Случайность? Как бы не так! Скорее
всего, этот «исход» и был в то время одним из элементов стратегии и тактики того самого разведсообщества, которое, не теряя
времени, активно участвовало в реализации заключительной, самой ответственной и горячей стадии термидора — конвертации
властных полномочий в капитал, а значит — в формировании новой российской буржуазии. И как можно предположить, оно было
крайне заинтересовано в том, чтобы новые хозяева России были
по отношению к Западу если не дружественны, то, по крайней мере, лояльны, а главное — вполне подконтрольны. Это должны были быть «свои люди».
102

Глава VIII
В ДЕЛО ВСТУПАЮТ ЭУ

В 2005 году в России небольшим тиражом была издана в переводе
с английского книга американца Джона Перкинса «Исповедь экономического убийцы». Как вы уже, вероятно, догадались, аббревиатура ЭУ — это и есть «экономический убийца». В предисловии
к книге доктор экономических наук, профессор, руководитель
Центра глобальных и стратегических исследований РАН Фитуни
пишет: «С необычной откровенностью Перкинс признаётся в
принадлежности к некоей структуре, связанной с управлением национальной безопасности США, в рамках которой действуют экономические убийцы. Их задача — подталкивать правительства суверенных государств к проведению рекомендуемого комплекса
социально-экономических реформ, обещающих модернизацию
экономики, развитие современного рыночного хозяйства, привлечение прогрессивных технологий через иностранные инвестиции.
Ключевым элементом любого мегапроекта такого рода являются
чрезмерные внешние заимствования, расходуемые на приобретение в первую очередь американских товаров и услуг. (…) Высокопоставленные экономические советники готовят рекомендации,
следование которым заставит течь повседневную жизнь простых
граждан страны именно так, а не иначе. Реформы рекомендуются
именно так, как их прописали, вне зависимости от волеизъявления
населения или даже смены правительства».
Прошу меня извинить за столь пространное цитирование. Но в
этой главе оно представляется неизбежным. Иначе мне пришлось
бы заниматься пересказом этой замечательной книги, что привело
бы к смысловым потерям и, хотя бы частичным, искажениям и
103

информационным лакунам. Книга Перкинса, на мой взгляд, более
всего ценна для понимания важнейшего момента новейшей истории России, связанного с отчуждением государственной собственности в пользу номенклатуры. Ни один из реформаторов «первой
волны» — ни бывший и.о. премьера правительства РФ Гайдар, ни
его преемник на этом посту Черномырдин, ни Чубайс, побывавший в те времена и членом правительства, и руководителем президентской администрации, ни прочие, не столь видные и яркие
представители политической и экономической элиты страны 19911998 годов, в своих статьях, интервью и изданных мемуарах не
рассказывают о роли зарубежных советников в принятии важнейших для страны решений. Тот же Гайдар, не отрицая своей близости к «гарвардской экономической школе» и даже гордясь результатами своей деятельности по «спасению отечественной
экономики», избегает подробностей, которые могли бы пролить
свет и на характер советов его гарвардских наставников, и на то,
насколько эти советы учитывались в практической работе возглавляемого им правительства. Кто же они, эти корифеи экономической мысли, эти безымянные герои, кому Россия, очевидно, многим обязана? Ответ — в книге Перкинса.
Однако прежде познакомимся с Перкинсом поближе. Вот как
характеризует его профессор Фитуни: «Автор знает, о чем говорит.
Джон Перкинс — высокопоставленный экономический советник,
работавший при правительствах многих стран мира, талантливый
экономист (несмотря на ироничную самокритику, содержащуюся
в книге, его исследования действительно внесли определённый
вклад в теорию эконометрики). Работа «киллера от экономики»
заключалась в проведении в жизнь политики, защищавшей интересы американской корпоратократии (союза правительства, банков
и корпораций) под видом борьбы с экономической отсталостью.
Джон Перкинс — человек-загадка. Некогда профессиональный
работник секретных служб, занимавший высокие руководящие
должности в крупнейших транснациональных корпорациях, он к
104

тому же преуспевающий предприниматель и состоятельный человек».
Здесь стоит прервать цитирование Фитуни и прояснить смысл
терминов, вводимых и используемых автором в своей книге. Слово — Перкинсу : «Экономические убийцы (ЭУ) — это высокооплачиваемые профессионалы, которые выманивают у разных государств по всему миру триллионы долларов. Деньги, получаемые
этими странами от Всемирного банка, Агентства США по международному развитию (USAID) и других оказывающих «помощь»
зарубежных организаций, они перекачивают в сейфы крупнейших
корпораций и карманы нескольких богатейших семей, контролирующих мировые природные ресурсы. Они используют такие
средства, как мошеннические манипуляции с финансовой отчетностью, подтасовки при выборах, взятки, вымогательство, секс и
убийства. Они играют в старую, как мир, игру, приобретающую
угрожающие размеры сейчас, во времена глобализации.
Я знаю, о чем говорю. Я сам был ЭУ».
А вот как наставляли Перкинса, прежде чем отправить его в
мир в качестве экономического убийцы: «Значительная часть твоей работы — подталкивать лидеров разных стран мира к тому,
чтобы они становились частью широкой сети по продвижению
коммерческих интересов Соединённых Штатов. В конце концов,
эти лидеры оказываются в долговой ловушке, которая и обеспечивает их лояльность. Мы можем использовать их, когда нам это будет необходимо, — для удовлетворения наших политических, экономических и военных нужд. В свою очередь, они укрепляют своё
политическое положение, поскольку обеспечивают своему народу
технопарки, электростанции, аэропорты. Владельцы же инженерных и строительных компаний США становятся очень богатыми».
Однако, как неоднократно мог убедиться автор за всё время
своей работы ЭУ, справедливым в этом пассаже были только первые и последние утверждения. Что касается «технопарков, электростанций и аэропортов» для народа, от которых зависело «поли105

тическое положение» национальных лидеров — то, как правило,
они оказывались фикцией: народу доставалась нищета, а их странам — вечное прозябание в экономических аутсайдерах и неподъёмная гора внешнего долга.
Экономическим убийцей, судя по книге, был, конечно, не одиночка Перкинс. Имя им — легион и действуют они по всему миру,
не признавая границ, не останавливаясь ни перед чем, не ведая
пощады.
Свидетельствует автор: «Мы продвигали внешнюю политику
США и защищали корпоративные интересы. Нами руководила
скорее жадность, чем желание улучшить жизнь местного населения. На ум пришло слово «корпоратократия», я не знал, услышал
ли я его где-то или изобрел сам, но оно точно подходило для обозначения новой элиты, задумавшей установить господство над
всей планетой.
Это было тесно спаянное братство горстки людей, имевших
общие цели. Члены братства свободно перемещались с должностей в правлениях корпораций на правительственные посты. Я
вдруг подумал, что превосходным примером этому был Роберт
Макнамара, в то время президент Всемирного банка. Ранее занимая пост президента «Форд моторс компани», в правление президентов Кеннеди и Джонсона он был министром обороны, а теперь
возглавил самую влиятельную финансовую организацию в мире».
Иллюстрируя становление и развитие корпоратократии, автор в
другом месте возвращается к этой мысли: «Теперь я понимаю, что
самым весомым и страшным вкладом Макнамары в историю было
то, что его усилиями Всемирный банк стал больше, чем когдалибо раньше, действовать в интересах глобальной империи. Кроме того, он установил прецедент. Его способность быть связующим звеном между главными компонентами корпоратократии
впоследствии будет отточена его преемниками. Например,
Джордж Шульц был министром финансов и председателем Совета
по экономической политике при Никсоне, занимал должность пре106

зидента «Бектел» (крупнейшей американской корпорации — авт.),
а затем получил пост госсекретаря в правительстве Рейгана. Каспар Уайнбергер был вице-президентом «Бектел» и генеральным
консулом, а при Рейгане стал министром обороны. Ричард Хелмс
был директором ЦРУ при Джонсоне, а затем занял должность посла в Иране в правление Никсона. Ричард Чейни занимал пост
министра обороны при Джордже Х.У.Буше, затем стал президентом корпорации «Халлибертон», а при Джордже У. Буше — вицепрезидентом. Даже президент США Джордж Х.У.Буш начинал как
учредитель «Запата петролеум корп.», затем был представителем
США в ООН в правление Никсона и Форда и при Форде же возглавлял ЦРУ».
Вам эти карьерные кульбиты американских VIP-персон ничего
не напоминают? — Да ведь это же зигзаги судьбы родных отечественных номенклатурщиков — только в заграничной упаковке.
Похоже, понятие «номенклатура» приобретает международный
наднациональный статус. Неужели «их» и «наши» не найдут общего языка и не придут к взаимовыгодному согласию?
Сценарий действий ЭУ, как утверждает Перкинс, тупо однообразен и даже примитивен. Сначала корпоратократия выбирает
страну-цель. Как правило, ту, что победнее да понеразвитее, но зато представляющую для корпоратократии ценность в виде полезных
ископаемых, прежде всего — нефти, вроде Эквадора, Колумбии или
Нигерии, или отличающуюся уникальным геостратегическим местоположением, вроде Панамы с ее стратегически важным каналом. Затем эта страна наводняется экономическими убийцами с
ворохом проектов, сулящих неслыханное обогащение, процветание и стабильное благоденствие, разумеется, вкупе с приобщением к цивилизации, демократии и прочим ценностям, от которых
просто невозможно отказаться.
С этим «набором счастья» ЭУ обхаживают местную элиту. В ход
идут убеждения, посулы, взятки, угрозы. Если они не помогают,
подключаются «шакалы» из ЦРУ (термин Перкинса), и тогда в авто107

или авиакатастрофах гибнут национальные лидеры, как это случилось с президентом Панамы Торрихосом или его эквадорским
коллегой Ролдосом. Когда и это не срабатывает, в дело вступает
последний аргумент — американская морская пехота. Канва, по
которой грубыми неряшливыми крестами вышивается силовой
вариант этой политики, нам, в основном, знакома по совсем недавней истории с Ираком — из газет, телевизионных картинок,
свидетельств очевидцев и непосредственных участников. Куда как
интересней «благополучный» скрытый этап операции.
Вот как описывает ситуацию Перкинс: «Просто было принято
априори, что, если проект финансируется состоятельными частными инвесторами, он изначально лучше, чем тот, который финансируется правительством. Международные организации, такие, как Всемирный банк, немедленно стали сторонниками таких
взглядов и начали выступать за прекращение госрегулирования и
приватизацию систем водоснабжения, канализации и водоочистки,
коммуникации и связи, энергетических систем и других, ранее находившихся в ведении правительства.
В результате стало возможным распространить концепцию ЭУ
в более широкие сообщества, посылать сотрудников из разнообразных фирм для выполнения задач, которые ранее считались прерогативой избранных — членов эксклюзивного клуба. Эти сотрудники разлетались по планете. Они выискивали самую
дешёвую рабочую силу, легкодоступные ресурсы, крупнейшие
рынки. Они были беспощадны. Как и их предшественники — ЭУ
вроде меня в Индонезии, Панаме, Колумбии — они нашли способы обосновать свои неблаговидные действия. Как и мы, они заманивали в свои сети целые общества и страны. Они обещали богатство: страны могли выбраться из долгов с помощью частного
сектора. Они строили школы и автодороги, дарили телефоны и телевизоры, предоставляли бесплатные медицинские услуги. Однако если они открывали источник более дешёвой рабочей силы и
доступные ресурсы в другом месте, они тут же сворачивались. Ко108

гда они покидали сообщество, в котором поселили надежду, последствия были самые ужасные, но они делали это без тени сомнения, не чувствуя ни малейших угрызений совести».
Суммируя цели и задачи ЭУ, автор утверждает: «Работа ЭУ заключалась в том, чтобы убедить страны третьего мира брать огромные кредиты для развития инфраструктуры — кредиты более
крупные, чем это было необходимо, и обеспечить выдачу контрактов на строительные работы таким американским корпорациям,
как «Халлибертон» и «Бектел». Как только эти страны обременялись огромными долгами, правительство США и связанные с ним
международные агентства по оказанию помощи получали контроль над экономикой этих стран и соответственно могли использовать нефтяные и другие ресурсы этих стран для строительства
глобальной империи».
Перкинс отдаёт должное и «независимым» средствам массовой
информации, активно участвующим в интригах корпоратократии,
будучи одновременно и её составной частью, и публичным инструментом влияния
«…Всё не так, как кажется на первый взгляд. «Дженерал электрик» владеет медиаконцерном Эн-би-си, «Дисней» — Эй-би-си,
«Виаком» — Си-би-эс, а Си-эн-эн входит в огромный конгломерат
«АОЛ Тайм Уорнер». Большинство наших газет, журналов и издательств принадлежит гигантским международным корпорациям.
Наши средства массовой информации являются частью корпоратократии. Чиновники и директора, которые контролируют почти
всю информацию, знают свою работу. На протяжении всей жизни
их учили, что важнейшая их задача — сохранять, укреплять расширять унаследованную ими систему. Они очень хорошо справляются с этой работой, а когда встречают сопротивление, становятся беспощадны. Так что эта ноша падает на вас: разглядеть
правду за внешним прикрытием и сделать так, чтобы ее видели
все. Говорите об этом в своей семье и со своими друзьями: сейте
слово».
109

И вот я «сею слово». Книга Перкинса попала мне в руки, можно сказать, чисто случайно, когда я уже принялся за написание
этих заметок. Однако я знаю, сколь ничтожна вероятность этих
«чистых случайностей» в нашей жизни. Даже камни-метеориты
сталкиваются в безднах космоса по законам, обусловленным небесной механикой.
«Исповедь экономического убийцы» легла, как элемент «пазла», в точно отведённое ему место на общей картине событий новейшей истории России. ЭУ просто не могли не появиться в нашей стране. Сами выходцы из спецслужб, они быстро снюхались
со своими российскими коллегами. Возможно, не давая себе труда
задуматься о неизбежных рисках, наша номенклатура ждала, жаждала их появления как «второго пришествия», как неофиты ждут
своего гуру, как парии, перед которыми вдруг открылась дорога в
«мировую элиту», в престижные списки журнала «Форбс», как
плебеи, для которых признаком вожделенного аристократизма
сделалось обладание собственными самолетами, океанскими яхтами и замками в Шотландии и на Лазурном берегу.
ЭУ не пришлось их долго уговаривать. Сценарии экономического убийства страны принимались на-ура! Всем нам еще памятны многомиллиардные кредиты Всемирного банка и МВФ, торопливо распихнутые по карманам ельцинскими реформаторами.
На наших глазах уничтожались «неконкурентоспособные», но жизненно необходимые отрасли некогда могучей советской промышленности. Мы сами были свидетелями, как российская экономика
сажалась на газо-нефтяную и прочие «полезноископаемые» иглы,
как под разговоры об энергетической безопасности дробилась и
расчленялась уникальная Единая энергетическая система.
Все мы знали, что за рубеж уходили десятки миллиардов долларов, оставляя на шее реформируемого населения те же десятки
миллиардов долларов долгов нашим кредиторам, с добавлением
всё новых и новых. Под наши же недоуменные возгласы средства
«стабилизационного фонда», созданного в момент, когда мировые
110

цены на нефть к нашей удаче взлетели, вдруг оказались «на хранении» в США и работают на её экономику. (Там эти миллиарды долларов почему-то инфляцию не увеличивают, что, как нас уверяли,
непременно произойдёт, буде они оставлены в родной стране).
Вопреки обещаниям немедленного и всенародного рыночного
счастья, страна всё больше и больше обессилевала и попадала в
зависимость от зарубежной корпоратократии. За каких-то полтора
десятка лет реформ половина собственного населения была втоптана в нищету. И, наконец, кажется, можно окончить спор о том,
какое общество или какой строй мы создаём сегодня. Похоже, не
имея перед глазами лучшего примера, а может, и не желая ничего
другого, наша «элита» с идиотским упоением и упорством воспроизводит в России всё ту же номенклатурную корпоратократию.

***
Эпоху Ельцина Россия вспоминает с содроганием, со стыдом и
ужасом, будто кто-то силком и обманом вовлёк её в дело столь несовместимое с совестью, а последствия столь непоправимо катастрофичны, что мысли о неправедности содеянного мучительны и
десятилетия спустя. Даже люди, ещё недавно входившие в самое
ближнее окружение Ельцина, сегодня от него открещиваются,
предпочитая в случае необходимости прибегать к эвфемизмам типа: «нельзя допустить повторения позора недавнего прошлого».
Хотя, если разобраться, всё произошедшее абсолютно закономерно, и вряд ли можно было ожидать, что термидор в России будет
протекать иначе, чем в той же Франции.
Точно так же бессмысленно демонизировать личность «первого
российского президента», наделяя ее ореолом злого гения. Вполне
заурядная номенклатурная фигура со всеми присущими представителям этого клана чертами — самодурством, чванливостью, недалёкостью ума, жестокостью в сочетании с безволием и трусова111

тостью. Однако в сравнении с его же бывшими коллегами по политбюро — Ниязовым, Каримовым, Шеварднадзе и другими, нынешними и бывшими президентами суверенных государств, образовавшихся на обломках СССР, — так те установили в своих
вотчинах такие деспотии, ввергли свои народы в столь ужасные
бедствия, что, право же, Ельцин может показаться олицетворением демократизма, благородства и государственной мудрости.
Вопреки распространённому и по-прежнему распространяемому
мнению, будто бы доминирующей чертой характера Ельцина была
обуревавшая его жажда власти, думаю, Ельцин был фигурой несамостоятельной. Он был пусть важной, но лишь частью проекта,
осуществлённого верхушкой советской номенклатуры, включавшей, разумеется, не только партийных деятелей. Стоит лишь
вспомнить, с каким энтузиазмом и умилением лепили его «светлый
образ» кинорежиссеры, писатели, певцы, не говоря уже о публицистах — этим сам Бог велел. В отечественных СМИ деятельность
Ельцина подавалась с таким безоговорочным и априорным признанием его человеческих и лидерских достоинств, что лишь подтверждало расхожее: воистину, короля играет свита. В случае необходимости она способна сыграть короля, даже если он — голый.
Существование проекта «Ельцин» само по себе вовсе не предосудительно, хотя, несомненно, его авторы и вдохновители прекрасно отдавали себе отчет в том, что они делают, видели цель и
располагали средствами для её достижения. Это только для реформируемого населения захлестнувший его поток событий — гекачепистский «путч», развал Советского Союза, ликвидация всех
трудовых сбережений, скупка-продажа ваучеров и хаос приватизации — казался загадочно непредсказуемым, как ураган: чёрт его
знает, где, как и почему зародился, да вот нагрянул — и не укрыться от него, не спастись.
Неудержимый шквал перемен с лёгкостью необыкновенной
развеял привычные политические, социальные и общественные
устои, обрушил накатанный образ жизни миллионов людей, за112

ставляя их приспосабливаться к новым — незнакомым и непонятным, а потому, зачастую, представлявшимися враждебными, условиям. О рухнувшей в одночасье власти парткомов, обкомов и ЦК
мало кто жалел, а кто жалел, не сопротивлялся. К тому моменту,
когда структуры КПСС одним росчерком пера Горбачёва были ликвидированы, от них остались только вывески, пустые кабинеты с
портретами генсека на стене, унылые коридоры, устланные казёнными ковровыми дорожками, тоскливые конференц-залы.
То же — и в союзных государственных структурах с той лишь
разницей, что там какое-то время еще заседали хмурые члены ликвидационных комиссий. Так было не только в Москве — по всей
России, по всему теперь уже бывшему Советскому Союзу.
Куда же подевались бывшие хозяева кабинетов, эти, выражаясь
словами указов о присвоении очередных правительственных наград, «верные ленинцы, выдающиеся организаторы блестящих
побед»? Ужели, посыпав головы пеплом в раскаянии за грехи, разошлись по монастырям и скитам? Или, решив разделить с народом тяготы реформ, устроились учителями или библиотекарями,
разнорабочими на заводы и в совхозы? Может, махнув на всё рукой, по завету товарища Бендера «подались в управдомы»? Ведь не
растворились же в полуночном эфире эти десятки и сотни тысяч
бывших начальников — к тому же в большинстве своем люди небесталанные, амбициозные, привыкшие к власти и сопутствующему ей достатку, люди с богатым опытом — житейским, производственным, карьерным, вплетённые в ткань общественной жизни
обширными и прочными связями, да и тесно соединённые друг с
другом общностью судеб и интересов. За исключением очень незначительной части номенклатурной гвардии, которая осталась в
политике, остальные канули, как сквозь землю провалились.
Да никуда они не делись. Они и сегодня с нами. Только уже в
другом качестве. Номенклатура превратилась в корпоратократию,
успев обзавестись собственной армией экономических убийц.
И если мы их сегодня не узнаем, то это результат вполне естест113

венной, присущей любому человеку, аберрации нашего исторического зрения. Но давайте вспомним, что писал в 1990 году мой
коллега-публицист Ярошенко в журнале «Новый мир»: «Исчез в
одночасье ВЦСПС, и из пепла возродилось величественное здание
Конфедерации профсоюзов — из тех же начальников, жиртрестов,
как говорили мы в детстве, тех же «позвоночников», тех же чиновников. А сокращаются они ох как бережно — не на улицу, с
парашютом, в хорошее место, в перспективное предприятие с
дальним прицелом. Кто как не партия, комсомол, профсоюзы оказались хозяевами гигантской империи газет, журналов, издательств, гостиниц, дворцов культуры, библиотек, клубов, кинотеатров и театров, стадионов и спортзалов, спортбаз и
туристических маршрутов, санаториев и больниц, поликлиник и
домов отдыха, лучшей части жилищного фонда страны? (…)
Пристраиваются ребята… Крупные начальники главков и трестов, профсоюзные бывалые лидеры, комсомольцы — железные
малыши, гебисты, секретари районного и выше масштаба, исполкомовцы — словом, власть со всеми её ремнями и шестерёнками
эволюционирует в сторону «экономических» методов. Они поняли
и сердцем приняли перестройку, они полным ходом готовятся к
приватизации, они уже живут в ней. Это будет их приватизация,
их собственность, которою до сих пор они управляли — теперь
будут владеть. Это будет их страна теперь уже на совершенно законном основании, священном фундаменте частной собственности. Уходят с должностей в тень, в невзрачные новые конторки,
совместные предприятия, хилые типографии, рестораны, магазины, гостиницы, автосервис и РЖУ, уходят с тем, чтобы стать оттуда уже — хозяевами. (…) Из министерства — в концерн, а там в
акционерное общество трестов и бывших главков, в НПО и ассоциацию. (…) Я не знаю, как можно этому противостоять. И можно
ли. И надо ли».
«…И надо ли». В этом сомнении заключена вся драма термидора. Как нетрудно догадаться, автор приведенных выше строк
114

новомировец Ярошенко симпатизировал в те годы не номенклатурным нуворишам с партбилетами в кармане, а их идеологическим оппонентам из движения « Демократическая Россия».
Может, потому подсознательно исключил из этого ряда своих
единомышленников — номенклатурных писателей, чьи союзы
приватизировали особняки и дома творчества. Точно так же поступали «активисты» союзов композиторов и художников, кинематографистов и театральных деятелей. Список «творческих» приватизаторов длинен и постыден. А о том, насколько все эти захваты
были законными, можно судить по тяжбам, длящимся десятилетиями, и конца им нет.
Я ни в малейшей степени не ставлю под сомнение искреннюю
приверженность моего коллеги идеалам демократии и народовластия, его боль за исковерканную судьбу Отечества. Только вот ведь
какая штука. Не КПСС же требовала немедленного восстановления в стране института частной собственности, а движение «Демократическая Россия». Не КПСС публично выступала за «разгосударствление» экономики, а «ДемРоссия». Не КПСС поставила в
политическую повестку дня вопрос о расчленении «империи» —
Советского Союза, а «ДемРоссия» вместе с «братскими демократическими фронтами» в союзных республиках. Но вот выиграла
от всего этого исключительно и только номенклатура. А вместе с
констатацией этих очевидных фактов в душу невольно закрадываются подозрения и сомнения: позвольте, но если все это так, а
это так, то не была ли «ДемРоссия» всего лишь орудием, тараном
в руках номенклатуры, которая сама по чисто политическим причинам была просто не способна решить ни одну из этих задач.
Не могли же члены политбюро ЦК КПСС и Совмин СССР в один
прекрасный день издать совместное постановление и объявить
партии и народу: «Ну, ладно, поиграли в строительство коммунизма — и будет! С сегодняшнего дня всё, что вы там насоздавали —
наша частная собственность, а вас мы теперь будем реформировать в духе строительства капитализма».
115

Другое дело, когда номенклатура под нарастающим давлением
«широкого демократического движения» делает вид, что вроде бы
гнётся, идёт на уступки, сдаёт позицию за позицией и, наконец,
уходит с исторической сцены… Уходит, чтобы остаться при захваченном богатстве, а значит — и при власти. Но уже в другом, новом качестве и опять же «всерьёз и надолго». Недаром использованное по назначению, некогда действительно массовое и мощное
демократическое движение сразу же после того, как эти цели были
достигнуты, тихо умерло, оставив после себя в народе стойкую
ненависть к слову «демократ», ставшему чуть ли не синонимом
таких слов, как предатель, лжец, проходимец и негодяй. Так все
грехи неправедной, мошеннической приватизации, как и уничтожение социальных завоеваний предшествующих десятилетий, пали не только на представителей руководящей верхушки вроде
Ельцина, Гайдара или Попова, кстати, в прошлом весьма видных
номенклатурщиков, но и на честных людей, давших себя использовать в бесчестной игре под названием: проект «Ельцин».

***
В ту романтическую эпоху «первичного накопления капитала»,
ранней приватизации и поисков «эффективного собственника», на
роль которого «человек с улицы», то есть любой гражданин России,
никак не мог претендовать, а требовались, разумеется, «надёжные
руки», меня однажды занесло в одну почтенную общественную
организацию, в президиуме которой в советские времена помимо
Героев соцтруда заседали видные партийные бонзы, академики и
политические обозреватели, представлявшие, разумеется, самые
широкие слои общественности. Однако «постсоветским общественникам» роль наследников не очень задалась. Может быть, потому что все в стране были слишком заняты борьбой за выживание и
до борьбы за их идеалы никому не было никакого дела.
116

Поэтому я не удивился тому, что «круглый стол», ради которого
я, собственно, и заявился в штаб-квартиру борцов за вечную дружбу, оказался совершенно пустым мероприятием, явно «для галочки». Зато случай свел меня с давнишним знакомым, который, как
выяснилось из нашего с ним разговора, занял к тому моменту пост
в руководстве рабочего аппарата этой организации, обеспечивающего хлопотливую деятельность российских защитников всеобщего
блага, протекавшую, как водится, на общественных началах.
Поскольку было известно, что свободная демократическая Россия отказалась содержать за счет госбюджета всякие добровольные объединения, а их коллективные члены — промышленные и
сельскохозяйственные предприятия сами дышали на ладан и ничем не могли помочь российской общественности, я поинтересовался у своего приятеля, на какие средства его почтенная организация существует.
— Да дали нам пару нефтяных скважин: пока хватает, — меланхолично ответил тот.
— Как? Вы занимаетесь нефтедобычей? — оторопел я.
— Представь себе. Мы теперь, как заправская нефтяная компания. Качаем и торгуем «чёрным золотом».
Признаться, тогда эта новость меня ошеломила: общественная
организация в качестве нефтяной компании — это еще тот «эффективный собственник». Вся экономика страны в те времена оказалась в руках каких-то фондов, фирм и фирмёшек, возникавших
ниоткуда и также в никуда легко исчезавших, что наводило на
мысль о том, что весь этот хаос есть ни что иное, как продуманная
и организованная форма грабежа и присвоения национального богатства. Похоже, единственно, кто в России в те времена работал с
полной нагрузкой и чрезвычайно эффективно — так это корпоратократия и экономические убийцы.
Термидорианский переворот, в основном завершённый номенклатурой в 1991 году, сделал именно её главным распорядителем всего национального достояния России. Ничего удиви117

тельного в том, что она им распорядилась в своих интересах.
При этом, следуя строгой методике полулегальных ЭУ, корпоратократия предусмотрительно и мудро не лезла на авансцену по
ходу всенародной драмы под названием «приватизация», предпочитая оставаться в тени, либо вовсе за кулисами. Да и зачем, в
самом деле, номенклатурщику рваться в генеральные директоры
или председатели совета директоров какого-нибудь акционерного
общества открытого или закрытого типа? Чтобы лезть из кожи
вон ради его спасения от банкротства, в то время когда именно
банкротство и было главной целью усердных ЭУ? Чтобы подставлять голову под пулю киллера, нанятого конкурентами? Чтобы нести ответственность за уплату налогов, отчислений в пенсионный фонд и выполнение прочих досадных обязательств,
уклонение от которых грозит неприятностями? Легендарный товарищ Бендер решил все эти вопросы очень просто, поставив во
главе созданной им конторы «Рога и копыта» не менее легендарного «зиц-председателя Фунта», который за определенную мзду
готов был, в случае чего, взять на себя все мыслимые конторские
грехи и добросовестно за них отсидеть. Можно не сомневаться,
этот классический ход и сегодня действует безотказно. Исследователь современной российской элиты Виктор Белов именует таких потенциальных сидельцев «уполномоченными». Однако не в
названии суть. Номенклатурщику достаточно членства в совете
директоров или места консультанта председателя по общим вопросам. В любом случае его материальные интересы будут обеспечены на уровне, гарантирующем сладкую жизнь и себе и своим чадам и домочадцам.
Поскольку сырьевые отрасли советской промышленности были
главными экспортерами и добытчиками валюты, эта сфера экономики оказалась самой привлекательной для номенклатуры, которая создала политические условия для возникновения нынешних
олигархических кланов в России. Поэтому эти кланы оказались
впоследствии самыми «номенклатуроемкими».
118

Когда американский писатель Тополь, бывший мой коллега по
«Комсомолке», обратился к российским олигархам с призывом «делиться» с народом во избежание социального или националистического взрыва, он не был услышан теми не по причине утраты инстинкта самосохранения, а просто потому, что олигархи и без того
«делились». Правда, не столько с народом, сколько с номенклатурой.
Кстати, не с этим ли дележом связана судьба Ходорковского?
Ведь во всей его истории без ответа остался самый, пожалуй, загадочный вопрос: почему среди всех олигархов, создавших свои
империи точно такими же методами, что и Ходорковский, жребий
тюремного сидельца выпал именно ему — хозяину самой преуспевающей и, главное, самой «прозрачной» компании?
Разумеется, исчерпывающего ответа на него мы дождёмся не
скоро, если вообще дождёмся. Однако мне кажется, роковую роль в
его истории сыграла именно эта «прозрачность». И вот почему.
В непрозрачных компаниях, даже таких крошечных, как та, возле
которой кормились российские борцы за всеобщую любовь, прохождение финансовых потоков — кто, кому и за что платит, доходы и
расходы, суммы, подлежащие налогообложению — всё это было невозможно ни установить, ни истребовать. Понятно, что подобная ситуация чрезвычайно комфортна для теневых хозяев, вольных стричь
купоны в неподконтрольных размерах и при этом, как сейчас принято говорить, «минимизировать» обязательные, установленные законом выплаты и отчисления. Однако она же оборачивается раскалённой сковородкой для «зиц-председателя Фунта», который в случае
«серьёзного наезда» компетентных государственных органов, попадает на короткий кукан и рискует ответить за все художества с «минимизацией» выплат. Если он не желает жить одним днем — сегодня хапну, а завтра хоть трава не расти! — то у него прямой интерес
в максимальной открытости и прозрачности возглавляемого им дела, правда, ценой более чем вероятного конфликта с теневыми хозяевами, которым прозрачность грозит прямым материальным уроном, а то и вовсе отлучением от сытной кормушки.
119

Ходорковский вполне мог, сделав свою компанию прозрачной,
посчитать, что тем самым он обезопасил себя от претензий со стороны государства. Однако, очевидно, при этом не рассчитал влияния тех сил, чьи финансовые интересы оказались этой прозрачностью ущемлены. За это и поплатился.
Но случится это позже. Когда российские олигархи, обретя вожделенное международное признание, займут в соответствии с ним
свои места в списке самых богатых людей планеты. Вместе с ними
Россия может гордиться вторым после США местом в мире по числу миллиардеров, чье совокупное личное состояние достигает 90,6
миллиардов долларов. А тогда, во времена «позднего Ельцина», у
всех у них, фантастически, неправдоподобно удачливых и сказочно
богатых, обеспечивших себя недвижимостью и банковскими счетами в России и за границей, не доверявших друг другу и друг с другом враждовавших, и все же единых, как едина вверившая им свое
будущее номенклатура, им тогда было не до споров по поводу строчек в списке. У экономических убийц и корпоратократии — поначалу зарубежной, поддержанной отечественными спецслужбами, а
затем и у набирающей силы и влияние корпоратократии доморощенной, как мы все убедились, — мёртвая хватка.
Проект «Ельцин» уже дышал на ладан, а вместе с ним исчерпывались все их «таланты», грозила рухнуть обманчивая несокрушимость сляпанных за пару-тройку лет промышленнофинансовых конгломератов, могли пойти прахом плоды хитроумнейших интриг — всё, за что страна заплатила собственным разорением и кровью, большой кровью — кровью октября 93-го года,
кровью Чечни, кровью жертв невиданной дотоле преступности и
кланово — бандитских войн. И все это посреди обобранной, нищей, наполняющейся безысходностью и отчаянием страны, население которой хоть и вымирало с покорной обречённостью, но в
любой момент могло вспомнить, что оно не сборище «безответных лохов», а великая нация и в последнем предсмертносудорожном порыве смести и уничтожить всех и всё.
120

Глава IX
ПРОЕКТ «ПУТИН»

«Если в течение двух ближайших месяцев не произойдёт нечто,
что удержит Республику на плаву, то больше рассчитывать не на
что, да и оно, это событие, по своим последствиям может стать
для нас катастрофой». Эти слова сказаны прозорливым французом
Бенжаменом Констаном не про нас. Они — про ситуацию во
Франции времен заката термидора и кануна переворота, приведшего к власти в качестве первого консула генерала Бонапарта. Но,
согласитесь, как будто бы и про нас тоже. Организаторы и вожди
французского термидора в поисках «надежной шпаги» (выражение термидорианца Сийеса) лихорадочно строили и осуществляли
свой проект «спасителя отечества». Наши — свой. Однако с идентичным подходом, принципами отбора «кандидатов», критериями
и требованиями к его личным качествам. А что до «надежной шпаги», то она означает способность ее обладателя справиться с неповиновением «черни», навести в стране порядок, гарантировать неприкосновенность французской посттермидорианской буржуазии и
обеспечить реализацию её интересов вопреки любым, даже самым
драматичным и неблагоприятным прихотям международной конъюнктуры. При этом интересы национальной буржуазии выдаются
за общенациональные, а их выразитель в глазах народа становится
безоговорочным национальным лидером.
Сегодня шпага выведена из разряда боевого оружия и как символ власти воспринимается слишком легковесно. Поэтому в России предпочитают говорить о «сильной руке». Однако смысл обоих выражений абсолютно идентичен и означает он ни что иное как
готовность исполнить ФУНКЦИЮ БОНАПАРТА по защите инте121

ресов национальной буржуазии, не останавливаясь ни перед чем.
Ирония истории в том, что шпага Наполеона оказалась слишком
длинной и острой. Приведённый к власти термидором, её хозяин и
не подумал согласиться на роль клинка в руках термидорианских
интриганов, которых он откровенно и с полным на то основанием
презирал.
Его шпага не только перекроила границы в Европе и побудила
её к осознанию собственного единства — процессу противоречивому и, порой, противоходному, однако всё же завершаемому сегодня на наших глазах. А тогда она, обрубив вериги средневекового феодального прошлого, гарантировала Франции место среди
мировых держав будущего.
Эпоха российского термидора, воплощённая в фигуре «первого
президента России», завершилась его отставкой, весьма смахивающей на бегство. Уход Ельцина был не более добровольным,
чем уход всех его термидорианских предшественников в других
странах, которым довелось пережить мощные революционные потрясения и идущие им на смену времена термидора.
«Ритмы Всемирной истории», как охарактеризовал переломные, ключевые моменты общественного развития Лев Гумилёв,
пусть не все слышат, но зато ощущают их последствия все до единого. Россия ощутила этот момент в канун недавнего миллениума,
откликнувшись на отречение опостылевшего Ельцина всплеском
надежд и ожиданием появления во главе государства умного и
деятельного лидера, способного выражать чаяния народа, готового
пройти с ним сквозь испытания к возрождению поруганного термидором величия страны, умеющего объединить и сплотить вокруг себя вчерашних врагов и противников. Можно было бы сказать, что Россия выстрадала своего Бонапарта, если бы его приход
не означал для неё смену одного рода угроз на другие.
Очень важная и необходимая оговорка: говоря о российском
Бонапарте, я имею в виду только и исключительно историческую
функцию, роль, предназначение, определённые логикой общест122

венного и социального развития. Суть функции: защита интересов
посттермидорианской национальной буржуазии с опорой на силовые структуры государства.
В одном из своих самых первых интервью в качестве кандидата
в президенты России Путин на вопрос журналиста, — какой из
исторических персонажей ему наиболее близок? — ответил: «Бонапарт», затем, смущенно засмеявшись, поправился: «Шарль де
Голль». Молодчина — корреспондент не стал редактировать текст
и оставил его «непричёсанным», с этой многозначительной оговоркой.
Бессмысленно искать и доказывать идентичность чисто субъективных черт и особенностей характеров, судеб и намерений
французского императора и нынешнего российского премьерминистра. Ошибочно было бы приписывать ему и некий бонапартизм, чем часто грешит российская пресса. Под этим понятием,
утвердившимся в общественном сознании с легкой (или тяжёлой)
руки классиков марксизма-ленинизма, подразумевается стремление некой политической фигуры к узурпации власти и диктатуре.
В неизбалованной плодами демократии России в минувшем веке народовластия было немного, зато подозреваемых в бонапартизме — сколько угодно. Список, открывающийся генераломмонархистом Корниловым, включает в себя чуть не всех красных
командиров — героев Гражданской войны во главе с организатором Красной Армии Троцким и завершается легендарным полководцем Великой Отечественной — маршалом Жуковым.
При этом как-то уходило в тень то обстоятельство, что обвинения в бонапартизме, то есть стремлении к личной диктатуре, выдвигались от имени якобинского диктаторского или номенклатурно-тоталитарного режимов. Когда диктаторы обвиняют кого-то в
диктаторских намерениях, отделаться от впечатления политического шаманства невозможно, хотя и понимаешь, что за всем этим
стоит совершенно конкретная цель: уничтожить подозреваемого
физически или морально.
123

Несомненно, Путин не нуждается ни в оправданиях, ни в защите
от подобного рода обвинений. Парадокс, однако, в том, что точно
так же бонапартизм был меньше всего присущ… самому Бонапарту.
Им обоим власть была передана как поручение термидорианских
режимов.
«Власть лежала в грязи, — вспоминал Наполеон на острове
Святой Елены. — Я поднял её и привел Францию к славе».
Ситуация, когда власть лежит в грязи, несомненно, знакома
Путину не понаслышке.
Но вот вопрос: кто вручил власть Путину? Разумеется, формально это сделал президент Ельцин в своем знаменитом предновогоднем заявлении о добровольной отставке и о передаче высшей
власти в стране в руки Путина, на которого незадолго до этого были возложены обязанности премьер-министра.
Калейдоскопичность событий на самой верхушке российской
исполнительной власти, их алогичность и непредсказуемость хоть и
соответствовали образу самодура, прочно закрепившемуся за Ельциным, безусловно, свидетельствовали о глубочайшем кризисе
термидорианской власти, о поисках той самой «шпаги», или «сильной руки», способной удержать страну от окончательного погружения в гибельный хаос сродни тому, о котором писал в своё время
Констан. За Ельциным — шлейф таких деяний как разрушение Советского Союза в 91-м, государственный переворот и расстрел парламента в 93-м, уничтожение экономики и, как следствие, нищета
миллионов россиян, наконец — многолетняя чеченская бойня.
Что и говорить, итог политической жизни высокопоставленного номенклатурщика, бывшего секретаря Свердловского обкома,
Московского горкома и кандидата в члены политбюро ЦК КПСС
страшен, убийственно катастрофичен. Если всё «пустить на самотёк», то расставание с властью — добровольное ли или вынужденное — неминуемо грозит обернуться полным жизненным крахом не только для него лично, но и для всех, кто все эти годы был
с ним так или иначе связан.
124

В такой ситуации решение проблемы преемника уже становится
вопросом физического выживания, задачей необыкновенной сложности, хотя бы потому только, что человек, способный выполнить
эту миссию, обязан отвечать ряду чрезвычайно жёстких критериев.
Он должен быть беспредельно лоялен по отношению к Ельцину и гарантировать не только личную неприкосновенность самому
бывшему президенту, но и его присным, так называемой «семье».
Он должен быть последовательным продолжателем политических преобразований, закрепляющих итоги термидора, то есть
быть влиятельным членом всё той же номенклатурной корпоратократии.
Он должен суметь удержать Россию на краю пропасти и создать в стране стабильность — экономическую и политическую, а
для этого иметь прочные связи и опору не просто в «силовых
структурах», ослабевших и дискредитированных, а прежде всего — в
спецслужбах, за годы термидора, скорее, окрепших.
Наконец, для того, чтобы всё это суметь сделать, он должен
быть полным антиподом самого Ельцина.
Конечно, этот набор необходимых качеств слишком схематичен
и дан в самой общей форме. Каждый из приведённых критериев
можно сколь угодно подробно детализировать, да и сами критерии
можно дополнить. Однако и приведённых достаточно, чтобы
представить себе, какой сложности селекцию предстояло осуществить первому российскому президенту. Причём, в условиях всё
обостряющегося цейтнота и без права на ошибку. Это ему-то! Человеку, который и в лучшие свои времена не блистал ни интеллектом, ни государственной мудростью. А каково было решать этот
ребус тяжело больному, едва ли способному адекватно осознавать
страшные реалии тогдашней России Ельцину?
Причем выбор его пал не на проверенного и потому безоговорочно преданного «верного соратника» из собственной кадровой
обоймы, а на мало кому известного офицера КГБ невысокого звания и заурядного послужного списка, вершиной карьеры которого
125

до той поры была должность начальника контрольно-ревизионного
управления президентской администрации и шефа ФСБ, и которого
Ельцин в жизни, может, пару раз и в глаза-то видел.
Представляю картину: очнувшийся после очередного недомогания президент зовёт поутру своего помощника и молвит: «А нука, позовите этого молодого, умного, спортивного, симпатичного и
такого надёжного парня из какого-то там управления. Я из него,
понимашь, решил сделать президента».
Как говорил проницательный красноармеец Сухов: «Это навряя-я-д ли…»
Но если не Ельцин, то кто же подбирал преемника? Ответ сам
напрашивается: все та же термидорианская номенклатура, точнее,
спецслужбы. Их собственная лояльность по отношению к Ельцину
мне кажется сомнительной. Он был их проектом, и этим всё сказано. Каждый проект имеет своё начало и в любой момент по воле
«проектантов» может быть свёрнут. У меня нет никаких сомнений,
что как только замеры общественных настроений стали устойчиво
фиксировать степень поддержки Ельцина на уровне двух процентов, а именно таков был рейтинг президента в 1999 году, «ему было
сделано предложение, от которого он не смог отказаться».
То, что Путин — проект спецслужб, догадываются многие. При
этом многие же априори подразумевают — спецслужб российских
и действующих в российских же интересах. Между тем, это — не
факт. Достаточно вспомнить о зарубежной корпоратократии с её
верными ЭУ — сынами спецслужб и разведок — могучую силу,
способную, как свидетельствует Перкинс, «уничтожить любое государство, любое общество, стоящее против их интересов».
К сожалению, вся беда в том, что, как уже выше отмечалось,
тайное сотрудничество спецслужб разных стран плохо не само по
себе. Иногда — как, например, в борьбе с терроризмом, без него
просто не обойтись. Однако если речь идёт о власти, то оно полностью обессмысливает демократию, как народное волеизъявление, делая её заложницей манипуляции общественным сознанием.
126

В этих заметках я также исхожу из того, что Путин — не выдвиженец ЦРУ. Поступаю так не потому, что верю его патриотической риторике и уж тем более не из-за «презумпции невиновности»: полагаю, что для профессионалов спецслужб — а Путин, без
сомнения, входит в их число — и то, и другое — «сапоги всмятку», бессмысленная абстракция. Причина в том, что заметки эти о
нашей жизни — прошлой, настоящей, а возможно, и о будущей.
Вариант, альтернативный патриотическому, для меня означает, что
Россия, а значит, и все мы — те, кто в ней живет, уже списаны со
счетов, только ещё об этом не догадываемся. А в этом случае всякие разговоры о жизни — прошлой ли, настоящей или будущей —
просто лишены смысла.
Не думаю, что избрание президентом Дмитрия Медведева радикально меняет нарисованную картину. В этой упряжке, которая
по рытвинам и колдобинам экономического кризиса тащит российскую телегу, легко углядеть, какой конь — коренной, а какой —
пристяжной. И крайне маловероятно, что они в ходе этой скачки
поменяются ролями. Операция «Преемник-2008» лишь подчёркивает изобретательность российского Бонапарта и его уверенность
в своих властных возможностях.
Однако парадокс в том, что дело вовсе не в самом Путине. Плох
он или хорош — не столь важно. Путин — это функция. Функция
проекта номенклатурной элиты, которая, в свою очередь, не может
выйти за рамки объективно-исторической функции Бонапарта: защиты интересов посттермидорианской национальной буржуазии с
опорой на силовые структуры государства. (И эту функцию он, очевидно, за собой сохранил, даже формально передав бразды правления своему преемнику). Степень свободы, предоставленная Историей Путину, может быть реализована лишь в рамках довольно
узкого коридора, предопределённого этой функцией.
Так было не только во Франции при Наполеоне I. Так было во
все времена во всех странах, переживших социальную революцию
и пришедший ей на смену термидор. И, думаю, нет оснований по127

лагать, что История сделает для России исключение. Именно в
этой функции сосредоточены жизненные интересы посттермидорианской буржуазии — класса или, если кому претит марксистская терминология, — страты общества, которая в России пока находится в зародышевом состоянии. Поразительно, но после
полутора десятков лет реформ, которые объявлялись и прославлялись как «рыночные», сама основа рынка, его первоочередной
субъект — класс предпринимателей в России так и не укоренился.
Наш частный сектор экономики возник за счёт отчуждения номенклатурой у государства, прежде всего, сырьевых отраслей —
нефтяной, газовой, алмазодобывающей, алюминиевой, и т.п. А потому сразу без прохождения первоначальных стадий развития капитализма предстал перед россиянами в образе гигантских корпораций. А те вовсе и не нуждаются в мелких и средних собственниках.
Вот и получается, капитализм вроде бы есть, а буржуазии, благодаря и ради которой он существует, как не было, так и нет.
Более того, номенклатурная корпоратократия, объединившая
всех наших олигархов, изначально и глубоко враждебна буржуазии по определению. Ведь она, как утверждает Перкинс, вбирает в
себя крупнейшие, включая даже международные, корпорации,
банки и государственные структуры. В российских же условиях
при явной слабости всех без исключения институтов государственной власти за исключением спецслужб, именно им, очевидно,
и была отведена «честь» представлять госструктуры и в корпоратократической триаде, и в складывающемся на наших глазах корпоратократическом общественном строе, далеко не дружественном мелкому и среднему бизнесу, который на капиталистическом
Западе и составляет средний класс — естественную опору демократии. Его отсутствие в России вынуждает любую власть искать
опору вне общественных институтов.
Впрочем, выдвиженцу спецслужб Путину долго искать опору
для создаваемого им режима не пришлось. И очень скоро все коридоры и закоулки российской власти — и исполнительной, и за128

конодательной, и судебной — оказались буквально забиты его
коллегами и сослуживцами. Они же заняли ключевые позиции в
госкорпорациях, в крупнейших концернах и финансовых структурах. Более того, принадлежность к спецслужбам стала пропуском
к большой карьере и… большим деньгам.
Однако не стоит тешить себя иллюзиями, что могло быть подругому. То, что вся политическая, экономическая и идеологическая реальность сегодняшней России контролируется спецслужбами — вполне очевидно и столь же неизбежно. Точно так же безальтернативной для Наполеона была опора на армию.

***
Эти заметки я начал писать десять лет назад. И «по мере готовности», естественно, пытался публиковать фрагменты. Но ни левые,
ни правые, ни центристские, как они себя позиционировали, газеты и журналы, вроде бы уже неподцензурные и вполне свободные,
принимая очередной «кусок» к рассмотрению, с печатанием не
торопились.
Редакторы брали рукопись, радушно улыбались, обещали «обмозговать», отнестись «внимательно и бережно» и… ни гу-гу. На мои
вопросы, «как там насчёт публикации», озадаченно чесали затылки,
мялись: мол, «формат» не очень подходит, да и объем великоват.
— Сокращу, — с готовностью соглашался я.
— Да тут у тебя, старик, ленинский план коллективизации неверно отражён.
— Но речь-то не о коллективизации, — оправдывался я, — а о
Бонапарте.
— Да-да, понятно, но мы тут посоветовались… Всё-таки с коллективизацией «закавыка» получается…
И очи долу, и руки в развод: «ну, никак нельзя…»
Другие одобрительно похваливали:
129

— Да уж, ты замахнулся, ты, брат, хватил… Но Сталина-то куда деть?
— А зачем его куда-то девать, он же — часть нашей истории,
как бы кто к нему не относился,– горячился я.
— Да, но то была ошибка истории…
— Пусть ошибка, но уж если ничего нельзя изменить, то надо
хотя бы объяснить и понять эту ошибку.
— Как говорят французы, понять — значит простить, (дальше
с металлом в голосе), — а на это мы никогда не пойдем!
Третьи вовсе исчезали, очевидно, поручив секретаршам «не соединять».
И вдруг — удача. Один журнал историко-философского направления согласился опубликовать большой фрагмент статьи под заголовком «Второе пришествие Бонапарта» и подзаголовком: «Грозит
ли России авторитарный режим?» c сопроводительной статьей одного видного и модного политолога, — очевидно, чтобы, на всякий
случай, подстраховаться и придать публикации вид журналистской
полемики. Обрадовавшись, я согласился, с искренней к коллегам
благодарностью, которую храню и по сию пору.
В августе 1998 года журнал с полемической «двустволкой»
увидел свет. К моему удивлению, мой оппонент был ко мне снисходителен. Он не стал меня «топтать» ни за неправильные оценки
ленинского плана коллективизации, ни за попытку осмыслить
роль Сталина. Он просто написал, что статья моя безнадёжно опоздала и устарела, потому что История уже дала ответы на все вопросы о дальнейшем пути России. Этот путь, утверждал мой оппонент, открыт последовательным и неустанным демократическим
преобразованиям, которые призваны привести Россию туда, куда
надо, — в цивилизованное общество процветающих демократических государств. Его статья так и называлась: «Не надо бояться
нового Бонапарта».
Сегодня, когда я читаю его статьи по поводу установившегося в
России авторитарного режима, мне становится грустно-забавно. По130

тому что я его понимаю: он почти прав. «Почти» — только из-за того,
что он, по привычке, все валит на рецидивы «сталинщины». И всетаки прав, так как авторитарные тенденции в стиле а-ля Бонапарт в
политике и стиле нынешнего президента достаточно очевидны.
И никого уже не удивит сюжет новостного телерепортажа, в котором Путин, давая кому-то из министров очередное поручение по
незамедлительному улучшению жизни народа, требующего дополнительного законодательного обеспечения, в конце разговора,
как бы между прочим, уточняет: «Это должно быть сделано быстро. Договоритесь там поскорее с Государственной Думой!» Любому лидеру любой демократической страны эта реплика наверняка стоила бы если не отставки, то скандала: как-никак команды
«по-быстрому договориться с парламентом», публично, перед телекамерой, там отдаются исключительно в сатирических комедиях. У нас же это принято считать признаком волевой решимости и
высшим проявлением служебного рвения в заботах о народе.
Но именно так поступал Бонапарт даже во времена, когда он
еще и не примерял на себя императорскую мантию. Он терпел демократические институты, рожденные революцией и приспособленные затем к реалиям термидора, однако в глубине души, по
собственному признанию, презирал их, считая, что судьбу страны
нельзя доверять «адвокатишкам». У нас, в России, творцы термидора доверяли только себе: еще не рассеялся запах гари над сожжённым в 1993 году Верховным Советом, как нынешний Основной закон был одобрен на референдуме чуть более чем половиной
избирателей и принят. Его авторы и адепты гордятся тем, что, наконец-то, впервые в истории в России появилась Конституция, которая при всех своих недостатках, к коим относят, как правило,
лишь один изъян — «она делалась под Ельцина» — имеет непреходящее значение, так как её статьи носят характер «прямого действия». Тут возразить нечего. Действительно, прямого. Прямого,
как дышло, которое, в соответствии с народной пословицей, «куда
повернёшь — туда и вышло».
131

За какие-то десять с небольшим лет Совет Федерации Федерального Собрания — одна из палат парламента России, прошла этапы:
прямого избрания своих членов, представительства в ней глав регионов и законодательных собраний субъектов федерации и, наконец,
превратилась в нечто невообразимое — сборище назначенцев — всякого рода номенклатурных «отставников» без видимого и ощутимого
политического влияния, но громко именуемых «сенаторами».
Та же Конституция «прямого действия» умудрилась вместить в
свои рамки как всеобщую выборность глав субъектов федерации,
причём, как провозглашалось, на строго альтернативной основе,
так и их прямое назначение президентом, правда, с согласия местных законодательных органов. Сегодня, вроде, сами эти органы
созрели для того, что уже им позволено «выдвигать».
«Прямое действие» Конституции вполне позволяет указать любому конституционному органу «его место». Нашлась у президентского завхоза пара зданий в Санкт-Петербурге: вроде и в аренду
сдавать жалко — непременно изгадят, а приватизировать — так
стрельбы не оберешься, и возникает идея облагодетельствовать ими
Конституционный суд. Ну, а суду нашему собраться — только подпоясаться: «дан приказ ему на Запад», и прощай, столица!
Да с такой-то эластичной Конституцией, неизменно на любой
каприз подтверждающей свою «жизнеспособность», любой, даже
самых твердых вегетарианских правил «национальный лидер» неизбежно оскоромится авторитаризмом. Тем более что в качестве
доказательства своей верности демократии и Основному закону он
в любой момент может вынуть из рукава козырного туза и провозгласить, честно и прямо глядя в объективы телекамер: «Наша демократическая Конституция настолько хороша, что не нуждается
ни в каких изменениях». Вот, разве что, срок президентских полномочий можно увеличить… И увеличили!
Однако авторитаризм российского Бонапарта связан, конечно,
не только и не столько с доставшимся ему термидорианским наследством, сколько с собственной функцией.
132

Лучшей иллюстрацией того, что Путин это вполне осознаёт,
является, пожалуй, тщательно выстроенная им «вертикаль власти». Давайте, любопытства ради, сравним её с «Конституцией
VIII года республики» — так официально называлось выработанное под руководством и при непосредственном участии самого
Наполеона, в ту пору первого консула, государственное устройство Франции. Вот как описывает его замечательный русский историк, академик Тарле: «Вся полнота власти сосредотачивалась в
руках первого консула. (…) Первый консул назначает сенат из
восьмидесяти членов. Он же назначает своей властью всех гражданских и военных должностных лиц, начиная с министров, и все
они ответственны исключительно перед ним. Учреждаются еще
два установления, которые должны изображать собою законодательную власть: это 1) Трибунат и 2) Законодательный корпус.
Члены того и другого учреждения назначались сенатом (то есть,
другими словами, также первым консулом) по собственному усмотрению из нескольких тысяч кандидатов, которых в результате
сложнейшей процедуры «избирали» избиратели. Ясно, что, если
бы даже из нескольких тысяч кандидатов, намеченных населением, всего 400 человек оказались на стороне правительства, то
именно эти 400 человек и были бы отобраны для замещения вакансий в Трибунате и Законодательном корпусе. Даже и речи о
возможности самостоятельного поведения таких людей и быть не
могло при этих условиях отбора. Но и этого мало. Кроме этих учреждений был создан ещё Государственный совет, всецело и непосредственно назначаемый правительством первого консула.
Законодательная машина должна была действовать так: правительство вносит законопроект в Государственный совет, который
его обрабатывает и вносит в Трибунат. Трибунат имеет право высказываться в речах по поводу этого законопроекта, но не имеет
права выносить никаких решений. Поговорив о законопроекте,
Трибунат этим и выполняет свою функцию и передаёт законопроект в Законодательный корпус, который, напротив, не имеет права
133

обсуждать этот законопроект, не имеет права говорить о нем, но
зато имеет право постановлять решения, после чего законопроект,
утверждённый первым консулом, и становится законом. Эта нарочито нелепая «законодательная» машина была, конечно, во всё
царствование Наполеона безгласной исполнительницей его велений. Впрочем, впоследствии (1807 г.) он и вообще уничтожил
Трибунат за полной ненадобностью. (…) Итак, вся полнота реальной законодательной власти всецело сосредотачивалась, так же,
как и полнота исполнительной власти, в руках Бонапарта».4
Скажите на милость, вам подобное государственное устройство ничего не напоминает? Подумав, вы найдёте в нём много до
боли знакомого. Назначаемые президентом губернаторы и военные чины… Государственный совет, состоящий из тех же назначенных губернаторов… Молчаливый Совет Федерации, члены которого — те же назначенцы…
Мне возразят: «А Государственная дума? Там же законодательные страсти до мордобоя доходят. Сами видели. По телевизору».
Признаюсь: по части мордобоя мне возразить нечего. И вправду,
доходят. Только к законодательству эти страсти не имеют ни малейшего отношения. Этот цирк — как раз для телевидения. Мне
более десяти лет довелось проработать в пресс-службе палаты и
могу засвидетельствовать под присягой: даже важнейшие, или, как
сейчас модно говорить, судьбоносные законопроекты принимались практически без обсуждения.
А что вы хотите, если сам председатель Государственной Думы
Грызлов с милой детской непосредственностью, хотя и с отеческой
строгостью в голосе, заявил однажды прямо в объективы телекамер: «Государственная Дума — не место для дискуссий». И это —
не случайный «ляп», не обмолвка: в недопущении полемики, дискуссий, делового обсуждения законопроектов, поступающих в палату из правительства, а уж тем более от президента — его, Грыз-

————–
4

Тарле Е. Избранные сочинения. Ростов-на-Дону: Феникс, 1994. С. 93–94.
134

лова, чуть ли не главная задача. Делается это на удивление примитивно и однообразно. Как только на пленарное заседание палаты
выносится законопроект из упомянутой «обоймы», по которому у
депутатов из оппозиции могут возникнуть сомнения или, не дай
Бог, возражения, то тут же кто-либо из фракции «Единая Россия»,
имеющей в палате квалифицированное большинство, и лидером
которой состоит тот же Грызлов, предлагает «прекратить обсуждение». Грызлов как председательствующий «ловит подачу» и с
готовностью ставит предложение на голосование, после чего думское большинство «Единой России» дружно принимает решение:
«прекратить», а затем так же дружно голосует за одобрение законопроекта.
Так Госдума принимает законы, которые нужны исполнительной власти, и принимает наверняка, без осечек.
Ну и чем, в таком случае, она отличается от безгласного наполеоновского Законодательного корпуса? И чем отличаются, в принципе, государственные устройства Франции времен императора Бонапарта и России времен президента и премьер-министра Путина?
Сегодня перед тандемом Медведев — Путин в полный рост во
всей своей грозной и требовательной неотвратимости стоит та же
задача, что и перед Бонапартом 200 лет назад: создание благоприятных предпосылок для хозяйственной жизни — всего, что укрепит жизнеспособность только что народившегося капитализма,
включая, естественно, обеспечение надёжных внешнеполитических условий. Попытки уклониться от её решения неизбежно будут иметь не менее гибельные для страны последствия, как и возможные ошибки в ходе её выполнения.

135

Глава X
«Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я ЗНАЮ»

В авторитаризме российского Бонапарта — Путина, скорее всего,
нет ничего личного, субъективного, хотя, естественно, человек,
большую часть жизни связанный со спецслужбами, вполне способен воспринять субординационные, чисто служебные качества,
выпестованные годами работы в замкнутой корпоративной среде с
присущими ей жёсткими рамками поведения и строго регламентированными правилами исполнения обязанностей, как атрибуты
авторитаризма. Однако суть не в этом, а в том, что авторитаризм
имманентно присущ функции Бонапарта. Объективно он — неотъемлемая её составляющая.
Нельзя забывать и о ещё одном важнейшем факторе, усиливающем авторитарный характер нынешней российской власти, практически исключающий даже малейшую возможность минимального
общественного контроля над её деятельностью. Речь идет о «родовом
грехе» самого её возникновения: системы тайных сговоров и секретных договоренностей, заключённых в совсем ещё недавнем термидорианском прошлом. Ведь если исходить из того, что номенклатурный термидор, завершившийся обманным отчуждением государственной собственности, и разделом Советского Союза, совершённым
с той же целью, были совершены спецслужбами по совместному с
международным разведывательным сообществом сценарию и под
его же неукоснительным контролем, то логично предположить, что и
сегодня эта система «связей и консультаций» продолжает действовать. Насколько жёстко и эффективно — другой вопрос.
При этом ситуация радикальным образом изменилась. Номенклатура, включая её «национальные филиалы» в бывших союзных
136

республиках, получила то, что хотела: не потеряв власти, она стала владелицей огромной собственности и богатейших ресурсов
шестой части мировой суши.
Первое время российская буржуазия — существо инкубаторское, не обладавшее ни навыками, ни внутренними силами, позволяющими выжить в новой и не слишком дружественной среде —
жизненно нуждалась в поддержке и опеке со стороны негласных
«партнеров» как в собственной стране, так и за рубежом. Те, в
свою очередь, были заинтересованы в её укоренении и укреплении, хотя, понятно, по вполне шкурным соображениям. Этот патронаж не был благотворительностью. Расчёт очевиден: поддерживать — значит влиять, а влияние при необходимости можно
обратить в контроль. И это неплохо, хоть и топорно, получалось
при Ельцине.
С приходом Путина, как можно догадаться, согласованного номенклатурой с «опекунами», положение изменилось. «Новые русские» вошли во вкус, начали осваиваться в жизни по сменившимся правилам и меркам, завязали и расширили собственные
политические контакты и деловые связи, ощутили власть и силу
собственного влияния на ход событий в стране и мире. Экономический хаос и связанное с ним социальное предгрозье ельцинского правления были преодолены.
Поэтому Путин и стал «президентом надежды» всех россиян —
и ограбленных и обнищавших, и ограбивших и сказочно разбогатевших. Первые же его политические действия показали, что он
уходит из-под опеки и международного разведсообщества, и американской корпоратократии с её сонмом экономических убийц.
Разумеется, до полной самостоятельности дело ещё не дошло: поводок, на котором держат спецслужбы, — даже если они свои —
не легко оборвать. Да я и не думаю, что Путин когда-либо пойдёт
на это: в конце концов, спецслужбы и сегодня для него — самая
надежная опора. Они по-прежнему — важнейший и самый влиятельный в России инструмент манипуляции общественным созна137

нием, а значит, и контроля над ним. Они — кадровая среда, в которой, преимущественно, он рекрутирует кандидатов на высшие
ступени власти. Без спецслужб ему не обойтись в случае осложнений внешнеполитической ситуации: канал «доверительной связи», налаженный когда-то, не закрыт.
Примечательно, что исполнение функции Бонапарта началось
для Путина именно с того момента, когда он, придя к власти, приступил к наведению жесткого контроля над отечественными средствами массовой информации. Во времена ельцинского термидора
на этом поле хозяйничала делившая власть и собственность номенклатура в лице олигархов и полукриминальных или вовсе
криминальных структур. Свободы слова в этом сознательно насаждаемом хаосе было не больше, чем на бандитской «разборке».
Стоило порядочному журналисту «вякнуть, не подумавши», как он
тут же в лучшем случае выбрасывался на улицу с «волчьим билетом», в худшем — вспомните Листьева, руководителя одного из ведущих телеканалов, которого просто застрелили: кто и за что — по
сей день неизвестно, хотя в том, что преступление будет раскрыто,
публично клялся сам президент Ельцин. И вдруг на этой захламлённой и замусоренной поляне, где царила «джинса» (оплаченные
пиаровские материалы) и политическая «заказуха», расцвел дивный
экзотический цветок — «Независимое телевидение» (НТВ).
Его хозяин, один из олигархов по имени Гусинский, возглавил
газетно-журнально-радио-телевизионный холдинг «Медиа-Мост».
Телекомпания «НТВ» с семейством «НТВ плюс» была, бесспорно,
самым крупным и драгоценным бриллиантом в его медиа-короне.
Они и поныне существуют, хотя вот уже много лет не имеют к отцу-основателю никакого отношения. История отлучения Гусинского от его любимого детища уже изрядно подзабылась. Однако о
ней стоит вспомнить: уж больно она характерна и показательна
для темы этих заметок. Правда, история эта, и тогда-то донельзя
запутанная и преподнесенная обществу как «спор хозяйствующих
субъектов», порядком поистлела и потеряла свои эмоционально138

насыщенные краски, однако по сей день поминается, превратившись в легенду противостояния «свободных, но честных» журналистов и власти. А если поконкретнее? Что было на самом деле?
Ко времени президентства Путина НТВ вещало в России уже
несколько лет, превратившись в один из полноценных федеральных телеканалов. То, что телевидение — штука чрезвычайно затратная, общеизвестно. То, что частное (негосударственное) телевидение
с полным набором присущей большим каналам атрибутики от новостных программ до закупки прав на трансляцию крупнейших
спортивных соревнований — задача в России неподъемная, известно уже не каждому. Мало кто задумывается над, казалось бы,
очевидным: одно дело — содержание частной телекомпании, которая круглые сутки «гоняет» по кабелю дешёвые «мыльные оперы» и рекламу, и совсем другое — расходы частной же всероссийской, с соответствующим охватом территории зоны вещания,
телекомпании, располагающей не только собственным технологическим комплексом, но и системой трансляции сигнала через собственные спутники, собственной корреспондентской сетью и т.д.
В первом случае расходы, в сущности, копеечные, аудитория —
мизерная, прибыль — почти гарантированная, хотя опять же — не
Бог весть какая. Во втором — гарантированы только расходы,
причем огромные, сотнимиллионные. А доходы? Они тоже есть.
Но, в основном, не в денежном выражении. Они — в политическом, экономическом и других формах влияния, которые когданибудь, может, и конвертируются в финансовые потоки, а, может,
и нет. С самого своего рождения и стремительного взлета НТВ
была телекомпанией именно такого типа.
Возникает по-русски сакраментальный вопрос: откуда деньги?
Скажем, с «Первым» или каналом «Россия» — всё ясно: их худобедно содержит государство, то есть налогоплательщики. Более
или менее понятна ситуация и на «третьей кнопке» — канале ТВЦ —
он и поменьше, а значит, «и труба пониже, и дым пожиже» — его
оплачивают на паях правительства Москвы и Московской области,
139

то есть опять же налогоплательщики. Даже сравнительно «дешёвый» РЕН-ТВ до последнего времени тянуло на себе государственное РАО «ЕЭС».
А НТВ? Статьи бюджета любой телекомпании — тайна за семью печатями, хранимая тщательнее любых военных секретов.
Но всё же стало официально известно, что тридцать процентов
акций «Медиа-Моста» принадлежало «Газпрому», то есть опять же
государственному промышленному гиганту. Остальное в силу секретности придётся прикидывать самим. Учтем доходы от рекламы.
Они, конечно, были, и немалые. Однако их не более двадцати процентов бюджета. Беру эту цифру, исходя из того, что именно такова
доля рекламы в бюджете одного из ведущих германских телеканалов — ZDF. Не думаю, что «рекламоемкость» НТВ могла к 2000-му
году, когда вокруг нее и развернулись события, быть больше.
Где взяли остальные пятьдесят процентов? Кроме «Газпрома»,
крупных российских инвесторов — ни государственных, ни частных — у НТВ не было. Мелкие — финансовой погоды делать не
могли. Да и не в том состоянии была отечественная экономика,
чтобы полуживые, а точнее — полумёртвые российские предприятия стали бы швырять деньги на ветер, скупая акции хоть и почтенной, но бесприбыльной телекомпании.
Может быть, зарубежные бизнесмены «вложились» в запуски с
мыса Канаверал во Флориде американских ракет, выводивших на
орбиту вещательные спутники НТВ, о чём с гордостью сообщалось Гусинским в российской прессе? Но нет, о миллионах долларов, вложенных иностранными инвесторами в его проекты, ничего не известно.
Следуя избранному принципу доказательства «от противного»,
остаётся рассмотреть лишь один-единственный оставшийся вариант: истинным содержателем НТВ был-таки зарубежный, но не
частный, а государственный источник.
Он поддаётся вычислению даже без оперативных сводок ФСБ.
Скорее всего, это — Информационное агентство Соединенных Шта140

тов (USIA), вполне официальное государственное ведомство. Именно на его финансовом попечении находится «Радио Свобода», и сегодня вещающее, как оно объявляет, на всей территории России.
И вот ведь какое совпадение! Когда в том же 2000-м году, в самый разгар скандального отстранения Гусинского от руля НТВ, сенатская комиссия конгресса США рассматривала вопрос о свободе
слова в России, на слушания в Вашингтон прибыли (были вызваны?) генеральный директор НТВ Малашенко и… корреспондент
«Радио Свобода» Бабицкий (о нём ещё пойдет речь ниже).
В российской прессе об этом факте едва упоминалось. Однако
мог ли Путин этого не знать? Ответ очевиден: исключено!
Мог ли он допустить, чтобы в стране, доверившей ему высший
государственный пост, у него под боком, в Москве, работала мощная
информационно-пропагандистская телемашина другого государства?
Ответ не очевиден. Ведь терпел же Ельцин. Однако если исходить из
функции Бонапарта, то — нет, не мог. Несмотря на то, что подобная
форма идеологического контроля наверняка была в своё время согласована истинными хозяевами НТВ с его предшественником.
Наполеон, утверждавший, что одна газета может быть опаснее ста
тысяч штыков, во время военных походов в перерывах между битвами сам, своей рукой писал воззвания к армии, прокламации для местного населения и депеши для французских газет. Он понимал и силу слова, обращенного к массам, и жизненную важность монополии
на информацию. Наполеон был, пожалуй, первым в истории главой
государства, поставившим информацию на службу своей власти.
Недаром при отступлении из Москвы, когда была полностью уничтожена полумиллионная «Великая армия», в Париж приходили исключительно победные реляции. Можно ли от российского Бонапарта ожидать, чтобы он в век тотальной информатизации отдал это
дело на откуп лицам, исполнявшим зарубежный заказ?
По сути, у Путина оставался лишь один выход — не потеряв
лица, дать понять другой стороне, чтобы не зарывалась: «Теперь я
знаю, что ты знаешь, что я знаю».
141

Однако только на этом основании считать тогдашнего российского президента фигурой полностью независимой было бы, скорее всего, преждевременно. Об этом опять же свидетельствуют
события на медийном поле.
Осенью 2005 года одна из американских телекомпаний передала в эфир интервью корреспондента «Радио Свобода», того самого
Бабицкого, с самым одиозным лидером чеченских террористов
Басаевым. Разразился международный скандал. МИД России выступил с заявлением о том, что телекомпания лишается права на
пролонгацию аккредитации своих собственных корреспондентов в
Москве, хотя они-то уж точно были ни при чём: авторы и, главное,
организаторы интервью — не они, а сотрудник совсем другого
СМИ — Бабицкий из «Радио «Свобода», и не они решали, давать
ли материал в эфир. Тем не менее, «публичная порка», хоть и пороли, как часто водится в России, «вместо лошади оглоблю», состоялась, и инцидент посчитали исчерпанным.
Однако остались вопросы. Дело даже не в содержании интервью и не в самом факте его появления в программах американского телеканала, хотя это прямо противоречит принципам борьбы с
терроризмом. Сотрудник государственного ведомства США Бабицкий где-то в горах Кавказа встречается с Басаевым, человеком,
за которым вот уже десяток лет охотятся все спецслужбы России.
О чем это говорит? Бабицкий — такой ловкий, или наши «спецы» —
такие раззявы? Конечно, можно предположить и то, и другое.
Но возможно и третье: не очень-то старательно и ловили по причине, о которой можно сколько угодно гадать, но которая доподлинно известна и в Москве, и в Вашингтоне. Вот Путину и дали
понять: «Теперь я знаю, что ты знаешь, что я знаю».
В чём смысл обмена подобными посланиями? Не проще ли
было объясниться напрямую? В первом случае заявить: так, мол, и
так — уберите вашу телекомпанию из российского эфира, потому
что она, вмешиваясь в наши внутренние дела, путает нам все карты и тем самым не способствует стабилизации обстановки в стра142

не, приведя в пример случай, когда звёздный журналист НТВ,
а заодно и его начальник Киселёв во время кампании по выборам
президента России в 1996 году вышел ночью в прямой эфир и
объявил ни много, ни мало как о попытке государственного переворота в России только на том основании, что в здании правительства была обнаружена «коробка из-под ксерокса» с сотнями тысяч
долларов, и кого-то из ельцинской команды по этому поводу взяли
под стражу.
Но в таком случае в российском обществе неизбежно возникли
бы резонные вопросы о правовом статусе НТВ, об источниках его
финансового процветания, о том, кто использует его медийные, а
значит, и политические ресурсы и на каком основании? И ниточка
размотавшегося клубка привела бы прямёхонько к тем событиям,
когда спецслужбы Советского Союза и США крепили своё сотрудничество при безусловном американском контроле. «Доверяй,
но проверяй!» — президент США Рейган не зря любил в те годы
повторять эту русскую присказку.
Из той же оперы, кстати, и закон, регламентирующий деятельность неправительственных организаций. Его цель — лишить их
влияния и контроля со стороны зарубежных политических сил,
что вовсе не просто и чревато уже в недалеком будущем чередой
скандалов, взаимных обвинений и разбирательствами в разного
рода международных инстанциях. Однако Путин пошел на это.
Потому что быть постоянно подконтрольным, чувствовать путы
на руках — несовместимо с функцией Бонапарта.
А то, что Путин, сегодня по крайней мере, не вполне свободен
в принимаемых решениях, как раз и подтверждает история с корреспондентом «Радио Свобода» Бабицким, которому так доверял
по-волчьи недоверчивый Басаев. Со своим интервью Бабицкий,
как и Киселёв, выступил как провокатор. Однако, что не положено
Юпитеру, вполне дозволено быку: инцидент оказался исчерпанным мидовской нотой протеста. Хотя терроризм в исполнении Басаева и ему подобных представляет явную угрозу для России, Ба143

бицкий, как ни в чем не бывало, ведёт передачи из московской
студии «Радио Свобода», которое, впрочем, на мой взгляд, даст
сто очков форы по уровню профессиональной журналистики подавляющему большинству отечественных радиостанций, как будто нарочно низведённых до дебильного ди-джейства.
Это делает честь кадровой работе USIA, но не прибавляет авторитета российской власти. Должно быть, вся эта ситуация унизительна для российского Бонапарта. И, скорее всего, он этого унижения не простит. Но дело-то, конечно, не только в душевной
травме Путина, а в том, что зарубежный заботливый прессинг начинает тяготить российскую номенклатурную буржуазию. Тяготить не только в морально-психологическом смысле, а, прежде
всего — экономическом, да и в уголовном тоже. Уроки, преподанные арестами и отсидками в зарубежных застенках ельцинского
завхоза Бородина, бывшего министра Адамова и бывшего же украинского премьера Лазаренко, судя по всему, произвели на неё
сильное впечатление, и необходимые выводы были сделаны.

144

Глава XI
ПРЕЗИДЕНТ РОССИИ
ИЛИ ПРЕЗИДЕНТ РОССИЯН?

Вопрос, вынесенный в заголовок — не игра в слова. Разницу великолепно уловил Наполеон, который, собственноручно водрузив на
голову императорскую корону, провозгласил себя именно императором французов, а не Франции. Тем самым он дал понять всем и, в
первую очередь, своим подданным, что, прежде всего, он признает
себя национальным лидером, а уже потом — хозяином территорий.
С самого начала своего правления Путин воспринимался в народе
именно как президент россиян. Это отношение к нему сложилось во
многом благодаря его самым первым политическим поступкам и заявленным намерениям: он начал «строить» олигархов и восстанавливать единство Российской Федерации, то есть покончил с термидорианским хаосом, грозившим при Ельцине распадом страны.
Подавляющее большинство народа одобрительно отнеслось к
репрессиям в отношении Гусинского и Березовского, как позже — и
Ходорковского. Можно, конечно, объяснять это отношением нищего «плебса» к процветающим и богатым. А можно предположить,
что люди выразили таким образом свое отношение к приватизации,
по их мнению — несправедливой, а значит — неправедной, когда
любое возмездие, постигшее прохиндеев-олигархов — Божья кара
и восстановление справедливости. На этом основании люди сделали вывод: если Путин «против них», значит, он «за нас».
И вывод этот не имеет с реальностью ничего общего. Потому
что, повторюсь, функция Бонапарта — защита интересов посттермидорианской буржуазии. А коль скоро в России буржуазия
заявляет о своих интересах, по крайней мере, пока в основном,
145

через наиболее крупных представителей — олигархов, то для российского Бонапарта не существует дилеммы, чьи интересы защищать: обедневшего населения или «новых русских».
Это, впрочем, не мешает власти держать и новоиспечённых
олигархов, и представителей старой номенклатуры «на коротком
поводке»: можно не сомневаться — в ФСБ есть досье на каждого.
И при необходимости найдутся очень веские аргументы, чтобы
каждый из них вел себя послушно. «Богатство в настоящее время —
это плод воровства или грабежа», — повторял Наполеон, не столько осуждая сам этот факт или сожалея о нем, сколько оправдывая
свои собственные действия в отношении французских «денежных
мешков», которых он без малейших угрызений совести «потрошил» в интересах государства, когда ему нужны были средства на
очередную войну, вновь их же обогащавшую.
Французский историк Кастело описывает, как Наполеон, вернувшись после аустерлицкой кампании в Париж, обнаружил, что
за время его отсутствия финансовые тузы из «Объединенных негоциантов» — нечто вроде ассоциации парижских банкиров — во
главе с миллионером Увраром путём сомнительных сделок и комбинаций «выкачали» из казны огромные средства. Император тут
же вызвал всех «негоциантов» вместе с Увраром во дворец и, не
церемонясь, приказал вернуть всё, наворованное за последнее
время. В ответ на попытки Уврара уговорить Наполеона повременить и согласиться на некие «комбинации», сулящие, по его
уверениям, немалые прибыли имперской казне, тот без всяких
обиняков заявил, что единственную комбинацию, которую он,
Наполеон, может предложить «Объединённым негоциантам» —
это немедленный арест и ожидание в тюрьме уголовного суда. Аргумент оказался неотразимым. На следующий день «бизнесмены»
внесли в казну 87 миллионов франков золотом без каких бы то ни
было возражений или хотя бы просьб уточнить взыскиваемую с
них сумму. «Я заставил дюжину мошенников вернуть награбленное», — вспоминал впоследствии Наполеон.
146

В те времена рыночные отношения в их нынешнем понимании,
точнее, в их нынешней интерпретации, только-только зарождались. Однако не напоминает ли рассказ историка сюжеты из наших будней? Вспомните события, разыгравшиеся в июне 2009 года в городке Пикалёво. Посвящённые им репортажи, обошедшие
все телеканалы России, приобрели звучание эпопеи, повествующей о спасении российским национальным лидером 20 тысяч жителей этого дотоле безвестного населённого пункта в Ленинградской области.
Тем, кто запамятовал, напомню, как было дело. Свой городской
статус Пикалёво приобрело ещё в советские времена, когда рядом
с деревней с одноимённым названием был построен промышленный комплекс, выпускавший исходный продукт для производства
алюминия. Всё трудоспособное население города почти поголовно
было занято на предприятиях этого самого комплекса.
В ходе осуществлённой в рамках рыночных реформ приватизации комплекс подвергся «реструктуризации», то есть, попросту
говоря, был поделён между тремя владельцами, одним из которых
оказался российский алюминиевый магнат Дерипаска. Однако то
ли доставшийся ему кусок пришёлся не ко двору, то ли спрос на
алюминий в кризисные времена упал настолько, что производимое в Пикалёво сырьё стало избыточным, только факт остаётся
фактом: Дерипаска решил перепрофилировать производство и
приспособить уже изрядно постаревшее оборудование для выпуска цемента в рамках созданной им компании «Базэл-цемент».
Это его решение самым роковым образом сказалось на судьбе
двух других предприятий, работа которых стала попросту никому
не нужной, так как выпускаемый ими полуфабрикат не находил и
не мог найти сбыта, поскольку предназначался исключительно для
выпуска алюминиевого сырья и к цементу его никак нельзя было
приспособить. Но и «Базэл-цементу» похвастаться было нечем.
Производство цемента в Пикалёво встало намертво, скорее всего
потому, что экономический кризис, поразивший российскую строи147

тельную индустрию, сделал пикалёвский цемент неконкурентоспособным, а значит, тоже никому не нужным.
Между хозяевами трёх предприятий началась вялотекущая свара, именуемая у нас «спором хозяйствующих субъектов». Она могла
бы длиться сколь угодно долго, пока всем её участникам не обрыдла бы до смерти, и они, опять же, как у нас водится, не продали бы
свои пикалёвские активы за бесценок или не обанкротили бы их.
Между тем с ноября 2008 года работникам прекратили выплату
зарплаты. А так как никакой другой работы в округе для них не
было, то всему городу пришлось положить зубы на полку. Ничего
удивительного, что атмосфера в Пикалёво накалилась до предела
и стала попахивать социальным взрывом.
Тут-то народу и явился Бонапарт в образе российского премьер-министра. В Пикалёво он приехал не один, а вызвал туда
всех участников «спора хозяйствующих субъектов». Встречу Путина с ними видела по телевидению вся страна. Гнев российского
Бонапарта был искренним и беспощадным: «Нарушен закон!». Затянувшийся «спор» премьер разрешил самым радикальным образом, потребовав от незадачливых «субъектов» восстановить «реструктурированный» ими промышленный комплекс: «Если им не
удастся договориться, комплекс всё равно будет восстановлен, но
уже без них».
На глазах у всей России Путин предложил Дерипаске тут же
подписать соответствующие бумаги, не позволив тому даже «заныкать» свою авторучку, которую олигарх, видимо, решил оставить себе на память о столь трогательной встрече.
Результаты её не замедлили сказаться. В тот же день в Пикалёво поступили деньги на зарплату рабочим. Причём, в размере,
превышающем требуемую сумму. (Видно, российские хозяева Пикалёва стали жертвой того же синдрома, что и парижские «объединённые негоцианты» перед гневом Наполеона 200 лет назад).
А ещё через день участники «спора хозяйствующих субъектов» —
кто бы мог подумать? — без проволочек пришли к согласию по
148

вопросу о восстановлении ими же ранее поделённого единого
промышленного комплекса.
На чьей стороне в этом конфликте были симпатии подавляющего большинства моих соотечественников, смотревших по телевизору акт «торжественной порки», — понятно. Однако даже их
единодушное одобрение действий российского Бонапарта не может служить исчерпывающим ответом на целый ряд весьма важных вопросов, порождённых пикалёвским действом.
Например: станет ли российская власть отныне, по прецеденту,
вмешиваться во все «споры хозяйствующих субъектов»? И, если
да, то что тогда в России будет называться частным предпринимательством? А, если вмешиваться будет, но не во все, то каковы будут критерии отбора?
Или: есть ли в России судебная ветвь власти? Ведь если, как
утверждает премьер, в Пикалёво был нарушен закон, то по российской Конституции слово — за прокуратурой, а премьерминистр, даже преисполненный самыми благими намерениями,
тут совершенно ни при чём. Между тем, в Пикалёво о прокуратуре
даже не упоминали, хотя угроза «обойтись без них» прозвучала
весьма недвусмысленно.
Наконец, вопрос, касающийся частности, которая, при ближайшем рассмотрении, может быть, таковой и не является. Я не
испытываю трепетного пиетета по отношению к Дерипаске, как и
к любому другому олигарху. Однако и злорадства по поводу его
публичного унижения у меня тоже нет. Есть чувство тревоги от
осознания того, что на наших глазах нам продемонстрировали, как
произвол пытаются искоренить произволом. У Наполеона это в
конечном итоге не получилось. У вас есть уверенность, что у российского Бонапарта получится?
Повторюсь: Наполеон ни в коем случае не ставил перед собой
задачи бороться с французскими уврарами и «объединёнными негоциантами». Более того, вся его политика была направлена на укрепление их позиций в конкурентной борьбе с Англией. Однако он
149

исходил из того, что успех в ней возможен только при условии
сильного государства.
Легко убедиться, что российский исполнитель функции Бонапарта — Путин следует той же логике. Все упования россиян,
считающих его своим защитником, на то, что Путин озаботится
«восстановлением социальной справедливости», абсолютно безосновательны. Все реформы, состоявшиеся в годы его правления —
Земельный и Трудовой кодексы, налоговое законодательство, закон «О монетизации льгот», пенсионная реформа, реформы ЖКХ,
здравоохранения, образования — все носят отчетливый антисоциальный характер и просто немыслимы в условиях подлинной демократии и всамделишного социального государства, коим провозгласила себя Россия в Конституции.
И все они одновременно — в интересах новой российской
буржуазии, для которой жизненно важен скорейший демонтаж
всех, а социальных в первую очередь, рудиментов якобинского периода нашей истории. Те из моих коллег-журналистов, кто негодует по поводу авторитаризма власти и при этом хочет, чтобы реформы проводились более быстрыми темпами, возможно, просто
не осознают, что их требования несовместимы: такие реформы попросту невозможны без авторитарного подавления несогласных.
Даже самое общее, поверхностное знакомство с российской
действительностью убеждает в бедственном положении населения
страны. Наверное, кого-то порадует, что в России сегодня проживает более 80 тысяч миллионеров. Однако среди самодеятельного
населения они составляют ничтожную долю, в то время как 30
процентов россиян живут за чертой бедности, и примерно еще
столько же недалеко за эту черту шагнуло.
По информации, прозвучавшей недавно в выпуске новостей
одного из российских телеканалов, в Германии на одного заключенного в тюрьму преступника государство тратит в день около
100 евро. Этот факт подавался не без восхищения: вот, мол, как в
цивилизованных странах заботятся о своих «зеках». При этом ав150

тору телерепортажа, видимо, не пришло в голову разительное сопоставление: ведь для очень многих в России эта сумма превышает месячную зарплату или пенсию (!). И ни высокие мировые цены на экспортируемую нефть, ни профицит государственного
бюджета, ни наращивание стабилизационного фонда, ни рост
ВВП не слишком улучшили положение подавляющего большинства трудового населения.
Три четверти регионов России находятся в депрессивном состоянии и едва сводят концы с концами исключительно за счёт финансовых трансфертов из госбюджета, которые, невесть на каком
основании, воспринимаются как благодеяние мудрой федеральной
власти. При этом та же мудрая власть скромно помалкивает о том,
что страна вот уже почти двадцать лет не может в экономическом
отношении превзойти свой собственный уровень промышленного
производства 1990 года: всё жалуются на «недостаток инвестиций в
реальный сектор экономики», регулярно и аккуратно переводя миллиарды долларов за рубеж. Невольно возникает подозрение, что это
и есть плата России за стабильно высокие мировые цены за поставляемое ею же на мировой рынок сырьё.
Что будет, если этой платы в условиях мирового кризиса и рухнувших цен окажется недостаточно? Для наших увраров — сырьевых олигархов, полагаю, мало что изменится: они-то и себя, и
своих детей обеспечили пожизненно. А вот для страны это может
означать экономический разгром и национальную катастрофу, то
есть Ватерлоо, которым в очередной раз закончится эпоха очередного Бонапарта.
Такой итог, конечно, не устраивает ни российского Бонапарта –
Путина, ни президента Медведева. Ради этого — и патриотическая риторика, и постоянные телевизионные проявления «заботы»
о нуждах неплатёжеспособной части общества, демонстрируемые
в наставлениях министрам. Ради этого же насаждается миф о тотальной коррумпированности поголовно всех российских чиновников: мол, это они виноваты в том, что благие намерения власти
151

никак не прольются на население золотым дождём выполненных
обещаний. Как будто эти чиновники, которые и составляют тщательно выстраиваемую властную «вертикаль», не подбирались и
назначались самой властью, а свалились к нам с неба.
Сам по себе факт засилья коррупции в России нелепо оспаривать. Однако коррупционные возможности чиновников далеко не
одинаковы. Главным образом, они сосредоточены в руках тех, на
кого возложены разрешительные или распределительные обязанности и права контроля. Среди многомиллионной армии российского служилого люда таковых относительно немного. Выявить
среди них коррупционеров — задача для власти вполне посильная.
Однако это означало бы внести сумятицу и недовольство в ряды
всё той же корпоратократической номенклатуры.
И дело здесь, скорее всего, не в общем «падении нравов», отсутствии совести и прочих моральных изъянах отдельных личностей, словно по чьему-то злому умыслу делегируемых во власть и
в бизнес. Причина гораздо более системная, «фундаментальная», а
значит, трудноустранимая. И связана она опять же с номенклатурной природой нынешней власти и бизнеса. Имя её — непотизм.
Этим термином, возникшим ещё в XV веке (от латинского nepos — внук, племянник), обозначалась раздача светскими и церковными владыками земель и прочей собственности, должностей,
званий, привилегий, права собирать дань, подати, налоги, таможенные и иные платежи своим родственникам. Делалось это для
поддержания и укрепления собственной власти и влияния тех, кто
стоял на «раздаче» и стремился превратить экономическую и политическую жизнь в некое «семейное дело».
Русский классический эквивалент этой практики известен со
школьных лет благодушно хрестоматийным: «Ну, как не порадеть
родному человечку». Однако в России — что царской, что советской, то есть якобинской, непотизм не мог иметь глубоких системных корней, так как покушался на право казнить и миловать
единственного непререкаемого хозяина: государя — самодержца
152

или, в советские времена, Робеспьера — Сталина. А потому считался делом предосудительным, царями не поощряемым, а при
Сталине искореняемым, — зачастую, кроваво и беспощадно.
Термидор открыл для непотизма номенклатуры широчайшие,
попросту не ограниченные ни нравственными, ни писаными законами возможности.
В самом деле, каким «моральным нормам» может соответствовать ситуация, когда у главы какого-нибудь региона, бывшего номенклатурщика, жена заправляет в том же регионе всем строительным комплексом, сын возглавляет местное отделение
«Газпрома» или нефтяную компанию, дочь — телевидение, зять
сидит в правлении самого успешливого банка, в котором прокручивается региональный бюджет и федеральные трансферты, а кум,
сват, брат командует УФСБ, милицией или прокуратурой.
Может, я и сгущаю краски, но не настолько, чтобы не узнать
картину, в той или иной степени типичную для российских политических нравов.
Ясное дело, вся эта непотия орудует не в вакууме. Вокруг неё
быстро кучкуется несметный сонм чиновников, лоббистов, пропагандистов и агитаторов, бойцов невидимого фронта, бизнесменовприлипал, «теневиков» разного масштаба и рода деятельности,
между которыми немедленно возникает система коррупционных
связей, намертво скреплённая корыстными интересами и «административным ресурсом».
Интересно, что само понятие «административный ресурс», порождённое коррупцией и неотделимое от неё, у нас в России приобрело некую благопристойность объективного фактора общественной и политической жизни. К нему относятся не просто как к
издержкам «незрелой демократии», возникшим под воздействием
неких «критических обстоятельств», а, потому, хоть и простительным, но априорно предосудительным, но как к совершенно естественному, неизбежному и даже необходимому компоненту общероссийского политического бытия.
153

Между тем, здраво поразмыслив, нельзя не прийти к выводу,
что в переводе с «политтехнологического» новояза на понятный
всем и каждому русский язык, вся эта непотистская система означает ни что иное, как круговую поруку мздоимцев и казнокрадов,
что властные группировки, укоренившиеся по городам и весям
России, демократически именующие себя «командами единомышленников» — это кумовские кланы, на каждого из членов которых в
нужном месте в нужном сейфе есть нужная папка, содержащая нужное количество компромата, который в нужный момент даст нужный
результат. При желании или острой необходимости организовать в
России волну массовых, чисто уголовных, процессов не составит
никакой проблемы. И трудно предположить, что российская корпоратократичекая номенклатура не понимает, не чувствует и не боится
уязвимости своего нелегитимного положения. В конце концов, вряд
ли чем иным можно объяснить многолетнее «зависание» в Государственной Думе законопроекта о борьбе с коррупцией.
Кстати, Наполеон тоже «был в курсе» того, что все вокруг него
воруют: от собственных братьев, посаженных на троны разного
европейского калибра, до распоследнего армейского каптенармуса
из арьергардного обоза. Он никогда не скрывал своей точки зрения, заключенной в афоризме: «Война сама должна себя кормить».
И она действительно сама себя кормила: на наполеоновских войнах наживались не только генералы и маршалы, наживались и
простые солдаты. И вся эта орда, возвращаясь во Францию из
очередного похода, обогащала страну огромным ворохом награбленного и отнятого у покорённых народов богатства. В этом, отчасти, секрет того долготерпения, с которым Франция мирилась с
необходимостью раз за разом поставлять армии рекрутов, лошадей, оружие, амуницию и всё остальное, необходимое для победоносного кровопролития, чудесным образом тут же конвертировавшегося в золотые наполеондоры.
Война, которая «сама себя кормит», в России уже есть, хотя о
ней сегодня предпочитают говорить в прошедшем времени. Её
154

признаки демонстрирует ситуация на Северном Кавказе. И что из
того, если верховный главнокомандующий прилетал туда инспектировать войска на лично пилотируемом истребителе? Его лихость и личная отвага ничего не решают и ни на что не в силах повлиять: война как кормила себя, так и продолжает кормить, и тьма
народу в погонах и без продолжает вокруг неё кормиться.
Может, я сравниваю несопоставимое: и знатоки военного искусства легко докажут разницу между войной начала XIX века и
контртеррористической операцией начала века XXI. Однако если
вести речь о цене человеческой жизни, то моё сравнение покажется не таким уж нелепым. Если во время Бородинского сражения,
по праву считающегося самым кровопролитным за всю предшествующую ему историю, потери с обеих сторон оценивались в семьдесят с лишним тысяч человек5, то в ходе чеченской войны, истинное число жертв которой тщательно скрывают, а потому
официальные статистические данные ненадёжны и явно занижены, обоюдные потери никак не меньше кровавого бородинского
рекорда хотя бы потому, что, как заявил, выступая в радиодискуссии бывший депутат Государственной Думы Иванов, только число
детей (детей!), пострадавших в этой войне (как будто это дети воевали!) — убитых, раненых, искалеченных, — превышает сорок
тысяч мальчиков и девочек, не только чеченцев — разных национальностей.

————–
5

Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. М.: Центрполиграф, 2001.
155

Глава XII
ЛИБЕРАЛЬНАЯ ИМПЕРИЯ

Сдаётся мне, что наша тоска по «национальной идее» — это отражение наших поисков ответа на вопрос: как выбраться из той
духовной пустоты, в которую погрузилась страна после десятилетий пассионарных усилий народа в «строительстве коммунизма»?
Десятилетия якобинской диктатуры и ползучего термидора, выдаваемых номенклатурой за «строительство коммунизма», полностью дискредитировали коммунистическую идеологию. Идеалы
либерализма тоже не прижились, что не удивительно, если вспомнить, с какой лицемерной жестокостью их насаждала среди обнищавшего народа всё та же обогащавшаяся номенклатурная корпоратократия.
Представляю, с каким недоумённым интересом и опаской смотрит на нас сегодня Европа, где давно уже нет никаких «национальных идей», а единственная господствующая идея — это отказ от
национальных суверенитетов в пользу интеграции. Смотрит и думает: «Эти сумасшедшие расколошматили в осколки свою великую
державу, а теперь мучаются поиском какой-то национальной идеи».
Хотя можно напомнить, что и в Европе занимались когда-то подобными поисками. Вот что пишет замечательный отечественный
историк Манфред: «Еще после первых успехов в Италии и в особенности после брюмера Бонапарт выдвинул идею национального
единения. Идея эта не была его изобретением, она была рождена
революцией, а до неё — Руссо, но он ей придал новое толкование.
Национальная идея в интерпретации Бонапарта — это было своего
рода соревнование в военной славе, в военной доблести, забвение
партийных распрей во имя высшего долга перед родиной.
156

…Себе он уготовил роль высшего национального арбитра: он
стоит над партиями, он выше партий, он представляет и защищает
интересы нации в целом».6
Тот же Манфред признаёт, что «политика Бонапарта первоначально (…) была весьма реалистична и строилась в главном на
учете потребностей страны, точнее сказать, собственнического
большинства населения. Сам Бонапарт сказал об этом очень ясно:
«Мы довели до конца роман революции… Теперь надо установить, что в ней есть реального».7
Понятно, что политика Наполеона логично опиралась на идеологию «собственнического большинства населения», которое составляла крупная городская и деревенская буржуазия, собственники-купцы
и промышленники, собственники-помещики, собственники-крестьяне. Они и были тем «реальным», что осталось от Великой Французской буржуазной революции. А поэтому и идеологическое
единение нации тоже оказалось реальным, хотя и выросло из революционных лозунгов о «свободе, равенстве, братстве», оказавшихся неосуществленными, а значит, «нереальными», как ни старались якобинцы доказать обратное, не останавливаясь при этом
перед массовым террором.
Английский военный историк Чандлер в своем фундаментальном труде «Военные кампании Наполеона» описывает сцену, происшедшую в маленьком немецком городке после того, как в него
вошла блестящая наполеоновская гвардия во главе со своим командующим маршалом Лефевром, бывшим якобинцем, прошедшим путь от солдата революционных войск до командира элитных
дивизий империи.
Встречая колонны прославленных усачей-гренадёров, городской люд собрался на площади, чтобы послушать речь маршала.
Она оказалась по-солдафонски лапидарной: «Мы, — заявил Ле-

————–
6
7

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.: Мысль, 1986. С. 354.
Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.: Мысль, 1986. С. 352.
157

февр, — пришли, чтобы принести вам свободу и равенство, но не
забивайте себе этим голову, потому что первого, кто пошевелится
без моего разрешения, расстреляют на месте».8
Однако, при всем цинизме властителя, при всем презрении к
«черни», при всём осознании своего, не раз доказанного на полях
сражений превосходства над всеми полководцами Европы, Наполеон никогда не забывал, чему и кому он обязан своим величием.
Один из его приближенных стал свидетелем диалога, произошедшего между императором и министром полиции Фуше, человеком,
которого Наполеон искренне презирал и ненавидел за его коварство, склонность к интригам и предательству (причем, как позже
оказалось, не без оснований: Фуше предал-таки его), но без которого не мог обойтись, потому что был ему обязан созданием первой в истории Франции, поставленной на государственную основу, системе слежки за подданными. Видимо, желая в раздражении
уязвить Фуше, Наполеон неожиданно обратился к нему с вопросом: «Вы голосовали за казнь Людовика XVI?» Тот низко, в пояс,
по обыкновению льстивого царедворца, поклонился и ответил:
«Совершенно верно! Ведь это была первая услуга, которую мне
привелось оказать вашему величеству». И император смолчал,
проглотив «пилюлю», так как понимал: не будь революции — он
был бы никем, и имя ему было бы никто.
Наполеон оставил, в основном, неизменной государственную
атрибутику революционной Франции, хотя триколор и «Марсельеза», сопровождавшие в военных походах его армии, уже несли не
идеологию ниспровергателей тронов, а стали символами единой
нации, каковыми и являются до сих пор.
И это тоже было, выражаясь словами Наполеона, той «реальностью», которую он унаследовал от Великой революции. Потому
что единение нации, а тем более сильное государство не построишь исключительно и только на идеологии собственничества, к

————–
8

Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. М.: Центрполиграф, 2001. С. 347.
158

тому же в условиях, когда обретённую в результате революции
собственность надо защищать от посягательств и бывших собственников, и иностранных интервентов, и соперников по конкурентной борьбе на международных рынках.
То, что собственность — не скрепа, а дробящий клин, поняли
ещё якобинские вожди революции. «До какой степени мы должны
перестать быть беарнцами, чтобы стать более или менее французами?»9 — почти риторически вопрошал мэр коммуны Морлаас в
Беарне, обращаясь к революционному Конвенту.
Ответ якобинского Конвента был лишён риторических изысков
и откровенно жесток: все попытки федерализации Франции подавлялись гильотиной и расстрелами. Лозунг: «Франция превыше
всего!» стал господствующим, господствующей идеологией оказался национализм, а патриотизм — самой востребованной гражданской добродетелью, хотя Сен-Жюст, соратник Робеспьера,
вместе с ним в дни термидорианского переворота поднявшийся на
эшафот, с горечью признавал: «Патриотизм — это торговля словами, каждый жертвует всеми другими и никогда не жертвует
своими интересами».10
Именно эта оценка Сен-Жюста наиболее точно и полно характеризует идеологию национализма, которая господствовала в империи Наполеона. Для самого императора, несомненно, Франция
была превыше всего. (Тут уместно было бы предостеречь от смешения понятий национализм и шовинизм: мсье Шовэн подарит
своё имя или, вернее сказать, пожертвует им для обозначения
крайних форм национализма значительно позже).
Для нас, живущих в ХХI веке, слово «национализм» звучит
чуть ли не как ругательство. Между тем, в истории подавляющего
большинства европейских да и не только европейских стран чувство национальной самоидентификации сыграло важнейшую

————–
9

Матьез А. Французская революция. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 31.
Матьез А. Французская революция. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 447.

10

159

роль. Они и сегодня, пожертвовав изрядной частью государственного суверенитета и объединившись в Европейский Союз, не намерены полностью от него отказываться. Без него, этого чувства,
Европа в начале ХIХ века вообще не смогла бы противостоять агрессивному национализму Наполеона. И не создай великий Шиллер свою «Немецкую песню»: «Deutschland, Deutschland ueberalles…» («Германия превыше всего…» — это же калька-ответ на
лозунг французов), в которой выразил чувства патриотического
подъёма и принадлежности к одному национальному корню всех
немцев, живших в раздробленных карликовых государствах —
единой Германии тогда ещё не существовало — как знать, пошёл
бы измотанный проигранным накануне сражением пруссак
Блюхер к Ватерлоо на помощь англичанину Веллингтону. А не
пошёл бы, — так победа в битве досталась бы не союзникам, а
Наполеону. И уж можно быть уверенным, без него, этого чувства,
на современной политической карте Европы, скорее всего, не было бы и самой Германии, созданной, по выражению Бисмарка,
«огнём и мечом».
Эта «реальность» — унаследованная от революции идеология
национализма, доведённая императором французов до экстатического самозабвения солдат, готовых умереть за него и Францию,
оказалась не менее живучей, чем инстинкт собственничества, и
столь же универсальной среди других стран и народов.
Попытайся я напрямую связать нынешний буйный расцвет национализма в России (причём не только русского) с деятельностью российского Бонапарта, то был бы, скорее всего, немедленно
освистан. Разумеется, природа французского национализма времён революции и эпохи наполеоновских войн отличается от российского посттермидорианского (чем и почему — тема другого
долгого разговора). Однако примечательно уже то, что национализм в России оказался востребованным российским Бонапартом
точно так же, как был заботливо лелеян и поощряем самим Наполеоном. Гениальная интуиция Наполеона безошибочно подсказала
160

ему ту идеологическую опору, на которой его империя не только
держалась, но и расширилась до российских пределов, хотя, наверняка, в глубине души он разделял мизантропию Сен-Жюста.
Российскому Бонапарту — Путину тоже вроде бы не откажешь
в интуиции и осознании исторической обусловленности своей
миссии. Точно так же, как и Наполеон, идеологической основой
своей деятельности он обозначил всенародное единение, оставив
за собой роль «национального лидера», официально закреплённого
за ним в партийных документах «Единой России». И в этом качестве к нему почтительно апеллируют и российские квази-партии, созданные при активном участии спецслужб, и олигархи, и губернаторы, и рядовые граждане. Президента Медведева это не трогает: он,
очевидно, на роль национального лидера не претендует.
Идеологическое сходство французского и русского Бонапарта
до мелочей и деталей очевидно. Но и тревожно. Недаром Тарле
обращает внимание вот на какое обстоятельство: «…Наполеон
рассматривал государство как самоцель, а буржуазию исключительно лишь как казначея и своего подчиненного, который не
вправе иметь свою собственную волю. Он удовлетворил до полного насыщения эгоизм французской нации, но требовал также, чтобы дела буржуазии, наслаждения, богатство и т.д. приносились в
жертву всякий раз, когда это диктовалось политической целью завоевания».11
Что тут тревожного? Ведь государство, как «самоцель» — это и
есть идеологическая икона и наших «государственников» и всей
их «философии государственничества», которая вместе с идеей
единения нации, сплотившейся вокруг признанного лидера, доминирует сегодня на идеологическом поле России. Вот это-то сходство и тревожит. Потому что приведённое выше высказывание
Тарле поясняет, по его мнению, одну из главных причин, приведших Францию в 1814 году к катастрофе.

————–
11

Тарле Е. Избранные сочинения. Ростов-на-Дону: Феникс, 1994. Т. I. С. 240.
161

***
Есть еще одна деталь, свидетельствующая внешне о несхожести, а
по внутренней сути, может статься, о полной идентичности подходов к решению политических проблем французским и русским
Бонапартами.
По мере продвижения к вершинам власти отношение Наполеона к революции как методу разрешения социально-политических
кризисов в обществе менялось: от романтично-восторженного в
юности до крайне отрицательного в пору консульства и империи.
И это вполне понятно со всех точек зрения. Однако, установив,
«что в ней есть реального», он никогда не покушался на её главные символы. Он охотно принимал на службу дворян, уцелевших
в годы якобинского террора, считая достаточным признаком лояльности сам факт их готовности ему служить. А на это в условиях международных и внутренних интриг и заговоров, ставящих
целью реставрацию Бурбонов, решиться было непросто. Однако
идеология единения нации и служения государству требовала
именно такой «кадровой политики». И эти дворяне, служившие
ему верой и правдой, воленс-ноленс принимали участие в парадах,
смотрах, торжествах и празднествах, по тогда еще недавней традиции отмечаемых в связи с революционными событиями. Представляю, каково им было, если эти пышные мероприятия вызывали в их памяти ужасы якобинского террора, стоившие жизни
сотням тысяч безвинных представителей сословия, к которому
они принадлежали, — их отцов, матерей, сестёр и братьев.
У «функционального» российского Бонапарта — Путина тоже
есть своя, хотя и более длительная, революционная предыстория,
насчитывающая почти столетие. Однако он, в отличие от Наполеона, отменяет государственный праздник, отмечавшийся в годовщину октябрьского переворота 7 ноября, и вместо него в календари вносится новая красная дата — 4 ноября, день завершения
смуты 1613 года.
162

Объявленная причина — всё то же национальное единение.
Скоропалительная неожиданность этого шага многих в России
привела в недоумение. Не потому, что 7 ноября в качестве государственного праздника для кого-то было милее, чем давно подзабытое 4-ое. Скорее из-за сомнений в том, что годовщина преодоления ветхозаветной смуты годится в качестве символа единения
державы. Журналисты начали судачить о роли почти мифических
Минина, Пожарского и Сусанина, о том, кого изгоняли из Кремля —
поляков ли или своих же казаков, о том, что тогдашняя смута в
России вроде бы на этом вовсе и не закончилась. Потом отпраздновали, как надо, и успокоились, вспоминая больше не сам новый
государственный праздник, а состоявшееся накануне перезахоронение останков двух русских патриотов — белого генерала Деникина и философа Ильина, умерших в эмиграции.
Всё было пристойно — с крестными ходами, молебнами, торжественными речами, официальными приемами и прочими торжественными мероприятиями, которые, впрочем, как и следовало
ожидать, оставили большинство народа вполне равнодушным.
А меня до сих пор теребят сомнения. То, что Деникин и Ильин
упокоились, как они того желали, в родной земле — пусть она им
будет пухом, — хорошо и по-людски, и по-божески. Но сам праздник-то тут совершенно ни при чем.
И вообще, что такое главный государственный праздник? Что
означают исторические даты — у каждого народа свои, — празднование которых свято соблюдается на государственном уровне? Так,
французы чтят день взятия Бастилии, хотя могли бы, скажем,
праздновать очередную годовщину взятия Орлеана Жанной д’Арк,
благо, католическая церковь причислила её к лику святых. Опять же
общенационально чтимая древность, к тому же никак не связанная
ни с гильотинами, ни с массовым террором, ни с другим революционным непотребством. Американцы неукоснительно парадно отмечают свой день независимости, хотя вовсе не этот день связан с
окончательным образованием США. Англичане празднуют день
163

рождения монарха, хотя, казалось бы, с чего бы это колыбель демократии веселится по поводу семейного праздника королевы?
Объяснение здесь может быть только одно: главный государственный праздник — очень важное свидетельство легитимности
существующей власти, передающееся из поколения в поколение,
сохраняемое в народной памяти и традициях. Потому-то Наполеон, создавая собственную, имперскую монархию, не смел отказаться от всенародного празднования антимонархической революции 1789 года: не будь её, его собственная корона потеряла бы
свою легитимность.
С этой точки зрения то, что предпринял, произведя замену
главного государственного праздника, российский Бонапарт —
Путин, не может не подтолкнуть к размышлениям. Допустим, нашему президенту — бывшему сотруднику КГБ СССР, сыну чекиста — не подходит по переменившимся идейным соображениям
7 ноября, хотя именно с этой датой связано и создание СССР, а как
следствие — возникновение и ЧК, и КГБ, а в конце этой причинно-следственной цепочки — его собственное восхождение к вершинам власти. В богатой революционными событиями истории
России есть другие варианты: например, февральская революция
1917 года — бескровная, вполне демократическая и легитимирующая нынешнюю президентскую республику. Но сделать в качестве
главного государственного праздника день, связанный не только с
именами Минина и Пожарского, но и воцарением на российский
престол династии Романовых, не оставив при этом в перечне
праздников, достойных чествования на государственном уровне, ни
одного, связанного с Великой Русской революцией — значит, лишить собственную власть значительной доли легитимности.
В самом деле, странно: по-государственному праздновать
окончание средневековой смуты как предвестие новой царской
династии в условиях президентской республики, где даже и места
нет для конституционного монарха. Или… пока нет? И допустимо, что будет? Предположение, которое может только на первый
164

взгляд показаться абсурдным. Реставрация монархии в России сегодня — дело вполне осуществимое, причем без видимых трудностей. Всего-то и нужно: провести референдум и по его результатам внести изменения в Конституцию. Если приглядеться, то
нетрудно увидеть, что элементы монархической формы правления
уже частично внедрены в российскую политическую практику.
Чего стоит, например, присутствие в ней такой странной, беспримерной для любого демократического устройства процедуры как
«назначение президентом своего преемника».
Все социологические замеры последних лет с унылым постоянством фиксируют ничтожное доверие населения ко всем ветвям
демократически разделенной российской власти: и к правительству, и к парламенту, и к судебной системе. И только рейтинг российского Бонапарта, вне зависимости от того, как складываются
дела в стране и мире, постоянно зашкаливает.
Не нужно быть провидцем, чтобы представить себе результаты
референдума с вопросом о восстановлении в России монархии.
Даже если в народе и возникнут сомнения, их сумеют погасить
надежным номенклатурным кулаком «административного ресурса». Да и «четвертая власть» — «независимые» российские массмедиа — расстарается.
Полагаю, что и с необходимыми для этого поправками в Конституцию проблем не будет. Правда, для их принятия, возможно,
потребуется созвать Конституционное собрание, которое, по ныне
действующему Основному закону, только и вправе это сделать.
Однако и тут проблем не предвидится. Закон о Конституционном
собрании, его полномочиях и правилах созыва можно написать
максимум за неделю. Ещё неделя, учитывая чёткую работу нашей
Государственной Думы, уйдет на его принятие во всех трёх чтениях. А там — Совет Федерации, гарантированная поддержка назначенцев-губернаторов, и — на подпись президенту.
В первом приближении можно даже вычислить, из кого Конституционное собрание будет состоять. В него, наверняка, войдут
165

те же депутаты Государственной Думы, члены Совета Федерации,
Конституционный суд в полном составе и, как представители гражданского общества — члены Общественной палаты при президенте, губернаторы и, возможно, председатели законодательных
органов власти регионов. Таким образом, нам явят весьма внушительное по численности (около тысячи человек) собрание российской элиты, безупречное по охвату и представительству, а также
соответствующее всем мыслимым демократическим критериям.
Однако, памятуя о том, что, как минимум, две трети из них составляют либо прямые назначенцы, либо депутаты самой дисциплинированной фракции в Госдуме, чей лидер даже парламент считает «не местом для дискуссий», можно не сомневаться, что будет
принято любое нужное решение, и прохождение любых необходимых поправок к Конституции будет надёжно обеспечено.
Разумеется, восстановление монархии — это наиболее радикальный вариант реформы государственной власти в России. Возможны
и более «мягкие», промежуточные решения — вроде пожизненного
президентства или отмены ограничений на количество выборных
сроков. (Продление президентских и парламентских легислатур уже
состоялось без всякого Конституционного собрания). И вполне возможно, что в недалёком будущем Россия будет готова к новым, далеко идущим переменам в своём государственном устройстве. Их целью вполне может стать создание либеральной империи.
Когда несколько лет назад Чубайс впервые высказал эту идею и
произнес слова «либеральная империя», то был беспощадно осмеян и освистан всеми, включая даже собственных адептов из праволиберального лагеря. Впрочем, сам он на своём не настаивал и
быстренько ушёл в тень, оставив от всей истории лишь ухмылки и
тихое недоумение.
К Чубайсу можно относиться как угодно, но то, что он, несомненно, хоть и самый циничный, но и самый талантливый и самый проницательный из всех реформаторов первой волны, — стоит признать.
И если он, при всём своем легендарном упрямстве, не стал развивать
166

свою мысль и что бы то ни было кому-то доказывать, то это вовсе не
означает признание своей опрометчивости. Просто Чубайсу, возможно, дали понять, что не стоит «бежать впереди паровоза», а лучше
держать язык за зубами. По крайней мере, до поры до времени.
Между тем, либеральная империя — не импровизированная выдумка Чубайса. Проект буквально с тем же названием собирался осуществить Наполеон, вернувшийся во Францию с острова Эльба. Вот
что пишет французский историк Кастело об этом эпизоде в «стодневной» борьбе Наполеона за власть и его новой попытке использовать в
этих целях идеи государственного строительства: «Он (Наполеон —
А.А.) хотел только одного: создать либеральную империю. В конце
марта (1815 года — А.А.) «Монитёр» опубликовала официальное сообщение о его намерениях: «Император, по свидетельству Государственного совета, берёт на себя обязательства гарантировать либеральные принципы общественного устройства, индивидуальную свободу
личности, свободу прессы, отмену цензуры, голосование по налогообложению, законы, принимаемые народными представителями, ответственность министров и всех представителей власти…»12
Провозглашенные намерения были заложены в проекте новой
французской конституции, прозванной в народе по имени её автора — уже однажды упомянутого, известного французского литератора и философа Бенжамена Констана, «бенжаменовкой». Согласно ее положениям, вся законодательная власть в стране должна
была перейти к Ассамблее представителей. И опять же обращает
на себя внимание совпадение (только ли?): принцип формирования Ассамблеи удивительно смахивает на порядок формирования
Общественной палаты при президенте России.
Наполеоновской либеральной империи не суждена была долгая
жизнь. Все планы перечеркнуло сражение при Ватерлоо. Однако, похоже на то, что идея оказалась живучей. Хотя по-прежнему нет никаких гарантий, что если она будет реализована 200 лет спустя на другой почве и в иных условиях, судьба её окажется более счастливой.

————–
12

Кастело А. Наполеон. М.: Центрполиграф, 2004. С. 537.
167

Глава XIII
ДОЛОГ ЛИ ПУТЬ ДО ВАТЕРЛОО?

В «Советском энциклопедическом словаре» значится: «Империя —
государство, глава которого — монарх, король, император (напр.
Российская И., Британская И.). Как правило, имела колониальные
владения». Краткость определения соответствует его же расплывчатости. Всё равно, что описать завод как предприятие, во главе
которого стоит директор. Будет правильно, но неполно и неточно.
Ведь поставленные рядом Российская и Британская империи —
страны с очень сильно различающимся государственным устройством: в первом случае — самодержавная монархия, во втором — монархия конституционная, каковой Великобритания
является до сих пор, оставаясь при этом чуть ли не эталоном
демократии. Конечно, у неё были колонии, но колонии были и у
Нидерландов, и у Испании, причем не меньшие, чем у Британии. И за обладание ими в XVI–XVII веках «колыбель европейской демократии» — Англия вела кровопролитные войны на
суше и на море и с республикой Соединённых провинций Нидерландов, и с Испанским королевством, которые, в свою очередь, империями не считались.
Ну, да Бог с ним, с энциклопедическим словарём. Устарел
он, поскольку «советский». Вот — современная «Политическая
энциклопедия» издания 1999 года. Что в ней? — «Империя, исторически преходящая форма государства, характеризующаяся
обширной, но не обязательно целостной территорией, многонациональным составом населения, централизованным (монархическим) управлением, стремлением к политическому и силовому господству в мировом масштабе. Классический пример
168

империи — Византийская.»13
Статья, конечно, чуть пошире, чем в СЭС, но тоже озадачивает.
Во-первых, приведённым «классическим примером». Византия в
пору своего расцвета хоть и была по тем временам крупным централизованным государством с многонациональным составом населения, однако, вряд ли можно утверждать, что «стремилась к
политическому и силовому господству в мировом масштабе».
Во-вторых, что означают слова «исторически преходящая форма государства»? В академическом «Словаре русского языка» слову «преходящий» дано следующее толкование: «такой, который
быстро проходит, временный, недолговечный».
Всё в этом лучшем из миров временно, недолговечно и преходяще. Но несколько веков существования Римской империи — это
что, тоже «временное» состояние государства? Или, поближе к
нашим дням, срок жизни Великой римской империи германской
нации, а это опять же несколько столетий — тоже недолговечный?
Да и двести лет Российской империи, если считать только формально — от Петра, отнюдь не свидетельствует о том, что заложенные им в государственное устройство идеи «быстро прошли»:
на добрый десяток поколений наших предков хватило. Да и так
некстати приведённая в статье в качестве примера Византия продержалась с IV по XV век — более тысячи лет, и была окончательно уничтожена турками только в 1453 году — уже во времена
средневековья, то есть относительно недавно.
Нет, что-то у наших «энциклопедистов» концы с концами не
сходятся. Да и не могут сойтись. Потому что главное, что характеризует империи, без чего их существование невозможно — это вовсе не наличие монарха и не то, что они «преходящи», и не обширные территории с централизованным управлением, а форма
существования — экспансия, которая может быть колонизацией
территорий, стран, народов, а может обернуться «стремлением к

————–
13

Политическая энциклопедия. М.: Мысль, 1999. Т. 1. С. 429.
169

политическому и силовому господству в мировом масштабе».
Кстати, почему только «политическому» и «силовому», а не экономическому? Ведь именно в этом главный смысл любой экспансии, будь то покорение Сибири Ермаком, основание Вест-индской
компанией города Новый Амстердам, переименованного впоследствии в Нью-Йорк, или египетская экспедиция Наполеона.
Не претендуя на полноту и исчерпывающий характер, я бы
предпочел толковать понятие «империя» как закрепление в государственных и международных институтах итогов экспансии, её
легитимацию. Империя — это не форма государственного устройства, а система правовых и экономических отношений между объектом экспансии и его субъектом. Империя, по мнению историка
Сореля, есть завоевание.
До XX века экспансия зачастую, хотя далеко не всегда, сопровождалась применением военной силы. Вторая мировая война
стала выражением экспансии в предельно мыслимых формах насилия. После неё стало ясно, что военная экспансии малоэффективна, а колонии как результат экспансии даже обременительны.
Однако империи отнюдь не исчезли, хотя среди государств —
членов ООН не сыщешь ни одного, в официальном названии которого фигурировало бы это слово. Имперскость скрывают, потому что иначе пришлось бы признаваться в экспансии, то есть в захватах, в уничтожении более слабого, в хищнической корысти и
обмане, осуществляемых под красивыми лозунгами о «всеобщем
процветании», «демократии» и «правах человека».
Из этого списка я бы не стал исключать и Советский Союз, который, конечно же, был империей в том смысле, что за неимением экономических возможностей пытался расширить своё политическое
влияние за счёт «идеологической» экспансии и навязывания не «мировой революции», не социалистической идеи, а номенклатурной
модели общества всем, от кого можно было бы урвать если не экономические, то геополитические дивиденды. Но как только СССР перестал существовать, республики, некогда его составлявшие, не сме170

ли и помыслить об имперском статусе, немедленно превратившись в
лёгкую добычу для зарубежных экономических убийц.
В мире сегодня империй немного, но они есть. Это — Китай, в
основных чертах — Япония и Европейский Союз, которому недостаёт лишь завершения политической надстройки и, наконец, самая
крупная — США, единственная среди всех, о которой с полным на
то основанием можно утверждать, выражаясь языком «Политической энциклопедии», что она «стремится к политическому и силовому господству в мировом масштабе». Однако и политическое и
силовое господство Америке нужны не сами по себе, а для завоевания господства экономического. И, право, трудно её в этом даже
упрекнуть. Волку, например, можно пенять на его коварство, беспощадность, злобную отвагу. Но кому придёт в голову упрекать его
за то, что на прокорм ему требуется в год полторы тонны мяса?
Столько мяса ему надо не для забавы, а чтобы выжить. И чтобы их
добыть, природа развила в нем все его опасные свойства.
США для прокорма самой мощной в мире экономики, давно
ставшей уже транснациональной, необходима львиная доля производимых в мире ресурсов. Отдавать их Америке даром? Вроде
бы, с какой стати? Самая богатая в мире страна: может и заплатить
справедливую цену. И она действительно может. Но только тому,
кто не просто посмеет огрызнуться и показать клыки, но и доказать, что этими клыками может нанести ей «неприемлемый
ущерб». Кто не может — отдаст даром, даже ценой собственного
разорения, нищеты, социальных бедствий, голода и вымирания.
Хотя, понятно, не всякий народ безропотно согласится с участью
«волчьего рациона» — пожираемых агнцев, да и для самих американцев роль волка с вечно подведённым от голода желудком —
тоже не слишком комфортна.
Это — не экскурс в теорию социал-дарвинизма. Это — политическая практика последних десятилетий.
На наших глазах в не очень благоприятных условиях Путин, в
общих чертах создав государство корпоратократии, по-наполео171

новски сделал доминантой всей своей политики экспансию. Естественно, она ещё не носит глобального характера, как в случае
Китая, Японии, осторожного ЕС и, тем более, США. Российская
экспансия распространяется пока лишь в пределах СНГ, ставя целью восстановление экономической гегемонии России на постсоветском пространстве. И эта задача очень не проста вне зависимости от степени экономического развития каждой из бывших
республик СССР, нынешнего состояния их финансов и включённости в мировую экономику.
Здесь нелишне напомнить, что в пору раздела Советского Союза между национально-республиканскими номенклатурными кланами единственной заботой последних было урвать и «приватизировать» побольше, а вовсе не национальная независимость,
которая даровалась как бы «впридачу» вроде ордынского ярлыка
на «владение». Поэтому все получили далеко не поровну. За минувшие годы некоторые «независимые республики» со всей очевидностью доказали свою неудачу в попытках создать жизнеспособное государство.
Нельзя без боли и сочувствия смотреть на агонию «демократической» Грузии, номенклатурные властители которой, не имея за
душой ничего кроме кичливой гордости за наследие царицы Тамары, да кое-какие остатки давно уже поделённого и прожитого
куска всесоюзного пирога, через непрерывную череду кровавых
усобиц, войн и переворотов, почему-то нарекаемых революциями,
довели страну до краха.
Недалеко от Грузии в «государственном строительстве» ушла
Киргизия и некоторые другие «суверенные и независимые». И ничего удивительного, что все они тут же стали объектами экспансии.
Экспансия России на просторах СНГ чрезвычайно активна и результативна. Пользуясь крайней нестабильностью установившихся
в них номенклатурных режимов, Россия, чей режим стабильным
можно назвать тоже с большой натяжкой, демонстрирует прямотаки бонапартовскую решимость и целеустремлённость. Россия
172

снова претендует на роль империи, готовой поддерживать, подкармливать, а если понадобится, то и менять властные режимы с
одной только целью — обеспечить наилучшие условия для удовлетворения интересов собственной корпоратократии — собственного
капитала, собственных политических и экономических интересов.
Те, кто ведёт сейчас речь о воссоздании Советского Союза,
вряд ли понимают, о чем они говорят. «Братству народов» времён
советского якобинства — пусть среди них были и выселяемые, и
преследуемые, — но и с возведением городов вроде Алма-Аты, с
возрождением полностью разрушенного землетрясением Ашхабада, с поворотом российских рек — лишь бы ферганскому крестьянину жилось хорошо — этим временам уже не вернуться. Заинтересованность России в процветании бывших «братьев» по СССР
сегодня носит чисто прагматический и эгоистический характер.
Постольку, поскольку возможно их использование исключительно
и только в интересах российской посттермидорианской крупной
буржуазии — тех же олигархов, за которыми стоит та же российская номенклатура. А национальная номенклатура, которая с беспрекословной покорностью во времена СССР шла на поклон к политбюро ЦК КПСС, став суверенной и независимой, еще недавно
столь заносчивая, сегодня, вспомнив добрые старые времена, демонстрирует всё ту же сервильную готовность пойти в услужение
к Кремлю — к тому, кто посильнее, и от кого можно ожидать «помощи» для личного обогащения и защиту — для личного выживания. Здесь для экспансии не требуется никаких усилий. Достаточно пообещать что-нибудь туманное вроде «расширения общего
экономического пространства» и дать отповедь «международному
терроризму». А потом, уже «в развитие договорённостей» прибирать к рукам предприятия, диктовать цены, размещать военные базы, засылать, если потребуется, экономических убийц, дружить
органами госбезопасности, потворствуя любому негодяйству, совершаемому номенклатурным партнёром, если оно не противодействует и не мешает российской экспансии. Особенно отчётливо
173

этот сценарий проявился в последние годы в Киргизии, Узбекистане, Туркмении.
Впрочем, в случае необходимости экономическая экспансия
может быть подкреплена военной. Грузино-южноосетинский конфликт — лучшая тому иллюстрация, хотя принятое и закреплённое в российском политическом лексиконе обозначение сторон
конфликта, конечно, дипломатически условно и вводит в заблуждение. Ключевая роль, которую сыграла в этом конфликте российская армия, безусловно, свидетельствует и о его истинном характере, и о подлинных участниках: России и Грузии.
Конечно, в этом конфликте были и другие «заинтересованные
стороны» — США, которые открыто покровительствовали режиму
Саакашвили, и Украина, тайно снабжавшая его оружием, очевидно,
по просьбе или под давлением тех же американцев. Очевидно также, что и Грузия, и Украина получили от США заверения, что за
свои «боевые заслуги» они будут приняты в НАТО.
Однако Россия явно переиграла незадачливых союзников. Для
неё все военные приготовления Грузии, как и источники наращивания её военной мощи, были тайнами полишинеля. Всё делалось
почти демонстративно. Трудно себе представить, что сосредоточение грузинских танковых батальонов, тяжёлой артиллерии и установок залпового огня «Град» фактически на виду у Цхинвали,
для российских наблюдателей могло остаться незамеченным.
Вообще в протекании этого конфликта есть что-то загадочное.
Трудно, почти невозможно, вообразить, что президент Грузии
Саакашвили имел твёрдые намерения воевать с Россией, когда затевал «наведение конституционного порядка» в мятежной Южной
Осетии. Вовсе не потому, что питает к России чувства любви и
уважения. (Вся его политическая биография свидетельствует об
обратном). Но он, конечно же, знал, не мог не знать, что в соседней Северной Осетии стоит наизготовку целая российская армия,
а лезть на рожон перед угрозой неизбежного разгрома посмел бы
только сумасшедший. И тем не менее он полез!
174

Признаться, я не склонен переоценивать мыслительные способности нынешнего грузинского президента. Однако и умалишённым его считать у меня нет никаких оснований. Следовательно, уместно предположить, что Саакашвили, принимая решение о
вторжении, располагал определёнными гарантиями относительно
того, что Россия не вмешается в драку и не сорвёт задуманного
вместе с американскими военными советниками «блицкрига»
против заведомо более слабого южноосетинского ополчения.
Кто мог добыть подобного рода сведения и поручиться за их
достоверность? Грузинская разведка? — Практически, исключено.
Даже если бы грузинские спецслужбы каким-то немыслимым образом получили заверения в российском нейтралитете, их информации вряд ли кто стал бы столь безоговорочно доверять. А вот
если Саакашвили получил карт-бланш от друзей-американцев, то
тут у него даже права на какие бы то ни было сомнения не оставалось: продемонстрировать им своё недоверие без «потери лица»
Саакашвили никак не мог.
Разумеется, американские спецслужбы подставили своего грузинского подопечного неумышленно. Скорее всего, они добросовестно отнеслись к поставленной перед ними задаче, связавшись
со своими российскими коллегами по тем самым, давно установленным каналам. Но… попались на убедительную «дезу», в которую и сами поверили, и предложили поверить незадачливому грузинскому лидеру. А уж тому только и оставалось, что отдать
приказ о начале боевых действий. Таким образом, участь группировки вторжения была предрешена ещё до начала «горячей» фазы
конфликта, как и участь сёл и городов по обе стороны грузиноюжноосетинской границы. Сотни убитых, тысячи раненых, неописуемые страдания мирных жителей, десятки тысяч беженцев с
обеих сторон — не в счёт. На войне, как на войне — цель достигнута: враг разгромлен, агрессор и русофоб Саакашвили пожизненно дискредитирован, контроль России над стратегически важным Северокавказским регионом значительно упрочен.
175

Разумеется, документального подтверждения своей версии
конфликта я предъявить не могу. Но и от официальной российской
интерпретации событий августа 2008 года на Кавказе разит такой
«голливудчиной», что в неё не поверил никто в Европе, не говоря о
США, где, конечно же, знали истинную подоплеку случившегося.
Впрочем, если прямых доказательств изложенного выше сценария по понятным причинам не сыскать, то можно пока обойтись хотя бы косвенными, зато вполне достоверными. Как вы помните,
конфликт начался обстрелом грузинской артиллерией Цхинвали в
ночь на 8 августа 2008 года. В этот день в Пекине открывались
Олимпийские игры. На праздничную церемонию в столицу Поднебесной съехалось множество высоких иностранных гостей и среди
них — российский премьер-министр Путин и президент США Буш.
Ничего удивительного, что они использовали представившуюся
возможность для проведения краткой протокольной дружеской
встречи. Она в тот день неоднократно транслировалась по телевизионным каналам, и весь мир стал свидетелем этого весьма странного обмена мнениями по поводу событий, разворачивающихся в
тот момент за тысячи километров от Пекина, в горах Кавказа.
В ходе встречи российский премьер выразил естественную
тревогу и озабоченность действиями грузинских войск в Южной
Осетии, на что президент Буш, беспечно улыбаясь, в самых общих
словах заявил о своей твердой уверенности в том, что осетины и
грузины решат все свои проблемы за столом переговоров.
Как известно, Джордж Буш-младший в бытность свою президентом США имел среди соотечественников стойкую репутацию
«техасского олуха». Но, как говорится, не до такой же степени!
Ведь мог же он, а с точки зрения американских интересов, даже
обязан был, пользуясь случаем, жёстко и недвусмысленно предостеречь своего «русского друга» от попыток вмешательства в конфликт, заявить свою позицию поддержки действий Саакашвили.
Вместо этого — безмятежная улыбка и демонстрация безграничного оптимизма: всё, мол, будет хорошо. С чего бы это?
176

Я думаю, вот с чего. Беседа проходила утром в Пекине, когда в
Цхинвали ещё ночь — та самая ночь обстрела, предшествовавшего вторжению грузинских войск в Южную Осетию. Путин в этот
момент прекрасно знает, как будут разворачиваться события
дальше и чем дело кончится: у нескольких грузинских батальонов,
даже при поддержке тяжелой артиллерии и систем залпового огня
«Град», нет ни единого шанса противостоять готовой ворваться в
Цхинвали российской армии. Но этого не знает Буш, так как, совершенно очевидно, исходит из того, что российская армия в Южную Осетию не войдёт ни при каких условиях. Вот он и радуется
жизни, в полной уверенности, что дело Саакашвили верное. Буш
круто переменит тон, когда позже, уже вернувшись в Вашингтон,
узнает и всю подноготную событий, и их предрешённый итог, да
будет уже поздно.
Есть и ещё одна красноречивая деталь. Как сообщалось в российских СМИ со ссылкой на официальные источники, после завершения «горячей» фазы конфликта в числе награждённых орденами и медалями Российской Федерации оказалась большая
группа сотрудников спецслужб. У любого россиянина, привыкшего кормиться лишь официальной информацией, это должно было
бы вызвать, по меньшей мере, недоумение: а их-то за что награждать? В чём заслуга спецслужбистов и разведчиков невидимого
фронта, коль скоро нападение Грузии на Южную Осетию, как
твердил Кремль, оказалось для него полной неожиданностью? Теперь ясно — в чём: не в предотвращении вторжения, а в его провоцировании.
Что и говорить, из-за всей этой подковёрной истории американское руководство попало в весьма щекотливое положение.
Объявить всему миру о том, что их спецслужбы столь бездарно
опростоволосились, значило бы поставить себя в положение унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла. Но и дать
спуску России и отмолчаться они тоже не могли себе позволить.
А потому не придумали ничего лучшего, как обвинить Россию в
177

«чрезмерном применении силы». (Как будто сами США свою силу
с чем-нибудь соизмеряли, когда бомбили беззащитный Белград
или наносили удары по Багдаду).
Бесспорно, действия Саакашвили нельзя оправдать ничем. Если
ты — глава государства (при условии, что подлинный глава, а само государство стоит того, чтобы таковым себя считать), то поддаваться на провокации и ввязываться в вооружённый конфликт,
рассчитывая только на то, что в случае неудачи американский или
французский президент тебя выручит — это преступление, которому нет оправданий.
Однако и России в глазах мирового сообщества вряд ли удастся
выхлопотать себе роль заступницы и защитницы малых, но гордых народов. Не говоря о жертвах среди мирного населения,
ставшего заложником интриг спецслужб, спровоцированные ею
боевые действия можно назвать «принуждением к миру», можно
заявлять, что воевали не против Грузии, а «против преступных
действий грузинского руководства», но факт останется фактом:
русский солдат стрелял в грузинского, а грузинский в русского,
чего никогда не было в тысячелетней истории наших народов. Допустить это, выражаясь словами Талейрана, сказанными в лицо
Наполеону, по приказу которого был расстрелян герцог Энгиенский, безвинно осуждённый за мнимую подготовку покушения на
Бонапарта, «больше, чем преступление, это — ошибка».
Пусть юристы и этнографы продолжают копаться в пыли ветхозаветных документов в поисках ответа на вопрос, имела ли Грузия права на стратегически важные для неё регионы — Южную Осетию и
Абхазию, которые ныне тоже стали суверенными государствами, чью
независимость гарантируют находящиеся на их территориях российские войска. Истинная причина трагедии ясна и без того. Она — в
разделе Советского Союза национальными номенклатурными кланами, проведённом когда-то в тайне, по-воровски, наспех, в скрытом
сговоре с теми, кто сегодня, как видно, не потерял возможность и
желание «разруливать ситуацию» к своей выгоде.
178

Вряд ли кто публично возьмётся утверждать, что России следует отказать в праве претендовать на некую зону её жизненных интересов. С точки зрения геополитики за всеми крупными государствами это право гласно или по умолчанию признаётся. Оно
складывается из традиционных связей — экономических, политических, культурных и пр. и воплощается в естественном стремлении каждого государства жить в окружении дружественных ему
стран и народов. Это стремление может реализовываться в создании политических, экономических и военных союзов, каждый из
участников которых берёт на себя определённую долю ответственности за судьбу партнёров. На этом же основана завидная жизнеспособность Североатлантического альянса — НАТО. При этом
годами и десятилетиями неустанно подчёркивался его исключительно оборонительный и миролюбивый характер.
Стремительное расширение НАТО за счёт государств, состоявших прежде в военном союзе стран Варшавского договора (как
раз не чувствовавших себя в безопасности под диктатом СССР, готового ввести свои войска в любую из них под предлогом «защиты
социализма»), участие в уничтожении Югославии, оккупации
Афганистана и Ирака, ставят миролюбивые декларации под серьёзнейшее сомнение. То, что НАТО не вполне доверяет «новой демократической России» тоже объяснимо. Но понятно также, что
зависимость членов НАТО — тех же собратьев по Евросоюзу от
поставок энергоносителей из России делает необходимым налаживание с нею партнёрских отношений.
Вряд ли можно предположить, что Грузия входит в зону жизненных интересов НАТО. Зато она пригодилась бы США в случае
«выяснения отношений» американцев с Ираном, на что и рассчитывал Саакашвили, заявляя о готовности Грузии вступить в Альянс. Однако вероятность этого после всего случившегося в Южной Осетии не стала более реальной. Имеющему пусть и не
слишком тесные, а главное — не слишком искренние партнёрские
отношения с Россией, НАТО не с руки принимать в состав своих
179

членов страну, находящуюся с Россией в состоянии непосредственной военной конфронтации.
Иное дело — Украина. Она, став поставщиком тяжёлого вооружения Грузии, конечно, тоже в числе проигравших в конфликте
на Кавказе. Но проигравшая, во-первых, неявно, а во-вторых, по
воле и указке США. Поэтому столь принципиальной стала «газовая битва» между Россией и Украиной на рубеже 2008–2009 годов.
Европейцы ещё не успели забыть её аналог трёхлетней давности,
а тут — снова. И всё по тому же сценарию, в котором «американский след» обнаруживается со всей очевидностью. Невозможно
себе представить, чтобы Украина блокировала газовый транзит из
России в Европу на свой страх и риск, да ещё рассчитывая при
этом на членство в том же Евросоюзе.
«Блефуйте, скандальте, тяните время, делайте с транзитным газом, что хотите — ничего вам за это не будет: мы вас прикроем и
оправдаем!» — таковы в общих чертах были, скорее всего, американские инструкции Ющенко. Тот так и действовал. Понимал ли
он при этом, что, встав на пути газового потока из России в Европу, будет им сметён — не суть важно.
Европа, которая в мировой политике всё ещё во многом зависит
от США, в экономике уже давно осознаёт себя не вассалом Америки, а её конкурентом с неплохими шансами на выигрыш. Сегодня она получила повод задуматься: а нужна ли ей Украина как
член ЕС, если её влияние на экспансионистскую политику России
столь ничтожно и способно принести в качестве американского
«регулятора газовой заслонки» немало вреда самой Европе? А ведь
её ещё и содержать придётся, что в кризисные времена может
стать непосильной обузой.
Политическое будущее президентов Саакашвили и Ющенко,
скорее всего, предопределено и выглядит довольно мрачно. Однако
станет ли от этого светлее будущее российского Бонапарта — Путина, тоже весьма сомнительно. Экспансия на постсоветском пространстве имеет свои пределы — экономические и политические.
180

***
Однако для России далеко не все риски и связанные с ними проблемы имеют свои корни в сфере мировой политической и экономической конъюнктуры. Не менее опасные лежат как раз во внутриполитической области, хотя с геополитической обстановкой и
связаны. Именно их совокупность ставит под сомнение главное
завоевание, приписываемое правлению Путина — экономическую
и социальную стабильность в стране.
Экономический кризис для россиян грянул, как гром среди ясного неба. «Жили — не тужили, и не было печали — так черти
(американцы) накачали», — таков был лейтмотив правительственных комментариев, подхваченных отечественными СМИ: «Во
всём США виноваты — слишком много потребляют».
Интересно, а кто нам так красиво толковал о необходимости
«встраивания в мировую экономику», о полезности «глобальной
взаимозависимости», о могучих бескризисных регуляторах «мировой рыночной системы»?
Ради этого «встраивания» была разрушена страна, «глобальная
взаимозависимость» обернулась вывозом энергоресурсов и тотальной зависимостью от импорта, а регуляторы «мировой рыночной системы» погубили российскую авиацию, судостроение и
другие стратегические отрасли. «Ну, что, сынку, помогли тебе
твои ляхи?» — вопрос гоголевского Тараса Бульбы, обращённый к
изменнику-сыну, в контексте нашей истории переходит в разряд
риторических.
Пишу, а в памяти встаёт эпизод уже изрядно давнего прошлого.
Лето 1989 года. Иду по Тверской мимо Пушкинской площади, которая была тогда местом перманентных митингов, вернее, минимитингов, на которой роились сонмы агитаторов, собирающих вокруг себя кучки «внемлющих». Неожиданно для себя я оказался
возле одной из таких групп. В центре её стоял среднего возраста
невидный собой, но зато горячо проповедующий «хмырь», окру181

женный двумя десятками напряженно слушающих его людей, в
основном, особ женского пола и того же, что и оратор, возраста.
Тот говорил рублеными фразами-постулатами, не допускающими
не то чтобы возражений, а тени сомнений в их истинности.
— Кризисы, — вещал он,- бывают только при социализме. При
капитализме кризисов нет и быть не может, потому что всё регулирует рынок. А безработица нужна, чтобы поддерживать конкуренцию.
— Нужна, нужна, — дружно загалдела толпа, — а то совсем
исхалтурились. Никто ничего не делает, а зарплату получают.
Я просто опешил от столь беспардонного извращения элементарных основ политэкономии, к тому же противоречащего фактам реальной действительности. Черт меня дернул за язык, и я из-за спин
митингующих неожиданно для себя самого крикнул: — Как это не
бывает кризисов при капитализме? А великая депрессия в тридцатые
годы? А «нефтяной кризис» десятилетней давности с ростом безработицы — просто запредельным? Кто-нибудь из вас когда-нибудь
был безработным? Способны ли вы понять, что это такое?
Оратор-гуру бросил на меня косой и очень недружелюбный
взгляд, но промолчал. Зато толпа буквально взорвалась. Какая-то
женщина, стоящая впереди меня и ещё минуту назад воспринимаемая мной как вполне почтенная дама, обернувшись ко мне,
оказалась разъярённой тёткой, которая с криком: «Иди отсюда,
коммуняка проклятый!» занесла над моей головой сумку с недвусмысленным намерением изгнать «коммуняк», не останавливаясь
ни перед чем.
Мгновенно осознав, что площадка, на которую меня занесло,
«не место для дискуссий», я позорно ретировался, поражённый не
столько социальным идиотизмом этих людей, сколько тревожной
мыслью о том, что будет со страной, если такие, как они, возьмутся творить её судьбу.
Не знаю, где сейчас тот оратор. Может, сгинул, растворился в
дем-тусовке тех лет, как и многие его «соратники по борьбе», а
182

может, служит в администрации президента и пишет оды о «суверенной демократии». Зато я знаю весь дальнейший жизненный
путь внимавшей ему аудитории.
Это они восторженно приветствовали «разрушение советской
империи» и пришествие Ельцина, которому потом писали коллективные письма с просьбой хоть частично вернуть им денежные
вклады, сгоревшие в гайдаровских реформах.
Это они, без сожаления покинув хиревшие под натиском ельцинских «преобразований» научно-исследовательские институты
и конструкторские бюро, с безоглядностью первопроходцев с начальным образованием ринулись «челноками» осваивать неведомые дали частного предпринимательства.
Это они составили толпы «обманутых вкладчиков» МММ.
Это они после принятия Госдумой 122-го закона о «монетизации льгот» дружно протестовали, живой цепочкой перекрывая дороги, требовали оставить им «хоть что-то».
Все они, называвшие себя «интеллигенцией», а значит, «солью земли русской», не допускали даже мысли о том, что кто-то
их «держит за лохов и лузеров» — то есть неумёх и неудачников,
обречённых «кушать» то, что им «впаривают» власти. Начисто
лишённые социального опыта, они за благо воспринимали любые перемены, исходя из простейшего наивного постулата: «Всё
будет точно так же, только лучше». И вековая русская мудрость,
предписывающая семь раз отмерить прежде, чем отрезать, была
им не указ.
Упрекать их за то, что они не ведали, что в реалиях означает
безработица — бессмысленно. Последний безработный в Советском Союзе покинул биржу труда в 1930 году (в самый разгар «великой депрессии» на Западе), и с тех пор советская промышленность неизменно испытывала дефицит рабочей силы. А социальная
сеть была столь прочной, что даже самые уважительные причины
(прогулы, пьянство, бракоделие), зачастую, не могли служить основанием для увольнения. Даже в 90-ые годы, когда в экономике
183

царила разруха, многие предприятия предпочитали платить персоналу гроши, но не увольнять.
Сегодня настали иные времена, и массовые увольнения пошли
косяком. Россия, пожалуй, впервые в её истории переживает полномасштабный капиталистический экономический кризис со всеми вытекающими из него последствиями. И, прежде всего, — массовой безработицей. Окажется ли российская власть способной
справиться с этой проблемой, или она обернётся для страны новым социальным катаклизмом?
Пока, во всяком случае, российский Бонапарт, он же премьерминистр, в полном соответствии с отведённой ему функцией, демонстрирует готовность спасать не тех, кого увольняют, а тех, кто
увольняет — всё тех же олигархов.
Представлять их невинными жертвами кризиса, право же,
смешно. В отечественных СМИ их еще совсем недавно пафосно
величали «капитанами российского бизнеса», людьми, наделёнными немыслимыми предпринимательскими талантами, обеспечившими свои успехи титаническим трудом и нечеловеческой
прозорливостью.
Однако, как выяснилось, их суммарные корпоративные долги,
составившие чуть ли не полтриллиона долларов в виде многомиллиардных кредитов, нахватанных за границей в то время, когда
кризис был уже на носу, вовсе эту репутацию не подтверждают.
И сегодня они выглядят не отважными капитанами, ведущими
свои корабли по выверенному и просчитанному курсу, а вечно нетрезвыми шкиперами, поставленными охранять вверенное им номенклатурное «добро».
То проворство, с которым наши олигархи бросились в правительство за господдержкой, говорит о том, что либо они и есть истинные «лохи» и «лузеры», либо мерзавцы, бравшие в долг, зная,
что расплачиваться, так или иначе, будут не они, а государство, которому ради них придётся экономить на всех нас, в том числе —
на увольняемых. Оно и понятно: одно дело — быть всамделиш184

ными предпринимателями и бизнесменами, ответственными за
все последствия принимаемых решений, и другое — «зицпредседателями Фунтами», в чью задачу входит караулить и преумножать украденный номенклатурный «общак». Однако, принимая во внимание неколебимую наглость олигархов, не стоит ожидать, что вызванные кризисом экономические неурядицы ограничат
их экспансионистские аппетиты.
Экспансия как доминанта внешней политики Наполеона, бесспорно, отвечала интересам французской буржуазии не только потому, что обогащала её плодами побед и завоеваний, грубым солдатским грабежом и зафиксированными в мирных трактатах не
менее грабительскими контрибуциями. Его победоносные войны
одновременно устраняли возможность реставрации династии Бурбонов, случись которая, французы бы оказались опрокинутыми в
прошлое — к тем самым «старым порядкам», что и вызвали Великую революцию. Ведь именно в её результате основная масса населения — крестьяне, поделив землю светских и церковных феодалов, обзавелись собственными наделами. Реставрация с их
точки зрения означала только одно: неминуемую месть и скорую
расправу над ними прежних сюзеренов, а заодно — реституцию
недавно обретённой собственности в пользу её бывших, дореволюционных владельцев.
Ничего удивительного, что подавляющее большинство французов, для которых эпоха наполеоновских войн хоть и была тяжким,
а под конец и непосильным бременем, восприняло разгром императора под Ватерлоо не столько как избавление от необходимости
вечно поставлять рекрутов для Великой армии, сколько как окончательную реставрацию Бурбонов, а значит, их собственную, национальных масштабов катастрофу.
Куда как спокойнее отнеслась к этому событию крупная финансовая буржуазия, вполне прагматично полагавшая, что хотя и
жаль лишаться источников дохода от беспрерывных походов, но и
накопленного уже достаточно, чтобы заставить с собой считаться
185

любую власть. Тем более, что от войн и связанных с ними постоянных требований денег на финансирование всё новых и новых
завоеваний они порядком устали. Не говоря уже о том, что злосчастный «русский поход» принёс им одни убытки.
И действительно, банкиры из числа «объединённых негоциантов» в результате падения Наполеона и последовавшей реставрации не потеряли ничего, и, сохранив за собой все титулы и привилегии, дарованные им империей, обрели, наконец, вожделенные
спокойные условия для приумножения состояний и мирного вкушения жизненных радостей, чем их потомки и последователи успешно занимаются и по сей день, естественно, неизмеримо увеличившись числом и ещё более окрепнув финансово.
Теперь «через годы, через расстоянья» перенесёмся в реалии
современной России. И зададимся вопросом: есть ли в ней условия для Реставрации чего бы то ни было, а если есть — какие с
ней могут быть связаны риски?
Прежде всего, как мне кажется, маловероятна реставрация династии Романовых — Гогенцоллернов. Полностью утопично и
восстановление советской власти как государственного оформления якобинской диктатуры. Возврат к новому Робеспьеру — Сталину невозможен, как немыслим новый массовый террор под старым лозунгом «Свобода, Равенство, Братство». Поэтому довольно
широко распространённые и, на мой взгляд, не без задней мысли
насаждаемые мифологемы о вот-вот грядущем «новом Сталине»
имеют вполне осознанную и далеко не безобидную цель: прикрыть этой, порой доходящей до истерики, пропагандистской
компанией готовящуюся реставрацию ельцинизма, продвинутого
на новый посттермидорианской уровень.
При всей своей кажущейся несуразности подобная реставрация
ельцинизма, пусть и без Ельцина, очень даже возможна. До последнего времени не без успеха пестуемый в умах моих соотечественников образ Путина как российского Бонапарта, «поднявшего
власть из грязи», защищающего российский бизнес, борющегося с
186

терроризмом и преступностью, бесспорно, поддерживает его репутацию национального лидера — антипода безвольного и «сдавшего всё ворам и американцам» Ельцина.
Однако мало-помалу люди начинают отмечать, что каждый из
российских президентов на свой лад пестовал номенклатурную приватизацию, номенклатурное предпринимательство, номенклатурные политические интересы. Пусть потребители ежедневных теленовостей не связывают факты единой цепочкой исторической
логики, путинские попытки модернизации российской социальноэкономической жизни — «монетизация льгот», принятие Земельного
кодекса, реформа ЖКХ и т.п. вряд ли вызвали в народе воодушевление даже среди его самых горячих сторонников. Досада и разочарование сдерживаются пока интуитивным опасением, что альтернативой Путину может оказаться откат к ненавистному ельцинизму.
Впрочем, окажется ли этой интуитивной твёрдости достаточно,
чтобы обернуться безоговорочной поддержкой — большой вопрос. В среде крупного бизнеса деятельность российского Бонапарта также оценивается, мягко говоря, неоднозначно, а, скорее
всего — с изрядной долей враждебности. Может, кого-то и успокоят заявления о лояльности и поддержке Путина со стороны номенклатурно-олигархических кланов, однако нетрудно предположить их
истинное отношение к судьбам видных столпов экономики и политики эпохи ельцинского президентства — Гусинского, Березовского, Ходорковского. Весьма характерным и показательным в этом
смысле представляется поступок одного из процветавших до недавнего времени олигархов — Кахи Бендукидзе, который, владея
бизнесом в России, занял пост одного из ключевых министров в
правительстве грузинского президента Саакашвили. Не нужно обладать большой проницательностью, чтобы предположить, какую
реакцию вызвало в этой среде публичное унижение Дерипаски в
Пикалёво. Такое не забывается и не прощается.
И не такими уж экстравагантными и абсурдными кажутся на
этом фоне угрожающие призывы лондонского изгнанника Бере187

зовского к силовому свержению Путина. Если это и блеф, то он
весьма точно рассчитан и, скорее всего, отражает не только обиды
рефлектирующего на чужбине опального олигарха-одиночки.
Наконец, главная опора президента — делегировавшие его во
власть российские спецслужбы. Они-то от него не отрекутся?
Опять же — не факт. В том-то и дело, что, скорее всего, будут вынуждены отречься, как только обнаружат опасность остаться не у
дел в ходе дальнейшего распределения или передела собственности и вместе с ней — политического влияния. Ведь «отсекают» же
и «сдают» проваленных агентов ради спасения разведгруппы или
демонстрации собственной непричастности к операции.
Если же представить себе, что все эти процессы — провокации, интриги, манипулирование массовым сознанием будут происходить под нарастающим прессингом всей политической, финансовой, экономической мощи США, и что это давление будет
только нарастать и усиливаться, то нетрудно придти к выводу, что
Ватерлоо не за горами.

188

Глава ХIV
ВАТЕРЛОО

Ответ на вопрос, где и когда российского Бонапарта подстерегает
Ватерлоо, важен, потому что в своё время это событие означало
не просто окончательное крушение всех надежд императора
французов Наполеона. Все последовавшие за ним в истории персонажи, исполнявшие или пытавшиеся исполнить функцию Бонапарта, кончали тем же. У каждого из них было своё Ватерлоо.
Однако общим было то, что все Ватерлоо в истории означали катастрофу для народов, доверившихся своим кумирам.
Я — не прорицатель, не Кассандра и не Нострадамус. В этих
заметках я всего лишь предложил своё толкование известных исторических процессов и, углядев в них некоторую закономерность, а значит — предсказуемость, пытаюсь следовать этой логике честно и до конца.

***
О захолустной по европейским понятиям деревне Ватерлоо, расположенной в каких-то двух десятках километров от Брюсселя,
мир узнал 18 июня 1815 года, когда на окрестных полях разразилась последняя битва Наполеона. Ему противостояли союзные
войска во главе с англичанином Веллингтоном и вовремя подоспевшим пруссаком Блюхером, которого он наголову разгромил накануне. По дружному свидетельству историков, поражение французов не обернулось для них бесславием. Именно здесь, под
Ватерлоо, генерал Камброн, командовавший последними двумя
189

батальонами наполеоновской старой гвардии, в ответ на предложение союзников сдаться хрипло прокричал обессмертившую его
имя фразу: «Гвардия умирает, но не сдаётся!». И последние два
каре императорской гвардии во главе со своим генералом были в
упор выкошены орудийной картечью, но не сдались.
Воинская доблесть не спасла Францию от окончательной капитуляции перед враждебной европейской коалицией, что означало
для неё реставрацию ненавистных Бурбонов — на годы, до следующей революции. (К несчастью, у французов не нашлось в своё
время собственного Зюганова, который бы объяснил несмышлёнышам, что для них «лимит революций исчерпан»).
Однако вернёмся на холмистые поля Ватерлоо. С них многое
можно увидеть. Например, геополитическую ситуацию начала
ХIХ века. Если кому-то из моих современников с высот века ХХI
всё «тогдашнее» представляется «преданьем старины глубокой»,
не имеющим к нам никакого отношения, могу лишь предостеречь
их от поспешных оценок и пожелать не относиться к нашим пращурам с вежливой снисходительностью лишь на том основании,
что они не располагали благами Интернета, набором телевизионных каналов на любой вкус и погребами, набитыми ядерными зарядами, способными враз уничтожить всё живое на земле.
Наши предки в те времена жили в ощущении огромности окружающего мира и своей зависимости от пространств, территорий, а значит и ресурсов, этими территориями предоставляемыми.
Главным героем — победителем битвы при Ватерлоо по праву
признаётся англичанин Веллингтон. И в силу его личных качеств
и талантов, и по исторической логике и справедливости, которая
зачастую воспринимается как закономерность. Окончательно сокрушить великого Наполеона суждено было не «слуге царю, отцу
солдатам» — Кутузову. И не «красавчику» Бернадотту, на груди которого как дань мятежной якобинской юности синела «наколка»:
«Смерть королям!», что, впрочем, не помешало ему сменить маршальский жезл, полученный из рук Наполеона, на корону короля
190

Швеции (опять же по разрешению императора французов) и уже в
этом качестве участвовать в войне против собственной родины в
составе сил европейской коалиции. И уж, конечно, не австрийским
генералам и фельдмаршалам, неоднократно и нещадно битым
французами. Эта миссия могла выпасть только англичанину.
Потому что когда мы говорим об Англии двухсотлетней давности, то подразумеваем не относительно небольшой остров на северо-западной периферии Европы, а Британскую империю, над
владениями которой, как в те времена выражались, никогда не заходило солнце. Австралия и Индия, Южная и среднеконтинентальная Африка, Северная Америка — это лишь наиболее крупные, стратегически важные и богатые разнообразными ресурсами
составные части Британской империи. «Правь, Британия, морями!» — это вовсе не бравада английских ура-патриотов. В ХIХ веке
эти слова звучали как прямой призыв и лозунг глобального контроля над миром. И нет ничего удивительного в том, что разбогатевшая
на грабеже колоний Англия увидела в наполеоновской Франции соперника, конкурента, серьёзную помеху своему мировому лидерству и интересам собственной буржуазии, а потому не жалела ни
сил на интриги (вплоть до убийства российского императора Павла, склонявшегося к союзу с Наполеоном), ни денег на создание
всё новых и новых антифранцузских коалиций в Европе. В этом
контексте утверждения Наполеона о том, что все его войны были
вынужденным ответом на враждебные происки Англии, не кажутся чистым лицемерием. В его оправданиях если и не вся истина,
то изрядная её доля.
А теперь всю эту конструкцию противостояния перенесём в
наши дни, в ХХI век, и увидим, как легко она накладывается на
сегодняшние геополитические реалии, совпадая порой даже в деталях. Только в качестве мирового гегемона вместо Англии, утратившей вместе с империей свои глобалистские амбиции, фигурируют США — страна с точно такими же претензиями на мировое
лидерство и неизмеримо выросшими политическими, финансово191

экономическими и военными возможностями. (Не думаю, что мировой кризис окажется для США роковым настолько, что их роль
в мире существенно изменится). Плюс во многом зависимый от
Америки и по большей части ею же оплачиваемый военнополитический Североатлантический альянс — блок НАТО, включающий практически все европейские страны. А вместо посттермидорианской Франции во главе с императором Наполеоном —
посттермидорианская Россия с лидером, исполняющим функцию
Бонапарта.
Уже слышу строгие голоса: о каком противостоянии можно говорить? У России нет врагов, есть только партнёры.
Готов согласиться. Только для начала уточним, о каком партнёрстве речь? В конце концов, палач и приговорённый к казни —
тоже в известном смысле «партнёры»: что ни говори, они оба участвуют в одном и том же действе.
В бизнесе партнёрские отношения, насколько я могу судить,
основаны на взаимной выгоде, в политике — на взаимополезности. Партнёрство может возникнуть и развиваться на общности
целей — стратегических или тактических. Однако в любом случае, за исключением чересчур экзотического варианта палача и его
жертвы, партнёрство подразумевает и известное равноправие.
Иначе оно неминуемо превращается в вассалитет, когда один из
партнёров доминирует, другой подчиняется. Именно такого рода
«партнёрство» процветало в отношениях между Россией и США в
эпоху Ельцина. Но это легко объяснимо, так как без внешней авторитетной поддержки и покровительства российская олигархическая буржуазия, только-только вылупившаяся из термидорианского номенклатурного кокона, была абсолютно нежизнеспособна.
Да и пропади она, — вряд ли бы американцы стали по ней грустить, — но этой своей «недоношенностью» она ставила под удар
самих американцев, пуще огня опасавшихся грозящего России
хаоса и шлейфа практически неразрешимых проблем, с ним связанных. Эта внешняя поддержка — политическая, финансовая,
192

информационно-пропагандистская и всякая другая и была обеспечена, пусть и с помощью экономических убийц, которые спасали
номенклатурную «элиту» бывшей великой державы ценой уничтожения самой державы. Но ведь не «спасатели» платили эту цену,
а российский люд — собственным вымиранием и нищетой.
И опять же признаем, усилия не были напрасными: в разгромленной стране эта «элита» не просто укрепилась, но и превратилась в господствующую силу, способную формировать политическое, экономическое и геостратегическое пространство согласно
своим вкусам, представлениям и интересам. Только вот незадача:
могли ли американские конструкторы из специальных государственных ведомств вместе со своими коллегами из КГБ и советской
номенклатурой сокрушавшие СССР, предвидеть, что в результате
всех их усилий на исторической сцене вместо униженнопокладистого и робко-послушного ученика и вассального «партнёра» появится российский Бонапарт?
Судя по всему, они и в мыслях не допускали, что «пробирочный» российский капитализм может обернуться неуправляемым
Франкенштейном, который, не помня и не желая знать родства,
начнёт развиваться по своим собственным понятиям, отвергая навязываемые правила поведения или подгоняя их под собственные
«хотения». Угробив Советский Союз и советскую экономику, построенную по автаркическому принципу выживания в условиях
«осаждённой крепости», экономические убийцы выпестовали государственно-олигархический капитализм, всецело нацеленный на
экспансию.
В отличие от Китая Россия не стала заниматься развитием мелкого и среднего, зачастую полукустарного предпринимательства и
всякой «мелочёвкой» вроде бытовой техники, текстиля и прочего
«ширпотреба», которым Поднебесная весьма скоро завалила все
рынки мира и за счёт этого постепенно, упорно, шаг за шагом ликвидировала своё техническое и технологическое отставание. Российские нувориши сходу начали игру «по-крупному». Махнув ру193

кой как на заведомо бесперспективные, — а попросту, не сулящие
немедленной сверхприбыли — практически все отрасли экономики, номенклатурные бизнесмены при явном и скрытом содействии
экономических убийц сосредоточились на разработке и экспорте
природных ресурсов, благо страна располагала ими в избытке.
В условиях их мирового дефицита подобная политика поощрялась «партнёрами-сюзеренами», остро в этих ресурсах нуждающимися. Естественно, ни о какой враждебности в отношениях с
ними и речи быть не могло: русские качали за границу нефть и
газ, гнали эшелоны с цветными металлами, лесом и прочим ценным сырьём. «Друг» Джордж, «друг» Билл, «друг» Хельмут и
другие нежданно обретённые «друзья» России не могли нарадоваться, глядя на «друга» Бориса, тщательно и ревностно оберегавшего эти отношения, не омрачавшего их ни упрёками в расширении
НАТО, ни протестами по поводу бомбардировок Югославии, ни
малейшим противодействием явному ущемлению очевидных национальных интересов России где бы то ни было — на суше, в
море, в воздухе и даже в космосе.
Но времена, как известно, меняются. С укреплением своего
финансового и экономического положения перелицевавшаяся в
олигархическую корпоратократию номенклатура обрела и неутолимые аппетиты, и вкус к экспансии. Именно это сделало востребованным и неизбежным появление на исторической сцене
фигуры российского Бонапарта, политическая функция которого
заключается как раз в защите её интересов.
Взращённые на экспорте энергоносителей, отечественные промышленные гиганты не интересовались и не интересуются скудным внутренним рынком, где газом по-прежнему не обеспечены
даже не самые отдалённые регионы, где цены на топливо таковы,
что зимой замерзают целые города, неспособные оплатить мазут
для своих ветхих котельных. Естественно и закономерно, что их
главный интерес лежит в сфере сверхприбыльного экспорта — на
рынках, где удерживается высокий платёжеспособный спрос.
194

Таким рынком стал не бурно развивающийся, но осторожный и
подозрительный ко всякой внешней зависимости Китай, и не труднодоступная для транспортировки газа Индия, и не Америка, придерживающаяся исторически сложившихся традиционных поставщиков углеводородов, а «старушка» Европа, прожорливая и
богатенькая. Можно сказать, она сама напросилась в объекты российской энергетической экспансии. И та не замедлила последовать.
Вряд ли в отнюдь не легкомысленные европейские головы могла закрасться мысль об опасности при виде нетвёрдо стоявшего на
ногах Ельцина, самозабвенно дирижировавшего оркестром, который наяривал «Калинку» в центре Берлина. Страна с таким лидером если и внушала угрозу, то ликвидировать её можно было бы,
вызвав наряд полиции с санитарами. Его преемник тоже поначалу
не вызывал беспокойства: «Pakta sun servanta» — договоры должны выполняться. Энергоносители продолжали поступать в Европу
бесперебойно и во всё нарастающих объёмах. На саммитах
«восьмёрки», в которую Россию кооптировали в качестве «жеста
доброй воли» и авансом в счёт её приличного поведения в будущем, царила атмосфера благостной умиротворённости, дружеских
улыбок, ободряющих похлопываний по плечу и светлой веры в то,
что никто и ничто не помешает гармонии интересов в мире, где
каждый получит возможность вкусить от плодов прогресса: кому —
бублик, а кому — дырка от бублика.
Однако эйфория всеобщего согласия длилась недолго. До того
момента, когда Америка вдруг осознала, что её вернейшие союзники по несокрушимому блоку НАТО столь опрометчиво доверились
демократической России и оказались в петле её нефтегазового аркана. Причём не поодиночке, а всем табуном сразу. Европа, энергетический баланс которой на треть покрывается поставками углеводородов из России, фактически оказалась у неё в зависимости.
Конечно, все мы в этом мире взаимозависимы. Но одно дело зависеть от поставок детских игрушек и «тряпок» из Китая, кофе из
Бразилии, сливочного масла из Новой Зеландии — всему этому
195

можно найти эквивалентную замену, отыскать новый источник поставок, на худой конец, — попробовать обойтись и отказаться вовсе.
Другое дело — энергоносители в объёмах, потребляемых нынче
странами с развитой экономикой, а к их числу, несомненно, относится подавляющее большинство стран Евросоюза. Они пока незаменимы, и их поставки из России выглядят безальтернативными.
В эпоху советско-американского глобального противоборства
Европа превратилась для США в важнейший элемент выстраивания своей роли мирового лидера. По сути, такой же, какой она
служила для Британии в её противостоянии с революционной
Францией 200 лет назад. В той схватке Англия без опоры на континентальную Европу, может, и смогла бы выжить, благодаря островному положению и мощи линейных кораблей, господствующих в морях и океанах, но победить — никогда.
После Второй мировой войны и до последнего времени Европа
всецело зависела от США — и экономически, и политически, и в вопросах безопасности. Созданный под эгидой Америки Североатлантический альянс как раз и служил организационным и политическим
оформлением этой зависимости. Только опираясь на это беспрекословное и безоговорочное лидерство и используя его зачастую исключительно в своих корыстных и эгоистических интересах, США и
сумели позиционировать себя в качестве сверхдержавы и мирового
гегемона. Поделиться с кем-то даже частью своего влияния в Европе,
допустить её зависимость ещё от кого бы то ни было для США катастрофично. Потому что это означало бы поставить под удар всю годами и десятилетиями выстраиваемую глобалистскую конструкцию,
стоившую Америке триллионы долларов и неимоверных усилий.

***
Осуществляемая российским Бонапартом политика экспансии неизбежно вызовет жёсткое противодействие. Речь не идёт о момен196

тальном возвращении к временам «холодной войны». И дело не в
угрозе размещения у российских границ американских военных баз
и даже не в дальнейших планах расширения НАТО на Восток. Всё
это — задел на будущее. Сроки же грядущего Ватерлоо, скорее всего, уже назначены и подготовка к сражению идёт полным ходом.
Наверняка, уже задействованы тайные каналы «бойцов невидимого фронта», однажды сыгравших в нашей недавней истории
роковую роль. Венцом этих усилий должен стать не просто желательный, а жизненно необходимый результат — возвращение
страны в состояние перманентного термидора. А это им по силам:
ведь подавляющее большинство термидорианцев ельцинского
призыва остаются во власти и не намерены с ней расставаться.
Разумеется, подобный сценарий не исключает и другие, которые будут реализовываться или уже реализуются — последовательно или параллельно: в большой геополитической игре все яйца в одну корзину не складывают. Но то, что этот, наиболее
многообещающий и прямиком ведущий к заветной цели и необходимому результату, уже сейчас осуществляется — видно невооружённым глазом. Череда больших и малых провокаций, интриг с
шумными публичными развязками, странных пропагандистских
проектов с неведомыми замыслами, когда, как в игре на бильярде,
не угадаешь, от какого борта какой шар в какую лузу гонят, — всё
свидетельствует о том, что главными игроками на электоральном
поле России по-прежнему остаются спецслужбы и «шпионский
интернационал». Подчеркну, — без какой бы то ни было, даже малейшей, их ответственности за результаты своей «деятельности».
Так что, вполне возможно, «дорогим россиянам», как всегда, в
итоге спросить будет не с кого, разве что с самих себя. И расплачиваться за всё, опять же, как всегда, придётся тоже им.
Я очень хотел бы ошибаться, но российским Ватерлоо может
стать реставрация в стране ельцинизма. Его второго издания страна
рискует просто не выдержать, и тогда оно обернётся для неё национальной катастрофой, последствия которой трудно предугадать.
197

Нельзя также исключить развития событий по «Веймарскому
сценарию». Упомянуть об этой смертельной для России опасности
вполне уместно и даже необходимо, так как приходится признать,
что главные причины, которые в 30-е годы прошлого века сделали
возможным приход в Германии к власти личности, олицетворявшей в наиболее крайних и одиозных формах функцию Бонапарта,
сегодня дают о себе знать и в России. Они — эти причины — в
колоссальном разрыве по уровню доходов между относительно
небольшой кучкой сказочно обогатившихся в результате термидора номенклатурных нуворишей и подавляющим большинством
населения, ведущего изнурительную борьбу за физическое выживание. Они — в «комплексе побеждённого в холодной войне народа», что в свою очередь не может не вызвать в качестве защитной
реакции ничего кроме агрессивного национализма. Они, наконец, —
в потере обществом каких бы то ни было политических и идеологических ориентиров и, как следствие, — склонность к «простым
и радикальным решениям» обрушившихся на него далеко не простых проблем.
Тезис об «иммунитете против националистической диктатуры», якобы приобретённом советским, а значит и российским,
народом, принесшим неисчислимые жертвы в борьбе с фашизмом в годы Великой отечественной войны, может, кого-то и
убаюкивает, но успокоить не может. У всех перед глазами воинственный, окрашенный в отвратительно яркие националистические тона делёж Советского Союза, который к тому же ещё не
завершён и по-прежнему чреват кровавыми эксцессами. Даже
там, где как в Прибалтике, силового национального противостояния нет, очевиден фашистоидный характер жёстких националистических режимов.
Глядя на всё это и помня о том, какую цену мир заплатил за иллюзию «просвещённого прогрессизма» Германии в прошлом веке,
неизбежно придёшь к выводу, что лживо интерпретированное и
ложно понятое «вчера» не позволяет адекватно реагировать на
198

проблемы дня сегодняшнего, а уж окинуть незамутнённым взглядом будущее — тем более.
Разумеется, История не воспроизводит сама себя «под копирку». И, конечно же, в случае реализации — не дай Бог! — этого
зловещего сценария политический режим в России будет называться не так, как когда-то в Германии или Италии: его вполне
можно будет обозначить, например, этапом в победоносном развитии «суверенной демократии». Однако результат, вне всякого сомнения, будет тот же, что в своё время во Франции: Ватерлоо.
Но и в том случае, если Бог милует, и Россия на сей раз сумеет
«проскочить» кризисное время без социальных и политических
потрясений — это будет означать не исчезновение самой угрозы
Ватерлоо, а лишь отсрочку развязки. И длиться это будет, по всей
видимости, пока не удастся разорвать роковой алгоритм Великой
революции.

199

P.S.

Во Франции день взятия Бастилии, 14 июля, отмечается как главный государственный и национальный праздник.
Отмечается пышно и торжественно: с военным парадом, маршрут которого проходит мимо Триумфальной арки, сооружённой
во славу побед Наполеона, и могилы Неизвестного солдата. На официальных приёмах в честь праздника встречаются сливки общества: люди разных, порой полярных, взглядов и убеждений от
правых консерваторов и националистов до социалистов и коммунистов. Немало среди них и прямых потомков тех, для кого разрушение крепости-тюрьмы в центре Парижа напрямую связано с
трагическими судьбами их предков, казнённых во времена якобинского террора. Всё, что когда-то пылало, бурлило и неистовствовало, что звало к оружию, кровавой мести и немедленному претворению в жизнь лозунга «Свобода, Равенство, Братство» — всё
стало историей.
Но не забыто и не прошло бесследно. И нынешняя Франция,
празднуя день своей великой Революции, прекрасно осознаёт, кому и чему она обязана своим сегодняшним днём. Нация не стыдится своего прошлого, хотя всякое в нём было, и оплачено оно, в
том числе, и несколькими миллионами жизней, сгоревших в пламени той Революции и последующей эпохи наполеоновских войн.
Французы гордятся своей историей и, наверное, вправе ею гордиться. Только вот ни одного памятника Робеспьеру, человеку,
ставшему одним из олицетворений Великой Французской революции, во Франции нет. Как и не было никогда и уже вряд ли когда будет. Народ словно бы отделил в своей исторической памяти
величие Революции от великого Террора, этой же Революцией и
порождённого.
200

Это ведь только в нынешней России сумели догадаться — вот
уж, воистину, святая простота! — на набережной Робеспьера (есть
такая набережная!) в Санкт-Петербурге поставить памятник Анне
Ахматовой, одной из самых трагичных и жертвенных фигур эпохи
советского якобинского террора. Факт как диагноз исторической
шизофрении, как видно, не чуждой моим российским современникам.
Французы помнят своего «великого гражданина», но не чтут
память тирана. Скорее всего, потому что научились понимать: великие иллюзии всегда оборачиваются великими жертвами и духовным опустошением.
Мои заметки о том же. Я не вижу причин стыдиться нашей
российской истории. А уж гордиться ею или нет — это право и
выбор каждого из моих соотечественников. Только не надо пугать
друг друга Сталиным. Эпоха советского Робеспьера всех времён и
народов ушла и никогда не вернётся. И вовсе не в её возрождении
главная угроза для России: фантомные страшилки на эту тему
только сбивают с толку и мешают видеть истинные опасности,
подстерегающие нашу страну в настоящем и будущем. Потому что
цикл великой Революции, завершённый во Франции, в России ещё
только близится к развязке. В алгоритме: революция — якобинская диктатура — термидор — Бонапарт — Ватерлоо мы находимся на стадии пришествия Бонапарта.
Закономерности общественного бытия нельзя ни отменить, ни
перехитрить, ни переиначить «по своему хотению». Можно, конечно, ради «политической целесообразности» выдать якобинскую диктатуру за социализм, а термидорианский переворот — за
революцию. Можно даже убедить в этом миллионы людей. Однако рано или поздно приходит время, и расплата за ошибки, обман
и иллюзии становится неотвратимой и неизбежной. Организаторам обмана и «продавцам иллюзий» порой удаётся увернуться от
ответного сокрушительного удара судьбы. А вот обманутые расплачиваются всегда — и по полной программе.
201

А значит, впереди нас ждут грозные времена. Сумеем ли мы их
миновать, разорвав роковую причинно-следственную цепочку?
Или доверимся судьбе, которая, как я подозреваю, вовсе не так уж
слепа? Или предпочтём положиться на несокрушимую силу «заднего ума»? Впрочем, не зря говорят: предупреждён — значит вооружён.

д. Дмитровка — Москва,
1996–2009 гг.

202

Библиография

1. Аббат Сийес: от Бурбонов к Бонапарту. СПб.: Алетейя, 2000.
2. Авторханов А. Загадка смерти Сталина. Исследование // Подвиг. М.:
Прибой, 1993.
3. Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М.: Книга, 1989.
4. Белов В. Политический потенциал элитогенеза в современной России:
философские, политологические, геополитические, прогностические и практические аспекты. М.: Издатель Воробьёв А.В., 2008.
5. Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990.
6. Бонапарт Н. «Императорские максимы». М.: Эксмо, 2003.
7. Бонапарт Н. Египетский поход. СПб.: Азбука, 2000.
8. Бонапарт Н. О военном искусстве. Избранные произведения. М.:
Эксмо, 2003.
9. Борисов Ю.В. Шарль–Морис Талейран. М.: Международные отношения, 1989.
10. Восленский М. Номенклатура. Господствующий класс Советского
Союза. М., 1991.
11. Гумилёв Л. Древняя Русь и Великая степь. М.: Айрис-пресс, 2004.
12. Гумилёв Л. Поиски вымышленного царства. М.: Айрис-пресс, 2002.
13. Давыдов Д. Военные записки. М.: Военное издательство, 1982.
14. Делдерфилд Р. Маршалы Наполеона. М.: Центрполиграф, 2001.
15. Джилас М. Беседы со Сталиным. М.: Центрполиграф, 2002.
16. Ильин И. Наши задачи. М.: Рарог, 1992. Т. I–II.
17. Ильин И. Путь к очевидности. М.: Республика, 1993.
18. Исдейл Ч. Наполеоновские войны. Ростов-на-Дону: Феникс; М.: Зевс, 1997.
19. Кастело А. Бонапарт. М.: Центрполиграф, 2004.
20. Кастело А. Наполеон. М.: Центрполиграф, 2004.
21. Коленкур А. Мемуары. Смоленск: Смядынь, 1991.
22. Кошен О. Малый народ и революция. Сборник статей об истоках
Французской революции. М.: Айрис-пресс, 2004.
23. Лашук А. Гвардия Наполеона. М.: Изографус, 2003.
24. Левандовский А. Дантон. М.: Молодая гвардия, 1964.
25. Левандовский А. Кавалер Сен-Жюст. М.: Издательство Политической
литературы, 1983.
203

26. Лобанов М. Сталин: в воспоминаниях современников и документах
эпох. М.: Новая книга, 1995.
27. Людвиг Э. Наполеон. М.: Вагриус, 1998.
28. Манфред А. Наполеон Бонапарт. М.: Мысль, 1986.
29. Манфред А. Три портрета эпохи Великой французской революции.
Руссо. Мирабо. Робеспьер. М.: Мысль, 1978.
30. Матьез А. Французская революция. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995.
31. Павлов В. Август изнутри. М.: Деловой мир, 1993.
32. Панарин А.С. Народ без элиты. М.: Алгоритм, 2006.
33. Панарин А.С. Правда железного занавеса. М.: Алгоритм, 2006.
34. Переписка Председателя Совета министров СССР с президентами
США и Премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М.: Издательство Политической литературы,
1989. Т. I–II.
35. Перкинс Д. Исповедь экономического убийцы. М.: 2005.
36. Слассер Р. Сталин в 1917 году. М.: Прогресс, 1989.
37. Солоневич И.Л. Народная монархия. М.: Издательство НП «Центра
поддержки культуры и развития информационных технологий», 2002.
38. Такер Р. Сталин. Путь к власти. М.: Прогресс, 1990.
39. Талейран Ш.М. Мемуары. Екатеринбург: Издательство Уральского
университета, 1997.
40. Тарле Е. Избранные сочинения. Ростов-на-Дону: Феникс, 1994. Т. I–IV.
41. Тойнби А.Дж. Цивилизация перед судом истории. СПб.: Ювента, 1995.
42. Троцкий Л.Д. История русской революции. М.: Терра, 1997. Т. I–II.
43. Троцкий Л.Д. Моя жизнь. М.: Вагриус, 2001.
44. Тюлар Ж. Мюрат или пробуждение нации. М.: Терра, 1993.
45. Тюлар Ж. «Наполеон», или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия,
Русское слово, 1997.
46. Фалин В. Без скидок на обстоятельства. М.: Республика, 1999.
47. Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. М.: Центрполиграф, 2001.
48. Черкасов П. Лафайет. Политическая биография. М.: Мысль, 1991.
49. Черчилль У. Вторая мировая война. М.: Терра, 1997. Т. I–VI.
50. Яковлев А. Горькая чаша. Большевизм и реформация России. Ярославль: Верхне-Волжское книжное издательство, 1994.
51. Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Республика, 1994.

204