Элеонора де Йонг

ИЕЗАВЕЛЬ
НЕ ПРЕДАВШАЯ СЕБЯ

872 г. до н.э. – Девочка
Соленые брызги блестели в гриве жеребца и обжигали щеки
Иезавели. Она прижалась к шее лошади, подгоняя животное
сквозь низкие волны. Впереди из лазурной глади Великого
моря поднимался город Тир, белые стены Королевского дворца
и храмы напоминали гребень идеальной волны, готовой вотвот разбиться.
Когда Иезавель достигла дамбы, поднимавшейся к низовьям
тирийского острова, Шапаш, богиня солнца, уже начала
склонять свою тяжелую голову к мягкому плечу Яма, бога
моря. Иезавель знала, что у городских ворот ей следует
повернуть на юг, к дворцу и конюшням. Ревекка, ее служанка,
будет ждать ее, чтобы неодобрительно покачать головой и
вздохнуть, глядя на то, как юная принцесса уступила свою
тщательно
ухоженную
элегантность
растрепанному
беспорядку любой другой пятнадцатилетней девушки,
выпущенной на прогулку.
Но Иезавель не смогла устоять перед последним порывом
ветра в волосах и вместо этого повернула на север, подгоняя
коня все быстрее и быстрее вокруг городских стен. Она
помчалась галопом по узкому каменному мысу, построенному
по приказу ее отца, чтобы защитить гавань от бушующего
зимнего моря. На мгновение ей показалось, что она летит, пока
жеребец не напрягся под ней, насторожив уши и широко
раскрыв глаза. Он резко остановился. Иезавель схватилась за
упряжь, чтобы удержать их обоих, ее колени впились в седло.
«Стой, мальчик!»

4

Мыс круто обрывался с обеих сторон, отвесные стены глубоко
уходили в естественный колодец, который тирийские корабли
называли своим домом. На мгновение у нее закружилась
голова, словно прилив быстро поднимался навстречу ей, и она
рассмеялась, несмотря на неожиданный прилив страха, и
погладила коня по шее. «Только не смей говорить отцу, что я
привела тебя сюда». Она оглянулась вдоль стены, но они были
здесь совершенно одни. Внизу, на деревянных причалах,
вписанных в изгиб гавани, собралась большая толпа, все
внимание которой было приковано к свадебной процессии,
высаживавшейся из небольших лодок из красного дерева.
Доносились обрывки музыки на волынке и смех. Иезавель
заметила девушку примерно своего возраста, сходящую с
лодки, руки которой брал молодой человек. Оба были одеты в
простые льняные туники, которые предпочитали рыбацкие
семьи, но молодой человек был в дополнительной юбке —
шенти насыщенного тирского пурпура. Старший брат
Иезавели, Балазар, носил такую же одежду — хотя и несколько
более украшенную драгоценностями — каждый день,
расхаживая по закрытым садам Королевского дворца. Иезавель
предположила, что этот молодой человек, должно быть, один
из рыбаков, чье редкое право носить пурпурную ткань было
обусловлено изнурительной ежедневной работой по сбору
драгоценных морских улиток, дающих краситель. Его невесте
повезло выйти замуж за такого человека, ведь если бы она
смогла терпеть ужасный запах гниющих улиток, которые ему
приходилось выдерживать, чтобы изготовить краску, и если бы
он смог постепенно подняться от рыбака до торговца,
возможно, однажды он отвез бы ее на гораздо большем судне
вдоль побережья до Ашдода или даже до Египта.

5

Толпа ликовала, когда молодой человек накинул на волосы
невесты тонкую пурпурную вуаль, и Под Иезавелью конь
забеспокоился. Она вздрогнула и взглянула на заходящее
солнце.
«Отец будет нас ждать», — тихо сказала она.
Она развернула лошадь там, где стена расширялась, и
позволила ей рысью вернуться в город. Но она не смогла
удержаться от последнего взгляда на свадебную процессию.
Причал теперь был окаймлен мерцанием ракушечных фонарей.
Девушка выглядела такой счастливой, когда муж застегивал ей
на шее плащ с пурпурной каймой.
Рука Иезавели рассеянно потянулась к горлу и крупным
жемчужинам Красного моря, покоившимся на ее коже.
Возможно, Ребекка знала, кто эта счастливая пара, возможно,
это были ее юные кузены, и она смогла бы рассказать их
историю. Остров был полон знакомых лиц, которые
почтительно улыбались, увидев проезжающую мимо
принцессу, но чьи имена знала только Ребекка.
Хотя, глядя на меня в таком виде, подумала Иезавель,
сомневаюсь, что она когда -нибудь снова заговорит со мной.
Глава вторая
Действительно, по возвращении в конюшню ее встретили
несколько холодно, но не со стороны Ребекки, а со стороны
Хишама, одного из старших придворных ее отца.

6

«Должно быть, у меня проблемы, раз отец послал тебя меня
искать», — сказала она, передавая упряжь одному из конюхов.
Губы Хишама едва изогнулись в улыбке. «Его Королевское
Высочество ждал два часа».
«Полагаю, Балазар на меня донес. Иначе откуда бы вы знали,
где меня найти?» «Король тоже надеялся прокатиться сегодня
днем, Ваше Высочество». «Ох». Иезавель поморщилась и
взглянула на любимого жеребца своего отца, которого теперь
поглаживал мальчик. «Полагаю, у меня нет времени
переодеться, не так ли?» «Думаю, время на это будет позже».
Хишам аккуратно развернулся на своих сандалиях и повел
Иезавель через дворец к ней.
В комнате отдыха отца, несмотря на очевидную срочность,
царит до смешного размеренная суета.
«Ты выглядишь ужасно», — сказал Балазар, лежа на диване
рядом с мраморным столом ее отца. Царь Итбаал сидел за
столом, изучая папирусный свиток, который хрустело
шелестел, когда по нему скользили пальцы. Он не поднял глаз,
услышав голос сына, а Иезавель прикусила губу. Стол был
завален свитками, некоторые из них папирусные, другие — из
пергамента, а в одном углу стояла аккуратная стопка
выгравированных глиняных табличек.
Иезавель заправила распущенные волосы за спину.
уши.

7

«По крайней мере, я не валялся без дела». «Разве
у нас нет мальчиков, чтобы тренировать лошадей?» — зевнул
Балазар, перебирая черные волосы короткими пальцами. «В
любом случае, тебе не следует выходить одному вот так.
Отсюда я вижу, как ты мчишься по пляжу. Это небезопасно».
«Или прилично?» — спросила она.
«Когда ты вообще в последний раз выходил из дворца? В
общем, Тебе семнадцать лет, ты когда-нибудь переходил через
дамбу?
«Мне нет нужды туда спускаться. К нам всегда приходят все
известные люди, Иезавель».
Итбаал закрыл свиток на руке. «А ты сегодня кого-нибудь из
известных людей видел во время своей поездки, дорогая?» Она
подошла к столу и поцеловала его в щеку. «Прости меня. Ты
простишь меня? Тебе следовало сказать мне за обедом, что ты
хочешь поехать верхом. Мы могли бы поехать вместе. Я бы
даже позволила тебе оседлать свою собственную лошадь». Она
на мгновение сохранила благочестивое выражение лица, затем
улыбнулась, потому что темные глаза ее отца сверкнули от
веселья.
«Вообще-то, мы могли бы вместе отправиться навстречу
иудеям», — сказал он. «Я удивлен».
Вы не видели их свиту на Морском пути.
«Я думала, они придут через несколько дней». Иезавель
отодвинула один конец свитка, который читал ее отец.

8

Угловатые буквы были аккуратно написаны, но они были
такими мелкими и тянулись бесконечно. Но она все же читала,
склонив голову к свитку: Налог на товары в пути — Взнос на
содержание Королевской дороги — Она отпустила свиток. «Вы
просите иудеев платить за содержание самой северной части
страны?»
«Участок дороги? Они, конечно, на это не согласятся. Это
самый дальний участок от Иудеи, а также самый дальний
отсюда, и та часть дороги, к которой оба царства проявляют
наименьший интерес». «Ты называешь отца дураком?» —
лениво
спросил Балазар, сидя на диване.
«Иезавель права. Стратегически это, похоже, не имеет особого
смысла». Итбаал опустил взгляд на свои глаза.
сын.
«Тогда это не имеет особого смысла», — повторил Балазар, его
щеки покраснели.
«Если, конечно, вы не думаете, что БенХадад из Дамаска
стремится захватить этот участок дороги», — объяснила
Иезавель. «Он, разумеется, граничит с его землями. Если он
попадет в его руки, торговцы окажутся в его власти. Это не
принесет никакой пользы ни Иудее, ни Тиру, ни Сидону».
Итбаал кивнул, но его внимание переключилось с ее лица на
платье. «Полагаю, вы…»

9

«Что-нибудь ещё надеть на ужин. Один из твоих лучших
нарядов. И, возможно, тот аметистовый кулон с гравировкой,
который я подарил тебе на Весенний праздник».
— «Ты хочешь, чтобы я познакомилась с иудейскими
чиновниками?» — «Они настоящие варвары, — сказал
Балазар. — Нет культуры, нет искусства, еда пресная, а эта
ужасная бурая
земля…» — «Полагаю, я посажу тебя между сыном царя
Иосафатом и его сыном Иегу», — сказал ей отец, положив
руку ей на плечо. Он говорил небрежно, но она чувствовала
тяжесть его прикосновения. — «Уверена, ты окажешь им
обоим самое лучшее гостеприимство». Сердце Иезавели
сильно заколотилось в груди, и она затаила дыхание, чтобы
успокоить его. — «Конечно, отец». Отец встал и ушёл, не
сказав
больше ни слова, и Иезавель могла только смотреть ему вслед,
теперь, когда у неё кружилась голова, как и до этого на мысе.
— Ты же понимаешь, что он имеет в виду, — лукаво сказал
Балазар, — сажая тебя рядом с… — Понимаю.
— Она пробежала мимо Хишама из гостиной и поднялась по
величественной каменной лестнице в свою комнату, откинула
тяжелые занавески и метнулась через угол к небольшому
святилищу великой богини Астарты у восточного окна. Но
каменный постамент уже был завален виноградом, а круг из
секвойи, украшенный изображениями проявлений Астарты,
был обвит свежими побегами и листьями виноградной лозы.

10

Иезавель лихорадочно оглядела комнату, ведь святилище
Астарты украшали только к праздникам и свадьбам. У изножья
кровати стояла Ревекка, сложив руки на талии,
многозначительно приподняв брови из -под седеющих волос.
Рядом с ней была её младшая дочь, Бесет, на год старше
Иезавели и служившая во дворце рядом с матерью. Девочка
улыбнулась Иезавели. Иезавель попыталась заговорить, но у
неё перехватило дыхание, и она смогла лишь опуститься на
белую скамью у изножья святилища. По кивку Ревекки Бесет
наполнила ритуальную чашу Астарты водой и отдала её
Иезавели. Та с благодарностью выпила её.
— Что вам отец сказал? — прошептала она, глядя на своих
служанок. — Вы должны знать.
«Что-нибудь, иначе зачем бы вы украсили святилище?» —
«Чтобы Астарта направляла вас», — ответила Ребекка.
«Мне придётся выйти замуж за одного из этих иудеев, чтобы
обеспечить безопасность на дороге», — проглотила Иезавель.
Она ждала этого дня два года — немногие царские дочери
оставались незамужними в шестнадцать лет. «Он сказал тебе,
за кого именно?» — «Во дворце полно сплетен…» —
прошептала Бесет.
— Тогда какой?
— Нам не принесёт никакой пользы гадать, — сказала Ребекка,
нахмурившись, глядя на дочь. — У нас есть «Мы принесли
жертву Богине, поэтому мы должны позволить ей позаботиться
о вас».

11

Иезавель покачала головой. «Было бы, конечно, лучше, если
бы я не понимала, что поставлено на карту».
«Тогда я могла бы просто делать то, что мне говорят, не
задумываясь».
«А когда ты вообще делала то, что тебе говорят?» — спросила
Ребекка. «А теперь иди и искупайся, а потом мы тебя оденем.
Ты должна выглядеть как можно лучше для своего будущего
мужа, кем бы ни была судьба».
Глава третья
Позже тем вечером Иезавель вошла в переполненные покои
отца на торжественный ужин, сердце ее сжалось в груди. Двое
придворных держали плиссированный шлейф ее лучшего
шелкового платья, и она не отрывала глаз от отца, а лишь
оглядывалась по сторонам, размышляя о том, какое будущее ее
ждет. Итбаал встал, чтобы лично проводить ее к дивану
напротив своего, давая понять, какое уважение ей должны
были оказать гости. Иезавель опустила взгляд на столы,
застонав под золотыми мисками, доверху наполненными
вареной крупой и мясом, фруктами и орехами.
«Ты прекрасно выглядишь», — прошептал ее отец.
Джезебель сосредоточилась на том, чтобы держать плечи
расправленными. В таком положении она была почти такого
же роста, как ее отец. Ее плечи были обнажены и почти
касались аметистовых подвесок сережек. Ребекка хотела
отбелить кожу, но Джезебель ненавидела, когда ее обильно

12

покрывали макияжем, особенно если он мог потрескаться к
концу вечера. Она ограничилась перламутровыми блестками,
нанесенными на ключицы. Губы были накрашены красной
помадой, по одному из рецептов ее матери, которые она
переняла у египтян.
«Мне всегда казалось, что это похоже на прохладу ночного
неба, — сказал голос справа от нее, — но на самом деле это
больше похоже на жар великолепного заката».
«Простите?» — вежливо спросила Джезебель, поворачиваясь.
Акцент был совершенно непохож ни на один из тех, что она
слышала раньше.
«Тирийский пурпур», — сказал молодой человек, устраиваясь
на диване рядом с ней. Судя по пренебрежительному
описанию Балазара, Иезавель представляла себе иудеев такими
же скучными и уродливыми, как и их земли, но этот парень
был так же красив, как и любой из молодых людей Тира. Его
челюсть была немного квадратнее, а в глазах читалось темное,
проницательное видение, которое Иезавель находила странно
холодным в их привлекательной обстановке.
Судя по его гладкому лицу, он был всего на пару лет старше ее,
может быть, даже на восемнадцать, но тело у него определенно
было мужским. Она покраснела от того, как пристально он в
ответ изучал ее взглядом. Его глаза скользнули по ее плечам, а
затем остановились на складках ткани, ниспадающих на ее
тело. «Ткань, которую я видел окрашенной таким же образом
на иерусалимских рынках, имеет более синий оттенок, —

13

продолжил он, — но ваше платье по сравнению с ним
довольно богатое и красное».
Наступила минута молчания, прежде чем Иезавель поняла, что
он ждет ответа, но когда
Она попыталась заговорить, но слова не выходили. Еврейский,
на котором он говорил, был гортанным, но мягким. Она
кашлянула, прикрыв рот пальцами, и молодой человек быстро
схватил чашу с вином и предложил ей.
«Спасибо», — прошептала она, злясь на себя за то, что так
впечатлилась его внешностью, что забыла о самообладании и
манерах. Она сделала глоток вина и тяжело заглотила. «Боюсь,
что цвет, который вы описываете, — это не настоящий тирский
пурпур, а техелет». «Я не знаю этого слова, — сказал он, —
что оно означает?» Иезавель сделала еще один глоток вина, его
насыщенный вкус, несомненно, еще сильнее раскрасил ее
щеки.
«Техелет — это цвет, используемый для нашей ритуальной
одежды». — «И это делает её
особенной?» Иезавель опустила взгляд. — «Я уверена, что ктонибудь из чиновников сможет вам об этом рассказать».
Технические процессы, если вы хотите узнать.
Он наклонился к ней ближе, и она почувствовала сладкий
аромат миндального масла на его волосах. «Бывает очень
скучно, — прошептал он, — слушать, как куча чиновников

14

монотонно бормочет. Но я уверен, что принцесса Иезавель
может сделать интересной даже мертвую улитку».
«Похоже, вы знаете обо мне больше, чем я о вас», — сказала
Иезавель. «Боюсь, я даже не знаю вашего имени».
Молодой человек опустил
голову и с нерешительностью протянул руку ладонью вверх, в
традиционном финикийском приветствии. Иезавель в ответ
положила свою ладонь на его, мозоли у основания его пальцев
задели ее гладкую мягкую кожу.
«Прошу прощения. Руки солдата не такие мягкие, как у
принцессы», — сказал он. «Я Иегу, младший в иудейском роду.
Мой отец, Иосафат, сидит слева от вас. Мой дед Аса сидит
между вашим братом и вашим отцом».
Иосафат повернулся на звук его имени, и она
протянула ему руки для приветствия. Челюсть отца имела
такой же жесткий контур, как и у сына, но рот у него был
безжизненный, а глаза — хищные. Он презрительно взглянул
на руки Иезавели, затем снова обратил внимание на Балазара.
Царь Аса был невысокого роста, с яркими глазами и лишь
несколькими волосками на покрытой пигментными пятнами
голове. На большинстве его пальцев красовались толстые
золотые кольца, и он озорно улыбнулся ей, словно говоря:
«Если бы я был моложе…» Иезавель бросила взгляд на Иегу,
но он не извинился ни за грубость отца, ни за распутство деда,
а лишь уставился на затылок отца. Она, пытаясь скрыть свое
смущение от того, что ее проигнорировали, судорожно

15

потянулась за золотым блюдом, выбирая со стола фрукты и
мясные деликатесы.
Иегу начал делать то же самое, поспешно говоря: «Я мало
времени провел на побережье. Я не представлял, что Тир
может быть таким впечатляющим».
«Спасибо», — довольно формально ответила Иезавель, глядя
на свою тарелку. «Уверена, на иудейском побережье много
привлекательных городов».
«Возможно. Но я никогда их не видел, потому что иудейской
армии никогда не приходилось защищать нашу страну от
армий русалок и морских коньков».
Иезавель, несмотря на себя, подняла взгляд и увидела, что
Иегу застенчиво улыбается ей, его глаза пристально смотрят в
ее глаза. Она улыбнулась и отвела взгляд, но он быстро снова
заговорил.
«Ваши чиновники говорили о городе под названием Могдор,
где тирийцы владеют большими цехами по переработке улиток
в красители, но я не могу представить, как выглядит такое
место. Разве оно не находится далеко на западе, за концом
Морской дороги?»
«Но не за пределами моря», — сказала Иезавель, снова
переводя взгляд на него.
«Там, где ноги могут подвести, лодка всегда поплывет».
«Дай мне лошадь. На лошади ты не будешь зависеть от
прихоти ветра». «Я тоже люблю ездить верхом», — ответила

16

она, радуясь тому, что у нас есть что-то общее. «Но лодка
может перевезти гораздо больше груза и доставит тебе больше
обратно. Королевская дорога, Морская дорога — эти дороги
всегда заканчиваются там, где начинается море. Но море
пересекает сушу по рекам…» «Ты говоришь об этом почти
прекрасно». «Море прекрасно».
«Но я думаю, только ты
могла бы так это описать». Иезавель сильно покраснела, но она
не отвела взгляда от Иегу, когда он предложил ей свою тарелку
с едой, чтобы поделиться ею; свет ракушечных ламп блестел
на его темных вьющихся волосах. Она неуверенно потянулась
к тарелке, ее пальцы остановились на грозди винограда
посередине, и она улыбнулась про себя, поднимая его.
Возможно, Астарта все-таки наблюдает за ней, подумала она.
В ярком утреннем свете Тир выглядел почти прекраснее, чем
на закате, его белые здания сверкали. На крыше дворца легкий
ветерок ласкал платье Иезавели, а ее платок развевался за
спиной. Бесет оставалась с ней еще долго после того, как
Ревекка легла спать прошлой ночью, и они провели немало
времени, выбирая наряд, тихо посмеиваясь над тем, как Иегу
мог бы восхититься удачным кроем одного платья на фоне
красивых оттенков другого. Их усилия стоили того, ведь Иегу
почти не отрывал от нее глаз с тех пор, как он и Иосафат
последовали за Итбаалом на крышу, откуда открывался
лучший вид на город. И теперь он глупо ухмылялся ей,
энергично потирая ладони о голые руки. Этим утром он
сменил свои парадные одежды на грубую тунику,

17

перевязанную кожаным поясом и ножнами для ножа. Его
сильные икры были обтянуты кожаными сапогами для
верховой езды, и он выглядел именно тем воином, которым
себя называл.
«Тебе холодно?» — спросила Иезавель.
«Я не привыкла к морскому ветру. Он прохладнее, чем когда я
скачу галопом по долинам». «Я предпочитаю ездить вдоль
пляжа». «Лошади не следует
бегать по такой мягкой земле. Они зря тратят силы, и их
шерсть забивается песком». «Я согласен с тобой, Иегу, —
сказал Итбаал. — И я бы
посоветовал тебе никогда не позволять Иезавели ездить на
одной из твоих лошадей, потому что обе они вернутся
грязными и измученными». Иезавель улыбнулась, но избегала
смотреть на Иегу.
Молодой человек был еще красивее на солнце, выше и шире,
чем она себе представляла, словно одна из героических статуй
Храма: широко расставив ноги, скрестив руки, и черные кудри
на его голове, легко развевающиеся на ветру.
Поэтому она отвернулась, сдерживая свое влечение, ибо целью
этого визита были переговоры, а не просто прелюдия к
подходящему браку. Вчера вечером во время пира Итбаал
наблюдал за ней с тем проблеском веселья, который она так
любила, и она сияла от радости, зная, что заставляет его
гордиться ею. Конечно, не помешало и то, что ее собеседник за

18

ужином был очаровательным, и это компенсировало менее
привлекательный характер Иосафата.
«Женщинам не следует ездить верхом», — сказал отец Иегу,
глядя на крыши города. «Они не могут угнаться за мужчинами,
когда скорость высока, легко пугаются собак и слабеют, когда
проливается кровь добычи».
«Говорит как настоящий охотник», — сказал Балазар,
развалившись на парапете.
«Неужели вы позволяете своим женщинам выходить на поле
боя?» — спросил Иосафат из Итбаала.
«Я считаю их мудрость более ценной, чем их физическую
силу». «Хм», — усмехнулся Иосафат. «В Иудее женщины не
вносят никакого вклада, кроме как по дому». «Тогда,
возможно, в этом мы расходимся во мнениях», — сказал
Итбаал. «Финикийцы постоянно стремятся к гармонии с друг с
другом, с окружающей нас средой и с нашими богами.
Например, этот остров — это союз между сушей и морем.
Действительно, возвращение суши в море для строительства
мыса было великим строительным подвигом, не говоря уже о
мастерстве Мелкарта, бога Тира, над Ямом, богом моря.
Признаюсь, я принес в жертву немало быков накануне начала
строительства». «Столько богов нужно угодить», — сухо
заметил Иосафат.
«Тир напоминает мне Иерусалим, мой дом», — быстро сказал
Иегу, глядя на Иезавель. «Он расположен на горном плато,

19

выступающем в долину внизу, подобно этому острову. Думаю,
вам он понравится. И не помешает, что вам придется пересечь
неприглядные равнины Израиля, чтобы добраться туда, ведь он
стоит как драгоценный камень в головном уборе по сравнению
с их языческими лагерями». После этих слов он повернулся к
Итбаалу. «Я был удивлен, услышав, как вы упомянули уступки
израильтянам за ужином вчера вечером».
Они не заслуживают вашего внимания.
Иезавель взглянула на отца, но ее взгляд привлек Балазар,
который с радостью предвкушал спор.
«Трудная история взаимоотношений между вашими народами
хорошо известна, — сказал Итбаал, — но история Финикии —
это история исследований и дружбы. Мы издавна плавали по
Великому морю в поисках торговли, и такие обмены всегда
определяются различиями. Кроме того, поскольку Израиль —
наши соседи, исключать их нецелесообразно и неразумно…»
— «Но благодаря вашему превосходному знанию моря, —
настаивал Иегу, — и соглашению между нами о Царской
дороге, мы могли бы контролировать пути с севера на юг по
обе стороны Израиля и полностью исключить их. Это не
больше, чем они заслуживают».
«Иегу, будь на своем месте», — сказал Иосафат. Иезавель
затаила дыхание. При всей своей справедливости и мудрости
ее отец не привык к тому, чтобы его перебивали или с ним не
соглашались.
Тишину нарушил легкий кашель, и Иезавель увидела Хишама,
стоящего наверху лестницы.

20

«Ваше Высочество», — поклонился он Итбаалу. «Ваш гость
прибыл и ждет вас во дворе». Иосафат посмотрел вниз с
парапета, затем сердито обернулся. «Это…»
Головной убор израильского чиновника. Как вы смеете
приглашать их к участию в наших переговорах!
Иегу подошел к отцу и заглянул за край лестницы. «Судя по
его неуверенной походке на коне, я бы сказал, что это
помощник Ахава, Овадия». «Я полагаю, что царь Израильский
Ахав имеет такое же право на обращение по своему рангу, как
и ваш дед», — терпеливо сказал Итбаал. «Овадия не участвует
в наших обсуждениях, но, как я объяснил, моему царству
невыгодно строить отношения только с одним народом за
раз…» — «Я посоветуюсь по этому поводу со своими
чиновниками», — рявкнул Иосафат, проталкиваясь мимо
Хишама вниз по лестнице.
«Балазар, — продолжил Итбаал, — пожалуйста, пригласите
Иосафата и его команду совершить с вами экскурсию по
Шелковым Залам. Он наверняка найдет эту красоту
успокаивающей, а торговые возможности — чрезвычайно
выгодными». Итбаал повернулся к Иегу. «Вы можете
сопровождать своего отца в этой поездке».
«Возможно, я подожду результатов ваших переговоров с
Овадией, прежде чем принять предложение, — спокойно
сказал Иегу. — Было бы глупо заинтересовываться товарами,
которые мне больше недоступны».

21

«Можно убить человека одним ударом ножа, — сказал Итбаал,
— но для построения партнерства нужно больше, чем один
обмен рукопожатиями». Иезавель
смотрела, как ее отец и Балазар спускаются по лестнице, затем
она взглянула на Иегу.
Возможно, ему все еще было холодно, потому что он дрожал, а
плечи напряжены под туникой.
«Спускайтесь в сады», — вдруг сказала она, сама того не
заметив. — «Они гораздо красивее, чем…»
«В Шелковых Залах, и мы будем вне зоны действия
ветра». Иегу поднял подбородок. «Прошу прощения. Вы,
должно быть, думаете, что я оскорбил вашего отца». «Я спорил
с ним так
же яростно». «Но не тогда, когда на кону стояло так много».
Он посмотрел в сторону лестницы. «И теперь мой
собственный отец тоже
на меня злится». «Вы всего лишь защищали интересы
Иуды». Иегу покачал головой и сел на каменную скамью.
«Если он доверяет мне и знает, что это за интересы».
Мой отец предпочел бы взять с собой моего старшего брата, но
моя мать — вторая жена.
—’

22

— И у неё больше влияния, чем у первой? — Иезавель
невольно рассмеялась. — Простите меня, я не понимаю
смысла этих иерархий жён и детей. — Она посерьезнела. —
Но, очевидно, это вас беспокоит. — Мне многое предстоит
доказать, если я хочу занять своё
законное место в Иудейском царстве. — Если я правильно
поняла, — мягко сказала Иезавель, садясь на скамью рядом с
ним, — вам не о чем беспокоиться. Иегу взглянул на неё. —
Что вы имеете в виду? — Цари-соперники могут
спорить, но их слуги всегда весело сплетничают.
Мне сказали, что вы…
«В вашей семье вас очень высоко ценят».
«Откуда тебе знать, что слуги говорили обо мне?» — спросил
он.
Настроение резко улучшилось. «Ты спрашивала обо мне?» —
поддразнивал он.
Иезавель покраснела. «У меня тоже есть своё место в моём
царстве — слушать, что говорят другие». «Я
совершенно уверен, что твои таланты гораздо шире», — сказал
Иегу, протягивая ей руку, на этот раз не в знак приветствия, а
осторожно поднимая её с её колен, нежно поглаживая большим
пальцем её ладонь.

23

«Признаюсь, в этом финикийском обычае открытости есть чтото привлекательное». Его взгляд, такой темный и глубокий,
встретился с ее глазами, и она почувствовала теплое дыхание
на своих губах, когда он наклонился к ней.
Чайка громко закричала, приземлившись на бруствер рядом с
ними, и Иезавель вздрогнула. «Шумная птица!» — засмеялась
она.
«Полагаю, даже в птицах есть боги, которые присматривают за
тобой», — пробормотал Иегу, снова наклоняясь к ней. Но на
этот раз их прервал тихий кашель Хишама, и Иезавель резко
встала, поправляя юбку.
«Да?»
— спросил слуга. — «Иосафат зовет своего сына».
Иегу выпрямился и, не сказав больше ни слова, направился к
лестнице. И Иезавель Она повернулась спиной к Хишаму и
посмотрела вдоль побережья в сторону Иудеи.
В тот вечер она опоздала на банкет, так долго выбирая наряд,
что даже Бесет потеряла интерес к игре. «Ты порой
привередлива, как ребенок», — сказала Ребекка. «Уверена,
твой Иегу заметит только твои прекрасные глаза».
«Он ещё не мой Иегу», — ответила Иезавель, но этот лёгкий
ответ прозвучал довольно мрачно.
Она подошла к покоям своего отца. Иегу не было ни на одном
из лож, и не было никаких признаков того, что его ждут.

24

Вместо этого ложе Иезавели было плотно прижато между
царем Асой и Иосафатом, который уже громко критиковал
израильского гостя Овадию.
«Как я вообще смогу выдержать
пробормотала Иезавель, опустив плечи.

такой

вечер?»

—

— Ты в порядке? —
Иезавель посмотрела в тень. — Даниил? — Высокий,
стройный юноша на год или два старше её.
Он вышел из-за колонны, его темные прямые волосы были
заправлены за ухо. Его карие глаза сузились, когда он
вгляделся в комнату, а лицо было напряжено от
сосредоточения. «Что ты здесь делаешь?» — спросил он.
«Подслушиваю
для дяди», — пробормотал он, подойдя ближе к ней. От него
пахло благоуханием трав из сада, розмарином и шалфеем.
Она оглядела стены столовой, где за происходящим молча
наблюдали несколько финикийских и иудейских чиновников.
«Твоего дяди здесь нет?»
«Он с другими священниками благодарит Дагона, чтобы боги
благословили переговоры о зерне. Но он послал меня узнать,
улучшилось ли настроение после прибытия Овадии». «Ты
знаешь, зачем пришел израильтянин?»
Даниил лишь пожал плечами.

25

Иезавель вздохнула. «Ну, он всех расстраивает. Я спустилась
на ужин, но теперь мне совсем не хочется есть». «Может,
приготовлю тебе
горячий напиток? Менес всего неделю назад учил меня и
Эшмуна…»
«Как мята может помочь успокоить желудок. Поднимись в
свою комнату, и я сейчас же принесу». Иезавель сжала его
руку и направилась к лестнице. Но, выйдя в коридор, она
обнаружила там Бесет, ожидающую ее, с лицом,
раскрасневшимся от радости, которую она узнала из тайны.
«Не понимаю, чему ты так радуешься. Иегу не было на ужине.
Возможно, отец не вмешивается в дела». «Его нет на ужине,
потому что он ждет тебя в твоей
комнате», — прошептала Бесет. «Материнская…»
«Ушла на вечер повидаться с сестрой».
Сердце Иезавели замерло, и она заерзала на своем расшитом
бисером поясе. «Что он здесь делает?» Бесет осторожно
коснулся ее плеча. «Думаю, тебе следует самой это выяснить».
«Но Даниил уже идет». «Оставь это
мне». «Кто-нибудь
еще знает, что Иегу здесь? Если мой отец найдет… если ктонибудь…» «Ты же знаешь, что можешь мне доверять», —
сказал Бесет, мягко толкнув ее в комнату.

26

Иегу стоял у окна, его силуэт мягко освещался светом
ламповых ниш в стене. Иезавель оглянулась, но Бесет уже
опустила тяжелые шторы на дверь.
Иезавель провела пальцами по вырезу своего платья. Но Иегу
не отвернулся от окна. Он Наверное, он нервничает не меньше
меня. Она замерла, наблюдая за ним, дыхание у нее было
учащенным и поверхностным, затем она сняла сандалии и
босиком пересекла комнату, бесшумно подплывая к нему,
словно мотылек, садящийся на цветок с ночным ароматом.
Иегу обнял ее за талию, не отрывая взгляда от неба, и Иезавель
переплела пальцы с его, надеясь, что он не почувствует, как
сильно и быстро бьется ее сердце. Она почувствовала
головокружение, когда он поднял свободную руку и указал на
небо.
«Здесь звезды точно такие же, как и в Иерусалиме. Моя
любимая — лучник Кесил, с поясом на талии. А над ним —
красная звезда Айиш…»
«Мы называем это звездой Ваала, — пробормотала Иезавель,
— хотя это также и глаз быка, который счел мою
прародительницу, принцессу Европу, настолько прекрасной,
что похитил ее, чтобы сделать своей любовницей». И наконец
Иегу посмотрел на нее сверху вниз. «Неужели я должен это
сделать? Похистить тебя?» Он опустил голову к ее лицу, и она
почувствовала сладкий аромат миндального масла, от которого
его волосы блестели в свете лампы. Их взгляды встретились
надолго, но Иезавель не могла думать ни о чем, кроме того,
каково было бы поцеловать его, почувствовать все его тело

27

рядом с собой. И наконец, его лицо опустилось, и его губы
нашли ее губы, сначала твердые и полные, затем, когда он
притянул ее к себе, его пальцы скользнули под складки ее
платья, его губы приоткрылись, и, выпив из нее весь воздух,
она поняла, что полностью отдастся ему.
Иезавель разделила последующие дни на две части: часы,
проведенные с Иегу, и часы ожидания. В течение этих дней
она время от времени видела его через балюстраду или из
окна, когда он сопровождал ее отца, брата или других
чиновников в различных поездках по городу или на встречах с
интересующими ее лицами. Но по тому, как его лицо время от
времени отрывалось от спутников, она понимала, что его
мысли были где-то в другом месте.
С помощью Бесет он каждый вечер после наступления
темноты приходил к ней в комнату и уходил до восхода солнца,
либо карабкаясь по внешней стене, обращенной к морю, либо
пробираясь по коридорам. Он шутил о скуке этих визитов,
пока они лежали в объятиях друг друга, чувствуя, как морской
бриз нежно ласкает их кожу. А после того, как они утоляли
свое желание, они говорили о будущем. Он признавал, что
дипломатическая жизнь не для него, и мечтал уйти от
бдительных глаз отца и деда.
«Они никогда до конца не понимают, в чём моя роль, — сказал
он однажды вечером. — Я даже не знаю, где стоять половину
времени». «У меня то же

28

самое, — сказала Иезавель. — Мой брат, кажется, думает, что я
вмешиваюсь там, где женский голос не нужен». У них было и
другое общее. Оба
потеряли матерей — мать Иезавели так и не оправилась от
проблем с грудной клеткой, возникших в десять лет, а мать
Иегу умерла при тяжёлых родах, когда ему было три года;
ребёнок тоже не выжил. Он даже не помнил, как выглядела его
мать.
Они говорили о своей любви к верховой езде, о различных
породах лошадей в Иудее и Тире. Иезавель предложила им
сбежать, украсть двух лошадей и скакать галопом по дороге
вдоль реки, а затем разбить лагерь в горных перевалах, как
солдаты, охотясь за пропитанием и готовя еду на костре.
«Думаю, из тебя получился бы хороший боец», — сказал
Джеху.
«Почему вы так говорите?» — «Вам
нравится всё контролировать», — ответил он.
Иезавель, хихикая, перевернулась на него сверху и подняла его
руки над головой. Тонкий шрам змеевидно тянулся по верхней
части его груди, выделяясь белым на фоне загорелой кожи.
«Как ты это получил?» — спросила она, проводя пальцем по
рисунку.
«Когда мне было двенадцать, — сказал он, — я бежал с
церемониальным мечом от кузнеца к…»

29

Отдай моему брату Иехораму. Я поскользнулся.
«Где сейчас Иорам?» — спросила Иезавель.
«Мой отец оставил его в Иерусалиме. Он плохо переносит
дальние поездки». — «Это загадочно». — «Мой брат умный,
— сказал
он, — но он никогда не был сильным». Иезавель
почувствовала, что задела его за живое, и сменила тему.
«Было больно?»
— «Не так больно, как уязвлённая гордость».
Иезавель улыбнулась и поцеловала шрам. «Мальчики —
глупые», — прошептала она, ощупывая мужское достоинство
Иегу.
Под ней что-то шевелится. «Всегда играет в солдатиков».
Глава шестая
Иегу протянул руку Иезавели, когда она ступила на царскую
галеру, но она держалась гораздо увереннее, чем он. Под
загорелой кожей он выглядел бледным, а его руки были
влажными на её руках. Исчезла та уверенная в себе
любовница, чьим телом она наслаждалась ночь за ночью в
своей комнате; ложе теперь было так сильно пропитано его
ароматом, что ей казалось, она никогда больше не познает
других запахов. Но здесь, на краю гавани, западный ветер был

30

резким, соленым, и Иезавель чувствовала себя так, словно
проснулась от глубокого сна и обнаружила, что зима сменилась
весной.
Несомненно, именно по этой причине они находились на
галере — чтобы открыть водный праздник Яма в знак
благодарности за то, что флот пережил суровую зиму. Она
быстро отпустила руку Иегу, чтобы никто не принял его
любезность за близость. Церемониальная лодка из красного
дерева стояла на месте за гаванью, доверху нагруженная
обломками всех лодок, затонувших в предыдущем году. Весь
костер будет сожжен на закате, но сначала состоится осмотр
торгового флота Итбаалом, поднятым на носу своей галеры.
«Почему оно так много катается?» — пробормотал Иегу, стоя
рядом с Иезавель позади Итбаала.
«Потому что Ямс дышит так же, как и ты, только в приливах и
отливах». Иезавель жаждала протянуть руку и поддержать
Иегу, обнять его за талию, почувствовать, как мышцы его
живота напрягаются от ее прикосновения.
Она подозревала, что дружеские отношения между
королевствами сохранялись только между ней и Иегу. Пира не
было уже почти неделю, и теперь переговоры велись только
между чиновниками низшего звена. Итбаал пригласил Иегу на
церемонию в качестве последнего жеста веры, но признался
Иезавели, что считает сына таким же упрямым, как его отец и
дед. Они не хотели уступать в вопросе налогообложения

31

экспорта для оплаты военных патрулей на Царской дороге, и
больше ничего нельзя было сделать.
Ранее в тот день, когда галеру отплывали на веслах, Иезавель
разрывалась между противоречивыми чувствами.
Она хотела сказать отцу, что страсть Иегу может быть
полезной, если её правильно направить. Она отчаянно хотела
объяснить, что Иегу не слепо придерживается принципов
своей семьи, а может рассуждать так же вдумчиво, как и
заниматься с ней любовью. Но, бросив на него тонкий взгляд,
чьи руки вцепились в поручни лодки, она догадалась, что
только принудительное заключение брака между ними сможет
объединить народы.
«На большей глубине будет спокойнее», — сказала она, когда
судно проплыло мимо первого из больших торговых кораблей,
нос которого был украшен вырезанной в виде вздыбленной
головы морского змея.
Он не ответил. Он широко раскрытыми глазами смотрел на
воду, стиснув зубы и сжав челюсти.
«Не бойся, — пробормотала она. — Ямс тебя не проглотит,
пока я с тобой. Он не посмеет».
«Моему народу суждено жить на этой земле, Ваше
Высочество», — наконец произнес он, его голос стал звучать
тише.

32

Хрупче обычного. «Мы боимся моря, потому что, как вы и
говорите, оно может нас поглотить. Только наш пророк
Моисей мог управлять морем, и даже он не плавал по нему, а
разделил его, чтобы мои предки могли ходить по земле. Наши
священники говорят мне, что мы — народ, которому суждено
вечно ходить по земле в поисках дома».
«Тогда ты будешь ходить только по кругу», — сказал Итбаал с
носа корабля. «Это твой шанс изменить это, порвать с узким
видением отца и деда, повести свой народ вперед, чтобы он
превзошел саму историю, которая до сих пор тебя сковывает.
Хватит ли у тебя смелости сделать это, или ты будешь вечно
стоять неподвижно на этой палубе, притворяясь, что
деревянные доски — это всего лишь маленький кусочек земли
под тобой?» «Хорошо сказано, отец», — воскликнул Балазар с
другой стороны Иезавели. Но она
могла лишь тихо выдохнуть и постараться не смотреть на Иегу.
Если это не призыв к нему жениться на представительнице
тирийской царской семьи, то что же это?
Поэтому поздним вечером после праздника она с немалой
радостью наблюдала, как Иегу в одиночестве вышел из
комнаты ее отца в сторону гостевого крыла, где остановилась
иудейская делегация. Он не посмотрел на ее окно, но она и не
могла ожидать, что он это сделает. Нужно было сохранять
видимость благополучия до объявления. Кроме того, до того,
как Иегу в темноте заберется на дерево за окном и прокрадется
в ее постель, оставалось еще два часа, и Иезавель отчаянно
хотела услышать, что скажет ему отец. Она уже собиралась

33

спокойно спуститься в покои отца, когда Бесет постучала в
открытую дверь и раздвинула внутренние занавески. Она
быстро оглядела комнату, несомненно, опасаясь, что Иегу тоже
там, но сохранила ровный голос.
«Его Высочество Король пришел вас видеть. Может,
попросить его подождать?» — «Конечно, нет». Иезавель
отошла от окна. — «Отец? Входи». Бесет полностью отдернул
шторы и низко поклонился, когда вошел Итбаал. Он оглядел
уютное помещение, мягкое от диванов и подушек, в желтых
тонах масляных ламп, и на мгновение Иезавель была уверена,
что он почувствует характерный миндальный аромат Иегу в
комнате. Но он лишь удовлетворенно кивнул и сел на диван
под окном. Иезавель улыбнулась про себя. По крайней мере,
если Иегу взберется на дерево, стремясь сообщить ей о
помолвке, он позаботится о том, чтобы ее отец опередил его!
«Ты сделал эти покои очень уютными для себя. У тебя, как у
матери, прекрасный вкус». «Спасибо, отец».
Иезавель
села рядом с ним.
«По крайней мере, ты сможешь забрать с собой все эти
дорогие вещи, когда будешь переезжать, и воссоздать эту
комнату в точности такой, какая она есть в другом месте.
Конечно, она будет не такой же».
Он помолчал, и Иезавель с нетерпением посмотрела на него.
«Я хочу сказать, что буду скучать по тебе, когда тебя не станет,
но пришло время отпустить тебя. Переговоры завершены, и вы
должны пожениться».

34

Иезавель ахнула, прикрыв щеки руками, чтобы скрыть
вспышку радости. «Как пожелаешь, отец».
«Через три дня
ты отправишься в Самарию, чтобы выйти замуж за царя Ахава
Израильского».
Иезавель опустилась на диван, вся ее головокружительная
радость внезапно исчезла. Ее руки вспотели.
Она сидела у себя на коленях, глядя на отца, и паника быстро
нарастала в ее груди. «Что? Я не понимаю».
«Царь Ахав?»
— «Это были гораздо более сложные переговоры, чем с
иудеями, если это вообще возможно, и я не верю, что Овадия
пришел сюда, готовый уступить хоть что-то в обмен на вас. Но
это правильный исход для Тира».
«Но иудеи здесь дольше». «Что это за
причина?» — Иезавель
попыталась привести свои мысли в порядок. «Тогда заселение
Израиля — менее амбициозный вариант, они наши
непосредственные соседи, они не открывают новых
сухопутных торговых путей, и Иегу был прав, Царская дорога
и Морская дорога вместе обеспечат…»
«Доводы Иегу убедительны лишь благодаря страсти, с которой
он их излагает».

35

То, что человек громко кричит, ещё не значит, что он прав. Он
думает только об Иудее, а я думаю о Тире и всех финикийских
царствах. — Но Иегу — лучший соперник… — Для кого? —
спросил Итбаал, вставая. — Для
тебя или для Тира? Ты прожил долгую жизнь.
«Ты совершенно безответственна, Иезавель, и хотя ты
достаточно умна, чтобы понимать суть дела, ты ничего не
знаешь о том, на какие жертвы нужно пойти ради блага
царства. Пришло время отложить свои личные желания и стать
истинной принцессой Тира. Ты выйдешь замуж за Ахава, и
никаких дальнейших обсуждений на эту тему не будет». Он
направился через комнату к дверному проему, а Иезавель,
втягивая губы, пыталась сдержать слезы, пока отец не ушел.
Но у дверного проема он внезапно остановился, опираясь на
дверной косяк, и повернулся.
«Возможно, я не очень хорошо вам это объяснил. Возможно,
если бы вы сами видели Овадию, если бы вы были свидетелем
обеих сторон переговоров, вы бы лучше поняли то, что мне
пришлось обдумать. И, возможно, если бы я взглянул на
ситуацию вашими глазами, я бы…»
Они понимали, что присутствие красивого молодого человека,
каким бы заблуждающимся оно ни было, всегда будет
привлекательнее,
чем
предложение
отсутствующего
незнакомца. Но Ахав — мудрый правитель.
«А какой смысл владеть двумя крупными портами, —
фыркнула Иезавель, — если нельзя безопасно передвигаться

36

по морю между ними? Мы должны защитить всю
Королевскую дорогу, а не только её верхнюю и нижнюю
части».
Иегу совершенно не разделял эту точку зрения.
Тарелка с орехами выскользнула из его руки и с грохотом
ударилась о стену, и Иезавель вздрогнула. «Твой отец и не
собирался заключать с нами сделку!» — закричал он.
Она быстро подбежала к нему, обняв его. Он застыл, дрожа от
ярости. «Пожалуйста, не сердись. Если был какой-то другой
выход…» «Он держал нас здесь в подвешенном состоянии
несколько дней, пока ждал, когда Овадия примет решение».
Иегу пробормотал.
— Это не так… — Иегу
оттолкнул её. — Разве нет? Я был глупцом. — Мы любим друг
друга! Что в этом глупого? — Любовь? Это ты так называешь?
Подслащивать мне жизнь ночь за ночью, чтобы я каждое утро
возвращался к отцу со свежими причинами остаться и вести
переговоры. — Не говори так! — воскликнула Иезавель,
отступая назад. — Не говори таких обидных слов, когда я
знаю, что ты не имеешь в виду ничего плохого. Я должна
поехать в Израиль и выйти замуж за человека, которого
никогда не встречала, вместо того, кого люблю. — Так ты
говоришь! — Его голос дрогнул, и она видела, как он
сдерживается.

37

Слёзы. Мальчик, который казался таким взрослым, теперь
выглядел совсем юным.
«Я никогда не отдавалась мужчине до твоего приезда в Тир».
«Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты научилась этим
заклинаниям в моих объятиях? Наверняка народ, много
путешествовавший, как твой, кое-чему научился за это время».
«О!» Иезавель откинулась на диван, не в силах сдержать
слезы. Неужели это чудовище, которое даже сейчас
опрокидывало стулья и швыряло подушки по комнате, всегда
скрывалось под этой нежной оболочкой? Когда он схватил
церемониальную чашу из святилища Астарты, она бросилась
на него, зажав ее между ними.
«Не бесчести нас обоих, — прошептала она с тревогой, — не
навлекай на нас гнев богов за то, что случилось». Она
обхватила его лицо, теперь мокрое
от слез гнева и разочарования, и вытерла их, затем поцеловала
пальцы, чтобы почувствовать его страдания и узнать их так же
хорошо, как свои собственные. «Не вини Астарту, но молись со
мной, чтобы наша любовь длилась вечно».
Голова Иегу упала ей на плечо, и Иезавель почувствовала, как
его тело содрогнулось от сильного толчка.
Дрожь отчаяния. «Ни один Бог не защитит это».
«Тогда хотя бы поверь мне. Останься со мной сегодня ночью, в
последнюю ночь, чтобы мы могли скрепить нашу любовь…»

38

Но Иегу отстранился от нее, вырвавшись из ее досягаемости.
Он повернулся к ней спиной и положил чашу Астарты обратно
к подножию ее святилища. «Я не лягу с женой израильского
царя».
«Бог, которого я разделяю с ним, запретил бы это».
«Иегу!»
— он покачал головой и вышел из комнаты. Иезавель
наблюдала, как вслед за ним колышутся занавески.
Она почувствовала последние глотки сладкого миндального
воздуха, коснувшиеся ее лица, а затем, рыдая, опустилась на
колени.
Глава седьмая
«Слава, слава!» — кричала толпа в начале дамбы. «Слава
Иезавели!»
Иезавель взглянула на Бесет, стоявшую рядом с ней во дворе
дворца. Но молодая служанка Она смотрела на огромное
скопление
тирийцев,
выстроившихся
вдоль
тропы,
соединяющей мыс с материком, ее глаза были широко
раскрыты от волнения и предвкушения будущих обязанностей
рядом с Иезавелью. За Бесетом стоял Даниил со своим конем,
оседланным, с сундуками с лекарствами, рулонами одежды и
одеялами. Ее друг улыбнулся ей и надул щеки — для таких
моментов просто не было слов.

39

Прошло не больше месяца с тех пор, как Иегу и иудеи
покинули город, но казалось, что…
дольше. Всё изменилось, и Иезавель почувствовала себя так,
словно её затянуло в вихрь приготовлений, которые унесут её
из Тира в новую и странную жизнь.
Перед свитой стояла группа жрецов, все одетые в одинаковые
длинные льняные одежды, во главе с дядей Даниила, Амосом.
Он держал в руках большой венок из священных ветвей,
который вскоре разломит и расправит на первых же шагах
пути. Приношение Великому Богу Элю должно было
обеспечить безопасное путешествие на юг, в Самарию.
Наконец, перед Амосом в арке дворцовых ворот стоял Итбаал
с чашей вина.
Котарат, богини брака. Царь высоко поднял чашу, затем
повернулся к Иезавели и призвал её к себе.
«Идите в безопасности, идите в мире, идите в довольстве», —
произнес он. «Пусть ваш жизненный путь будет богатым и
плодотворным, и пусть он угодит великому пантеону наших
богов». Он отпил из чаши, затем передал ее Иезавели. Чаша
тяжело лежала у нее на ладонях, успокаивая дрожь. Она
неуверенно посмотрела на него, затем подняла чашу и отпила
из нее, вино сладко ощущалось во рту, пересохшем от долгого
голода.
Он наклонился, чтобы взять у неё чашу. «Я буду скучать по
тебе», — тихо пробормотал он. «Но ты станешь великим
посланником нашего королевства. И каждый из наших людей,

40

собравшихся здесь, чтобы проводит ь тебя в путь, тоже в это
верит». Иезавель
огляделась вокруг, посмотрела на дворцовых чиновников, на
Ревекку, гордо шмыгающую носом в свой фартук.
Рыбаки, торговцы, священники и все семьи Тира собрались
вместе, и каждый из них, возможно, затаил дыхание, как и она,
не зная, что ждет их в будущем. Она тяжело сглотнула и
вернула чашу отцу, затем выпрямилась, как и должна была, ее
шарф с бисерной каймой развевался на плечах, и посмотрела
через дамбу на землю.
«В Самарию».
Это был долгий путь сквозь толпы людей, выстроившихся
вдоль дороги, под ликующие возгласы окружающих.
Она словно волны на берегу. Но, переходя через дамбу, она
знала, что и эти толпы быстро рассеются. Ее город забудет ее.
В дни после отъезда Иегу она молилась, чтобы забыть и его,
лишь бы избежать боли от воспоминаний. Миндальная
сладость исчезала с подушки, на которой он лежал, теперь
уютно устроившись в карете позади нее, но его образ
оставался упрямым и непреклонным в ее сознании. Любовь,
которая заставляла ее чувствовать себя выше мелких забот
торговли, границ и политики, теперь глубоко засела в желудке,
как тошнота на бушующем море. Она сомневалась, что когданибудь от нее избавится.
Как только она достигла берега, Иезавель остановилась,
ожидая, пока вокруг неё соберётся свита.

41

Она и другие люди собрались вместе, чтобы отправиться в
путь, сначала вдоль побережья, а затем вглубь страны.
Священники, дипломаты и чиновники собрались в группы, все
внимательно наблюдая за ней. Но только когда прибыли
конюхи, Иезавель заговорила, приподняв подбородок и шагая
сквозь толпу.
«Я поеду отсюда». «Ваше
Высочество?» — спросил Филосир, высокопоставленный
чиновник, посланный Итбаалом в Израиль.
Под головным убором его лоб был изборожден всей
мудростью королевства, а его острые голубые глаза,
повидавшие многое, проницательно наблюдали за ней. «Вашей
карете будет удобнее».
«Я хочу покататься».
«Сегодня утром очень жарко, — сказал Бесет, — и нам всем
предстоит долгий и медленный путь».
«В этот день тебе нужно выглядеть как можно лучше, когда мы
приедем завтра».
«Я не буду прятаться среди этой делегации», — сказала
Иезавель. Она помолчала, пытаясь сдержать страх в голосе.
«Моя задача — возглавить её, как и подобает любой
финикийской принцессе». Философ и Бесет обменялись
кратким взглядом, затем Философ хлопнул в ладоши. Подвели

42

коня с подставкой для посадки, и Философ протянул руку
Иезавели, чтобы она села на него.
«Я вас прекрасно понимаю», — сказала Иезавель, принимая
приглашение и устраиваясь в седле в своем великолепном
наряде. — «Но я должна начать так, как и собираюсь
продолжить». Как бы там ни сложилась судьба, подумала она
про себя.
Филосир склонил голову, его седые волосы вились у плеч,
затем он отпустил упряжь, чтобы Иезавель могла выскочить из
группы. Она увидела, как Даниил подгоняет свою лошадь,
чтобы та присоединилась к ней, но покачала головой и
перешла на галоп, чтобы отдалиться от группы. Слишком
большое расстояние — и они бы поскакали, чтобы догнать ее.
Но небольшой промежуток должен был дать ей желанное уед
инение.
На этот раз это был всего лишь небольшой спор с Философом,
но она знала, что это наверняка станет концом.
Последняя из таких побед. Отныне она должна была делать то,
что хотели другие: от дипломатических указов, свернутых в
пергамент и хранившихся в сундуке Философа, до ритуалов
Амоса и священников, и, что не менее важно, желаний своего
будущего мужа. Ревекка объяснила Иезавели и Бесет, что Ахав
хотел, чтобы она стала его второй женой, чтобы родить ему
сына, поскольку все сыновья, рожденные от первой жены,
умерли вскоре после рождения, оставив ему только одну дочь.
Размышляя об этом, Иезавель невольно вспомнила Иегу на
крыше дворца, говорившего о первой и второй женах, о стыде

43

и бессилии, которые испытываешь, родившись сильным
мужчиной от неподходящей женщины. Она слегка вздрогнула
и бросила короткий взгляд на Тир, теперь удаляющийся на
фоне мерцающей синевы горизонта, его жители снова
занимались своими делами, а их принцесса, несомненно, уже
стала лишь воспоминанием. Затем она поехала дальше,
ощущая глухой гул свиты, волочащейся позади, пытаясь
представить себе кровать, на которой она никогда не спала,
возлюбленного, которого она никогда не видела, и будущее,
которое она едва могла себе представить. В то время как за
много миль впереди Иегу, вероятно, забывал о своем
одиночестве в нежных объятиях какой-то другой девушки.
Горы уже давно представляли собой мягкое пятнышко на
горизонте, похожее на грязные облака, извергнутые Шапаш
своим желтым солнцем. Земля была лишена той сверкающей
чистоты моря, и Иезавель внезапно испугалась, когда
оглянулась через плечо и поняла, что больше совсем не видит
побережья. Свет быстро угасал на пыльных предгорьях вокруг
них, когда Даниэль подъехал к ней.
«Мы разбиваем лагерь на сегодня, потому что вон там есть
источник, и скоро он наполнится водой».
Слишком темно, чтобы ехать дальше безопасно. Может,
принести воды, чтобы умыться и помыть руки?
Иезавель посмотрела мимо Даниила в сторону колодца. Это
было ветхое деревянное строение, обветшавшее от
использования и лишённое тех изящных мозаик из ракушек,
которые воспевали бережно откачиваемую воду на Тире.

44

Неподалеку виднелись хижины и шатры небольшого
израильского поселения, такие же коричневые, как и
окружающая земля. Но она знала, что внешность обманчива.
Здесь, в земле, скрывались огромные подземные запасы воды.
«Давай спустим тебя с лошади. Тебе нужно что-нибудь съесть
и отдохнуть». Иезавель вздрогнула. «Я не голодна». Она
погладила живот. «Меня тошнит от нервов». Даниил мягко
улыбнулся. «Я
не удивлен. Но еда и вино тебя успокоят».
«Помоги мне уснуть. Даже ты никогда не проводила целый
день в седле». Иезавель горько рассмеялась и повела коня к
быстро собирающемуся лагерю. Ставились палатки,
складывались дрова для костра, и она слышала ритмичные
вечерние песнопения жрецов. Земля темнела, даже когда она
смотрела на нее, и вдруг она почувствовала усталость.
Спешившись, она даже не могла понять, куда ведет домой, и
стояла одна на краю суетливой группы, наблюдая, как они все
готовят для нее так, как она и ожидала, чтобы все могли делать
вид, что это все еще маленький кусочек Финикии.
Но во всей этой суете не было ничего знакомого: ни нервного
бормотания ее посоха, ни даже мягкого перебирания пальцами
пупка Даниила, настраивающего двенадцать струн, чтобы
сыграть успокаивающие песни о доме. Даже воздух пах
странно и сухо, и Иезавель откинула голову назад, чтобы
вдохнуть воздух с неба, а не с земли. И там, далеко над ней,
сверкала звезда Ваала – Айиш, как называл ее Иегу, – и там,
когда она проводила пальцем по узорам на небе, Кесил, его
сверкающий лучник.

45

«Где ты, моя любовь?» — подумала она. «Ты смотришь в
сторону Тира так же, как и я, и помнишь?»
На следующее утро Иезавель разбудил не незнакомый свет и
не странное тихое дыхание лошадей, стучащее по стенам ее
шатра, а ужасный жар, пронизывающий ее кожу, и тошнота в
желудке.
«Что случилось?» — спросила Бесет, выпрямляясь на полу
рядом с собой в своей кровати.
Иезавель прикрыла рот рукой, язык ее был горьким от желчи.
Бесет вовремя опустошила миску с водой и, когда ее начала
мучить тошнота, обняла ее, откинув волосы с лица и приложив
прохладные влажные полотенца к шее и лбу.
«Ты вчера слишком долго ехал на солнце», — сказала
служанка. «Я зову Даниила». Иезавель не смогла возразить, и
вскоре она замерла, пока Даниил осторожно ощупывал её.
сначала погладила ее лицо, а затем осторожно прикоснулась к
коже вокруг живота.
«Может, дело в еде? Вода в колодце, расположенном так
далеко от побережья, может быть некачественной», —
предположил Бесет.
«Больше никто не болен», — сказал Даниил, поднимаясь с
колен, которые он занимал у дивана. Но он нахмурился и не

46

спешил смочить тряпку со лба Иезавели в миске с холодной
водой. «Как давно ты так себя чувствуешь?» — «Только
сегодня», — слабо ответила она.
«Но ты же говорил, что тебе было плохо
прошлой ночью».
«Помню». «Ты просыпался таким же утром в последнее
время?» «Даниил?»
— предупреждающим тоном спросил Бесет. Иезавель
вздрогнула, не от ужасного самочувствия, а от странной
атмосферы, которая нарастала в шатре.
Даниил склонил голову, но выражение его лица было
растерянным, и он нахмурился, обдумывая скрытые мысли,
которые Иезавель не могла расшифровать. «Что со мной не
так?» — спросила Иезавель, внезапно испугавшись.
Бесет взяла руки Иезавели в свои и, кивком головы, жестом
показала Даниилу, что двух молодых женщин следует оставить
наедине. Он взглянул на Иезавель, его лицо исказилось от
беспокойства, а затем выскользнул из шатра.
«Неужели я умру?» — прошептала Иезавель.
«Нет, нет. Ну…» «Что
случилось?» Иезавель снова почувствовала тошноту, но только
от страха. Она попыталась сесть на диване, а Бесет подложила
ей подушки сзади, ни разу не отпуская ее руки. Затем молодая
служанка опустилась на колени рядом с Иезавель, глядя на

47

свою госпожу. Иезавель утешала тень разумного утешения
Ревекки на лице дочери, но Бесет вдруг выглядела такой
взрослой, что у Иезавель на глазах навернулись слезы от того,
как, несомненно, меняется их мир.
Бесет, думая, что госпожа поняла, облегченно кивнула.
«Верно. Ты беремен на». Иезавель недоуменно покачала
головой.
«Я не понимаю». «Я думала, ты сама догадалась». Бесет
тревожно закусила губу.
«Эти ночи…»
Ваша близость с Иегу была безгранична. Он оставил в вас
Свое семя, и теперь вы носите Его ребенка.
«Первые симптомы — это обычное явление, они проходят, но
через восемь месяцев или даже раньше ты родишь от него
ребенка».
Иезавель схватила Бесет за руку, крепко сжимая ее, пытаясь
подняться с дивана, но голова у нее кружилась. «Но я еще не
замужем за Ахавом. Когда я рожу ему ребенка, который не
будет его собственным, он…» Паника охватила ее. Он
непременно изгонит ее, и ей повезет, если она отделается лишь
изгнанием. Смерть для ребенка будет быстрой. И
куда же ей тогда идти? Гнев отца будет неумолимым, позорное
пятно на королевстве слишком велико. Ее не примут в Тире,
оскверненную принцессу, и чужеземные королевства будут
считать ее изгоем. Она могла только дрожать, словно

48

божественный рев Ваал-Хадада содрогался в небесах от гнева
на ее глупость. «О, боже мой, что я наделала?» — завыла она.
«Тсс», — пробормотала Бесет, обнимая Иезавель за плечи.
«Даниил?» Молодой врач вернулся в палатку, его лицо было
напряженным и бледным в тени. Он выглядел почти так же
несчастным, как чувствовала себя Иезавель, но она больше не
могла смотреть на него. Когда Бесет встала, чтобы
посоветоваться, она свернулась калачиком, накрывшись
одеялом с головой. Она не хотела слышать их опасения за свое
будущее. Она знала, наверное, что все могло закончиться
именно так, но в те блаженные ночи это не имело значения.
Иегу станет ее мужем, и любые дети будут законными. Было
бы странно, даже грубо, ограничивать их страсть. Теперь же
эти желания казались очень безрассудными.
Бесет откинула одеяло, снова наклонилась над кроватью, ее
длинные черные волосы свисали на щеку Иезавели. «Не все
потеряно, — сказала она. — Даниэль может приготовить тебе
особый напиток, который положит конец твоим тревогам».
«Но я никогда раньше ничего подобного не готовила».
Иезавель услышала в ее голосе отчаянную тревогу.
Голос Даниэля заставил её ещё сильнее уткнуться лицом в
подушку.
«Если ты отнимешь жизнь у ребенка, то тем самым спасешь и
жизнь Иезавели», — ответил Бесет.
«Я получил медицинское образование, чтобы спасать жизни
всех, даже тех, кто еще не познал этот мир». «Но вы ведь

49

умеете готовить этот напиток», — сказал Бесет.
«Это противоречит всему, во что я верю…» —
«Но ты же веришь в Иезавель. Неужели ты веришь в ту роль,
которую она играет для нашего царства?»
Даниил вздохнул, и через мгновение Иезавель услышала скрип
крышки, когда он открыл свой небольшой аптечный сундук. С
этими странно успокаивающими звуками она села на кровати и
повернулась к нему лицом.
Она подняла глаза, чтобы посмотреть на него, и увидела не
осуждение, а лишь печальное понимание.
«Мне так стыдно», — прошептала она. Он кивнул, молча
смешивая порошки и засохшие средства.
листья и смешать их с вином. Затем он подошел к кровати и
предложил ей чашу.
«Это вызовет рвоту у ребенка. Вас стошнит, и у вас пойдет
кровь. Вам следует ехать в…»
«Сегодня вы будете ехать в карете, а не верхом на лошади,
пока проходите лечение. Но, возможно, это к лучшему», — он
печально улыбнулся. — «Ведь вы не можете въехать в
Самарию так, будто собираетесь ее завоевать».
Иезавель взяла у него напиток. «Я не знаю, как тебя
отблагодарить…» — Даниэль прервал её, махнув рукой.
«Никто никогда не должен об этом узнать». Он сжал грудь.

50

Поднял с пола и ушёл.
Иезавель проводила его взглядом, затем злобно взглянула на
Бесета. «Он на меня злится». «Он боится», — сказал Бесет.
Иезавель посмотрела на чашу, сладкая красная жидкость была
мутной и горькой от яда, который отнимет у неё ребёнка Иегу.
Она подумала о небе за крышей шатра, откуда прошлой ночью
лучник Кесил смотрел на неё сверху.
Скоро звёзды станут единственным напоминанием о ночах,
проведённых с Иегу. Медленно она поднесла чашу к губам, но
запах заставил её вздрогнуть, и её вырвало, чаша дрожала в
руке.
«Наверное, лучше всего выпить всё залпом», — сказал Бесет.
«Так нам всегда говорила моя мама».
Помнишь, когда мы были маленькими, мы занимались
медициной?
Иезавель кивнула. «Тогда не могли бы вы принести мне еще
вина? От него так ужасно пахнет, что мне нужно чем-нибудь
его запить». «Я сейчас
же вернусь». Бесет исчезла сквозь полог шатра, и Иезавель
опустила чашу себе на колени. Она пощупала под одеялом
живот. Там пока ничего не было, ни животика, ни признаков
присутствия ребенка, кроме тошноты в горле.
Но в тот момент она поняла, что, несмотря на все благие
намерения Даниила и Бесет, несмотря на весь ужасный страх
перед тем, что произойдет, если Ахав узнает, она не может

51

лишить жизни ребенка, так же как не может положить конец
своей тоске по Иегу.
Она схватила миску и вылила жидкость в угол палатки,
скрывшись из виду.
Затем она свернулась калачиком на диване и заплакала.
«Этот город был построен для того, чтобы не пускать
чужаков», — пробормотала Иезавель себе под нос.
Карета дернулась, и она вцепилась в Бесета, не смея смотреть,
как круто обрываются склоны. Они ехали большую часть дня
по извилистым предгорьям, но город Самария теперь
возвышался над ними на огромной, пологой горе, словно все
боги выбрали ее своим столом, за которым они будут пировать.
Город был едва виден отсюда, хотя, когда длинная
финикийская свита извивалась и петляла, поднимаясь по
крутым склонам горы, Иезавель мельком видела тускло
-желтые углы зданий и невысокие тростниковые крыши.
Солнце уже низко опустилось, и воздух становился все
холоднее с каждым шагом копыт лошадей.
Наконец карета сбавила ход, и Иезавель взглянула на
возвышающиеся городские стены, последнюю линию обороны
против любого решительного захватчика, добравшегося сюда.
Она слышала, как Амос и Философ впереди предъявляют свои
документы привратникам, и мгновение спустя в окне кареты
появился солдат, лицо его было изборождено морщинами от
многомесячной защиты этой суровой местности, волосы
длинные и сальные.

52

«Так ты финикийская невеста?» — спросила
она. Она предпочла проигнорировать слово, которое он
использовал для обозначения «невесты». Вмес то царственной
супруги оно подразумевало кобылу, спаривающуюся с
жеребцом.
«Я Иезавель, принцесса Тира», — ответила она.
Он смотрел на неё так, словно на странное морское существо,
выброшенное на берег. Они замерли в ожидании.
перед восхождением ей предстояло надеть свой лучший
фиолетовый дорожный плащ и скромную шапочку невесты.
Во главе процессии раздался крик, и с громким скрипом
открылись ворота.
И трубач сыграл одинокую торжественную ноту, которая
больше походила на призыв к дурным вестям, чем на
приветствие. Карета снова тяжело двинулась вперед, и
процессия въехала в город.
Но не было ни тепла и радости от отъезда из Тира, ни
ликования, ни шума моря. Вместо этого город был словно
парализован цокотом копыт по камню, когда они пробирались
между стенами, вглубь города. Иезавель мельком увидела то,
что, несомненно, было царским дворцом, огромным каменным
сооружением, возвышающимся посреди города, его отвесные
стены были испещрены окнами и деревянными ставнями.

53

Израильтяне, проезжавшие мимо колесницы, встретили их
холодным любопытством, неохотно расходясь в стороны,
чтобы пропустить их.
Это был совсем не тот теплый прием, на который
рассчитывала Джезебель. Она почувствовала, как рука Бесет
переплелась с ее собственной под плащом.
Вагон резко остановился, и двери распахнулись. Двое солдат в
военной форме По обе стороны стояли люди в кожаных
доспехах. Никто не протянул им руку помощи.
Иезавель как можно элегантнее вышла из кареты, отряхивая
тяжелую дорожную накидку поверх платья.
Процессия остановилась у очередных закрытых ворот, и
Иезавель поняла, что они находятся за пределами дворца,
поскольку над ней возвышались величественные стены,
бледные на фоне сумеречного неба. В одном из высоких окон
ей показалось, что она видит женщину, смотрящую на город,
но, взглянув еще раз, она увидела, что фигуры нет. Ее взгляд
упал на каменистую улицу под ногами, и она вздрогнула.
Рядом с ней появился Философ, а за ним Амос; обычно
спокойное выражение лица священника было омрачено
беспокойством.
«Прошу прощения, Ваше Высочество», — сказал Философ
несколько громче, чем обычно. «Я

54

«Не понимаю, почему нас держат здесь, у ворот дворца, как
торговцев».
Потому что это ремесло, подумала Иезавель. И кто-то хочет,
чтобы я это помнила.
После недолгого ожидания ворота распахнулись, и сквозь них
появился Овадия, израильтянин.
Посланник, прибывший в Тир на следующий день после
иудеев. На нем была черная мантия поверх туники, расшитая
по краям светлыми нитями, но голова его была непокрыта, и
рядом с Философом он выглядел довольно неряшливо. Он
также отказался от своей неизменно подобострастной улыбки,
которую носил в Тире.
И он безрадостно посмотрел на Иезавель своим длинным
узким носом. Она на мгновение задумалась, не был ли ее отец
обманут ухаживаниями в процессе переговоров, подобно
служанке, обманутой на рынке кокетливым крестьянином. Тем
не менее, она глубоко вздохнула и поклонилась, а Философ
протянул руки другому чинов нику в традиционном
финикийском приветствии.
Но Овадия проигнорировал их обоих, вместо этого спросив
своих солдат: «Зачем вы привели их сюда? Сопроводите их к
задним воротам». Философ резко спросил:
«Неужели не будет формальной встречи?» Овадия поднял
брови. «До свадьбы?» «Это встреча королевств, а не просто
брак по расчету».

55

Овадия сухо рассмеялся. «Сегодня вечером будет ужин». «До
или после свадьбы?» — спросил Бесет. «Ее Высочество
должна надеть свадебное платье или…» Овадия махнул рукой.
«Я попрошу кого-нибудь проводить девушку в ее покои.
Остальным следует пройти вдоль стен на
дальнюю сторону». И затем он, не оглядываясь, направился в
дворцовый комплекс.
Иезавель взглянула на Философа, но дипломат в это время
обменивался гневными шепотками с Амосом. Поэтому она
глубоко вздохнула и прошла через дворцовые ворота вслед за
Овадией, приподняв плащ, чтобы он не волочился по земле.
Она чувствовала на себе взгляды всех. Остановившись, она
обернулась.
— Ну что? — спросила она таким громким и чистым голосом,
что он явно не принадлежал девушке, которая так сильно
дрожала внутри, что едва могла дышать. — Кто из вас
проводит меня в мои покои? Ее мимолетная смелость
улетучилась в лязге копыт и в клубах пыли, поднимавшихся от
всадника.
Они объехали финикийскую процессию и въехали во двор.
Солдаты внезапно выпрямились по стойке смирно и ударили
посохами по земле, один из них бросился вперед, чтобы
схватить конскую упряжь, когда всадник спешился.

56

«Судя по вашему виду, я полагаю, вы дочь Итбаала», — сказал
всадник, высокий худощавый мужчина в грязной тунике и
кожаной куртке. Седеющие волосы спутывались на его плечах.
Ему, должно быть, было как минимум вдвое больше, чем Иегу.
Его нос был узким, а глаза — маленькими и очень темными,
когда они смотрели на нее. Глубокий шрам тянулся под ртом и
вдоль линии челюсти. «Мне говорили, что вы красивы, хотя я
бы
сказал,
что
более
точным
описанием
будет
«поразительная».
По крайней мере, мое лицо не изранено, и моя одежда не
грязная».
«Ваше Высочество?» — нерешительно спросил Философ.
Сердце Иезавели сжалось. Ахав?
— А вы, должно быть, дипломат, — ответил всадник. — Более
официальную встречу мы осуществим позже. Он зашагал
через двор, отряхивая пыль со своей туники, и Филосир
двинулся дальше.
Он быстро подошел к Иезавели. «Жаль, что первая встреча не
была более удачной», — пробормотал он.
«Жаль, что он был таким грубым», — пробормотал Бесет.
Но Иезавель могла лишь смотреть ему вслед. И как жаль, что
он такой старый!

57

Выделенные ей покои стали приятным сюрпризом. Они не
только были комфортно обставлены подушками и диванами,
которые она привезла с собой из Тира, но и открывали
великолепный вид на запад, на всю страну. Через узкий
коридор за ее комнатой выходил длинный балкон над одним из
внутренних двориков, густо заросший вьющимися растениями,
хотя их цветы едва распустились из-за относительного холода.
В ее воспоминаниях Тир и так был таким низким и маленьким,
и даже с этим захватывающим видом она не могла разглядеть
море на фоне заходящего солнца.
А где-то к югу, на другой горе, сидели Иерусалим и Иегу.
Вечернюю тишину нарушил резкий лай, и Иезавель
вздрогнула. Внизу группа Дикие собаки, натягивая цепи,
тащили двух солдат вдоль стен замка, их пятнистая шерсть
колыхалась на мускулистых конечностях, их злобные морды
морщились над острыми желтыми зубами, когда они с воем
поднимались из тени к ней.
«Они чувствуют запах неверных».
Иезавель отвернулась от окна. За ней стояла женщина. Голос
был таким тихим и грубым, что она подумала, будто он
мужской. Лицо тоже было суровым, а волосы были зачесаны
назад в ужасно тугой косичку. Она выглядела на возраст царя
Ахава, даже на возраст отца Иезавели, ее кожа была покрыта
морщинами, словно слои горных пород, из которых состояла
гора под Самарией.
Иезавель приветливо кивнула, но женщина не стала отвечать,
поэтому Иезавель сказала: «Боюсь, я не понимаю, что вы

58

имеете в виду». «Псы. Они знают, что Яхве — не ваш Бог».
Иезавель почувствовала, как ее вежливость нарастает от
нетерпения при одном только тоне женщины. «Он один из…»
пантеон финикийских богов. Он сын Эля и брат… — Он
единственный Бог. И эти псы там внизу защищают Его Имя.
Они могут учуять тебя.
коррупция. Остерегайтесь их.
Она просто хочет меня напугать. Возможно, она сестра короля
и не одобряет его.
Жениться на столь юной девушке.
«Мама?» В дверном проеме, занавешенном шторами,
появилась девочка, едва ли на пару лет старше Иезавели, в
простом охристом платье, которое блестело на фоне черных
полос одежды старшей женщины. Девочка взглянула на
Иезавель, оглядев ее с ног до головы, и обратила внимание на
накидку, которую Иезавель все еще носила, словно защитный
щит. «Этот фиолетовый такой красивый цвет. Я тебе
завидую…» — «Конечно, ты ей завидуешь», — выпалила ее
мать.
Джезебель дружелюбно улыбнулась девушке. «У меня есть
еще одна такая же, если хочешь».
«Возьми его напрокат. Я представляю, как здесь зимой
холодно, ведь мы так высоко». — «Это правда. Прошлой
зимой…»

59

— «Эстер!» — резко оборвала пожилая женщина.
«Мама, пожалуйста. Это не её вина». «А что
не моя вина?» — спросила Иезавель.
Лицо Эстер исказилось в неловкой улыбке. «Вы разве не
знаете, кто мы?» — «Я только что приехала. Меня зовут
Иезавель. Я из Тира». — «Мы всё о вас знаем», — сказала
пожилая женщина.
«Тогда у тебя преимущество», — сказала Иезавель. «Я здесь
уже достаточно долго, чтобы это знать».
Мне здесь не рады, но я не смогу защитить себя, если не буду
знать, кто меня ненавидит.
«Мы тебя не ненавидим», — быстро ответила Эстер.
«Напротив, — сказала пожилая женщина, — мы рады вас
приветствовать». Она низко поклонилась и Она махнула рукой
почти на пол, пока Эстер наблюдала за этим, мучимо
смущенная.
«Боюсь, мне очень мало рассказали о семье царя», — начала
Иезавель, но Эсфирь перебила ее.
«Пожалуйста, это не имеет значения, это действительно не
твоя вина. Никто из нас не желал…» — Ее слова оборвались
криком, когда пожилая женщина ударила ее по лицу.

60

«Не говори за меня!» — резко ответила мать. «Когда тебя, как
и меня, использовали и выбросили, тогда можешь говорить за
меня!»
Эстер попыталась ответить, но слова ее захлестнули слезы, и
она неуклюже убежала.
«Какие богатства я принесла дому Омри», — с горечью
сказала пожилая женщина. «Пусть ваш «Пусть ваше правление
будет таким же долгим и счастливым, как моё». И с этими
словами она выбежала из комнаты.
Иезавель опустилась на ближайший диван, положив руку на
плоский живот. Должно быть, она первая жена Ахава,
подумала она. Она нахмурилась, пытаясь вспомнить имя,
которое ей назвала Бесет, но она была так измотана дорогой, и
унылая послеполуденная мгла, казалось, еще больше
затуманивала ее мысли. По крайней мере, я не буду одна,
подумала она, пытаясь представить, как внутри нее лежит
ребенок, но мало утешало то, что она принесла свои
собственные проблемы во дворец, который и так уже сделал ее
нежеланной гостьей.
Комната выглядела немногим лучше, когда спустились тени,
ведь ни один слуга еще не появился, чтобы разжечь огонь или
зажечь лампы. « Я не могу оставаться здесь вечно», —
подумала она, плотно закутавшись в плащ, и вышла на балкон,
ища теплый свет жаровен, доносившийся из двора. Сумерки
висели на небе, словно покрывало из текхелета , и Кесил еще
не показал свой сверкающий лук. Но звезда Ваала слабо
мерцала, словно высматривая Иезавель, и она медленно

61

спустилась по широкой каменной лестнице во двор. Все
вокруг казалось пустынным, но три жаровни яростно горели
вокруг круга скамеек в центре двора, и Иезавель села на одну
из них, поднеся руки к пламени, чтобы согреться.
Чувство тревоги у нее обострилось, как у собак на улице, и
Иезавель внезапно осознала, что она не совсем одна.
Она грациозно обернулась и увидела позади себя Обадию, чье
узкое лицо резко освещалось светом жаровен.
«На твоем месте я бы не стала бродить по дворцу. Не все тебя
здесь рады видеть». «Это потому, что меня
еще не знают»,
враждебностью.

—

сказала

Иезавель,

раздраженная

«Я не соглашалась на брак, потому что ты мне нравился».
«Хорошо, я на тебе женюсь». «Ты даже не представляешь, как
трудно будет стать царицей Израиля», — сказал Овадия,
отойдя в тень жаровни. «Ты всего лишь ребенок». «Я
совершенно уверен, что царь Ахав хочет жениться на мне не
по этой причине». «Откуда ты берешь на зачаточном?» «О чем
ты говоришь, глупышка?» — раздался тонкий голос во дворе.
Между скамьями ковыляла крошечная пожилая женщина,
облаченная в несколько слоев шелка; ее платье сверкало
жемчугом, а руки переливались золотом и драгоценными
камнями. «Не обращай на него внимания, дорогая. Не обращай
внимания на всех них. Политика сделала каждого из них

62

немного недалеким. И больше всего — Овадию, который так
долго слушал свой собственный голос, что верит каждому его
слову». Иезавель сдержала смех и встала, чтобы
поприветствовать эту необыкновенную
женщину, чья яркая…
Теперь на ее морщинистом лице сияли маленькие глазки.
«Судя по вашей молодости и красоте, я полагаю, вы Иезавель
Тирская», — продолжила старуха. «Вы, должно быть, скучаете
по своему дому, поэтому позвольте мне немного рассказать о
моем». Она взглянула на Овадию. «Чего вы ждете? Убегайте и
надоедайте комунибудь другому». Овадия коротко поклонился
и исчез в тени.
«Можно сказать, наш брак – это брак, полный неудобств», –
сказала старуха, наблюдая за уходом Обадии. – «Никто из нас
не может отмахнуться от другого, но и игнорировать его тоже
нельзя. Каждый из нас связан с королем долгом и
уверенностью в том, что он его лучший советник. Таковы
испытания королевы-матери и начальника дворцового
управления».
Иезавель низко поклонилась, получив бурные аплодисменты
от этой миниатюрной, такой остроумной и энергичной
женщины.
«Ваше Высочество».

63

«Неважно». Пожилая женщина взяла Иезавель за руку.
«Посмотрите-ка».
«Проведи меня в мою комнату, дорогая? Так ты всегда будешь
знать, где меня найти».
«Конечно, Ваше Высочество».
«Зовите меня Раиса. В конце концов, я мать того человека, за
которого вас сюда привели выйти замуж, и мы должны стать
семьей». Они двинулись через двор, между искусно
украшенными статуями и прудами, мерцающими в свете
фонарей. «Мой сын — хороший человек, пусть эта
растрепанная стрижка не обманет вас, заставив судить о нем
иначе, — но он мало заботится о своей внешности, потому что
слишком много времени проводит в размышлениях. Не все из
них полезные, но, наверное, я единственная во дворце, кому
позволено так говорить».
Раиса остановилась под лампой, освещавшей подножие другой
лестницы, и обхватила костлявыми пальцами подбородок
Иезавели. «Хм. Недостаточно хорошо, чтобы тебя разглядеть,
но у тебя выразительное ли цо, хороший прямой нос и
привлекательная фигура. Думаю, тебе очень хорошо в доме
Омри». Она похлопала Иезавель по щеке, а затем начала
подниматься по лестнице, тяжело опираясь на нее.
рука.
«Не все, кажется, с тобой согласны», — сказала Иезавель. «Я
встретила первую жену царя». «Лия уже тебя нашла, да?» —

64

усмехнулась Раиса. «Тогда ты поймешь, что тебе не с кем
сравниться, особенно по темпераменту, ведь ты, как мне
кажется, обладаешь добрым сердцем».
«Иудеи — люди сварливые, импульсивные, вспыльчивые, с
врожденным чувством собственного превосходства, и Леа не
исключение». — «Она из
Иудеи? Я думала…» — «Мы были
заклятыми врагами?» — улыбнулась Раиса. — «Тем более есть
основания для попытки такого союза».
Брак был заключен при посредничестве, когда мой муж был
еще жив. Боюсь, как это часто бывает в подобных случаях,
между мужем и женой никогда не было особой привязанности.
Джезебель пыталась не вздрогнуть, но, очевидно, ей это не
совсем удалось.
«Уверена, у вас двоих всё будет по-другому», — сказала Раиса.
«Лия никогда не проявляла желания наладить отношения».
Старуха махнула рукой, словно отмахиваясь от этой темы.
«Конечно, я пыталась повлиять на Ахава в том, как он
воспитывал Эсфирь, но остаётся только надеяться». Раиса
отступила от Иезавели и посмотрела на неё сверкающими
тёмными глазами. «Конечно, ваши люди недавно пережили
долгий визит иудеев, так что вы знаете, о чём я говорю. Брат
Лии — Иосафат». «Значит, она тётя Иегу?» — спросила
Иезавель.

65

Раиса нахмурилась. «Он же сын второй жены, не так ли?» —
«Да, — сказала Иезавель, краснея. — Он сопровождал
Иосафата в Тир. Я вижу определенное семейное сходство».
Раиса рассмеялась. «Ты умная
девушка для своего возраста. Ты много думаешь и не слишком
много говоришь».
«В значительной степени. Это поможет тебе с Ахавом, но…»
Она помолчала. «Ну, ты сам разберешься».
Иезавель не была уверена, что Раиса собиралась сказать, но,
как уже сказал Овадия, очевидно, не все были так же довольны
этим браком, как её свекровь. Она хорошо знала о долгом
периоде недоверия между Израилем и Иудеей. После кровавой
гражданской войны после царя Соломона, разделившихся
царств, открытой вражды удалось

66

избежать, поскольку дипломатия была предпочтительнее
антагонизма, и обе стороны нашли общий язык в почитании
Яхве, своего единственного истинного Бога. Иезавель не знала,
что первая жена Ахава была дочерью Иуды, и понимала, что
неспособность произвести наследника и залечить раны под п
окровительством Яхве принесёт Лии и тем, кто организовал
свадьбу, тяжёлое разочарование.
Она и Раиса молча поднялись по лестнице, где мать Ахава
протянула руку и обхватила лицо Иезавели ладонями.
«Надеюсь, ты произведешь много детей для моего сына и для
Израиля. Именно для этого ты сюда пришла, и поэтому я
благословляю тебя именем Бога, которого мы разделяем. Будет
хорошо слышать, как дети бегают по дворцу». «Уверена, что
при дневном свете я научусь ценить его красоту». «Мой муж,
бывший царь, построил его. Его дом, дом Омри, должен и
дальше процветать с тобой здесь». Иезавель поблагодарила ее
за доброту, и старуха исчезла за занавешенной дверью, оставив
Иезавель снова одну. « Наверняка
здесь живет больше полудюжины человек», — подумала она,
но, хотя она напрягала слух, пытаясь расслышать звуки жизни,
она снова почувствовала себя такой же одинокой, как одна из
крошечных звезд на великом небосклоне.
Она огляделась вокруг, пытаясь составить представление о
планировке дворца, но, следуя за другими, Обойдя балкон и
ища свою комнату, она обнаружила лишь стену и еще один
коридор, ведущий в другом направлении. Она бродила по нему,
ища лестницу, чтобы хотя бы вернуться в сад. Но в тени все

67

было так запутанно, и ей стало немного плохо. Она
прислонилась к балкону и положила руку на живот, но тут же
опустила ее, потому что кто-нибудь вроде Овадии наверняка
бы ухватился за такой жест. Ведь хотя ребенок еще не начал
расти, он уже рос в ее сознании, и вокруг него были такие
сильные мысли об Иегу, что она была уверена, что любой, кто
знал его – например, его тетя Лея – каким-то образом увидит
их отражение там. А что же Ахав сегодня ночью, на брачном
ложе?
Она посмотрела на небо, снова пытаясь разглядеть Кесила, но
ее внимание привлекли тихие всхлипы где -то внизу. Она
заглянула в небольшой дворик и разглядела в углу смутные
очертания Эстер.
Иезавель быстро шла, пока не нашла лестницу, затем
спустилась по ней, ее плащ волочился по земле. Эстер
всхлипнула и подняла взгляд, ее глаза блестели от слез. «Тебе
не следует здесь оставаться. Мать будет в ярости».
«Я не хочу втягивать вас в ещё большие неприятности. Но вам
не следует находиться здесь в темноте. И
Кроме того, если мы все собираемся жить здесь вместе, мы не
сможем избегать друг друга.
«Овадия позаботился о том, чтобы мы это сделали. Нас с
матерью перевели в это крыло». Она кивнула в сторону
небольшого дворика. «Прошу прощения за то, как моя мать
говорила с вами. Она ненавидит находиться в Израиле, и она
всегда ненавидела финикийцев. Она говорит, что в жертву
приносят людей, а не животных».

68

«Неудивительно, что меня так враждебно встретили», —
нервно рассмеялась Иезавель. «Это неправда, уверяю вас». «И
она говорит, что ваши боги настолько злобны, что потопят
чужеземные корабли, если те заплывут в ваши воды».
«Без карт и планов побережья море может быть опасным. Но
это может случиться даже с самым опытным моряком, из
какого бы царства он ни был». «Она презирает тебя».
«Послушай, Эстер, я здесь только потому,
что мой отец и твой отец согласились, что это в интересах
обоих наших народов. Это то, что должны делать молодые
женщины, подобные нам». «Надеюсь, со мной этого никогда
не случится».
Иезавель прикусила губу. Было так
странно дружить с этой девушкой, почти такой же, как она.
возраст, когда всего через несколько часов она уже будет
лежать в постели со своим отцом. Возможно, Эстер тоже это
почувствовала, потому что встала.
«Если мама вернется в Иерусалим, как она постоянно
угрожает, твоя жизнь здесь может стать немного легче.
Жаль, конечно, ведь ты кажешься такой милой». Эстер
застенчиво улыбнулась и взглянула на балкон. «Мне пора идти,
пока мама не начала по мне скучать». «Конечно. Но может,
завтра мы могли бы вместе прогуляться? Ты могла бы показать
мне дворец?»

69

«Возможно», — неуверенно ответила Эстер. — «Твое крыло в
ту сторону». Она указала через арку.
Освещенная факелами, она быстро двинулась через двор,
набрасывая пальцами волну.
Иезавель вернулась в свою комнату, прислушиваясь к
странным звукам, доносившимся из окрестностей дворца.
Она постепенно ожила в темноте, под далекий лай собак и
крики слуг за потайными дверями. Она чувствовала запах
жарящегося мяса и тушеных фруктов для свадебного пира в ее
честь, и слышала одинокий трубный звук, доносящийся до
ночного неба. Но она думала о море, о том далеком
королевстве, которое она носила в своем сердце. И о ребенке,
который рос в ней раньше времени.
В свете мерцающих фонарей молодая женщина смотрела на
Иезавель с надменным и утонченным видом, почти с
высокомерием в том, как изогнулись ее брови и как пристально
смотрели ее глаза, подведенные самой черной подводкой. Ее
кожа была модно побледнена самой дорогой из порошковых
пудр, но это выглядело как маска, натянутая и неподвижная,
скрывающая все мысли. Только губы слегка изогнулись в
улыбке, покрасневшие от крашеного воска. Но если ее лицо и
завораживало, то лишь как опал в самой изысканной оправе:
от головного убора из резного золота, сквозь который были
тонко вплетены ее волосы, до богатых шелковых полотен,
отделанных сотнями крошечных мерцающих жемчужин, до
украшенных драгоценностями сандалий и сверкающих
браслетов на лодыжках, которые мелодично звенели при ее

70

шаге. Она была самым богатым подношением во всех смыслах
этого слова.
«Я себя почти не узнаю», — сказала Иезавель.
Бесет опустил бронзовое ручное зеркало, на панели которого
была выгравирована сцена похищения Принцесса Европа в
объятия влюбленного быка. «Ты выглядишь как королева».
За маской и доспехами невесты сердце Иезавели колотилось от
страха, руки потели, и она молилась, чтобы краска на ее лице
не размазалась. Было уже далеко за полночь, и она уже
некоторое время с лышала, как собирается ужинающая
компания.
«Надеюсь, царь приложил такие же усилия», — пробормотала
Бесет, в последний раз поправляя шлейф платья Иезавели.
Затем служанка отступила назад, чтобы полюбоваться своей
работой, и, всхлипнув, быстро вытерла слезу с уголка глаза.
«Твой отец был бы так горд».
Иезавель подняла подбородок, чтобы сдержать эмоции, и
широкое золотое ожерелье натерло ей шею. В этих
церемониальных нарядах было что-то, за что можно было быть
благодарной, ведь они заставляли держаться прямо и гордо,
даже когда хотелось убежать, свернуться калачиком и
спрятаться. И, возможно, Философ понимал это, ведь он не
заставлял ее идти медленнее, чем она могла выдержать, по
пути на пир, давая израильтянам, толпившимся в коридорах
дворца, достаточно времени, чтобы заметить ее, но не
утомлять их своим презрительным восхищением.

71

Она прошла под величественной
Последовавшая за этим тишина…

аркой

в

столовую.

Когда она произнесла свое имя, она услышала десятки
неразборчивых шепотов. Среди обедающих не было видно ни
одной другой женщины, и их наряды были настолько
невзрачными, что она почувствовала их неуважение в их
унылости. Даже Ахав, властно восседающий на возвышенной
платформе во главе стола, выглядел невзрачно в длинной серой
одежде, сверкающей серебряными нитями. Он медленно
поднялся, чтобы поприветствовать ее, возможно, так же
потрясенный, как и она, трофеем, который Овадия завоевал
для него на переговорах.
«Пожалуйста, сядь со мной, Иезавель».
В тот момент, когда она села на меньший трон рядом с его,
трое израильских священников встали со своих лож и вышли
из комнаты. Ахав покраснел.
По другую сторону стола Амос, терпеливо ожидавший свою
принцессу, повернулся к Овадии, сидевшему по другую
сторону от Ахава. «В Тире к тебе никогда не проявляли та кого
презрения», — сказал он.
«Здесь священники не кланяются царю, — сказал Овадия, — и
уж тем более жене». «Особенно такой пышной, — сказал
другой оставшийся израильский священник. — Наверное,
золото в них растет».
«Судя по ее виду, Тир. Если это хоть что-то значит, то,
возможно, финикийские земли окажутся более плодородными
для земледелия, чем Иудейские», — добавил он.

72

Таким
образом,
ее
подозрения
и
несостоявшиеся
предупреждения
Раисы
подтвердились.
Иезавель
почувствовала, как Ахав напрягся рядом с ней. Он смотрел на
нее, его щеки были раскраснены от смущения, а глаза горели
яростью, их каштаново-карие цвета так ярко выделялись на
фоне его волос и платья. Ей было жаль его и стыдно за то, что
он был так богато одет, словно обилие ее богатств каким-то
образом сделало все намного хуже. Но почему он не бросил
вызов своим жрецам? Несмотря на всю свою неловкость, она
выдержала его взгляд и улыбнулась ему. Он изучал ее, вникая
глубоко в ее мысли.
Под маской помолвки ей показалось, что в ответ он слегка
улыбнулся, хотя, когда он заговорил, его голос дрожал от
подавленной ярости.
«Хотите вина?» — спросил Ахав.
Философ сказал ей, что в Израиле женщины обычно не пьют
вино с мужчинами, и действительно, когда Иезавель кивнула и
взяла чашу, в разговорах за столом наступила небольшая пауза.
И тогда она поняла, что это само по себе было небольшим
актом неповиновения со стороны Ахава, и отпила из нее.
«Этот урожай происходит с моего виноградника в Изрееле,
городе к северо-востоку отсюда», — сказал один знатный
человек.
Он сидел между священниками и Овадией. Это был полный
мужчина с веселым лицом, несколько менее худой, чем другие

73

израильтяне, которые все еще глазели на Иезавель, а волосы у
него были вьющиеся и седые, как у Ахава.
«Навот всегда был торговцем», — сухо заметил Ахав.
«Большую часть винограда мы выращиваем там, потому что
долина хорошо питается рекой, протекающей через нее». «Не
слишком ли холодно?» — спросил Философ, его голос дрожал
от натянутой вежливости.
«Вдали от побережья ветер слабый», — сказал Навот. «Там же
находится и Зимний дворец». Иезавель уже несколько раз
слышала о городе Изреель. В самые холодные дни года
царский двор покидал Самарию и отправлялся вглубь страны,
в поисках более теплого климата. Хотя большая часть того, что
она слышала об этом укрепленном городе, была мрачной.
«Вино очень хорошее», — сказала она.
Навот жадно отпил из своей чаши. «Я же говорил тебе, что им
понравится, Овадия». «Ты также говорил мне, что в море есть
русалки, — сказал Овадия. — Но я ни одной не видел». «В
Великом море много необычайных богатств, — сказал
Философ, — и оно находится на таких «Мы обнаружили, что
построили свое процветание так же, как и вы построили свое
благодаря земле».
«Израиль уже не тот, что прежде», — сказал Ахав, передавая
Иезавели свою золотую тарелку, доверху наполненную едой.
Этот жест тронул её, пусть и едва заметный.

74

«Наша земля высыхает, — продолжил он, — и урожай в этом
году не уродился. То, что вы видите здесь, — это лучшее, что
есть, и я не стыжусь попросить наших финикийских соседей
помочь нам выжить». Он повернулся к Философу. «Нам нужны
инженеры, чтобы помочь нам добыть воду из наших
источников, если мы хотим пережить еще одно лето». «Земля
не высыхает, — сказал первый из священников, — но наши
земледельцы потеряли веру в то, что Яхве обеспечит их всем
необходимым. И разве это удивительно?» «Когда вы поймете
интеллект наших финикийских соседей так же хорошо, как, по
вашим словам, понимаете души нашего народа, тогда,
возможно, я соглашусь с вами, — сказал Ахав. — Но сейчас
даже вы должны признать, что мы не можем обеспечить все
необходимое в виде ткани или металлической руды, не говоря
уже о знаниях, которые могли бы помочь нашему народу жить
комфортно».
Джезебель взяла лепешку, свернутую с сыром и оливками, и
осторожно пожевала уголок. Из-за волнения в животе она не
осознавала, что голодна, и ела очень мало с тех пор, как ее
вырвало этим утром. Еда была совсем неплохой, хотя и
несколько преснее, чем та, к которой она привыкла.
«Его Высочество прав, — сказал Навот, вельможа. — Нам
нужно расширить свой кругозор, если мы…»
наша задача – максимально
имеющиеся у нас земли.

75

эффективно

использовать

«Когда источники к северу от Самарии будут как следует
выкопаны, — продолжал Навот Философу, — я смогу посадить
новый виноградник. В предгорьях есть прекрасный изгиб,
обращенный на юг, и солнце будет светить весь день».
«Возможно, лучше посадить виноград на западном склоне, —
рассеянно заметила Иезавель.
Поднимая инжир, он говорит: «Если виноградные лозы
получают слишком много солнца, вино будет достаточно
сладким, но без прохладных осенних утренних часов ему будет
не хватать кислотности и изысканности».
У нее пересохло во рту, и инжир свисал с пальцев. Не
поворачивая головы, она Иезавель знала, что каждый
израильтянин в комнате смотрит на неё, некоторые с
выражением полного презрения, в то время как её собственные
соплеменники смотрели на свои тарелки. Иезавель
почувствовала, как её лицо горит от стыда под маской из
белого порошка, и она опустила инжир на тарелку. И тут,
неожиданно, Ахав разразился смехом рядом с ней.
«Это лучший совет, который тебе когдалибо давали, Набот, —
сказал он, — и я советую тебе ему последовать».
это.’
Иезавель пыталась усидеть на диване в своей комнате, пока
Бесет расстегивала длинные пряди ее волос, заколотые в
головной убор, но она была слишком взволнована, чтобы
сохранять покой, и просто схватила последние несколько
заколок и выдернула их сама.

76

«Ты наверняка будешь нервничать», — пробормотала Бесет,
снимая головной убор с головы Иезавели и кладя его в
кедровую шкатулку. «Первая ночь с твоим мужем — важное
событие, которое задаст тон вашему браку». Иезавель, сползая
с дивана, подошла к окну, положив руку на живот.
«Дело не в этом».
«Ты поступила правильно»,
поглаживая ее по руке.

—

пробормотала

Бесет,

Иезавель вздохнула и не смогла посмотреть Бесет в глаза.
Вместо этого она подняла взгляд к темному небу.
Она искала созвездие Кесил. Но ночь была окутана тонкими
облаками, и она не видела ничего, что могло бы ее утешить.
«Иезавель?» — спросила
очищающее, не так ли?»

Бесет.

—

«Ты

же

выпила

Она слегка покачала головой. «Я не могла убить ребенка, —
прошептала она. — Это было предательство».
«Всё, что мы с Иегу значили друг для друга».
— А как же король? — прошипел Бесет. — Он не дурак. Если
ребенок родится до истечения девяти месяцев, он все равно об
этом узнает.
Иезавель села на глубокий подоконник и посмотрела на
северо-запад, в сторону Тира.

77

«Возможно, мне повезёт, и он просто отправит меня домой с
позором». «Амос сказал мне, что на пиру тебя встретили очень
враждебно. Когда священники узнают о ребёнке…» — «Тогда
они, конечно же, сделают хуже, чем
отправят меня домой». Иезавель вздрогнула и отошла от окна,
повернувшись к алтарю Астарты, который Бесет уже
поставила в углу комнаты. «Лучшее, что я могу сделать, это
быть честной с Ахавом. Кроме того, после сегодняшней ночи
он узнает, что он не мой первый любовник». Бесет фыркнула.
«По крайней мере, с этим легко справиться. Мужская гордость
хрупка, да, но
её легко обмануть». Она подошла к алтарю и порылась в
коробке у основания, вытащив небольшой металлический
флакончик. «Куриная кровь. Если ты прольёшь её в нужный
момент, она сойдёт за сломанную девственность».
«Как ты…» — Но Бесет
быстро приложила палец к губам. По коридору послышались
размеренные шаги. «Я
«Молитесь, чтобы Астарта и Котарат позаботились о вас. Но
вы должны верить в них».
Бесет наклонилась вперед и поцеловала свою подопечную в
щеку, затем пробежала сквозь занавеску в сторону комнаты и в
свои покои. Иезавель посмотрела на кровать, затем на диван,
пытаясь решить, где Ахав больше всего хотел бы сесть рядом с
ней, но ее сердце билось так быстро, что она не могла
расслышать собственные мысли и могла лишь вытирать
влажные ладони о нежные складки своей ночной рубашки.

78

Разве я осмелюсь бросить тебе вызов, Котарат, если вспомню,
как занималась любовью с Иегу, когда Ахав ляжет на меня?
Но если богиня и слышала, то не подавала никаких знаков, ибо
в мгновение ока занавес отдернулся, и вошел Ахав.
Он был одет так же, как и за обедом, но посеребренная мантия
теперь свободно висела на его плечах. Он огляделся,
рассматривая святилище, мягкие финикийские ложа под окном
и роскошные одеяла и простыни на кровати, которые были
расстелены во время пира.
«Ваша служанка создала для вас очень комфортные условия. Я
рада. Я хочу, чтобы вам здесь было хорошо».
«Спасибо, Ваше Высочество», — прошептала Иезавель, теперь
уже не так уверенно, как на пиру.
Ахаб улыбнулся, морщинки вокруг его глаз отражали глубокие
тени в свете лампы. «Там есть Нет необходимости быть таким
формальным. Это для моих советников и знати, а не для моих
жён. Хотя…
Вы, наверное, заметили, что не все относятся ко мне с
одинаковым уважением.
«Я сделаю все возможное, чтобы уважать тебя, и всегда буду
подчиняться твоему суждению».
«Мне так не говорили», — Ахав говорил довольно свирепо, и
Иезавель невольно обняла его, защищая.

79

«Боюсь, я тебя пугаю. Это неудивительно, но я надеюсь, ты
скоро узнаешь, какой я на самом деле человек». Он пересек
комнату и встал совсем рядом с ней, нежно
поглаживая длинные локоны волос, обрамлявшие ее лицо. Он
был примерно на голову выше Иезавели, но не возвышался над
ней, а лишь сладко смотрел на нее сверху вниз.
«Моя мать уже очень тебя полюбила», — сказал Ахав, от
которого исходил аромат вина.
«Она прекрасная
женщина». «Насколько я понимаю, у вас нет своей
матери». «Она умерла несколько
лет назад». «Надеюсь, вы оцените мудрость Раисы так же, как
и я, не говоря уже о её утешении. Ведь когда родится наш
первенец, вы узнаете не только о моей гордости, но и о
гордости моего покойного отца, ведь будущее Дома Омри
будет обеспечено».
Иезавель больше не могла смотреть ему в глаза.
Ахав скользнул пальцами под ее волосы к затылку, нежно
поглаживая кожу.
Казалось, его рука могла быть сделана из перьев. Иезавель
дрожала от ошеломляющего восторга, и когда он притянул ее к
себе и начал расстегивать застежку ее платья, она потянулась к
воротнику его туники, чтобы расстегнуть ее. Его поцелуи
сначала были мягкими и нежными, словно он все еще боялся

80

ее напугать, но она быстро почувствовала его страсть под его
сдержанностью, и уже задыхаясь от предвкушения, когда он
наконец снял с нее платье. Она не могла не заметить, что его
тело не было таким стройным и сильным, как у Иегу, и он
заметил, как ее взгляд задержался на шрамах на его руке и
плече, когда он поднял ее и уложил на кровать.
«Боюсь, это тело уже немного пожило», — пробормотал он,
ложась рядом с ней. «Но…»
«Те, кто пролил мою кровь, не дожили до заживления ран». В
голосе Иегу такие слова прозвучали бы ужасающе, но голос
Ахава был таким же мягким и задумчивым, как и его манера
поведения с ней. Он прикасался к ней с такой нежностью, что
она знала, что его тело желает найти отклик в её теле, и когда
он вошёл в неё, она почувствовала не страх и не отвращение,
которых так боялась, а такое сильное и неожиданное
удовольствие, что едва успела схватить флакон с кровью. Пока
его голова была уткнута ей в плечо, она правой рукой
щёлкнула пробкой и почувствовала, как слегка тёплая
жидкость стекает по её пальцам. Она вытерла их о простыни,
но Ахав ничего не сказал, если вообще заметил.
После этого они долго лежали в тишине, весь дворец был
настолько тих, что Иезавель могла Она слышала каждый вздох
Ахава, когда он ласкал её волосы. Она чувствовала, как его
ресницы каса ются её лба каждый раз, когда он моргал, и под
её пальцами его грудь пульсировала в такт биению его сердца.
В том, как он её обнимал, была такая близость, что она уже
чувствовала в себе вновь пробудившееся желание. И всё же это
чувство было пронизано такой виной, что её щёки горели,
потому что она помнила объятия Иегу, его небритую челюсть,

81

нежно поглаживающую её горло во время поцелуя, и запах его
волос, по которому она так ужасно скучала.
Должно быть, она спала, потому что рано утром проснулась от
того, что он зашевелился и встал с постели.
В полумраке он завязал халат на поясе, затем наклонился над
кроватью и один раз поцеловал ее.
более.
«Свадебный подарок вы найдете в конце фруктового сада», —
пробормотал он.
Когда он ушел, Иезавель уткнулась лицом в подушку и дала
волю слезам, чтобы они могли…
вымыть ядовитое смятение из ее сердца и головы.
На рассвете дворец казался более гостеприимным, его
переплетающиеся дворики теперь были удобны для
передвижения.
Движимая любопытством, Иезавель встала рано и направилась
к обнесенным стенами садам на юге. Двое солдат обогнали ее,
настороженно кивнув; воздух был наполнен ароматом
свежеиспеченного хлеба и медовых пирожных, и, глядя на
колоннады и арки, она надеялась, что здесь ей удастся обрести
хоть какое -то пристанище.

82

Это никогда не был бы Тир, но какой город мог бы им быть? И
если Ахав всегда был так же добр к ней, как прошлой ночью,
если он был таким же хорошим человеком, как говорила
Эсфирь… Тошнота быстро нарастала в Иезавели, как и
прошлым утром, и она, спотыкаясь, побрела к ближайшему
дереву, отчаянно стараясь не вырвать здесь, на виду у дворца.
Но она не могла сдержаться и, прислонившись к стволу, снова
и снова испытывала рвотные позывы, пока ее тело не замерло,
а во рту не появился кислый привкус.
«Возможно, вы проглотили что-то непривычное», — произнес
холодный голос.
«Этот ужасный человек следит за мной?» — слабо подумала
она, поднимая голову и видя, что Овадия смотрит на нее
сверху вниз, его взгляд скользил по ее телу, словно он
представлял себе ее первую ночь с царем.
«Или, может быть, наша еда вам не так вкусна, как
иудейская?» Иезавели пришла в голову ужасная мысль. Мог ли
он знать? Может быть, он видел, как Иегу вошел в ее комнату в
Тире?
«Здесь вода не такая чистая», — заставила себя произнести
она, выпрямляясь и двигаясь.
подальше от дерева, «и от воздуха, которым вы дышите».
«Ты ведь не испортил сюрприз, Овадия?» — Ахав спускался к
ним по пологому склону, сменив царственное платье, в
котором был одет накануне вечером, на простую белую тунику
и широкий кожаный пояс.

83

«Конечно, нет, Ваше Высочество. Я и не подумаю отказать вам
в этом удовольствии». Овадия опустил голову и отошёл,
оставив царя и Иезавель наедине.
«Доброе утро», — Иезавель низко поклонилась.
Ахаб поднял ее подбородок и поцеловал в лоб. «Я знал, что ты
не сможешь дождаться, чтобы увидеть свой свадебный
подарок, и я проснулся с осознанием того, что и я не смогу».
Он улыбнулся, взял ее за руку и повел их между невысокими
подстриженными живыми изгородями через сад. «По обычаю,
я должен подождать до окончания свадебной церемонии, но я
бы предпочел показать тебе сейчас, без всей этой помпезности
и чепухи, которые от меня будут ожидать».
В дальнем конце садов находились небольшие деревянные
ворота в высокой стене, которые он открыл, чтобы…
Открывался вид на запутанный лабиринт переулков,
раскинувшихся по пологому склону в ст орону города. Ахав
закрыл глаза Иезавели рукой, затем она почувствовала, как он
мягко повернул ее вправо, после чего снова опустил руку.
«Вот! Маленький кусочек Тира в Самарии». В двух
шагах от стен дворца, среди деревянных хижин, стояло
крошечное круглое здание с наклонной крышей, построенное
целиком из белого камня, знакомого ей по Тиру, а не из
местного желтого камня. Над входом из камня была высечена
звезда в круге, а вокруг колонн, фланкирующих ее, были
выгравированы бесчисленные летящие голуби. Внутри она
увидела безупречно белый алтарь, украшенный каменными
скульптурами всех икон Астарты: коня, льва, сфинкса и голубя.

84

Даже в утреннем свете он сверкал, словно сама Астарта
сотворила Храм из ночного неба, и Иезавель сочла его самым
красивым зданием, которое когдалибо видела. Он идеально
подходил по размеру для нее и ее небольшого отряда жрецов,
чтобы молиться, и, казалось, отражал то присутствие, которое
ее отец хотел, чтобы она созда ла в Израиле – сдержанное и
сдержанное, но при этом элегантное.
«Когда я увидел вчера вечером святилище в твоей комнате, —
сказал Ахав, — я понял, что был прав».
Я сделаю это для вас. Верхний камень я установил сам. В нём
вырезано отверстие, чтобы ваши боги могли…
«Они всегда будут смотреть на тебя свысока».
Глаза Иезавели наполнились слезами, и она снова обняла себя,
на этот раз не от страха, а чтобы сдержать невероятный
всплеск эмоций, который грозил ее захлестнуть.
«Я думала, что от жен ожидается, что они будут принимать
богов своих мужей», — сказала она.
— И бросить своих? — спросил Ахав. — Возможно, для когото это правда, но мой отец…
Ему так и не удалось этого сделать с моей матерью, а ведь он
был самым мудрым советником, которого я знаю.
«И как отреагируют на это ваши подданные?» —

85

«Они тоже ваши подданные. Вы далеко от дома, — сказал
Ахав, — не в расстоянии, а в различиях, поэтому я хочу, чтобы
вы знали, что это всегда будет вашим, так же как этот город
теперь ваш, и израильский народ тоже ваш. Они научатся
узнавать вас и любить вас так же, как вы будете любить их. Но
это мой личный дар вам». — «Спасибо», — тихо сказала она.
Она не упомянула солдат, которые прошли мимо нее в саду и
теперь стояли на страже у входа в Храм, с копьями в руках и
мечами за поясами. Ахаб явно не был так уверен во всеобщем
одобрении, как он это представлял. « Они тоже ваши
подданные». Это едва ли отвечало на ее вопрос. Но
высказывать какие-либо дальнейшие сомнения было бы
неблагодарно, поэтому вместо этого она приняла руку Ахаба.
Пока они молча шли обратно во дворец, она мысленно
молилась о защите Астарты, чтобы она распространилась так
далеко, на враждебные земли.
Несколько дней спустя Иезавель стояла перед отполированной
обсидиановой панелью, вмонтированной в одну из стен ее
покоев, поправляя платье на животе. В отражении она видела
Даниила, копающегося в своей аптечке, и Бесет,
поправляющую верхнюю одежду. Оба были полностью
поглощены своими делами, но комната была наполнена их
молчанием, и в конце концов Иезавель больше не могла этого
выносить.
«Хотелось бы, чтобы кто-нибудь из вас просто что-нибудь
сказал». Она увидела, как Даниэль посмотрел через всю
комнату на Бесет.

86

«Вы уверены, что чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы
выйти на улицу?» — спросила её служанка.
«Конечно, — сказала Иезавель. — Я всегда чувствую себя
лучше к середине утра». Даниил и Бесет снова обменялись
взглядами, затем присоединились к Иезавели перед
зеркальным камнем, и все трое уставились на отражение
живота Иезавели. «Его почти не видно», — пробормотала
Бесет.
Даниэль ничего не сказал, и она уже не в первый раз
задавалась вопросом, не выражает ли он неодобрение.
Во время их путешествия по пустынной дороге он оставался
рядом с ней, давая ей соли, чтобы помочь ей справиться с
болезнью. Но на его лице постоянно читалась тревога, словно
он размышлял о масштабе их общей тайны.
«Мне ужасно лгать Ахаву, — сказала Иезавель. — Он был так
добр ко мне». «Ты будешь в безопасности еще два-три месяца,
— сказала Бесет, — если мы тебя как следует оденем и…»
«Темно, когда ложишься рядом с королем».
Но Даниил почесал подбородок, провел пальцами по волосам
и, наконец, отвернулся.
Зеркало так резко засветилось, что Бесет отпустила платье.
Иезавель обернулась вслед за ним.
— Хотя бы что-нибудь скажи?

87

— Даниэль сел один на диван. Он сплел пальцы, растягивая их
туда-сюда, затем снова встал и подошел к окну.
— Думаю, тебе не стоит сегодня встречаться с Эстер, вот и все.
— Она единственная моя подруга здесь, помимо вас двоих, —
сказала
Иезавель.
Даниэль слегка улыбнулся, но складка на его лице осталась.
«Тогда оставайся хотя бы во дворце». «Но она собирается
показать мне торговцев тканями и рынки. Она хочет узнать мое
мнение о…»
«Какая ткань самая лучшая, и об этом я хотя бы немного
знаю».
«Она рассказывает тебе о своей матери?» — «Не
совсем», — ответила Иезавель, чувствуя теперь и тревогу
Даниила. — «А должна ли?» — «Возможно, и так не стала бы.
Не в том положении, в котором мы сейчас находимся». — «Я
знаю, что ей сейчас тяжело, но я ничего не могу с этим
поделать». — «Ты могла бы попросить царя разрушить твой
Храм». — «Что заставляет тебя так говорить?» — спросила
Бесет.
«Боюсь, если Ахав не уничтожит это, то это сделает кто-то
другой». «Лия?» — спросила Иезавель, озадаченная
поворотами разговора.
«Не Лия, а священники, верные ей. Амос сказал мне вчера
вечером, что среди самаритянских священников много гнева

88

из-за того, что Лия была изгнана. Иудеи молятся Яхве так же,
как и израильтяне». «Но, конечно же, они гневаются на Ахава,
а
не на меня». «Они считают, что ты пытаешься склонить
Эсфирь к отъезду от матери. Не секрет, что Эсфирь
унаследовала от отца темперамент и ум, но ты, похоже, нагло
уводишь её от Иудеи». «Но я никогда не брал Эсфирь в свой
Храм…» «Иезавель?» — из коридора раздался задыхающийся
голос Эсфири. «Ты готова выйти?»
Иезавель бросила на Даниила тревожный взгляд, но он лишь
пожал плечами.
«Я делаю все, что в моих силах», — прошипела она, хватая
халат с кровати. «Я не могу».
«Проведу остаток жизни взаперти здесь!»
Пока Эсфирь вела ее по узким
предостережения Даниила не покидали ее.

улочкам

города,

Иезавель чаще обычного отвлекалась на окружающих. Все
взгляды были прикованы к ней, все осуждали ее, хотя многие
из этих людей просто хотели, чтобы их оставили в покое и
позволили жить своей жизнью.
Торговцы тканями, поняв, что она знает, о чём идёт речь,
отнеслись к ней с неохотным уважением.
Она говорила о трудностях получения качественных красных
красителей для шерсти, и один из них даже почти дружелюбно

89

беседовал с ней об этом. Но когда они покинули суету рынка,
чтобы вернуться во дворец, Иезавель заметила группу
священников, собравшихся впереди них. Их мрачное
бормотание перекликалось с легким звоном крошечных
колокольчиков, свисавших с подолов их синих одежд.
«Пойдемте сюда», — сказала Иезавель, указывая на
ближайшую улочку. «Разве это не ведет в ювелирный
квартал?»
«Но это более быстрый путь, даже если мы не собираемся во
дворец», — сказала Эстер.
«Тогда что здесь внизу?» —
«Ничего особенного».
Священники очень быстро вошли и окружили Иезавель,
окутанную вихрем ярких одежд. Их бороды были ощетинены
враждебностью, языки — полны оскорблений. В одно
мгновение она отделилась от Эстер.
«Еретик!» — крикнул один из них.
«Финикийская блудница!» — рявкнул другой. «Ты приносишь
своих ложных богов в нашу землю!» Иезавель резко
обернулась, бросая яростные взгляды на одного священника за
другим, но их было так много, и, словно рой шершней, они
жужжали вокруг нее, прижимая к стене, не касаясь ее. Она спо
ткнулась на неровной земле и схватилась за стену, чтобы
удержаться, но ее голос дрожал, когда она пыталась сдержать
ярость и страх. «Я испытываю только уважение к твоему Богу,

90

так что можешь испытывать то же самое к моему». «Ты не
заслуживаешь ничего подобного», — сказал другой, плюя ей
под ноги.
«А ты, — они все вместе повернулись к Эстер, — спасись,
пока еще можешь».
«Помогите нам!» — воскликнула Эстер.
Иезавель пыталась разглядеть что-то сквозь тюрбаны
священников, но видела лишь макушку головы Эстер.
«Позоришь свою мать и весь народ Господень, вступая в связь
с неверным!»
И тут Иезавель услышала цокот приближающихся ног и лязг
конской сбруи. Священники разбежались, как мухи, и в их
отсутствие она увидела двух солдат, медленно едущих
навстречу. Она подошла к Эсфири. «Они причинили тебе
вред?»
«Они не должны были так с тобой разговаривать», —
прошептала Эстер, побледнев от шока.
Солдаты без любопытства бросили взгляд вслед уходящим
священникам.
«С вами всё в порядке, Ваше Величество?» — спросил один из
них.

91

«Думаю, да», — ответила Иезавель. «Нам пора возвращаться
во дворец». Иезавель обхватила дрожащий локоть Эстер и
проводила её домой. Но как только она…
Когда ее благополучно провели через главные ворота, она
обошла садовые стены и направилась к своему храму.
Астарта принесет ей столь необходимый покой и руководство,
которые помогут ей пережить это ужасное испытание, сказала
она себе, глубоко дыша, чтобы успокоиться.
Ещё до того, как она дошла до храма, она почувствовала, что
что-то не так. У входных ворот не было охраны.
Свернув на узкую улочку, она увидела, что две белоснежные
колонны были испачканы грязным коричневым конским
навозом. Она огляделась, её грудь сжалась от паники, но
улочка была совершенно пуста. Она сделала несколько
нервных вдохов и вошла в храм.
Она сдавленно зарыдала от боли. Осквернение внутри было
гораздо хуже, чем грязные колонны. Каждая из прекрасных
статуй Астарты была разбита вдребезги, а стены были
обмазаны навозом. Хуже всего было то, что на алтаре лежала
мертвая голубка с перерезанным горлом.
Иезавель сжала губы и закрыла глаза. Она изо всех сил
прислушивалась к мудрости Астарты, умоляя, чтобы та
пролилась, словно дождь, сквозь крышу Храма и очистила его.
Грязь с того места и гнев из ее сердца. Но все, что она
чувствовала, — это, несомненно, земля, содрогающаяся от

92

чистейшей ярости Ваала, и она повернулась и побежала к
Ахаву.
Если Иезавель и желала утешения в объятиях Ахава, то не
нашла его. Он оттолкнул её, чтобы самому увидеть
разрушения, и вышел оттуда, подпитываемый жгучей жаждой
мести богини войны Анат. Он вызвал главу своей личной
охраны и самым холодным тоном отдал приказ собрать всех
священников, открыто выразивших несогласие с прибытием
Иезавели, начиная с тех троих, кто покинул свадебный пир.
«Если бы вы только позволили мне поговорить с ними, —
умоляла Иезавель, стоя перед ним в его личном кабинете, — я
могла бы показать им, что не испытываю к ним никакого
неуважения».
«Они тебя не слушают». «Тогда я
прошу тебя слушать. Месть им ничего не решит». «Я не
потерплю их презрения к тебе, ибо это не что иное, как
презрение ко мне!» — рявкнул он. «Я терпел их мелочное
пренебрежение к иудеям на протяжении всего моего брака с
Леей, но теперь они превращают это в извращенную
преданность нашим южным соседям, лишь бы обратить свою
злобу на тебя. Священники Яхве занимают привилегированное
положение в этом царстве — я терплю их прямолинейность, но
откровенное восстание должно быть подавлено без пощады».
Он подошел к стене и схватил длинный меч, висевший в
церемониальных ножнах, выдернув лезвие так быстро, что оно
рассекло воздух.

93

Иезавель отступила назад, потрясенная тем, как легко нежный
возлюбленный был поглощен…
Безжалостный правитель. «Что ты с ними сделаешь?»
«Именно так они поступали бы с любым, кто осквернил бы их
храмы». Он поднял меч и Он направил его через плечо
Иезавели как раз в тот момент, когда Овадия вошел в кабинет.
«Ваше Высочество…» — Он остановился, увидев Иезавель, и
подобострастно поклонился.
«Мадам».
«Ну?» — резко спросил Ахаб.
«Девушка слишком молода, чтобы быть причастной к
государственным делам», — начал отвечать Ахав, но Иезавель
избавила их обоих от хлопот, выйдя из комнаты, не дав ему
этого сделать.
другое слово.
В своей комнате она лежала на кушетке перед окном, а Бесет
стоял рядом, обнимая ее.
и они вместе прислушивались к неизбежным отголоскам
наказания Ахава: сначала к ужасным крикам казненных, затем
к зловещему стуку тел, сбрасываемых с городских стен. Всего
двенадцать человек нашли свою смерть. Только когда солнце
начало освещать ее комнату своим золотым вечерним светом,
они поднялись, все еще держась друг за друга, и увидели стаю

94

стервятников, густо и чернее кружащих над предгорьями на
востоке.
В ту ночь Иезавель долго сидела у окна, глядя в сторону Тира,
туда, где, несомненно, ее собственные боги судили ее мужа.
Пока Самария лежала в ошеломленном молчании внизу, ни
шепот, ни лай собаки не нарушали темноту, вскоре через
финикийскую
границу
донесутся
вести,
словно
разбушевавшаяся волна, о злодеяниях, совершенных в
отношении их далекой принцессы.
Но Иезавель была достаточно проницательна, чтобы понимать,
что истории меняются и переплетаются, как песчаные дюны. К
тому времени, когда ее отец узнал о случившемся,
обстоятельства событий, несомненно, будут совсем другими.
Жаркое и безветренное лето лишь приглушило напряжение,
вызванное прибытием Иезавели в Самарию, и большую часть
сезона она провела взаперти во дворце, сначала по приказу
Ахава ради собственной безопасности, а затем по приказу
Даниила, когда ее живот раздулся от беременности. Она
чувствовала себя огромной и была уверена, что Раиса заметит,
что она больше, чем должна быть. Но когда восьмой месяц
прошел, она и Ахав лишь радовались перспективе рождения
ребенка, столь благоприятно скорого по сле свадьбы, а
Иезавель осталась молиться с Бесет, чтобы ребенок не был
похож на своего настоящего отца.

95

Ахав также был отвлечен донесениями с берегов реки Иордан,
на северо-востоке, где собирались войска БенХадада из
Дамаска, чтобы угрожать плодородным израильским равнинам
Галаада. Ахав проводил бесчисленные ночи в своих покоях,
советуясь со своими солдатами, и Иезавель, становясь все
больше, чувствовала к нему такую привязанность, о которой и
не подозревала. Несмотря на государственные дела, он следил
з а тем, чтобы они каждый день встречались за едой, и она
слушала, как он разговаривал со своими чиновниками об Асе,
царе Иудеи, который все еще не хотел присоединяться к
израильтянам в войне. Овадия всегда был рядом, словно
темная тень, отбрасываемая высоким летним солнцем, и
смотрел на нее таким взглядом, от которого ей становилось
неловко.
В конце концов Ахав согласился со своими советниками, что
Бен-Хададу больше нельзя позволять угрожать равнинам, и на
рассвете поздним летним утром, когда в сыром сером небе
назревала буря, царь выехал со своим войском на войну,
уверенный, что его соперник будет побежден прежде, чем на
свет появится долгожданный сын. Однако Иезавель понимала,
что ее тревога была связана не только с ребенком, но и с
возможностью того, что Ахав не вернется с войны. Она много
раз проводила пальцем по шрамам на его теле и хорошо
помнила его слова в ту первую ночь, которую они провели
вместе, но все же она вознесла молитву, когда он проходил под
ее окном, его взгляд задержался на ее глазах. « Он был так
добр ко мне, — подумала она, — пожалуйста, верни его домой
целым и невредимым как можно скорее».
С его уходом, как и с уходом трёх четвертей солдат, город
казался опустошённым. Иезавель тоже чувствовала пустоту,

96

несмотря на свой огромный живот под платьем. Она пыталась
заполнить своё время собственными ежедневными ритуалами,
и однажды утром, почти через три недели после его отъезда,
она, ковыляя в одиночестве, пошла через сады к своему храму,
чтобы помолиться за Ахава, как делала это всегда. Она хотела
помолиться и за младенца.
Она знала, что Даниэль беспокоился о том, что ребенок вот-вот
родится раньше срока, и хотя каждый день означал еще один
день, когда Раиса не будет думать о преждевременных родах,
тревога Даниэля заставляла ее нервничать. Храм давно уже
был очищен, и для алтаря были найдены новые статуи, и хотя
ей потребовалось некоторое время, чтобы перестать
оглядываться через плечо, она черпала мужество из тишины,
царившей в его стенах. Однако этим утром она чувствовала
себя слишком большой, чтобы встать на колени для молитвы, и
вместо этого села на маленькую скамейку и улыбнулась статуе
Астарты.
«Ты втянул меня в эту беду, — пробормотала она, потирая
локоть на талии, — так что тебе придётся простить моё
нераскаяние». Как будто Астарта не
собиралась прощать свою ученицу, яркая вспышка осветила
Храм оглушительным треском, и через мгновение дождь
хлынул сквозь световой люк и залил весь алтарь.
Это был первый дождь в городе за несколько месяцев, но
Иезавель была не в настроении праздновать это и поднялась со
скамейки.

97

Она едва дошла до ворот, как почувствовала резкую боль и
сильную влажность между ног. Она завыла от мучений при
открывании ворот и упала на колен и прямо в саду. Дождь
промочил ее одежду насквозь, и она попыталась ползти, но
вскоре свернулась калачиком, воя и выя, не в силах ничего
сделать, кроме как плакать, даже слезы смыло проливным
дождем.
Было ли это ее наказанием за ложь Ахаву? Неужели она умрет
в буре с младенцем от Иегу?
не родившийся? Пожалуйста, прости меня, — умоляла она
Астарту.
Она была настолько поглощена нарастающей болью, что ей
потребовалось мгновение, чтобы осознать, что кто-то
наклонился над ней и разговаривает с ней.
«Я видела тебя из дворца. Это ребенок?» — напряженное лицо
Даниэля склонилось над ней.
Иезавель слабо кивнула.
— У тебя отошли воды? — Да…
— Я не
собираюсь тебя оставлять, Бесет уже в пути с помощью. — Он
наклонился над ней, прикрывая ее.

98

Она убежала от дождя, и почувствовала, как его пальцы
отводят ее промокшие волосы от лица. Она заставила себя
прислушаться к его голосу, когда он велел ей дышать как
можно глубже. И вскоре ее несли через двор в ее комнату, рука
Даниэля была в ее руке, Бесет вытирала лицо тряпкой, пытаясь
думать о чем угодно, только не о том, как сильно ей больно.
Наверху Раиса ждала с охапкой постельного белья и тазами с
водой, рукавами…
Платье было приколото выше локтей.
«Ты так опечалена уходом Ахава, что позвала его ребенка,
чтобы он составил тебе компанию!» — сказала Раиса.
«Вот, ляг здесь. Здесь много подушек».
Иезавель могла лишь делать то, что ей было велено, и когда в
ней снова завыл крик агонии, Раиса омывала лоб теплыми
полотенцами, смоченными в воде с лавандой. Акушерка
суетилась с полотенцами и мисками у камина, а Даниэль
бесполезно стоял у кровати.
«О ней хорошо позаботятся», — заверила его Раиса. «Я либо
рожала, либо принимала роды у каждого ребенка в доме Омри,
и этот случай не станет исключением. А теперь иди и убедись,
что детская готова. Королева будет в полной безопасности с
нами». Иезавель беспомощно смотрела на Даниэля. Она не
понимала, что он не останется с ней, и когда акушерка
принесла к кровати поднос с деревянными инструментами, она
в ужасе крепко зажмурила глаза. Она почувствовала, как
Даниэль сжал ее руку, а затем исчез.

99

«Ранние роды всегда сопряжены с риском, Иезавель», —
говорила Раиса. «Ты понимаешь?» «Всё будет хорошо», —
мягко сказала Бесет, приложив руку к её уху. «Пожуй этот
корень солодки, когда…»
«Хочется закричать, но это тебя успокоит и не даст прикусить
язык». Иезавель почувствовала, как грубая веточка скользнула
между ее зубами, и начала дышать носом, прислушиваясь к
размеренному сче ту акушерки.
Но боль не прекращалась, и часами она корчилась и плакала,
корни солодки быстро разъедали ее во рту, не успокаивая. В
бреду Иезавель могла думать только о том, что боги так
разгневались на нее за обман мужа, что решили, что она
навсегда останется с нерожденным ребенком Иегу между ног.
Ей с трудом удавалось сдерживать крики, полные страха.
Но наконец, когда солнце начало садиться, и с последним
ужасным криком Иезавель…
Никогда не забывайте, ребенок родился.
«Мальчик!» — воскликнула Раиса. «Господь благословил дом
Омри мальчиком!» Иезавель тяжело вздохнула и открыла глаза.
Крошечное тельце висело на костлявых руках Раисы, его глаза
были плотно закрыты, а ножки шевелились. У Иезавели
перехватило дыхание от красоты ребенка, от того, насколько он
был хрупким, и в то же время как сильно он пинался и плакал
с первыми вздохами. Акушерка перерезала пуповину, и Раиса
передала ей ребенка.
«Быстро и осторожно искупайте его, — сказала Раиса, —
согрейте его и пусть Иезавель подержит его на руках».

100

«Они должны немедленно познакомиться, если этот мальчик
хочет выжить». Раиса многозначительно оглядела комнату.
Иезавель проследила за ее взглядом и поняла, что к ним
присоединилась Эстер. Но она стояла отдельно от остальных,
грызя ноготь большого пальца, и когда Иезавель улыбнулась
ей, Эстер повернулась и убежала.
«Наследие первой жены Ахава вас не касается», — сказала
Раиса. «Иудеи решили…»
«Они отвернулись от нас во время войны, поэтому я не
удивлюсь, если Яхве позволит этому мальчику жить, чтобы
подтвердить новый путь для нашего народа». «Я слышала, как
плачет ребенок. Он здоров?» В дверном проеме появился
Даниил, его волосы были влажными от Пот выступил на ее
теле так, словно она сама рожала, а не просто переживала по
этому поводу.
Раиса неодобрительно цокнула языком и спустила платье
Иезавели ниже колен. «Я бы позвала тебя». Акушерка
передала Даниилу завернутого в одеяло ребенка, и после
беглого осмотра он передал Иезавели ее сына, который она
прижала к своей груди. У него была копна темных волос,
влажных после купания, и Иезавель невольно подумала об
Иегу.
«Он даже похож на Ахава», — сказала Раиса, поглаживая
ребенка по голове.
Джезебель удивленно подняла глаза. «Ты так думаешь?»

101

— Раиса рассмеялась. — «Ты ведь не ожидала, что он родится
с седыми волосами, правда?»
Иезавель быстро оправилась после родов и уже через два дня
могла передвигаться по дворцу, хотя и с некоторой опаской.
Большую часть времени она проводила в комнатах,
примыкающих к её собственной, где была предоставлена
кормилица для ухода за младенцем. Но когда кормилица
уходила на еду или принимать ванну, Иезавель брала мальчика
из колыбели, прижимала его к груди, и ребёнок жадно сосал
грудь. Ребёнок пережил решающие первые дни, которые все,
кроме Бесет и Даниила, считали преждевременными родами, и
с этой кажущейся удачей священники стали относиться к
Иезавели с определённым холодным принятием, хотя она не
питала иллюзий, что радость по всему городу по случаю
появления долгожданного сына всё ещё омрачалась
ненавистью к её религии. Амос разрешил дворцовым
священникам проводить все израильские обряды родов, а
затем тайно благословил ребёнка по финикийскому обычаю в
комнате Иезавели.
И когда мальчик уже почти закричал, словно от голосов всех
богов, боровшихся за его защиту, Даниил просто взял его на
руки, и в одно мгновение младенец забыл о своем
недовольстве, заворчал на врача и позволил священной воде
литься ему на голову, руки и ноги.
Даже Овадия признал, что Иезавель теперь свободно
разгуливает по дворцу, и что Каждый день после обеда она
ходила в кабинет Ахава в надежде, что он прислал ей еще одно

102

письмо, спрятанное среди военных донесений с поля боя.
Прошло две недели с тех пор, как она написала ему о
рождении сына, и его молчание вызывало у нее одновременно
и нетерпение, и тревогу. Однажды днем она так сильно хотела
узнать, пришло ли письмо, что не заметила, как кабинет уже
был занят, пока не отдернула занавеску, чтобы войти.
Овадия сидел в кресле Ахава за его столом, в окружении
нескольких старших священников. Но в Перед ними стоял
высокий мужчина в военной форме, чьи темные кудри и
загорелая кожа, такие узнаваемые, но в то же время такие
странные в этом месте, заставили Иезавель опереться рукой на
дверной косяк, чтобы удержаться на ногах.
Она с трудом сдержала удивленный вздох и извинилась.
«Прошу прощения за прерывание», — сказала она.
Иегу обернулся, услышав ее голос, и его губы слегка
приоткрылись.
Иезавель, остро осознавая свой внешний вид, почувствовала,
как ее щеки вспыхнули от неподдельной радости при встрече с
ним и от смущения, что их воссоединение произошло перед
Овадией. Что он здесь делает?
Иегу наконец слабо кивнул, но ничего не сказал и направился к
окну. Он смотрел наружу, сжав челюсти, отводя взгляд от нее.
«Меня не проинформировали о том, что мы приняли
делегацию из Иудеи», — сказала она Овадии, а затем
почувствовала себя плохо.

103

Она тут же разозлила его своим властным тоном.
«Ваше Высочество был занят своим ребенком, — ответил
Овадия. — Я не ожидал, что вас заинтересуют дела,
касающиеся Израильского царства».
«Ваша забота весьма великодушна, — сказала Иезавель. — Но
раз уж я здесь, я была бы благодарна узнать, что привело
нашего гостя в Самарию». Она взглянула на Иегу, но он
попрежнему игнорировал её.
«Иегу пришел с вестями», — сказал один из священников,
относительно молодой человек по имени Енош.
После весенних репрессий власть во дворце быстро поднялась.
«Царь Аса Иудейский умер».
«Иосафат теперь царь». Иезавель
подошла к Иегу, воспоминания о возлюбленном сменились
сочувствием. «Мне очень жаль слышать о смерти вашего
деда». Она вспомнила, как его сверкающие глаза следили за
ней на протяжении всего визита. «Я помню его очень
энергичным, когда он приезжал в Тир».
Иегу попрежнему не отвечал и не поворачивался к ней лицом.
После неловкого молчания Иезавель поклонилась и ушла, не
глядя на священников. Было ясно, что он не станет показывать
свою близость перед израильскими священниками, но его
безразличие все равно расстроило ее. Наверняка теперь он…

104

Пора было обдумать их расставание, и он понял, что она
никогда не хотела причинить ему боль? Возможно, это была
задетая гордость или стыд за их общую страсть. Вероятно, к
этому времени он уже нашел другую любовницу – возможно,
даже жену – как и она вышла замуж за Ахава.
Поднимаясь по лестнице, чтобы вернуться в свою комнату, она
услышала сердитый стук своих сандалий.
Пальцы сжались в кулаки. Каковы бы ни были причины его
пренебрежительного отношения, он даже не проявил к ней
должного уважения, несмотря на ее положение здесь: «Ты
забыла свое письмо».
Услышав его голос, у Иезавели перехватило дыхание. Иегу
стоял у подножия лестницы, держа в протянутой руке
сложенный пергамент.
«Полагаю, кто-то другой уже это прочитал», — сказала она.
Эти слова не должны были быть моими первыми словами к
нему после всего этого времени, особенно после рождения
нашего ребенка.
«Вы всегда были проницательны для своего
возраста». «Это не больше, чем необходимо для царицы
Израиля. Мы польщены вашим визитом, хотя он и
неожиданный». Иегу пожал
плечами. «Мой отец считает, что мои дипломатические навыки
нуждаются в развитии». В тот момент, видя его таким

105

растерянным, таким униженным, ей пришлось сдерживать
себя, чтобы не впасть в отчаяние.
Она поднялась по лестнице и взяла его на руки. Вместо этого
она начала произносить банальности.
«Так ты теперь сын царя?» — Иегу
напрягся. — «Я слышал, что и у Ахава родился сын. В конце
концов, Господь счел нужным благословить этот брак».
Иезавель изо всех сил
старалась сохранить самообладание. Его слова звучали горько,
и все же он смотрел на нее с той знакомой напряженностью,
которая прожигала ее насквозь. Любой, кто видел их вместе,
наверняка знал бы, что их связывало, и наверняка поблизости
находились бы чиновники, несомненно, получившие от
Овадии прямое указание подслушать их разговор.
«Я бы сказал, что все боги были к нам добры». Иегу вышел на
балкон и посмотрел на сады в юго-западном направлении.
«Даже хотя здесь признается только Яхве». Иезавель
проследила за его взглядом, устремленным на потолок ее
Храма.
«Ваши боги известны своей злобностью и непостоянством»,
— продолжил он. «Я слышал, что даже…»
В день отъезда Ахава в Галаад небеса разверзлись, и двадцать
его солдат утонули.
Разве не в тот же день вы родили?

106

«Если это Яхве благословил меня ребенком, то, вероятно, Он
мог бы и защитить меня».
«Люди из Его собственного народа — это стихийная сила», —
сказала Иезавель.
Иегу взглянул на нее, и на мгновение Иезавель увидела, как
сильно он все еще тоскует по ней. Где-то в комнате позади них
закричал их ребенок. На мгновение Иезавель, полная надежды,
представила, как ведет Иегу за руку навстречу своему сыну.
«Вам не следовало принимать дар Ахава в виде храма», —
сказал Иегу.
Дух прошлого растворился в тумане разочарования.
«Учитывая, что между Израилем и Иудеей сейчас мало любви,
— сказала она, — вы хорошо осведомлены о событиях в
Самарии. Конечно, если бы вы знали Ахава так, как знаю я, вы
бы знали, что он более открыт для новых идей, чем многие».
«Настолько открыт, что он сам казнил некоторых священников,
единственным преступлением которых было…»
«Они отстаивают свою веру перед лицом неверующего. Ваше
влияние поразительно развращающее».
Иезавель была так потрясена его обвинением, что уже
собиралась спросить Иегу, считает ли он себя тоже
развращенным ею, когда внизу, во дворе, появился Овадия и
посмотрел на балкон.
Позади нее плач младенца сменился непрерывным воплем.

107

«Я не буду тебя удерживать», — сказала она глухим голосом.
Иегу вгляделся в сторону звука. «Мое время здесь коротко, —
сказал он. — Я пришел проводить Лию обратно в Иудею».
«Понятно. Эсфирь пойдет
с ней?» «Нет. Она предпочла остаться со
своим отцом. И со своей новой подругой», — сказал он, снова
обращая внимание на Иезавель.
«Знает ли Ахав об уходе Лии?» — «Думаю,
нет». Иегу,
казалось, собирался что-то добавить, но вместо этого
отвернулся и спустился по лестнице к Овадии.
Иезавель не могла смотреть ему вслед, а пошла в детскую и
взяла сына из колыбели. Чувствовал ли Ахазия мрачное
присутствие отца? И что бы сказал Иегу, если бы она привела
его в эту комнату и рассказала правду?
Ведь, хотя ее щеки горели от необузданного гнева и горя, в
голове крутились мысли обо всем, что она могла сказать, но не
сказала. Такой поступок мог лишь посеять раздор и хаос. К
тому времени, как ребенок перестал плакать, в ее сердце
осталась лишь тупая боль.
С крыши дворца Иезавель видела пыль, поднятую передовым
всадником, а позади — устойчивое коричневое облако людей и

108

лошадей, двигавшихся по равнине. Вскоре всадник
стремительно поднимался по крутой горной дороге, и она
услышала его торжествующий крик еще до того, как
открылись ворота.
«Победа!» — кричал он. «Победа царю Ахаву Израильскому и
его войску!»
Раздался звук горна, весть разнеслась по городу, и вскоре
улицы огласились ликованием и криками.
Горожане толкались, чтобы занять лучшие места для
наблюдения за приближением войска. Но Иезавель долго
стояла одна на крыше под прохладным осенним солнцем,
наблюдая за приближением войска, с нетерпением ожидая
увидеть Ахава, но боясь того, что он увидит в её ребёнке.
— Я думала, что найду вас здесь, — сказала Бесет позади себя.
Иезавель взглянула на свою служанку, которая протягивала ей
плащ из охристой шерсти. — Не замерзайте. — Как
поживает ребенок? — С тех пор, как всадник… — К нему
постоянно приходят посетители, в основном дворцовые
жрецы.
Впервые увидев его, он встретил первых детей с юмором, но
когда появился Энош, он начал кричать, и даже Даниэль не
смог его успокоить. В конце концов Раиса прогнала их. Но все
они должны были сами убедиться, что ребенок все еще здоров
и готов встретиться со своим отцом.
Иезавель кивнула и повернулась, чтобы посмотреть на
приближающееся войско. Они скоро будут здесь, и она уже

109

могла разглядеть Ахава во главе войска по его характерному
черно му коню.
«Я постоянно говорю себе, что если он не заметит этого с
первого взгляда на ребенка, то и вовсе ничего не увидит», —
сказала она.
«Нет», — сказала Бесет, поправляя плащ на плечах Иезавели.
«Но если сходство настолько велико, как мне кажется, то…» —
«Ты его любишь?»
— «Ахав?» — Бесет
улыбнулась. — «Да, Ахав». —
«Я скучала по нему гораздо больше, чем думала, и его письма
приносили мне большое утешение. Я знаю, он не писал мне
ничего особенного, но для меня было важно, что он думает обо
мне, даже когда был далеко, на войне. Он единственный, кто
принял меня с самого начала». А любит ли он меня? Может ли
мужчина, имеющий больше одной жены, по-настоящему
любить хотя бы одну из них? Она отвернулась от бруствера.
Конечно, казалось, что между ними возникла взаимная
симпатия. Он также был предан ей. В этом мрачном и сложном
городе бывали моменты, когда она думала, что это важнее
даже, чем сын, которого она ему подарила.
Бесет остановился у подножия лестницы. «Прошло меньше
двух месяцев, но ты так сильно постарел с тех пор, как он
ушел на войну».

110

«Неужели именно ребенок заставил меня
повзрослеть?» Бесет пожала плечами. «Уверена, из тебя
получится хорошая мать». Иезавель благодарно сжала руку
служанки. «Если я тоже стану мудрее, то, возможно, ребенок
станет моей последней ошибкой». Ее
желудок скрутило, когда она вместе с дворцовыми жрецами
направилась к городским воротам, чтобы ждать.
Она была одета в платье и головной убор королевы,
подаренные ей Раисой после рождения ребенка, а младенец
лежал у нее на руках, завернутый в ткань, отделанную
золотыми бусинами.
Возможно, он чувствовал значимость этого события,
поскольку не переставал плакать с момента визита
священников.
Ахав спешился с коня и направился им навстречу, игнорируя
все их заявления.
и ритуальные приветствия от Обадии.
«Это тот самый мальчик?» — спросил он, глядя прямо в глаза
Иезавели.
«Добро пожаловать домой, Ваше
Высочество». Ахав взял младенца прямо из рук Иезавели,
оставив церемониальную ткань. «Он выглядит сильным,
несмотря на свой юный возраст». «Он очень

111

хотел увидеть мир, который вы для него приготовили», —
сказала Иезавель. «Он родился маленьким».
«Ранно, как и все ваши сыновья, но этот хотел жить».
«В самом деле, рано». Он на мгновение изучил лицо ребенка, и
у Иезавели сжалось сердце.
В нескольких шагах от них Овадия наблюдал за ними, и
Иезавель знала, что не должна проявлять ни малейшего
признака страха или сомнения.
«Блаженны они!» — воскликнул Ахав, подняв младенца на
руки, чтобы толпа могла его увидеть. — «Я даю ему имя!»
Ахазия, и он будет наследником моего царства!
Толпа ликовала, и Ахав поцеловал младенца в лоб. Затем он
нежно положил его на руки Иезавели.
Его взгляд долго не отрывался от её глаз, и она отбросила
последние остатки страха, ибо он смотрел на неё с такой
глубокой привязанностью, с таким томлением, что она знала:
скоро он придёт в её комнату.
Ранним вечером, приняв ванну и помазавшись любимыми
маслами, она отправилась…
Спустившись вниз, в его покои. Она знала, что он разговаривал
со своими чиновниками — это было ожидаемо после столь
долгого отсутствия, — но, конечно же, он был бы рад ее

112

прикосновению к плечам, которое облегчило бы боль и
страдания от стольких дней, проведенных под открытым
небом на равнине. Они могли бы вместе поесть, как и до его
отъезда, и он мог бы рассказать ей о кампании.
Приближаясь к кабинету по служебным ступеням, она
услышала громкие голоса и остановилась за занавеской, чтобы
прислушаться. Коридор был затемнен сумерками, и она
отодвинула занавеску и заглянула внутрь. Ахав стоял, поджав
плечи, за своим столом, вокруг него, возможно, было около
дюжины человек: Енош и несколько священников, а с ними
Овадия и его дипломатический отряд.
«Но ты опозорил Яхве, — гневно говорил Енош. — Пощадить
врага — это оскорбление священного обряда херем. БенХадад
и его войско были разбиты. Ты должен был истребить их». «А
что Яхве дает нашему народу взамен? — спросил
Ахав. — Дает ли Он мне торговые пути в Дамаск и дальше, в
Ассирию и Вавилон? Дает ли Он мне привилегированный
доступ к арамейской пище, в которой так отчаянно нуждается
наш народ?»
«Херем дает право брать золото и серебро в казну Яхве…» —
«Под этим ты подразумеваешь свои храмы», — сказал Ахав.
«Ты пренебрегаешь словом Божьим, — возражал Енош, — и
тем самым показываешь себя неверующим.
Израиль не может позволить себе иметь царя-неверующего».
Иезавель вновь была потрясена властью, которой обладали
священники Израиля.

113

Даже собственный отец приказал бы выпороть их за такую
дерзость.
«Наши соседи быстро ухватятся за слабость правителя,
который отбрасывает принципы своего Бога», — сказал
Овадия. «Твое сердце должно быть мужским». «Почему ты не
высказываешь своего мнения?» — спросил Ахав, сверля
взглядом своего высокопоставленного чиновника. «Я
«Не думаю, что я вас правильно понял».
«Хорошо известно, что безбожный принцип милосердия,
который вы применяете, зародился в финикийском пантеоне,
— сказал Овадия, — когда их бог по имени Ваал победил
другого бога по имени Ям и захотел убить его. Их богиня
Астарта, которой вы построили этот подстрекательский храм,
по -видимому, вмешалась и попросила пощадить жизнь Яма.
Ее соблазнительные чары превратили гнев Ваала во всю
слабость сострадания, и Ям остался на свободе. И все же его
царство, море, попрежнему находится в неустойчивом
противостоянии с царством Ваала, небесным, и их конфликт
никогда не закончится». «Я удивлена, что вы так много знаете
о религии, которую притворяетесь презирающей», — сказала
Иезавель.
шагая сквозь занавес.
«Ей здесь не место», — резко сказал Енош. «Ей здесь не
место». «Место Иезавели — рядом со мной», — сказал Ахав,
выпрямляясь во весь рост. Его меч все еще был прикреплен к
бедру, и рука опустилась к рукояти.

114

Сандалии Иезавели громко цокали по каменному полу, когда
она шла к Ахаву, но она знала, что все взгляды прикованы к
Ахаву. Неужели царю-воину придётся проливать кровь не
только за границей, но и дома? Она незаметно прижала
влажные ладони к юбке.
«И да, — сказал Ахав, взглянув на жену, — я благодарен
Иезавели за то, что она напомнила мне о силе сострадания.
Благодаря её мудрости я обеспечил наш народ запасами
дамасского зерна на зиму, в то время как наш собственный
урожай не удался. Возможно, ваши карманы и пополнились
золотом БенХадада, но как бы вы накормили наш народ?
Ассирийцы не будут продавать зерно царству, которое убивает
своих соседей, а потом просит еды».
«Ты ввела нашего царя в заблуждение, заставив его предать
Бога», — сказал Енош Иезавели. Среди других священников
раздался одобрительный ропот.
«И когда Ахав дал своему сыну имя Ахазия, он сказал своему
народу, что этот ребенок всегда будет хранить в памяти».
«Иисус близок, — сказала Иезавель. — Разве не это означает
это имя?»
Ахав снова взглянул на нее, но благодарность в его глазах была
такой мимолетной и такой сокровенной, что она Она не была
до конца уверена, что вообще это видела, потому что он с
силой ударил ладонями по столу.

115

«Я ваш король, — прогремел он, — и пока я правлю этим
королевством и жизни людей в моих руках, вы не станете
подвергать сомнению мои…»
Тяжелая дверь кабинета Ахава распахнулась с оглушительным
скрипом, и из нее раздался громкий голос.
из мрака за горизонтом. «Жизни израильтян находятся в руках
единого истинного Бога, Яхве».
«Как он вдохнул жизнь в первого человека, так он может
отнять её и у нас, оставив нас падальщиками».
Священники
одновременно обернулись и упали на колени. Даже Овадия
отшатнулся назад.
Отойдите от двери. Ахав переступил через край, но Иезавель
могла лишь смотреть, как в кабинет вошел растрепанный
старик, одетый в рваную тунику и грубый саван из звериных
шкур, с высоким, узловатым посохом из оренового дерева в
правой руке.
«Неужели ты презираешь своего Бога?» — потребовал
незваный гость. «Как ты смеешь позволять этой блуднице
произносить его имя!» «Прости нас», — пробормотал Енош,
стоя на коленях.
Иезавель посмотрела на мужа, но он не произнес ни слова.
Впервые с момента их знакомства он выглядел испуганным.
Она взглянула на его меч, но его пальцы безвольно сжимали

116

рукоять, словно он не знал, что находится в его руке. Он не мог
защитить ее, даже если бы захотел.
«Вы говорите обо мне?» — потребовала Иезавель голосом, от
которого у нее пересохло в горле. Она обошла стол, чтобы
посмотреть на неопрятного незнакомца. «Если вы назовете
меня шлюхой, то сделайте это еще раз мне в лицо, чтобы я
знала, что вы говорите это всерьез».
«Иезавель», — прошипел он, его глаза сверкали, когда он
окинул ее взглядом. Ноздри тоже дернулись, он обнюхивал
воздух, как собака. «Я точно знаю, кто ты. Ты раздвинула ноги,
чтобы совратить сына Омри, и порождение его мерзкой похоти
теперь развращает все Израильское царство, распространяясь,
как чума, от твоего больного пола». Проклятие ранило, но она
не собиралась молчать. «Тогда моя репутация,
несомненно, превосходит твою».
Я понятия не имею, кто вы.
«Иезавель…» — пробормотал Ахав.
«Простите нас!» — воскликнул Енош.
Но незнакомец поднял руку, требуя тишины. «Конечно, вы не
знаете моего имени, потому что…»
«Ты не благословлен Яхве на это. Я — пророк Илия. Я —
Пророк, тот, кого наш Бог призвал защищать Его закон».

117

Иезавель с опозданием взглянула на Ахава, словно только
сейчас услышала о его страхе за нее.
«Почему ты на него рассчитываешь?» — спросил оборванец.
«Власть царя ничего не значит. Ахав нарушил закон Яхве так,
как мог бы только слабый человек».
«Он проявил мудрость, сохранив будущее своего народа…» —
«Своего народа?» — пронзительно произнес Илия, входя в
комнату. — «Они не Его народ!» Илия наклонился к Иезавели,
его глаза пожелтели,
язык скользнул по потрескавшимся сухим губам, а кислое
дыхание коснулось ее лица. «Твои искушения сами себя губят,
твоя распущенность течет, как яд, женщина, погрязшая в
гадости и чуме». Он указал на Ахава. «Реки пересыхают, царь
человеческий. Гнев Господа Моего выпил их и изверг прах в
твои глаза. Пока ты не очистишь царство твое, не будет дождя.
Из колодцев твои будут доноситься стоны жаждущих. Урожай
твой засохнет и погибнет. Это я обещаю тебе именем Яхве».
Он с силой вбил посох в пол, расколов плитку под ним, затем
резко развернулся и, шаркая ногами, вышел.
За спинами своих священников Ахав выглядел совершенно
сломленным. Даже у Овадии исчез высокомерный блеск в
глазах. Священники оставались на коленях, пока шаги пророка
не перестали быть слышны, а затем, поднимаясь с пола,
обнялись и застонали, причитая друг другу.

118

Иезавель быстро вернулась к Ахаву и положила руку ему на
плечо, но он не двинулся с места.
У нее внезапно возникло желание потрясти его, потрясти их
всех, чтобы вывести их из оцепенения.
Слова Илии были столь же мерзки, как и его уста, но ни один
из них не дрогнул, несмотря на едкую желчь, хлынувшую из
них. Она подозревала, что священники осудили её так же, как
и Илия, пусть и не в столь вульгарных тонах, но её поразило,
что они приняли его приговор Израилю так же легко, как и его
приговор ей. Она похлопала Ахава по руке, отчаянно пытаясь
оживить его. «Давно в этих землях началась засуха…» —
«Вещая о вашем прибытии»,
— сказал Енош, поднимаясь на угол стола. — «Господь,
должно быть, предвидел тот вред, который вы причините
нашему народу, но мы не прислушались к Его
предупреждению». Он повернулся к Ахаву. — «И вы не
обратили на это внимания. Вы были так полны решимости
родить сына в доме Омри, что заключили договор с
неверными».
«Довольно!» — воскликнула Иезавель, отчаянно пытаясь
снова укрепить Ахава, дать ему повод для размышлений.
«Финикийские инженеры знают, как добывать воду из
подземных источников, не так ли?»
Иезавель потрясла мужа за руку, тот наконец очнулся и устало
кивнул ей. «Тогда, конечно же, эта земля не должна быть
сухой, даже если не будет дождя».

119

Она уткнулась рукой в локоть Ахава и погладила его руку,
пытаясь успокоить себя так же, как и его. «Но вопрос в том, —
сказала она, — примете ли вы их помощь, чтобы спастись, или
умрете от жажды, чтобы доказать правоту пророка?»
«Господь снова благословил дом Омри!» — воскликнула
Раиса, крепко сжимая младенца. «Это еще один мальчик!»
Иезавель
сглотнула, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся после
последнего мучительного выдоха, после которого родился
ребенок, и устало посмотрела между согнутыми коленями
туда, где младенец издавал свои первые крики жизни. Ее
сердце переполнялось облегчением и радостью от того, что
она благополучно родила еще одного сына, который жив и
дышит, ведь ее второй сын родился мертвым на два месяца
раньше срока, и она не могла вынести горечи еще одного.
Даже если это был лишь дар, известный ей самой, Даниилу и
Бесет, она так отчаянно хотела подарить Ахаву его
собственного сына.
Акушерка перерезала пуповину, а затем отнесла младенца в
золотую ванну перед огнем, где его ждал Бесет.
«Быстрее! Здесь ужасно холодно», — сказал Бесет, опуская
младенца в теплую воду.
Ребенок закричал, почти заглушив резкий стук в дверь.
«С ребенком все в порядке?» — спросил Даниил из своего
изгнания в коридоре.

120

Иезавель с трудом добралась до кровати, натягивая на себя
одеяло. Роды закончились, Пот приятно охлаждал ее лицо и
шею. «Входи, Даниэль. Самое худшее позади».
«Оставайся на месте, молодой человек», — сказала Раиса.
«Она ещё не одета подобающим образом». Она легла Иезавель
накрыла пуховым одеялом. «Я никогда не знала такой зимы, —
сказала она. — Такие пронизывающие ветры месяцами, и всё
же ни снега. Представь, как холодно должно быть царю в
Самарии».
Иезавель натянула одеяло поближе к подбородку, пытаясь
представить, что Ахав делает в этот самый момент.
Он ушёл, как только растаял снег на далёких горах, чтобы
поселиться в своём главном дворце на весну и лето.
Поздние зимние дни затрудняли определение времени,
казалось, что только светло или темно. Бесконечные серые
камни Зимнего дворца в Изрееле, должно быть, были сделаны
из упавших облаков, потому что всё поселение казалось
постоянно окутанным холодом. В Самарии же будет гораздо
хуже, и Иезавель знала, что должна быть благодарна за то, что
находится здесь.
Несмотря на щедрую доставку мебели и тканей от отца из
Тира той первой зимой, Иезавель так и не смогла сделать свои
покои здесь такими же уютными, как в Самарии; этот дворец
был прежде всего военным укреплением, а уже потом домом.
Ежедневно её будил лязг ворот, стук молотков в кузницах и
частые крики войск, разносившиеся сквозь оконные стены

121

крепости. Возможно, её чувство дискомфорта усугублялось
бесплодными землями, простирающимися до самого
горизонта. Засуха поразила земли Ахава, как и обещал Илия.
Даже с учётом продолжающихся ирригационных проектов,
осуществляемых тирскими инженерами, четыре лета с
истощающимися урожаями оставили царство в нищете.
Кормилица выглянула из-за занавески и, увидев, что роды
закончились, вышла с…
Маленькая девочка, балансирующая на бедре, за ней следует
маленький мальчик с деревянным мечом в руках.
«Я подумала, что вы захотите увидеть своих детей перед сном,
Ваше Высочество», — сказала няня Иезавели. «Обнимите
свою маму, Ахазия», — сказала она, вынимая меч из его руки.
Маленький мальчик запрыгнул на кровать и перевернулся в
объятия матери, отчего Джезебель с трудом сдержала возглас
неловкости. Но она уткнулась лицом в шею ребенка, а он в
ответ осыпал ее поцелуями.
«Садись спать», — сказала Иезавель, и мальчик снова
спрыгнул и исчез за занавеской.
Он кричал на ходу: «Как поживает моя дорогая Аталия?» —
спросила она, протягивая руку к девочке.
«Вы хорошо поели сегодня?» —
«Хорошо, Ваше Высочество», — ответила няня, пока Иезавель
нежно обнимала ребенка. «Имя для вашего новорожденного

122

сына уже выбрано?»
«Король хочет назвать своего второго сына Йорамом», —
гордо сказала Раиса, пока Бесет аккуратно просушивался.
и запеленала новорожденного. «Я сама отправлю гонца в
Самарию. Ахав будет так доволен, Иезавель, ты хорошо
поступила». Она наклонилась над новорожденным и
поцеловала его в лоб, затем вернулась к постели, чтобы сжать
руку Иезавели. «Ты дала моему сыну семью, и дом Омри
наконец-то полон, как и должно быть. Но теперь тебе нужен
отдых. Уложи старших детей спать, — велела она няне, — а
потом можешь забрать младенца». Она с присущей ей
торжественной энергией вышла из комнаты, несколько
неохотно остановившись у двери, чтобы впустить Даниила.
«Она необыкновенная женщина», — пробормотал Даниэль,
придвигая небольшой диванчик к кровати.
Бесет положила младенца на руки Иезавели и обмотала ее
шелковым платком, пока Иезавель укладывала.
Ребенок у ее груди. «Хорошо, что ты подарила Ахаву не только
дочь, но и собственного сына», — прошептала она. «Теперь
никто никогда не сможет сказать…»
В дверь постучали. «Иезавель?» — «Эсфирь, войди.
Я готова принимать гостей». Молодая женщина
выглянула из-за занавески и, увидев только Бесет и Даниила,
вошла.

123

Даниэль предложил ей свой стул, но она застенчиво
улыбнулась ему и покачала головой.
«Я не останусь. Возможно, — она замялась, слегка
нахмурившись, — возможно, вам захочется прогуляться».
«Завтра или послезавтра?» — спросила она Иезавель.
«Конечно. Я лежала несколько дней и буду рада увидеть чтонибудь, кроме потолка!» — Эсфирь рассмеялась и взглянула
на Даниила, а Иезавель улыбнулась про себя. Она знала, что
Эсфирь считала Даниила очень красивым, но заводить между
ними роман было бесполезно. Эсфирь всегда останется
дочерью царя, а Даниил — всего лишь чужеземным слугой в
израильском царстве. Кроме того, как бы эгоистично это ни
звучало, и несмотря на крепкую дружбу между молодыми
женщинами, Иезавель не могла представить себе, как можно
отказаться от кого-либо из небольшой группы финикийцев,
которые так преданно оставались с ней с тех пор, как покинули
Тир. Ибо, хотя она хорошо освоилась в роли царицы Ахава,
она сделала это, зная, что никогда не будет одна среди своего
нового народа.
Но Иезавель знала, что Эсфирь хотела поговорить наедине не с
Даниилом. «Почему бы нам завтра днем не сходить на рынок?»
— предложила она. — «Мне очень хочется этих сушеных
египетских абрикосов, и я получу за них хорошую цену, если
ты пойдешь со мной».
Эстер с облегчением кивнула и ушла, еще раз украдкой
взглянув на Даниила. Иезавель нежно прижалась носом к

124

голове младенца, надеясь, что он не почувствует ее нетерпения
встать с постели и узнать, что же происходило в последние дни
ее послеродового периода.
«Вы очень хорошо выглядите, учитывая обстоятельства», —
сказала Эстер, медленно проходя мимо прилавков с керамикой
на рыночной площади на следующий день после обеда. Небо
было редкого для зимы синего цвета, но солнце уже быстро
садилось, а воздух был резким и холодным.
«Станет легче», — ответила Иезавель. «Я просто рада, что у
ребенка сильно бьющееся сердце». «Отец будет доволен».
Эстер
замялась, и Иезавель знала почему. После смерти предыдущего
сына быстро распространились слухи. В некоторых кругах
говорили, что эта беда — наказание от Яхве за то, что она
противостояла Илии. Она подняла черно-белый горшок с
телеги, изучая узор на нем, затем поставила его и улыбнулась
купцу. Иезавель не сомневалась, откуда взялись эти слухи.
Она повернулась к Эстер. «Полагаю, мы с Овадией снова
будем кружить друг вокруг друга, как всегда, пытаясь найти
ехидный способ поздравить меня, скрывая от меня то, что
делает Ахав в Самарии». Эстер оглянулась через плечо, когда
они пошли дальше. «Ты его уже видела?» «Он старается
держаться от меня подальше». По-видимому, он считает, что
женщины, недавно родившие, полностью утратил и свой
интеллект, уступив место новорожденному, и не способны на
осмысленный разговор». Улыбка Эстер была мимолетной.
«Полагаю, он все-таки не избегает тебя», — добавила

125

Иезавель, обнимая Эстер за руку. «Чем он занимался с тех пор,
как я легла в постель?»
Эстер подождала, пока мимо пройдут двое солдат, прежде чем
тихо произнести: «Как ты и предполагала, этот его распорядок
стал довольно регулярным. Он каждые два дня ходит к
воротам на восточной стене с корзиной хлеба, мяса и
бурдюком воды. Там его всегда ждет один из священников, и
груз сносят вниз по склону к человеку, ожидающему его
верхом на лошади у подножия холма». «Он знает, что ты его
видела?» «С того дня, как две недели назад ты пошла
на покаяние, он стал подстраивать
доставку под мою утреннюю прогулку, а вчера он даже
сопровождал меня от дворца до восточных ворот. Кажется, ему
все равно, что я вижу, что он делает».
Джезебель сжала руку подруги. «Мы все видели, как он на
тебя смотрит». Эстер вздрогнула и потерла руки. «Я не
настолько наивна, чтобы этого не замечать».
Я сам. Более того, признаю, что использую это в своих
интересах.
—’
Иезавель вздрогнула. «Ничто не стоит такого риска», —
сказала она. «Я знаю, ты беспокоишься о своем отце».

126

«Но такое ощущение, будто Овадия хочет, чтобы я спросил,
что он делает. Он стал таким дерзким, пока царь
в Самарии. С тех пор как он отправил вашего советника
Философа обратно в Тир, некому привлечь его к
ответственности».
«Пусть это меня и волнует». Эстер направила её к продавщице
абрикосов. «Что ещё ты видела?» — «Позавчера, — сказала
Эстер, — группа из десяти священников покинула город и
вернулась последней».
Ночью, сразу после объявления о рождении ребенка. Я узнала,
что они ушли, только потому, что Амос удивился, как мало
священников было в Темпле, когда он пришел туда, чтобы
сообщить им о ребенке. Группа вернулась, когда старший
священник решал, что делать с обрядом родов в отсутствие
моего отца. Они явно встревожились, увидев там Амоса, и
поспешно увели его.
«Они так презирают других», — пробормотала Иезавель, а
затем замерла на месте.
«Они отсутствовали два дня, говоришь?» —
спросила Эстер, кивнув.
«Как и с едой — каждые два дня. Тот, кто получает еду и
важных гостей, должен находиться в дне пути отсюда.
Достаточно близко, чтобы добраться до города, но достаточно
далеко, чтобы быть в безопасности и не попасть в поле зрения.

127

Это должен быть Илия».
Эсфирь кивнула. «Отсутствие Ахава в Изрееле
священникам — и Овадии — идеальную возможность».

дает

Возможность легко общаться с ним. Кто еще мог бы привлечь
к себе такое внимание?
Продавец абрикосов завернул горсти загорелых ягод в
квадратный кусок льна и передал им. Иезавель предложила
ему монеты, от которых он отказался, беззубо ухмыляясь ее
падчерице, но Иезавель все равно положила их на тележку.
«Очевидно, Илии не позволят страдать от засухи», —
пробормотала она, когда они Повернувшись к дворцу, он
сказал: «Но с таким количеством еды, которую он получает, он
не может быть один».
Эстер молчала, пока они не дошли до края рынка. «Амос
сказал мне вчера вечером».
«Он всегда думал, что нескольким священникам, причастным к
осквернению вашего храма в Самарии, помогли бежать,
прежде чем их поймали. Другие священники иногда говорят о
паломничествах на гору Кармель, и Амос уверен, что именно
там скрываются беглецы». «Это на нужном расстоянии. Они
остаются на ночь и возвращаются на следующий день. Всё
сходится». «Значит, Илия с ними?»
«Похоже на то», — сказала

128

Иезавель, внезапно устав от прилива гнева. «Жаль, что Овадия
так поступил».
«Мне удалось убедить Ахава отослать Философа. Мне
следовало раньше понять, что мне нужен кто-то, кто поможет
мне внимательно за ним следить – кто-то, кроме тебя». Она
сжала руку Эстер, но взгляд подруги упал на землю. «Есть еще
что-то?» Эстер не смотрела на нее, и Иезавель дернула ее за
руку.
«Пойдем. Мы не знаем, когда…»
Ахав вернется, и я смогу следить за Овадией, только если буду
знать все, что он вытворял.
Эсфирь обратилась к Иезавели: «Дело не только в Илии.
Овадия не знает, что я видела его и…»
Несколько вечеров назад один из старших священников
встретил иудейского солдата у городских ворот. Ему передали
несколько свитков. Я стояла на городских стенах… — Она
покраснела. — Я ждала Даниила.
«Он опаздывал с прогулки, а уже почти наступал
комендантский час, и я подумала, что, возможно, мне стоит…»
— Она замолчала в полном смущении, но Иезавель почти не
услышала ее.
«Неужели его предательству нет конца?» — спросила она.
«Если бы Ахав знал о помощи Овадии священникам, он бы и
его убил. Помогать Илии — это двуличие, но общаться с
иудеями без разрешения — это измена. Особенно когда они

129

ничего не сделали, чтобы помочь нам пережить засуху». Она,
движимая гневной решимостью, шагнула по дороге, а Эсфирь

130

бежала, чтобы не отставать.
«Но что может быть лучше?»
«Правда? Ты не можешь ему ничего сказать, потому что он
просто всё отрицает».
«Я могу быть готова. Я сама буду за ним наблюдать, Эстер,
пока ему не надоест меня видеть».
Энергия её ярости утихла во время бессонной ночи, полной
тревог, и на следующее утро Иезавель встала рано в
задумчивом настроении и отправилась в небольшой Храм Яхве
на северной стороне города. Изреель располагался на
холмистом плато среди некогда плодородных равнин долины
Изреель. Тени гор поднимались на востоке и западе. С высокой
укреплённой
стены
Иезавель
могла
видеть
реку,
извивающуюся по долине. В первую зиму, когда она пришла
сюда, это была широкая синяя полоса, но каждый год вода
отступала, и теперь это была лишь узкая лента, протянувшаяся
по бурым равнинам. Финикийские инженеры построили
системы для перекачки воды из колодцев в города, но ничего
нельзя было сделать, чтобы помочь тем, кто жил на равнинах.
Было легко понять, почему пророчество Илии нашло такое
влияние среди народа.
Она наблюдала, как женщина набирает воду из колодца под
присмотром в северной стене. Убирая деревянную крышку с
ведра, женщина взглянула на Иезавель, нервно улыбаясь.
Иезавель улыбнулась в ответ и ушла. Ее мужу было проще. Он

131

мог ходить среди своих подданных, разговаривая с людьми, а
она, находясь в Изрееле, была практически полностью
ограничена дворцовым комплексом.
Она посоветовала Ахаву использовать своих солдат для рытья
новых колодцев, по крайней мере, чтобы показать, что он
работает над смягчением последствий ужасной засухи. Сама
она мало что могла предложить, кроме молитвы.
Она изучила ритуалы поклонения Яхве, которые не так уж
сильно отличались от ритуалов поклонения Господу.
Тот же Бог в Тире. Она вошла в затемнённый Храм и зажгла
светильник на жертвеннике. Затем она преклонила колени и
вознесла благодарность сначала Яхве, а затем его супруге
Ашере за благополучное рождение Иорама, и, наконец, молча
в своём сердце, произнесла долгий цикл молитв Баал-Хададу,
Владыке Небес, о дожде.
«Я не должна терять веру», — подумала она про себя, покидая
Храм, но не могла игнорировать чувство одиночества, которое
испытывала так далеко от Ахава и всех его привычных
ритуалов: один и тот же завтрак каждое утро, мятный чай,
который они пили после обеда, его вечерние визиты, когда она
принимала ванну, и обсуждение с ним дневных донесений со
всех уголков царства.
Возможно, пора идти домой, подумала она, глядя на пасмурное
небо. И тут она невольно улыбнулась, поняв, что думает не о
Тире, а о Самарии.

132

Она обернулась на звук лошади, ковыляющей по улице позади
нее, и увидела владельца виноградника Навота, едущего на
телеге рядом со своим возницей, с полным грузом винных
кувшинов позади него. Она остановилась у обочины, чтобы
пропустить повозку, и когда телега приблизилась, Навот
спустился, чтобы присоединиться к ней.
«Я слышала, что вас следует поздравить, Ваше Высочество».
«Доброе утро, сэр», — сказала она.
«Ещё один сын! Король, несомненно, будет в восторге». «Вы
очень добры». «Не хотите ли
поехать с нами во дворец? Я, конечно же, один из многих, кто
окажет вам честь».
«Подарки в честь рождения ребенка». Он помахал рукой в
сторону вина в телеге.
«Я могу идти пешком, но благодарю вас за щедрость. Король
очень любит ваше вино». Они пошли впереди повозки.
«Признаюсь, дети не всегда так интересуются подарками, как
следовало бы. Мне было трудно заинтересовать Аталию
набором золотых прорезывателей, присланных ей одним из
северных дворян по случаю рождения. А Ахазия всегда
больше интересуется деревянным мечом, который король
сделал для него, чем чем-либо еще». Навот улыбнулся ей, его
круглое лицо сморщилось от удовольствия. «Вот почему я
всегда приношу только вино». «Как продвигаются ваши планы
по новому винограднику?» «Лозы уже посажены, но
недостаток дождей не способствует этому».

133

Он
понизил голос. «Я разговаривал с одним из ваших инженеров о
том, как мы могли бы отвести воду из колодезных систем».
к моей земле. Египтяне называют это канатом, как они мне
говорят, и это ужасно хитроумное сооружение.
Конечно, это будет дорого, и я задаюсь вопросом, является ли
выращивание винограда самым важным урожаем для нашего
народа в это время. Мне было бы интересно узнать ваше
мнение.
«Ты добрая, — сказала Иезавель. — Думаю, ты, наверное,
единственный человек в этих краях, кому небезразлично, что я
могу подумать».
«Ты всегда была мудрее, чем другие хотели бы признать, —
сказал Навот, — но Иезавель…»
Его почти не было слышно, потому что Бесет бежала по дороге
к ним, с обнаженной головой и без накидки.
«Идите скорее!» — выдохнула её служанка.
«Это Йорам? Он болен?» Но
Бесет качала головой, широко раскрыв глаза. «Ахазия», —
проглотила она. — «Он исчез». «Садись в телегу, и мы поедем
обратно», — сказал Навот, но Иезавель уже бежала по дороге
вместе с Бесет.

134

«Где ты его видела в последний раз?» — спросила Иезавель.
«Он играл в детской, пока Аталия кормила его, — задыхаясь,
сказал Бесет, — но няня подумала, что он пришел к тебе, а я
думала, что он все еще с ней. Я обыскала все места, где, как
мне казалось, он мог быть, но не могу его найти!»
«Он не мог далеко уйти», — крикнул Навот, бежавший позади
них, но Иезавель оказалась гораздо быстрее.
Ее ноги были шире, чем у коренастого дворянина, и она
бежала изо всех сил, а Бесет, задыхаясь, бежал рядом с ней.
Даниил ждал их у ворот дворца, Амос был с ним.
«Его нашли?» — воскликнула Иезавель.
«Ещё нет», — сказал Даниил, побледнев. «Кто-то сказал, что
его видели на северной стене…» — «Но он знает, что этого
делать нельзя», — сказала Иезавель.
«Если бы он упал…» — сказал Бесет.
«Неужели кто-то этого допустит?» — сказал Амос. «Мы с
Бесетом обыщем зал во дворце к комната. Даниэль, иди с Ее
Высочеством и обыщи сады и конюшни. Мы отправим
прислугу в город». Священник и служанка скрылись во
дворце.
«Давай сначала попробуем конюшню», — сказал Даниэль. «Он
в последнее время много говорит о лошадях».

135

Иезавель кивнула, пытаясь упорядочить свои мысли. Ее
четырехлетнему сыну было запрещено ходить в конюшню.
Ехать без Ахава, но, возможно, он просто отошел посмотреть.
Однако конюшни были пусты, и Иезавель охватила паника.
Несмотря на то, что конюшни были огорожены, Теперь город
казался таким огромным, его переулки и здания — такими
бесконечными и извилистыми. Даниэль утешающе положил
руку ей на плечо.
«Где же он?» — завыла она, оглядывая бесконечные башни,
стены дворца оглашались воем собак и ржанием лошадей.
«Собаки! Во имя Эля, нет!» Иезавель побежала к псарне.
Собаки лаяли с той резкостью, которую она никогда не забудет
с первого вечера в Самарии, их глубокий сухой вой был таким
угрожающим.
Она пошла на звук шума и увидела стаю собак, прыгающих и
рычащих друг на друга вокруг хозяина питомника во дворе,
дерущихся за кусок мяса, который он размахивал над их
головами на конце детского деревянного меча. — Ахазия!
— закричала Иезавель. — Ахазия, где ты?
Собаки обернулись, их внимание привлек ее голос, их глаза
были проницательны и темны, следили за каждым ее
движением, их тела навалились друг на друга, чтобы лучше ее
рассмотреть.
И тут она услышала тихий голосок.

136

«Мама?» —
питомника.

Ахазия

выглянула

из-за

ног

смотрителя

«Что ты, собственно, делаешь?!» — крикнула она начальнику
питомника, бросаясь вперед.
Как только она сделала шаг, собаки развернулись как одна,
натянув задние лапы навстречу ей. Их лай и рычание
усилились, морды они щелкали копытами, а глаза сузились до
полных ненависти стеклянных щелей.
«Мне следует отойти подальше, Ваше Высочество, — сказал
начальник псарни. — Они не любят чужаков, независимо от
того, королевской крови они или нет».
«Отдайте мне моего сына!» — закричала она.
Хозяин питомника пожал плечами и поднял Ахазию,
бесстрашно пробиваясь сквозь стену шерсти и ярости. Он
положил Ахазию ей на руки. Иезавель прижала его к своей
груди, но он хихикал.
— Что вы здесь делаете? — сердито спросила она. — Эти
животные дикие, совсем не похожи на лошадей.
Он уставился на нее с таким удивлением, его глаза были
широко раскрыты и полны мольбы, затем он заглянул ей через
плечо на собак, которые все еще скулили ему вслед.
«Ему ничего не угрожает…» — начал начальник питомника.

137

«Ответь мне, Ахазия!» — сказала Иезавель.
«Дядя Обадия привёз меня сюда. Он сказал, что малыш
Джорам ещё слишком мал, чтобы с ним играть, поэтому я
«Могли бы вместо этого поиграть с собаками».
Его голос, такой невинный и непонимающий, начал
успокаивать её ужас. Она бросила на него презрительный
взгляд.
Она посмотрела на хозяина собак и быстро ушла, а Даниил
последовал за ней.
«Мой меч там, сзади», — сказал Ахазия. «Мне нужен мой
меч». Иезавель проигнорировала сына. До того утра она
считала Овадию всего лишь занозой в боку. Теперь же она
поняла, что он угрожал ей так, как Илия никогда не угрожал.
Спустя несколько дней, на рассвете, двор уже был заставлен
ящиками и сундуками.
Иезавель стояла в стороне и наблюдала, держа на руках
младенца Иорама. Ахазию и Аталию спустили с постелей, и
они, еще полусонные, лежали в одной из карет, в то время как
Бесет суетилась в другой карете, в которой ее госпожа должна
была ехать с младенцем. Небольшой отряд солдат аккуратно
привязывал свои спальные мешки к лошадям, а где-то за
воротами собаки скулили и натягивали цепи.
«Как жаль, что нам приходится брать этих ужасных тварей»,
— прошептала Бесет Иезавель, помогая ей.

138

«Я почти боюсь на них смотреть».
«Полагаю, в этом и суть», — пробормотала Иезавель, подавляя
зевок. — «Надеюсь, на любую дикую природу».
«Животные и бандиты будут чувствовать то же самое», —
сказал Бесет. «Ты выглядишь усталым».
«Я всю ночь не спал, думая, правильное ли это решение».
Даниэль подошел к окну вагона. «Ты достаточно тепло одет? Я
могу принести тебе еще одеял». «Со мной все будет в
порядке». «В пространстве для ног есть горячие камни». Он
натянул
капюшон на
голову. «Мы с няней позаботимся о малышах… но послушай,
еще не поздно передумать. Для ребенка слишком холодно
ехать так скоро после рождения, да и ты еще не полностью
оправился». «Я знаю о рисках. Йорам будет в безопасности,
если его укутать рядом со мной, и я смогу кормить его, когда
ему это понадобится».
Даниэль неодобрительно покачал головой, его пальцы на
мгновение задержались на двери кареты, прежде чем он
подошел к старшим детям. Иезавель проигнорировала
обеспокоенный взгляд Бесета, и они молчали, пока свита карет
и всадников медленно и долго не выехала на равнину,
направляясь на юг. Плоские долины окрашивались в
тусклозолотистый цвет с восходом солнца.

139

солнце.
Она не сказала Дэниелу правду о причинах их отъезда — она
боялась, что он может попытаться…
А если бы она поговорила с Овадией, это только усугубило бы
ситуацию. Хотя он, вероятно, догадался бы о причине.
Она никогда раньше не принимала его снотворное, но в ночь
после того, как нашла Ахазию среди собак, она поняла, что сон
ей никогда не доставит. Ахав хотел, чтобы она осталась в
Изрееле из-за её состояния, но теперь были другие заботы,
которые перевешивали подобные утешения. Независимо от
того, просто ли Овадия демонстрировал свою власть или
действительно намеревался причинить вред, она не могла
рисковать, оставаясь там.
Она могла публично заявить, что именно длительное
отсутствие у царя побудило её вернуться в Самарию, но она
намеревалась сообщить ему о своих подозрениях, как только
прибудет.
Пока длилась засуха, его царство было уязвимо как перед
собственными гражданами, так и перед злобой Илии.
Иезавель отдернула занавеску, закрывавшую карету, и увидела,
как Изреель съежился позади них. «Я чувствую себя солдатом,
бросившим свой пост».
«Но ты же не солдат, — твердо сказал Бесет, — и Ахав не
просил тебя сражаться за него». «Я сражаюсь за безопасность
своих детей. Любая беда, которая с ними случится, будет

140

выглядеть для меня лишь божественным наказанием». «Тогда,
перевозя
новорожденного ребенка через заснеженные земли, ты,
несомненно, играешь им на руку», — сказал Бесет.
Джезебель ничего не ответила. Вместо этого она еще крепче
прижала Джорама к себе под плащ, чувствуя…
Его крошечное тельце прижалось к ее груди.
День прошёл в зловещей тишине, поскольку на дороге было
мало других колонн, а в палатках редких поселений были
опущены полога, чтобы сохранить тепло костров. Жители…
Казалось, жители королевства смирились с любой уготованной
им судьбой, ведь они не пахали бурые поля и не ухаживали за
своим тощим скотом.
Когда на закате в южной части города колонна экипажей и
солдат выстроилась в оборонительный круг, У подножия горы
Кармель Иезавель начала чувствовать себя более спокойно.
Ужин из жареных кроликов и тушеных ягод значительно
поднял всем настроение, и после подачи еды у костров царила
почти ленивая атмосфера. Группы солдат смеялись друг с
другом, и даже собаки молча жевали шкуры и кости,
оставшиеся после ужина. Лошадей накормили и напоили, их
призрачные силуэты охраняли лагерь, словно призраки из
подземного мира бога Мелкарта.

141

Иезавель закуталась в плащ и посмотрела в темноту. Небо
прояснилось, когда…
День шел, и мороз пронизывал воздух; она глубоко вдохнула,
чтобы прийти в себя. Освободившись от кареты и находясь
вдали от обоих дворцов, она почувствовала свободу, стоя в
одиночестве посреди страны, с детьми под чужой опекой, и ее
охватило мимолетное чувство вины при мысли о том, что
сегодня ночью она могла бы украсть одну из тех самых
лошадей и ускакать в темноту, позволив лошади везти ее куда
ей вздумается.
С
периметра
лагеря
раздался
тревожный
«Огораживайте, огораживайте!» — крикнул сторож.

звонок.

«Приближаются лошади!»
Солдаты вскочили, хватая оружие. Собаки залаяли и
напряглись, пытаясь освободиться от цепей, а Иезавель
побежала в шатер, где Бесет и няня в сумерках присматривали
за детьми.
«Что нам делать?» — спросил Бесет.
«Соберите детей и посадите их в карету. Никто из вас не
должен их оставлять, вы поняли?» — «А ты?» — подбежал
Даниил с
горящим факелом в
руке. — «Они привезут лошадь для кареты. Ты можешь сам ею
управлять?» — «Конечно, но куда?» — «Там, к востоку, есть
пещеры.

142

Один из солдат поедет с
тобой». — «Я не могу просто уйти». — «Веди себя хоть раз
как царица и позволь комунибудь другому сражаться». Ответ
Иезавели затерялся в внезапной какофонии лая, и они
посмотрели в сторону шума, увидев огромную стену факелов,
несущихся к ним.
«Забудьте про лошадь, просто садитесь в карету с детьми и не
двигайтесь!» — крикнул Даниэль.
«Мы постараемся их прогнать».
«Они что, бандиты?» — спросила испуганная няня, когда
Иезавель вошла внутрь. Аталия плакала.
Но Ахазия все еще крепко спал.
«Их слишком много для этого», — пробормотала Иезавель,
прижимая Йорама к своей груди и выглядывая наружу.
«Снимите брезент!» — взвизгнул Бесет. — «Они нас не
увидят!» Факелы раскинулись в широкий боевой строй,
копыта лошадей с грохотом стучали по земле.
«Но тогда я не смогу их увидеть», — твердо сказала Иезавель.
«Я не хочу быть застигнутой врасплох». Но карета
затряслась от приближения, и Иезавель поняла, что если
карета будет окружена, они ничего не смогут сделать. В атаке
было что-то очень организованное; то, как они держали свои
ряды по мере приближения.

143

Вождь израильтян размахивал перед ними факелом. «Кто
там?» — спросил он.
крикнули. Лошади с грохотом мечей и копыт окружили их.
«Изложите цель!» — потребовал командир, и Иезавель
заметила, что небольшой отряд ее пехотинцев бесшумно
приближается к карете, меняя строй, чтобы защитить ее.
Но она на мгновение ослепла от мощного огненного взрыва,
когда мимо пронеслась лошадь, нанося удар.
Она пронеслась сквозь строй, все еще моргая, пытаясь
сориентироваться, когда всадник подвел своего зверя
вплотную к карете, разгоняя ее охрану.
«Кто ты?» — крикнул он.
Иезавель подняла руку, чтобы прикрыть глаза от слепящего
взгляда, но ее ухо зацепилось за голос всадника.
Она сказала с акцентом: «Я вижу, что вы иудеи, и поскольку вы
находитесь на израильской земле, вам следует сначала
представиться».
Лошадь встала на дыбы карете, и няня закричала, но всадник
галопом ускакал прочь, не сказав ни слова, а мгновение спустя
к карете подъехал другой всадник, ведя лошадь по такому
узкому кругу, что пыль поднималась им в лица.
«Только самая своенравная израильская царица рискнула бы
пересечь равнины зимой», — раздался знакомый голос.

144

«Иегу Иудейский», — вздохнула Иезавель. Она с облегчением
вздохнула, что окружение не было враждебно настроено, но
она
Она чувствовала себя уязвимой, видя его таким, вдали от
дворцов, от мест, где они обычно встречались. И сама она
выглядела не лучшим образом: волосы и лицо были покрыты
пылью от поездки, а к груди она прижимала младшего сына
Ахава.
«Почему ты едешь по моему королевству посреди ночи?» —
спросила она. «Кто-нибудь?»
«Можно подумать, что вы начинаете вторжение».
«Король Итбаал сказал, что уже поздно покидать Тир». «Вы
видели моего отца? По какому делу?» Иегу усмехнулся.
«Можете выходить из своего укрытия», — сказал он,
спрыгивая с коня.
и распахнув дверь. «Твои дети там?» — в ответ зарыдала
Аталия.
Он взглянул на завернутый в пеленки сверток, который она
крепко прижимала к себе, а затем протянул руку, чтобы помочь
ей слезть. «А ты недавно родила еще одного ребенка». Он
присвистнул, и несколько его солдат подбежали. Иезавель
видела, как ее собственная стража борется за превосходство, и
передала Иорама Бесету, велев ей позволить им сопроводить
ее, няню и всех троих детей обратно в палатку.

145

— Ваш врач здесь? — спросил Иегу. — Тот, кто играет на нёбе.
— Вы имеете в виду Даниила? Да, он здесь. Вы ранены? —
Один из моих людей упал. Ему нужна помощь. — Иегу, крича
Даниилу,
поспешил прочь. Хотя с тех пор, как его отряд вышел из
темноты, он был крайне резок, Иезавель почувствовала, как её
раздражение от его быстрого командования объединённым
лагерем сменилось чувством уверенности в его присутствии.
Возможно, она была единственной, кто так чувствовал, ведь её
собственным солдатам потребовалось некоторое время, чтобы
привыкнуть к присутствию иудеев.
«Мне предстоит проявить благородство», — подумала
Иезавель, снова садясь у костра и наблюдая, как Иегу обходит
лагерь, проверяя своих людей. « Мои солдаты, несомненно,
будут спокойнее, если поверят, что я не чувствую угрозы».
Когда Иегу прошёл в пределах досягаемости огня, она сказала:
«Уверена, ваши люди голодны, а у нас еды предостаточно.
Можете присоединиться ко мне». «Смею ли я отказать царице
Израиля?» «Я всё ещё Иезавель для вас, не так
ли?» — тише ответила она. «Или вы взяли себе свою
царицу…»
«В ожидании?» — тут же пожалела о своей смелости, но Иегу
лишь фыркнул.
«Я всё ещё еду один».
Он снова направился к своим людям, и на какое-то время она
подумала, что он не вернется. Но вскоре он вышел из тени и

146

присел рядом с ней, вне досягаемости, его кожа блестела в
пламени. Его тело стало ещё сильнее за годы, прошедшие с тех
пор, как она видела его в последний раз, и тени обрамляли
морщины вокруг его глаз. Волосы тоже стали немного
длиннее, и это ему шло. Но на нём были тот же пояс и сапоги
всадника-воина, и когда он разрезал жареного кролика ножом,
отрывая пальцами плоть, она подумала, что здесь, на равнине,
он чувствует себя как дома,,,, больше, чем когдалибо на
пиршественном ложе.
Пока воспоминания бушевали в ней, они сидели в
напряженном молчании. Иегу, жуя мясо, Казалось, она не
замечала своего дискомфорта и почувствовала облегчение,
когда подошел Даниэль.
«Простите, Ваше Высочество. Сэр, ваш солдат сломал
несколько рёбер, но я их вправил».
«Я пристегнул его ремнями и дал ему что-то от боли».
«Сможет ли он завтра поехать верхом?» — спросил Иегу, все
еще не отрывая взгляда от своего кролика.
«Главное, чтобы за ним кто-нибудь присматривал. Лекарства
сильные, и он может заснуть». «Мы его привяжем», — сказал
Иегу. «А теперь, сотворив своё волшебство, можешь сыграть
для нас на своей арфе. Мне надоело слушать скуление этих
собак».
Даниил взглянул поверх головы Иегу на Иезавель, и она
кивнула. О чём же он, должно быть, думает?

147

Увидеть Иегу снова, учитывая все, что он знает о нашем
прошлом? А что насчет Ахазии?
«Кролики и так достаточно жирные, учитывая, что твоя земля
умирает», — сказал Иегу, когда Даниил, немного отойдя от
огня, начал перебирать струны.
«Ваши поля, должно быть, тоже бесплодны. Не думаю, что
дождь прекращается на границе». «Вы так и не научились
смирению, не так ли?» «Я не научился бояться бравады и
блефа, если вы это имеете в виду. Элайджа — прекрасный
человек».
Оратор, умеющий эффектно демонстрировать гнев и грубость,
но он не умеет управлять силами природы.
Иегу бросил в огонь несколько костей, которые потрескивали и
лопнули в пламени. «Я не могу»
«Ты всё ещё так самодовольна?» — спросил он, шурша
сапогом по земле. — «Ты несёшь ответственность перед этим
царством, потому что вышла за него замуж, и всё же ты
предпочитаешь игнорировать авторитет этого человека,
избранного Яхве Его посланником». — «Ты действительно в
это
веришь?» — «Яхве послал стаи воронов кормить Илию в его
пещере. Об этом говорят от Дамаска до Моава». — «Я
слышала», — сказала Иезавель, вспоминая Овадию и
контрабандные корзины с едой. — «Но…»

148

Зачем Яхве заботился о том, чтобы Илия был накормлен, если
Он позволяет Своему собственному народу умирать от голода?
«Неужели ты должен быть таким упрямым?» — спросил Иегу.
Он сидел, ковыряя мясо, совсем рядом с ней, в темноте, в то
время как весь остальной мир таился вокруг них в тени. Она
почти видела, как он ощетинивается от досады, и несколько
раз ей казалось, что он вот-вот заговорит, но он не отходил от
нее ни на шаг. Вскоре она едва могла дышать от предвкушения
того, что он сделает дальше. Она взглянула на палатку, где спал
его сын. Как изменится его жизнь, если он узнает? Он хотя бы
поймет, что мир не так прост, как ему кажется.
В конце концов, ей пришлось заговорить, потому что она не
могла вынести последних слов, которые должны были быть
сказаны им.
Гнев. «Боги, которым я поклоняюсь, находятся в вечном
поиске гармонии друг с другом», — тихо сказала она. «Даже
когда Эль в ярости, а Баал и Мот сражаются, они все равно
стремятся к равновесию. Мне трудно понять, как один Бог,
действуя в одиночку, может довести народ до грани
уничтожения только для того, чтобы доказать, что он может
контролировать его. Где здесь сострадание?»
Илия проявил великое сострадание, когда воскресил из недр
сына финикийской вдовы.
мертв. Даже твой отец говорил об этом.

149

Иезавель ничуть не удивилась. Илия — или, по крайней мере,
многочисленные истории о нем — казалось, пересекали
царства, простираясь на сотни миль. В его странствиях было
больше, чем просто миф. «Я ничего подобного не слышала, —
сказала она. — Зачем Илия рассказывает такие истории? Если
бы он хотел показать свою силу, он мог бы просто попросить
Яхве ниспослать дождь…»
«Но в отличие от финикийской вдовы, вы еще не признали, что
Яхве — истинный Господь».
Боже. — Иегу наконец обратил на нее взгляд, его темные глаза
молили. — Как бы я хотел, чтобы ты это сделала.
Иезавель неожиданно почувствовала сильное томление, но оно
было совсем не таким, каким она его помнила в Тире. В те
несколько блаженных ночей, что они провели вместе, он
вообще не упоминал своего Бога, но теперь его страсть к Яхве
казалась всепоглощающей. Она смотрела на него, удивляясь,
почему он изменился, но тени на его лице сбивали ее с толку, и
она больше не могла этого выносить. Она встала и пожелала
ему спокойной ночи, не дожидаясь ответа.
Лежа в одиночестве в своей палатке, она слушала, как он
расхаживает вокруг костра, гадая, разорвет ли он этот вечный
круг и проскользнет ли сквозь завесу, чтобы найти ее под
одеялом, как это было всего несколько лет назад; гадая, примет
ли она его, если он это сделает. Он так долго расхаживал, что
она была уверена, что он не подойдет к ней, но внезапно резко
проснулась, сердце бешено колотилось, она была уверена, что
слышит знакомый ритм его дыхания за палаткой. Его имя

150

вырвалось у нее из уст. Все, что ей оставалось сделать, это
прошептать его.
Громкий крик разнесся в темноте, и собаки завыли. Иезавель
услышала хрупкий вой.
Обмен грубыми клятвами между солдатами.
«Успокойтесь!» — крикнул Иегу, его голос доносился из-за
укрытий.
Иезавель затаила дыхание, внимательно прислушиваясь.
Долгое время она была уверена, что он не двигается.
Она слышала отдаленное ропотание израильтян и иудеев,
оскорбляющих друг друга, скуление собак и размеренное, то
усиливающееся, то ослабевающее дыхание в холодном ночном
воздухе.
Он отвернулся, его ботинки со шорохом исчезли в темноте.
Она слушала, пока он не исчез из ее поля зрения.
Ночью послышался шелест равнин, и она замерла в ожидании,
гадая, вернется ли он. Но с наступлением холодов мерцание
костров утомило ее, и теневая область между воспоминаниями
и реальностью начала размываться. Наконец сон ласково
развеял ее смятение.
Проснувшись на рассвете, она сначала почувствовала
разочарование, а затем – чувство вины. Она была замужем за

151

Ахавом, и все же жаждала другого. Теперь она чувствовала
себя глупой. Прошли годы с тех чудесных ночей, когда он
тайком пробирался в ее покои в Тире, и эти годы принесли с
собой бремя ответственности и сложные привязанности,
которые сделали любовь посмешищем. Даже если бы они
преодолели свое упрямство и неуверенность, даже если бы они
снова обрели наслаждение от телесных ощущений друг друга,
резкий дневной свет все равно прогнал бы мимолетное
счастье.
Она заправила волосы под капюшон, прополоскала рот водой,
которая почти замерзла в ведре у кровати.
Пусть хотя бы наше расставание будет на хороших условиях,
подумала она.
Но, выйдя из палатки, она увидела, что лагерь был точно таким
же, каким он был, когда ее израильский караван собрался в
сумерках прошлой ночью. Иудеи исчезли. Она оглядела лагерь,
но все занимались своими делами, готовились к отъезду,
добродушно перешептываясь друг с другом, их дыхание
сгущалось в ледяном воздухе. Из палатки вышла Бесет, за ней
последовал Ахазия, который бегал вокруг, размахивая своим
деревянным мечом. Служанка полуулыбнулась и подняла
бровь, мягко и насмешливо спрашивая.
Иезавель покачала головой.
«Он снова меня бросил, — подумала она, — как всегда».
Она недолго размышляла о бесцеремонном уходе Иегу. Когда
караван путешественников приблизился к предгорьям

152

Самарии, она увидела, что за последние два месяца в Изрееле
земля здесь, на юго-западе, почти почернела от засухи,
насколько хватало глаз. Здесь тоже стало намного больше
людей: земледельцы и их семьи толпились у дороги, пытаясь
продать свои неиспользуемые инструменты в обмен на еду,
изредка встречались привязанные к веревке козы, худые и
блеющие. И на каждом лице — пристальные, глубоко
посаженные глаза тех, кому не хватает еды, и кто знает, кого
винит. Иезавель отшатнулась от этих голодных взглядов.
В мрачном настроении она сразу же по возвращении
отправилась в кабинет Ахава, держа на руках Йорама, который
что-то бормотал.
Король тепло приветствовал её, поцеловал в лоб и погладил по
щеке младенца. «Вам не стоило приезжать, погода могла в
любой момент испортиться».
«Я скучал по тебе. И судя по положению наших людей, жизнь
здесь нелегка». Он вздохнул и покачал головой.
«Я никогда не знал такой суровой зимы. Зернохранилища…»
«Запасы почти пусты, и их просто не хватает на всех. Припасы
с северо-востока доставляются слишком долго, они часто
заплесневелые, когда наконец до нас доходят, а иудеи
продолжают отказывать нам в помощи». Иезавель
почувствовала сильный приступ вины. Она была
так поглощена желанием снова увидеть Иегу, что не…

153

Она даже подумывала обратиться к нему за помощью, когда у
нее появится такая возможность. «Они тоже сильно страдают
от засухи?»
Ахав пожал плечами и сел на диван за своим столом. «Я
понятия не имею. Они едва ли признают наше существование,
а Иосафат отказался встречаться с нашими делегациями». «У
Илии, должно быть, огромное влияние в Иудее, — сказала
Иезавель, — если они так легко приносят в жертву своих
соседей.
Его
сторонники,
должно
быть,
очень
могущественны».
Дверь открылась, и вошел Енош, облаченный в самые
изысканные жреческие одежды.
Она взглянула на Иезавель, а затем на младенца у нее на руках.
«Ах, Ваше Высочество, — сказал он Ахаву. — Я вижу, что ваш
сын действительно благополучно прибыл в Самарию. Если
«Если вы хотите привести его в Храм, мы проведем обряды его
рождения. Насколько я понимаю, ребенка забрали из Изрееля
до того, как они были завершены», — холодно добавил он, не
глядя на Иезавель.
«Мы скоро присоединимся», — сказала она.
«Храм предназначен только для тех, кто поклоняется Яхве», —
сказал Енош, бросив на нее взгляд.
«Я поклоняюсь в Его храме в Изрееле, — сказала Иезавель, —
и Он еще не послал…»

154

«Нашествие саранчи против меня».
«Тогда вы должны быть слепы к страданиям, которые Он
причиняет остальному Израилю, пока вы молитесь», — сказал
Енош, самодовольно сложив руки над одеждой.
Иезавель уже собиралась ответить, когда заметила, как сильно
испачканы его пальцы. Его борода тоже была покрыта
крошками.
— Вы пировали? — вежливо спросила она. — Несомненно, в
честь рождения сына вашего царя? — Енош рассеянно
поправил бороду.
«Я хотел бы увидеть этот пир, чтобы убедиться, что он
достаточно пышный и соответствует великому благословению,
которое Яхве ниспослал на дом Омри. Несомненно, у вас есть
хлеб и мясо, а также все сухофрукты из дворцовых садов —
пир, достойный сына царя».
Енош взглянул на Ахава, но царь, должно быть, кивнул,
потому что в ответ с тревогой посмотрел на Иезавель. «Ваше
Высочество?» — «Вы собрали так
много людей?» — спросила Иезавель, выходя из комнаты, а
Иорам все еще находился внутри.
ее руки. «Это собрание всех священников Самарии или только
самых удачливых?»

155

Ей не нужно было оглядываться через плечо, чтобы знать, что
Енош следует за ней, потому что она слышала отчаянный стук
его сандалий в коридоре позади себя и размеренную походку
Ахава.
задний.
Она стремительно пронеслась по внутреннему двору, вышла
через главные ворота дворца и пересекла переулок.
к храму, возвышавшемуся над воротами. Слуги, горожане и
солдаты останавливались и смотрели, как царица шла среди
них, но она держала подбородок высоко и притянула Йорама
чуть ближе. Внутри храма немногочисленные молящиеся,
преклонившие колени, подняли глаза, когда она вошла, но по
стенам откуда-то доносился смех, словно музыкальный шепот.
Она пошла на эхо в покои жрецов в задней части храма.
«Ваше Высочество!» — пробормотал Енош позади неё, но
Иезавель отдернула занавеску и ушла.
По меньшей мере тридцать священников толпились вокруг
стола, заставленного блюдами и мисками, на многих из
которых теперь оставались лишь крошки, косточки и
обглоданные кости.
«Эта комната — священное место!» — взревел один из них,
обернувшись и увидев позади себя Иезавель.
«Женщинам здесь вход воспрещен, — резко сказал другой, —
а уж тем более…» — «Его Высочество Царь!» — воскликнул

156

Енош, перекрикивая остальные голоса, и в комнате
послышалось приглушенное бормотание. Священники отошли
от стола, некоторые опустили головы, другие просто смотрели,
а Иезавель отошла в сторону, чтобы Ахав мог встать рядом с
ней.
В Изрееле еда тоже была нормирована даже для царского
двора, и вид такого обжорства вызвал у Иезавели тошноту. «Я
уверена, что эта трапеза в честь рождения сына в доме Омри,
— сказала она, — но ни один ребенок этого дома не будет есть,
пока его народ голодает». Она повернулась к Ахаву. «По
меньшей мере тридцать семей могли бы прокормить себя в
течение недели, питаясь тем, что, несомненно, было здесь час
назад. Разве такую еду не лучше было бы распределить среди
нуждающихся, как в городе, так и на равнинах? Это не делает
чести Самарии, что одни живут так богато, а другие так
бедно». «Вы позволяете неверным говорить от имени
царства?» — спросил священник, которого ранее прервал
Енош.
«Салах, — сказал Енош. — Царь здесь». «Тогда пусть он
послушает нас, а не свою неверующую жену. Наше священное
право — разговляться в Храме Яхве». «Вы хотите объедаться
перед голодающими,
которых вы приводите на богослужение?» — спросил Енош.
Джезебель, почувствовав, как Йорам зашевелился у нее на
груди, сказала: «Там люди стоят на коленях, и по их лицам
видно, что они почти ничего не ели целый месяц».

157

«Но мы священники Яхве, а не священники народа», — сказал
Енош, переводя взгляд с Салаха на своего царя и обратно.
Несколько священников согласно забормотали что-то себе под
нос, но Иорам издал жалобный крик. Иезавель нежно
покачивала его, но настроение в комнате начинало его
беспокоить, и он не переставал рыдать.
«Вы позволяете этому иностранцу вмешиваться в политику
нашей страны?» — спросил Салах, глава королевской семьи.
«Да, — сказал Ахав, — ибо именно потому, что она не из нас,
она так ясно нас видит». «Это судить Господу…» — начал
Салах.
«Довольно!» — так громко крикнул Ахав, что даже его
маленький сын замолчал. «Я немедленно отдам приказ, чтобы
припасы, из которых вы берете еду для своих пиров, были
распределены между жителями этого города и всеми, до кого
смогут дотянуться. Ваших запасов, несомненно, хватит не на
многих, но на некоторых, пока кто -нибудь из наших соседей
не сочтет нужным нам помочь. А до тех пор и вы можете
узнать о трудностях нашего народа, ибо вы — ничто, если не
один из нас».
«Ты бросаешь вызов своему Богу, — сказал Енош, — и это
повлечет за собой последствия». «И я буду молиться, чтобы
никто не умер от голода из-за твоей самоправедности», —
сказал Ахав.

158

«А кто из вас совершит обряды за моего сына?» Последовала
долгая неловкая тишина, пока Энош оглядывал сверстников.
Затем он сказал: Тихо произнесли: «Мы все так сделаем.
Пожалуйста, подождите в Храме, пока мы подготовимся».
Иезавель отдала сына отцу, затем вышла из комнаты, но едва
пересекла Храм, как услышала, как Ахав зовет ее. Она
остановилась и обернулась, но его лицо было почти невидимо
в полумраке.
«Прости», — прошептала она, когда он подошел к ней, а
Йорам, хрипя у него на руках, тяжело дышал. «Я не дала тебе
шанса отговорить меня. Но меня это так разозлило, такая
жадность, когда так много людей хотят выжить, несмотря ни
на что».
«Они все должны были знать, чего от тебя ожидать», — Ахаб
улыбнулся. «В отличие от меня, ты оставался прежним и не
пытался угодить своим врагам». «Они не твои враги…» —
«Они и не мои друзья, так что будем надеяться, что у
меня хотя бы один друг еще остался в этом мире.
Пожалуйста».
«Попросите Эстер подождать меня в моем кабинете. Она
должна быть готова отправиться в Тир».
«Ты просишь моего отца о помощи?» — «Если
бы только он мог оказать её, ничего не ожидая взамен». Ахав
отвёл от неё взгляд, и Иезавель внезапно почувствовала

159

приступ печали.
«Ты хочешь предложить Эсфирь в жены моему брату
Балазару?» Ахав не спешил поднять глаза, и чувство вины за
этот обмен было настолько велико, что Иезавель могла…
Едва выдержав это, он не смог признать. «Я лишь надеюсь, что
твой отец сочтет нужным помочь тебе, — сказал он, — ведь
кто бы его осудил, если бы он не хотел помочь таким варварам,
как и мы? Эстер — прекрасная девушка, она, несомненно,
станет хорошей женой и матерью…» — «В Тире будет много
зерна из Египта и из Аравии тоже», — сказала Иезавель, с
трудом выдавив из себя что-то.
Какое-то преимущество, которое могло бы скрыть ее
собственное чувство утраты из-за подруги. «Мои люди всегда
запасаются достаточным количеством продуктов, чтобы
торговать ими и прокормить себя».
«Надеюсь, подарка в виде дочери будет достаточно. Ведь и
жену я возвращать не буду». Ахаб прикоснулся пальцами к её
щеке.
«Что ты имеешь в виду?»
— «Ты могла бы с лёгкостью стать невестой Иуды, и я знаю,
что Иегу в последние дни снова был в Тире.
Надеюсь, твой отец не пожалеет о своём выборе». Иезавель
уткнулась лицом в ладонь Ахава и поцеловала её, затем
наклонилась вперёд и поцеловала его.

160

Йорам на лбу: «Тогда ты должен знать, что я этого не знаю».
Деревья во дворе дворца только начинали распускаться, и дым
поднимался из-под крыши храма Астарты за садами.
Иезавель глубоко вдохнула, воздух был пропитан сладостью
розмариновых ветвей, которые Амос и другие финикийские
жрецы сжигали в знак благодарности за приход весны. Позже
она спустится вниз и возложит свой венок из розмарина на
костер, будет наблюдать, как его бледно-голубые зимние цветы
чернеют в пламени, и вознесет молитвы обновления Астарте о
возрождении земли. Будем надеяться, что Богиня не пропустит
жертвенного агнца, который обычно венчал костер. Хотя Тир
щедро одарил Израиль пшеницей, чтобы тот пережил
последние дни зимы, зерно использовалось лишь для
пропитания людей, а многие животные были забиты на мясо, а
не доены.
Иезавель сошла с балкона, чтобы пойти в свою комнату
переодеться, но тут услышала ужасный кашель Аталии.
Она остановилась, и та замерла у двери детской, раздумывая,
стоит ли войти. Даниил запретил ей держать трехлетнюю
девочку на руках, пока та была еще очень больна, опасаясь, что
она тоже подхватит инфекцию, но Иезавель очень хотела ее
утешить.
Она выглянула из-за занавески. Даниэль сидел на низком
диване рядом с кроватью Аталии. Он держал перед ее носом
чашу, из которой поднимался пар, и крошечные ручки Аталии
держались за ее край, пока она дышала. Но время от времени

161

она начинала безудержно кашлять, и Даниэль ставил чашу и
поглаживал ее по спине, пока она не переставала кашлять.
«У него такое терпение», — подумала Иезавель. « Он оставил
свой дом и свою семью, чтобы прийти сюда».
Он заботится обо мне, о нас, среди незнакомцев, и ни разу не
пожаловался.
«Пей!» — тихо воскликнула Аталия, слезы навернулись ей на
глаза. Она схватила себя за горло и…
Иезавель чувствовала боль в себе.
Даниэль взял у неё паровую чашу и взял чашку, стоявшую
рядом с кроватью. Аталия понюхала, взяла чашку обеими
руками и выпила, часть жидкости стекала ей на грудь. Даниэль
вытер её тряпкой, затем поставил чашу и взял Аталию на руки,
посадив её себе на колени. Он прижал её к себе и немного
покачал. «Пора спать, малышка?»
«Ему бы самому укачивать своего ребенка», — подумала
Иезавель.
При мысли о том, что однажды ей придётся отдать Даниила
ради собственной жизни, у неё возникло странное чувство в
животе. Он нёс значительную ответственность во дворце,
часто ухаживая за царём, когда тот страдал от незначительных
недомоганий, и эта уверенность ему очень шла. Его волосы всё
ещё ниспадали прямо на лицо, едва касаясь плеч, но
интеллектуальное выражение его лица было привлекательным,
и Иезавель знала, что несколько молодых женщин из
дворцового дома часто заходили в детскую, якобы чтобы

162

поворковать над детьми, но на самом деле, чтобы мельком
увидеть своего врача. Но он не женился бы на израильтянке,
потому что был слишком тесно связан с царицей, чтобы быть
приемлемым для любого отца в Самарии. Какое-то время она
задавалась вопросом, ответил ли он взаимностью на чувства
Эсфири, но она провела в Тире три месяца, и её судьба
невесты Балазара недавно подтвердилась посланием из
Итбаала.
«Слава Богу!»
— раздался крик с улицы под окном, и Иезавель чуть было не
отдернула занавеску, чтобы войти в детскую. Но Даниил не
пошевелился, а Аталия дремала, прижавшись к нему, поэтому
она тихонько отдернула занавеску и ушла в свои покои.
«Слава Богу! Слава Господу!»
Неужели Ваал наконец-то принес дождь?
Иезавель отдернула ставни и посмотрела на небо, но оно
попрежнему было однообразным, сплошным серым. Она
протянула руку, но та осталась сухой, и заметила людей,
собравшихся на улице внизу, среди которых были несколько
священников дворца. Все они смотрели вдоль улицы, и
Иезавель проследила за их взглядом до беспорядочной
процессии, собравшейся вокруг осла, на котором сидел
потрепанный старик.
«Илия, — пробормотала Иезавель про себя. — Что привело
тебя обратно в Самарию?» «Слава Богу, пророк возвращается!»
Внизу

163

священники начали подбадривать толпу, и уже раздавались
приветствия.
Среди зевак разгорелась суматоха. Вокруг осла нарастала
суета, и когда процессия подошла к окну Иезавели, старик
поднял глаза, словно ожидал увидеть ее стоящей там и
наблюдающей.
Иезавель вовремя скрылась из виду, но Илия воскликнул:
«Погасите пламя в храме неверных! Пусть пламя Господне
сгорит на их месте! Погасите пламя этих ложных богов, ибо
они не ваши!» «Слава Богу!» — воскликнули священники на
улице, и толпа
разразилась ликованием.
Иезавель схватила свой церемониальный венок из розмарина,
выбежала на балкон и спустилась по лестнице, направляясь в
кабинет Ахава. Но, добравшись туда, она обнаружила, что с
ним уже находится делегация священников и советников.
«Илии здесь не рады», — говорил Ахав дворцовым жрецам.
«Он только сеет раздор». «Если он и пришел, то потому что
этого хочет народ»,
— сказал Енош.
«Если он пришел, то это потому, что на то есть воля Яхве», —
сказал Салах.
«Если он пришел, то потому что кто-то сказал ему, что сегодня
начинается праздник Астарты», — сказала Иезавель,
встряхивая свой венок. Она посмотрела на Овадию, стоявшего

164

рядом с Ахавом, скрестив руки на талии, и твердо сказала:
«Илию пригласил сюда кто-то из этого города, чтобы посеять
смуту». «Он пришел, потому что Господь попросил его
потушить пламя в вашем Храме», — сказал Салах.
«Тогда, возможно, ему лучше было бы позволить им сгореть и
надеяться, что вместе с ними сожжется и Храм».
«Неужели, если он так презирает мою религию, он предпочтет
ее уничтожить?» — сказала Иезавель.
«Только если на то будет воля Яхве», — сказал Салах.
Иезавель посмотрела на Ахава, пытаясь подавить отчаяние.
Она чувствовала приближение беды так же отчетливо, как и
запах горящего розмарина, наполнявший это крыло дворца.
Пока она пыталась придумать, как уговорить его сказать чтонибудь в ее защиту, вошел Амос, запыхавшийся и с
покрасневшим лицом.
«Простите, Ваше Высочество, я извиняюсь за то, что
прерываю вас». Он взглянул на остальных в комнате. «Я
подумал, что вам следует знать, что Илия привёл толпу к
Храму Астарты. Боюсь, что начнётся бунт». Ахав прорвался
сквозь своих советников и направился через сады. Иезавель
последовала за ним, её паника нарастала. Её муж распахнул
садовые ворота и обнаружил на улице огромную толпу людей,
стоящих на коленях, а над ними на ступенях Храма стоял
Илия, оборванный и грязный, с посохом у ног. Вокруг него
священники и горожане преклонили колени у стен Храма,
стуча палками по камню. Ахав осторожно перешёл дорогу, но

165

никто из его людей не поднялся, чтобы поприветствовать
своего Царя, и среди них ропот быстро перерос в песнопение.
«Яхве! Яхве!» — «Будьте
осторожны», — прошептала Иезавель, но вскоре она и Амос
оказались отрезанными от Ахава, когда Енош, Салах и другие
священники окружили их, присоединив свои голоса к голосам
своего народа, теперь уже воодушевленного тем, как Илия
стоял на ступенях чужого Храма и свирепо смотрел на Ахава.
Царь был один в этом море пыла, волны восстаний
обрушивались на него. Но его глаза горели так же яростно, как
и глаза Илии, и он повернулся к пророку, взобравшись по
ступеням, чтобы посмотреть ему в глаза.
«Почему вы не собираетесь в своём храме?» — крикнул Ахав,
перекрикивая шум. — «Вы этого не делаете!»
«Поклоняешься Астарте, а ты ведёшь к ней падение этих
людей?» Илия ударил посохом по ступеням под ногами. Стук
тут же прекратился, и все посмотрели на пророка. Он уже
однажды бросил вызов царю этим жестом в его собственном
дворце. Теперь же он бросил вызов Астарте на ступенях её
храм а.
«Господь повелел нам вернуть
Израильской!» — прогремел он.

этот

уголок

земли

Толпа одобрительно закричала.

166

«Тогда пусть Яхве явит Себя», — потребовал Ахав.
«Он являет Себя через меня!» — воскликнул Илия.
«Как удобно», — сказала Иезавель, проталкиваясь вперед
среди поверженных людей.
Илия взглянул на нее, словно впервые заметив ее присутствие.
«Ты сомневаешься во мне, женщина из навоза?» Амос
последовал за Иезавелью. «Астарта — не ревнивая богиня.
Яхве не нужно чувствовать угрозу». «Яхве требует уважения
от
всех в Своем царстве, — сказал Илия, — а ты отвергаешь
Его». «Мы отвечаем уважением ко всем богам», — сказала
Иезавель.
«И к чему же тебя привело твоё уважение?» — взревел Илия.
— «Твой урожай так же бледен, как и твоя дочь». Иезавель
ахнула
и снова вспомнила о любопытном взгляде Овадии.
«Но я отвел воду, чтобы они снова выросли!» — воскликнул
Ахав.
«И всё же люди попрежнему голодают», — сказал Илия.
«Я принесла им зерно, чтобы накормить их».
«Засуха не будет длиться вечно», — сказала Иезавель, пытаясь
достучаться до Ахава, прикрывая ему сердце.

167

пролом в его царстве, который лежал перед ними.
Лицо Илии расплылось в оскале с черными зубами.
«Возможно, нет. Когда пожелает Яхве, дождь польется рекой».
«Пусть
пожелает Яхве!» — крикнул кто-то.
«Пусть Господь ниспошлет нам дождь!» — крикнул другой.
«Я принес тебе всю воду, что есть!» — взревел Ахав.
Но Илия указал своим посохом на север, в сторону гор. «Я
бросаю вызов. Пусть…»
«Иностранные священники приходят на гору Кармель. Пусть
они противопоставят своих богов Яхве». Его взгляд скользнул
по Амосу, затем остановился на Иезавели.
— Что за испытание? — спросила она, испытывая тошноту от
предвкушения.
«Испытание огнём, — сказал Илия. — Испытание силы. Если
ваши боги одержат победу, то они могут…»
«Они сохранят здесь свое место поклонения, но если победит
Господь, то блудница из дома Омри подчинится Господу, и так
же покорится весь ее народ в этой земле». Ахав изучал Илию,
затем его взгляд скользнул по ожидающим лицам его
подданных. Наконец он посмотрел на Иезавель, а затем на
Амоса. Но выражение его было пустым. Он покачал головой.
«Я не буду говорить за другого», — сказал он.

168

«Именно потому, что ты не говоришь от её имени и не
говоришь от имени Яхве, Израиль страдает под твоим
правлением», — сказал Илия.
«Тогда я буду говорить от своего имени, — сказала Иезавель.
— Наши религии различаются, потому что различаются наши
народы, наши земли и наши жизни».
«Вы предлагаете соревнование, которое не смог бы придумать
даже великий бог Эль», — сказал Амос.
«Ты отказываешься от вызова?» — спросил Элайджа, его глаза
мрачно сверкали.
Иезавель посмотрела на Ахава, но впервые ее муж не смотрел
ей в глаза.
Она сошла с холма, прошла сквозь его людей и мимо неё во
дворцовые сады, ожидая её только у ворот. Она взглянула на
Амоса, и они вместе повернулись, чтобы последовать за ним,
но Енош, Салах и другие израильские священники остались с
Илией. Когда ворота сада закрылись, из уст народа раздался
громкий крик, но Иезавель почувствовала на себе
пронзительный взгляд Илии, ещё долго после того, как отошла
от него.
В тот вечер в царском кабинете Ахав сидел за своим столом,
обхватив голову руками. Он ввел ранний комендантский час, и
в городе воцарилась тревожная тишина. Хотя, как сообщалось,

169

Илия ушел, Иезавель объявила, что вечернего богослужения в
храме Астарты не будет. Вместо этого финикийцы собрались в
ее покоях, где в сдержанном настроении отметили праздник,
сожгли единственную веточку розмарина на алтаре в углу
комнаты Иезавели и шептали молитвы о руководстве вместо
празднования.
Здесь, среди чиновников и священников, Иезавель
почувствовала, как временное спокойствие ритуала сменяется
разочарованием. Салах и Енош стояли вместе с Овадией по
одну сторону стола Ахава, их взаимная преданность была
очевидна для всех. Овадия не присоединился к ним на
противостоянии в Храме, и теперь его лицо было совершенно
бесстрастным. Он даже не посмотрел на Иезавель, когда она
вошла в кабинет, но она была уверена, что именно отсутствие
заботы о царстве, которому он служил, так хорошо выдавало
его истинную преданность. Кто еще мог рассказать Илии о
болезни Аталии? Она молча уговаривала Ахава взглянуть на
вещи такими, какие они есть, прямо перед ним, но когда он
поднял голову, его голос был ровным и покорным.
«Нужно что-то предпринять», — сказал он Еношу.
Енош взглянул на Салаха, который, в свою очередь, посмотрел
на Овадию.
Как можно не видеть их заговора? — молча возмущалась она.
«Я не могу контролировать Илию так же, как и ты», — сказал
Енош. «Кроме того, попытка сделать это была бы
кощунством».

170

«Самым мудрым решением будет позволить этому испытанию
состояться», — сказал Овадия. «Я
«Я понимаю, что ваша личная преданность жене и дому отца
затрудняет вам принятие решения, поэтому вам следует просто
предоставить Яхве принять решение за вас. В конце концов,
это Его испытание, а не ваше».
«Принесет ли это мир моему царству?» — спросил Ахав,
разводя руками.
«Только Яхве может решить это, — ответил Овадия, — но если
это твоя воля, то это, несомненно, Его воля».
«И если многочисленные боги Финикии одолеют Яхве, то и
Илия окажется глупцом». «Не соглашайся на это,
— сказала Иезавель. — Они пытаются тебя контролировать».
«Какой у меня выбор?» — рявкнул Ахав, ударив кулаками по
столу.
Лицо Иезавели горело так, словно Ахав ударил её по лицу.
«Тогда, как твоя царица, — сказала она, — мои жрецы и я
будем исполнять твои приказы».
Было еще темно, когда Иезавель встала и оделась в тяжелую
шерстяную рубашку. Она казалась грубой и непривычной, и ей
с трудом удалось обернуть шаль вокруг головы, чтобы скрыть
волосы, но о зажигании лампы и речи не шло, если она хотела
незаметно покинуть дворец.

171

Через несколько часов Ахав встанет и присоединится к
дворцовым жрецам, чтобы отправиться на гору Кармель и
принять вызов Илии. Она должна была добраться туда первой.
Иезавель виновато взглянула на кровать. Ахав не приходил к
ней с тех пор, как семь дней назад они поссорились изза
вызова. В первую ночь после того, как он отпустил ее из своего
кабинета, она не спала, ожидая, потом надеясь, что он придет,
и, наконец, смирившись с тем, что этого не произойдет. Но он
не пришел ни на следующую ночь, ни через одну, и только
тогда она поняла, что в ее браке действительно что-то
изменилось. Если бы Раиса была здесь, Иезавель обратилась
бы к старшей женщине за советом, но она предпочла пока
остаться в Изрееле. В одиночестве Иезавель могла лишь
слушать нарастающие сомнения в своей голове.
Ей пришлось пригнуться в дверном проеме, когда мимо нее по
улице проходил ночной сторож, е го факел шипел и плевал в
тени, а у городских ворот Иезавель обнаружила Даниила и
Бесета, ожидающих ее именно так, как и было запланировано,
каждый уже верхом на коне. Иезавель села впереди Бесета, ее
Дрожащими руками служанка перебирала складки накидки
госпожи. Иезавель передала упряжь Даниилу, на котором была
потрепанная шляпа пастуха, и позволила ему вывести
небольшую процессию через ворота, молча объяснив все их
просьбой о больном родственнике на речной равнине.
Больше никто не говорил ни слова, пока лошади благополучно
не спустились по крутой горной дороге, освещенной лишь
тонким серпом луны. Ночь проникала сквозь их одежду, когда
они рысью пробирались сквозь облака собственного дыхания.

172

Наконец, достигнув равнины, Даниил подтянул своего коня
ближе к Иезавели и откинул платок с лица.
«Ты уверен, что хочешь продолжать?» —
«Ты постоянно меня об этом спрашиваешь», — пробормотала
Иезавель, нервно улыбаясь ему.
«Потому что ты всегда так рискуешь. Я могу пойти в Кармель
один, я ведь племянник Амоса, и у меня есть на это полное
право». «Елии
нужно мое покаяние. Никто, кроме меня, не может просить его
изменить свое решение», — сказал он.
Иезавель. «И если мне придётся встать на колени, то, полагаю,
я это сделаю».
Она сильно пнула лошадь, и та рванулась на северо-запад.
Маршрут был достаточно простым, следуя изгибам гор к
побережью, но им пришлось бы проехать некоторое
расстояние от предгорий, чтобы незаметно добраться до лагеря
Илии на побережье. Амос предупредил их, что пророк
окружил себя отступниками из армии Ахава, которые убьют
любого нарушителя, прежде чем тот поинтересуется их делом.
Иезавель предпочла бы, чтобы Даниил и Бесет отпустили её
одну, но они оба настояли на том, чтобы пойти с ней. Теперь, в
холодной темноте, она была рада присутствию двух своих
самых близких подруг.
Несколько часов спустя, когда рассвет окрасил черное небо в
сапфирово-синий цвет, земля начала спускаться к морю.

173

Вскоре они увидели характерные следы лошадей на пыльной
земле. « Мы близко», — подумала Иезавель. Она замедлила
ход и подождала, пока Даниил догонит ее.
«Не говорите мне, что вы передумали, раз уж мы здесь», —
сказал он.
Иезавель покачала головой. «Я пойду одна. Если Амос прав
насчет охранников, то так и будет».
Одному из нас будет легче пройти, чем троим. И именно меня
Элайджа хочет видеть просящим милостыню.
«Ты не можешь идти одна», — прошептал Бесет ей на ухо.
«Пожалуйста, — сказала Иезавель, — подождите с Даниилом.
Я вернусь, как только смогу». Бесет на мгновение прижался к
ней, а затем соскользнул с лошади. Иезавель отогнала
животное, не желая задерживаться на их заботах, и поехала на
север, следуя по следам к предгорьям, которые представляли
собой темную тень впереди, слегка освещенную мягким
розовым светом восходящего солнца справа от нее. Она
подгоняла лошадь, понимая, что жрецы обеих религий уже
соберутся у ворот Самарии, чтобы отправиться на север.
Перед ней простиралась равнина, а горы возвышались гораздо
выше, чем она ожидала.
Из темных расщелин появились десятки огромных мужчин,
собравшихся на звук ее коня; их тела сверкали на рассвете от
лезвий ножей и мечей. Это армия, поняла она. Он намерен
сражаться не только с богами, но и с людьми. Конь вздрогнул,

174

словно почувствовав какую-то великую темную опасность за
их спинами, но Иезавель снова лягнула, и животное неохотно
побежало дальше, дико покачивая головой. Стражники
вытащили мечи, когда она приблизилась, и ветер запел на их
клинках.
«Я хочу увидеть Илию!» — крикнула она, ее голос был тих на
фоне возвышающейся горы.
Из-за скалы у костра поднялся огромный мужчина. «Кто
спрашивает?» — «Я
Иезавель из Тира и Израиля». Великан
вытащил меч из ножен, и когда она проезжала мимо, он
взмахнул им, рассекая её сбрую. Конь заржал и поднял голову,
но Иезавель была слишком опытной наездницей, чтобы упасть,
и она крепко ухватилась коленями, удерживая себя и животное.
«Я паду только к ногам Илии», — сказала она. «Пожалуйста,
передайте ему, что я здесь».
Грубиян уставился на нее с ухмылкой, а затем быстро
направился в пещеры. Иезавель вела лошадь по широкому
кругу вокруг мужчин. Она не хотела задерживаться рядом с
ними, но успела сделать только один круг, как снова появился
стражник и одной рукой схватил лошадь за шею, чтобы
остановить ее.
«Мой господин примет тебя».

175

Иезавель спешилась, откинула шарф с лица и двинулась на шаг
впереди великана.
К пещерам. Внутри царила яркая темнота, пронизанная
желтым сиянием ламп и факелов.
Суровый потолок пещеры был окутан дымом от горящего
жира жареного мяса, смешивающегося с пламенем факелов;
горький запах застрял у нее в горле, когда она делала вдох,
пытаясь успокоить нервы. По обе стороны от проторенного
прохода через пещеру мужчины свернули свои постели из
одеял и шкур или ели из мисок, разглядывая ее, когда она
проходила мимо них.
Ее статус королевы здесь ничего не значил.
Еще одна группа стражников преградила ей путь, и она
постаралась не выдать удивления, когда ее взгляд упал на
знакомое лицо. Обадия стоял в центре группы, сменив свою
дворцовую тунику на грубую шерстяную мантию, которая
касалась земли, и темный тюрбан.
«Они давно не видели женщин», — сказал он. «Ваш царь
знает, что вы здесь?» «Я могла бы спросить вас то же самое»,
— ответила Иезавель, стараясь говорить смело, хотя голос ее
дрожал.
в эхе пещеры.
Он вышел из группы, разглядывая ее потрепанные одежды и
растрепанные ветром волосы. «Вы представляете собой
привлекательную приманку для этих мужчин, даже несмотря
на то, что выглядите измученной путешествием».

176

«Я пришла повидать Илию», — ответила она, заглядывая ему в
лицо. Вдали мерцали огни.
тени танцуют на стенах.
«Теперь ничего не изменить. Уже слишком поздно». По спине
пробежал холодок. «Ахав казнит тебя за измену, что он,
несомненно, должен был сделать раньше».
«Ты так уверена в
себе, — сказал Овадия. — В тебе вся надменность чужака…»
Никакой скромности. Я отговаривал Илию от встречи с тобой.
«И всё же я здесь». Она протиснулась мимо него и углубилась
в горный склон. Он попытался схватить её за руку, но она
оттолкнула его. «Почему ты хочешь помешать нашей
встрече?» — спросила она, спотыкаясь и оглядываясь в
поисках Илии. «Зачем ты вообще мне показался? Ты мог бы
спрятаться в тени, притворяясь верным царю. Но ты боишься
меня, не так ли? Ты боишься, что, подобно тому как я отравила
разум Ахава, я могу совратить и Илию».
«Он боится Яхве», — прогремел голос впереди. Иезавель
вздрогнула, когда эхо этого голоса окутало ее, но она пошла на
запах еды и, за следующим углом, увидела Илию, присевшего
на корточки перед огнем и разрывающего кусок мяса зубами.
Позади него стояло по меньшей мере дюжина священников,
огонь отбрасывал на них огромные тени, отбрасывая их плащи

177

и тюрбаны. Илия выглядел странно маленьким, присев перед
ней, его костлявые ступни торчали из-под грязного плаща из
шкур, волосы были спутанными локонами вокруг лица, а
пронзительные глаза закатились, встречаясь с ее взглядом.
«Я пришла попросить тебя покинуть царство Ахава, — сказала
Иезавель. — Твое присутствие тревожит его
народ». Илия фыркнул и схватил чашу для питья у своих ног.
Он попрежнему не отрывал от нее глаз, даже когда чаша
закрыла большую часть его лица, а вино стекало по бороде. «Я
заметил, что ты не считаешь их своим народом», — сказал он,
вытирая рот рукавом.
«Многие из них приняли меня как свою царицу». «А
многие — нет», — сказал Илия. «Они — народ Яхве, и Он
позволяет Ахаву руководить его порядком. Но я — пророк
Яхве, и поэтому имею полное право оставаться в Его царстве».
«Тогда хотя бы
отмени вызов. Ты уже контролируешь этот народ, потому что
он лишён воды…» «Если бы я действительно хотел
контролировать этот народ, я мог бы приказать им подняться
как единое целое и убить своего Царя».
«Тогда почему ты этого не делаешь?» — сказала Иезавель.
«Потому что Яхве не любит использовать Свою силу, если в
этом нет необходимости».

178

«И всё же Он уже использует эту же силу, чтобы морить
голодом Свой народ и заставить его подчиниться. Нет
никакого…»
сострадание в таком Боге…
«А где же сострадание ваших богов огня и смерти, войны и
раздоров, бурь и морей? — сказал он, поднимаясь на ноги. —
Зачем вы молитесь о плодородии, чтобы рожать детей, или
молитесь об урожае, чтобы прокормить себя? Ваш народ
продаёт себя любому богу, который…»
«Может быть, я дам им то, чего они хотят, вместо того, чтобы
подчинить свою волю и свою веру единому истинному Богу.
Ваша так называемая религия — это болезнь, и вы — её
злокачественный корень в этой земле. Я излечу Израиль от
ваших богов любыми средствами».
Пещера сотрясалась от его ярости, и Иезавель поняла, что там,
где разум потерпел неудачу, теперь может преуспеть только
мольба.
Она подняла подбородок и посмотрела в его блестящие глаза.
«Неужели я ничего не могу сделать?»
Элайджа обошел костер и подошел к ней, свет от огня
скользил по его огрубевшей щеке, прежде чем растворяясь в
густой массе его грязной бороды. «Покорность может
принимать множество форм», — тихо сказал он.

179

Даже в огне Иезавель чувствовала холод, и, несмотря на себя,
взглянула на Овадию, который пристально смотрел на нее,
слегка приоткрыв губы.
Иезавель сглотнула подступившую к горлу тошноту. «Тебе
нужны деньги?» — спросила она.
Она заставила себя спросить: «Ахав заплатит за мир».
Теперь перед ней стоял Илия, и его зловонный запах
пропитывал воздух между ними.
«А сколько бы вы заплатили за этот мир?» — спросил он.
Прежде чем она успела ответить, он поднял грязную руку и
провел пальцами по ее губам.
Иезавель оттолкнула его руку, увернулась и, шатаясь,
отскочила назад, мимо Овадии.
навстречу дневному свету. Насмешливый смех Илии
сопровождал ее по пещере, а солдаты насмехались над ней,
когда она пробегала мимо, ее юбка запутывалась в ногах.
Лошадь ржала у входа и бросилась к ее протянутым рукам,
когда она схватила обрывки упряжи и забралась в седло. Она
сильно лягнула копытом, и они помчались прочь, радуясь
резкому утреннему ветерку, который сдул ужасный запах
пещер с ее кожи и одежды.
Но, уезжая, она думала только о том, что потерпела неудачу.
Она подвела своих богов, подвела свой народ. И подвела саму
себя.

180

Она не успела добраться до города до того, как процессии
священников отправились на испытание в южную часть
Кармельских гор, поэтому единственным способом остановить
испытание было попытаться отговорить Амоса от участия.
Даниил и Бесет умоляли её не возвращаться одной, но
Иезавель настаивала: они должны были ехать вдоль горного
хребта и ждать её там. В любом случае, она присоединится к
ним в Кармеле.
«Мы всегда можем вернуться домой в Тир», — прокручивала
она в голове, запыхавшись после тяжелой поездки.
Ее отец знал, что они сделали все, что могли. Тир дал Израилю
зерно, а царю – сыновей. Если Лия смогла уйти, то и она тоже.
Убедить Амоса будет непросто, и ее сердце сжалось, когда она
увидела темное пятно на горизонте, тянущееся на север от
Самарии. Приблизившись, она увидела две отчетливые
группы: одна — тучная и высокая, состоящая из израильских
священников и множества жителей города, другая —
небольшая группа ее собственных священников, их белые
одежды сверкали на пыльной земле.
Каждая группа вела быка, рога которого были привязаны
цепями, а за ними следовали конные повозки, доверху
нагруженные дровами.
Но, оглядывая процессии в поисках царской свиты, она поняла,
что Ахава нигде нет. «Они решают будущее твоего царства, —

181

пробормотала она, — а ты позволяешь им делать это за твоей
спиной». Между двумя процессиями было некоторое
расстояние, и Иезавель ехала
впереди них, затем спешилась, чтобы дождаться финикийцев.
Амос почтительно поклонился женщине, которая ждала со
своей лошадью у дороги, не понимая, что это Иезавель, пока
она не заговорила.
Он недоверчиво посмотрел на нее. «Я думал, ты осталась во
дворце с королем». «Как ты мог такое подумать обо мне?» —
начала она, но Амос остановил ее, положив руку ей на плечо.
«Я думал о твоей безопасности, — сказал он, — а не о том, что
ты нас бросишь». «Тогда ты знаешь, почему я умоляю тебя
вернуться, — отчаянно сказала она. — Пожалуйста, Амос.
Если Если вы боитесь за меня, то должны бояться и за себя. Я
не могу вынести мысли о том, чтобы вам было больно.
«Ваал ответит на наши молитвы, Иезавель. Посмотри на запад,
увидишь, как он уже собирает своих людей».
«Облака над морем — вот что нас беспокоит».
Иезавель схватила его за руки. «Здесь действуют темные силы,
— сказала она, — силы, которые не…»
«Повинуйтесь воле наших богов».

182

«Не оставляй своей веры, — мягко сказал Амос, — ибо за неё
мы воюем». «Я не хочу воевать, — воскликнула Иезавель. — Я
не хочу развязывать войну только потому, что Илия призывает
к ней». «Тогда доверься своим богам, — сказал Амос. — Пусть
Ваал решит судьбу всех нас». Он поцеловал свои пальцы и
прижал их ко лбу Иезавели, затем вернулся к группе.
Казалось, каждый мужчина, женщина и ребенок со всей округи
совершили паломничество на склоны гор Кармель. Они стояли
плотными группами, накинув на себя одежды и шали, чтобы
защититься от ветра, который кружил над плато. Ветер трепал
волосы Илии, когда он стоял перед ними на груде камней, по
обе стороны от которой были сложены две огромные кучи
дров, расположенные на расстоянии нескольких телег друг от
друга.
«Смотрите!» — воскликнул он. «Жертва!»
Иезавель ждала, незаметная в толпе, сердце её бешено
колотилось. На западе море потеряло свой блеск под
плывущими серыми облаками, а на востоке река Кишон текла
ровной, безжизненной линией за горами.
Енош и Салах вместе с израильскими священниками
одобрительно закричали, когда Илия вытащил короткий нож.
Иезавель вытащила из ножен на бедре и спустилась со своей
платформы. Ей не нужно было выглядывать из толпы, чтобы
увидеть, что он делает, потому что ужасный крик раздался от
быка, стоявшего рядом с костром справа, когда он перерезал
ему горло. Другой бык встал на дыбы и завизжал от страха.

183

Судьба его спутницы была предрешена, и Амос быстро
избавил её от страданий. Иезавель почувствовала, как Бесет
скользнула рукой ей в локоть. Голова пульсировала, и она
чувствовала ужасную усталость от этого неукротимого пыла.
Волов затащили на погребальные костры с помощью веревок,
их кровь окрасила дерево, затем Енош и Салах тоже поднялись
на свой погребальный костер, держа в руках большие
кувшины. Иезавель заметила, что их ноги были босыми, как и
в Храме.
«Мокрые дрова могут быть зажжены только рукой Божьей!» —
кричал Илия толпе. «Умоляйте своих…»
«Да поступят боги так же!» — крикнул он Амосу, когда Салах
и Енош начали поливать костры водой. Им передавали один
кувшин за другим, и Иезавель наблюдала, как Амос и двое
самых молодых из её священников изо всех сил пытались
взобраться на свой собственный костёр, их одежды застревали
у ног, и они выливали как можно больше кувшинов на быка и
дрова. Их одежды испачкались кровью, но они продолжали
поливать водой, пока Илия не поднялся обратно на свою
платформу.
«Ныне призови своих богов!» — воскликнул он к Амосу.
«Скажи им, чтобы они зажгли твой погребальный костер».
Резкий порыв ветра пронесся над плато, и Иезавель
вздрогнула. На западе облака потемнели, и из уст финикийских
жрецов раздался леденящий душу вопль. Иезавель взглянула
на Даниила и увидела, как его губы шевелятся в такт
ритуальным молитвам, произносимым их жрецами. Иезавель

184

вместе с Бесет прошла сквозь толпу, чтобы рассмотреть все
поближе, хотя многие вокруг нее тоже были очарованы,
должно быть, странными, чужеземными песнями. Некоторые
даже хлопали в такт напряженным ритмам божественного
призыва, ибо его ритм был заразительным и завораживающим,
но другие смеялись и отворачивались, удивляясь, почему им
приходится так долго ждать начала настоящего зрелища.
Вскоре ноги Амоса начали кровоточить от танцев на камнях и
скалах вместо гладких мраморных полов Храма, но он
продолжал петь, устремляя взгляд все выше и выше в небо.
Но тучи не приближались, и воздух не наполнялся
предчувствием огня, как это могло бы произойти жарким
летним вечером. Иезавель еще глубже съежилась в своих
одеждах. Она присоединила свои молитвы к молитвам
священников, но почувствовала, как ветер уносит их, словно
никчемные вещи. Словно Даниил читал ее мысли, он на
мгновение положил руку ей на руку, и она увидела в его глазах
ужасный, отчаянный взгляд. Позднее утро перешло в полдень,
но Амос и священники все еще кричали, их голоса
становились все хриплее, а мольбы – все пронзительнее.
Иезавель стояла и смотрела, и, конечно же, Илия теперь
заметил ее среди толпы, ибо она была одной из немногих, кто
не освистывал и не выкрикивал оскорбления в адрес своих
богов, не сумевших произвести на нее впечатление.
Со стоном Амос рухнул рядом с погребальным костром, а
остальные священники, пошатываясь, упали друг на друга,
недоумевая, что их оставили и Бог, и вождь. Даниил
протиснулся сквозь толпу, чтобы помочь своему дяде, а Илия

185

медленно поднялся с того места, где сидел перед своим
незажженным костром.
«Вы сдаетесь?» — потребовал он.
Но другие финикийские жрецы могли лишь перешептываться
и лихорадочно смотреть друг на друга.
Даниил, словно теперь мог бы направлять их.
«Вы же видите, что мой дядя болен!» — крикнул он.
«Тогда почему его боги не исцеляют его? Потому что они
знают, что Яхве — истинный Бог!» — воскликнул он.
Илия вонзил свой посох в землю.
Сверху раздался оглушительный треск, и земля, казалось,
задрожала под ногами. Но это были облака, которые
рассеялись в ослепительной вспышке, осветив каждое лицо,
затаившее дыхание и устремившееся в небо. Мощная молния
ударила в костер Илии, словно серебряный меч вонзился
глубоко в сердце земли. Люди закричали, когда загорелись
дрова, пламя вспыхнуло вокруг туши быка, и Иезавель
содрогнулась, словно посох Илии пронзил ее насквозь.
«Вот ваш Бог!» — взревел Илия.
Но он смотрел не на финикийских жрецов, а на Иезавель, и
хотя ее лицо горело от мерцающего жара костра, сердце ее
похолодело. Пальцы Бесета впились ей в руку, но она не могла
отвести от него взгляда.

186

Громкий рёв разнёсся по толпе вокруг неё, многие упали на
колени, другие тянулись к небу, призывая к ещё одному удару
молнии. Финикийские жрецы, которые…
Собравшиеся вокруг Амоса с благоговением смотрели на
пылающий костер, но вскоре их губы снова запели, обращаясь
к Ваалу, их вера оживилась благодаря очевидному успеху
Илии.
«Ты в порядке?» — шептала Бесет, дергая ее за руку, но
Иезавель медлила.
Она смотрела на свою служанку, словно онемев настолько, что
не могла думать. Вокруг них снова поднялся сильный ветер, и
она почувствовала, как шарф хлещет ее по лицу, словно Ваал
пытался ее разбудить. Она взглянула на небо.
«Это просто совпадение», — сказала себе Иезавель. Тучи
сгущались уже давно. Если Если бы Амос не упал в тот
момент, когда это произошло, молния вполне могла бы ударить
по его зову.
«Умоляйте Его простить вас!» — воскликнул Илия сквозь
хаотичный шум плача, молитв и рыданий людей и
оглушительный треск горящего костра.
Снова с высоты оглушительного треска сверху на гору
обрушился дождь, словно небесная река вышла из берегов и
обрушилась на землю. Внизу равнины темнели под ливнем,
воздух наполнился удушающим запахом мокрой земли. Костер
шипел и потрескивал, но все еще горел, и Илия поднялся
обратно на свою платформу, волосы его были прилипли к лицу

187

серыми прядями, а промокшая одежда прилипала к его худым
плечам.
«Вы и вам подобные подчиняетесь Господу?» — спросил он
Амоса, который все еще лежал там, где упал.
«Воистину, небеса разверзлись!» — воскликнул Амос, — «ибо
Ваал дал этой земле необходимую воду!» «Покоришься ли ты
единому истинному Богу?» — снова спросил Илия.
«Мы не будем!»
«Тогда встретьтесь с Ним в покаянии!» Илия поднял свой
посох, и по плато раздался громкий крик, когда его армия
гигантских стражников внезапно хлынула сквозь толпу к
финикийскому костру, высоко подняв мечи.
Иезавель узнала лица из пещер; их похоть и скука сменились
злобными масками, когда они ворвались к жрецам Иезавели,
быстро окружив их, их огромные тела скрывали финикийцев
от глаз.
«Даниил!» — взвизгнула Бесет, уткнувшись лицом в плечо
Иезавели, но ее голос затерялся в реве толпы вокруг них, в
реве кровожадности.
Иезавель застыла на месте, парализованная собственным
бессилием. Илия был вне всякого разума, солдаты были
слишком сильны, чтобы их одолеть, толпа была слишком
велика, чтобы ею управлять, даже если бы у нее хватило
смелости взобраться на костер Илии и явить себя их царицей.
Из уст солдат раздался громкий крик, когда они набросились
на врагов со сверкающими клинками. Толпа затихла, их

188

насмешки
прерывались
ужасными
стонами
солдат,
наносивших удары. И затем, когда земля окрасилась в красный
цвет от крови священников, свободно стекающей по камням,
толпа начала кричать, в панике обрушиваясь на нее,
размахивая руками и нанося удары на нее, пробегая мимо.
«Мы должны идти!» — крикнула Бесет в ухо Иезавели. «Они
убьют тебя, если узнают, что ты здесь!» «Но Даниил с
Амосом!» — закричала Иезавель, отталкивая тянущую ее руку
служанки. «Спасите!»
«Сама! Следуй за остальными вниз с горы и возвращайся в
Самарию!» — «Я не могу тебя оставить!» — «Ты
должна! Иди!» Иезавель толкнула свою служанку в толпу и
смотрела, как её несут.
Прочь пронеслась огромная волна паникующих верующих,
стекавшая по склону горы, скользившая под дождем, их ноги
были испачканы кровью священников. Бесет выглядела
окаменевшей, когда толпа затянула ее в себя, но Иезавель
вскоре потеряла ее в этой суматохе.
«Отнесите её в безопасное место», — умоляла она Астарту,
карабкаясь по скользким камням к месту, где Енош и Салах
стояли во главе своего отряда жрецов, повернувшись спиной к
бойне, которую всё ещё устраивали их солдаты неподалеку.
Она сняла с головы платок и почувствовала, как дождь хлещет
по коже головы. Енош вздрогнул от неожиданности, узнав её, и
даже Салах отступил на шаг назад.
«Как ты можешь это допускать? — закричала она. — Мы
пришли сюда с миром!»

189

«Месть Господа велика», — холодно ответил Салах.
«Значит, это ваше священное право на херем», — выплюнула
она. «Победители убивают проигравших!» «Вы еще можете
спастись», — сказал Енош, хотя в его глазах читался страх,
которого не было в голосе.
«Вы бы сказали королю, что зверски убили его жену, чтобы
совершить свои ритуалы?»
«Он имеет в виду, что сокровища побежденных становятся
собственностью победителей», — сказал Илия позади нее.
Иезавель повернулась к нему лицом. «Отзови своих животных,
— потребовала она. — Или они должны выпить…»
«Кровь их врагов тоже?»
«Поскольку вы не слышите голоса Господа, вы не понимаете
Его законов». Илия схватился за что-то.
Она прижала его за запястье и с поразительной для такого
пожилого человека силой притянула свое тело к себе.
Иезавель вздрогнула, пытаясь вырваться, но он лишь притянул
её к себе, его промокшая борода коснулась её губ. «Золотое
сокровище финикийских жрецов становится моим. И какое это
сокровище!» — прошептал он ей на лицо.
«Оставьте нас!» — крикнул он своим священникам, просунув
другую руку под ее волосы своими костлявыми пальцами.

190

Он схватил ее за голову так, что ее лицо почти касалось его.
Она пыталась вырваться, но ее ноги скользили по мокрому
камню, и его хватка усилилась.
«Вы позволили своему пророку осквернить такое священное
место?» — крикнула она израильским священникам. Но те
исчезли, спустившись с горы, а войско последовало за ними, и
она осталась одна с Илией на плато, под проливным дождем.
Он быстро огляделся, затем резко потащил ее по скалам к
навесу неподалеку от костров.
Она кричала и боролась с ним, но его победа дала ему
неземную силу, в то время как отвратительный смрад смерти
впитался в ее промокшую кожу. Илия толкнул ее под навес, и
она упала на скалы, пытаясь оттолкнуть его, когда он силой
прижался к ней.
«Народ стал свидетелем великого знамения», — сказал Илия,
дергая ее за складки одежды и прижимая к себе всем своим
весом. «Весть распространится быстро, и вскоре ты поймешь,
что в Израиле нет никого, кто заступится за тебя. И когда ты
наконец покоришься мне, ты будешь молить Яхве о
прощении». Она почувствовала, как его член затвердел у нее
на животе,
и когда он разорвал свою одежду, она поняла, что другого
выхода нет.
Прости меня, Астарта.
Иезавель посмотрела ему в глаза и обмякла, затем она
соблазнительно обхватила его бедра руками. Но одним резким

191

движением она выхватила нож из ножен, схватила рукоять
кулаками и с силой вонзила его глубоко в его пах.
Элайджа завыл и отшатнулся назад, пытаясь схватить нож, но
она лишь вонзила его глубже, после чего оттолкнулась и
вскарабкалась на ноги.
«Это сокровище никогда не будет твоим!» — выплюнула она
ему в лицо.
Он застонал от агонии, выгнув спину, и начал лапами отдирать
красное пятно, растекающееся по его одежде.
Иезавель подтянула промокшие складки своих одежд и
побежала через плато к месту бойни вокруг финикийского
костра. Земля представляла собой отвратительную массу крови
и плоти, некоторые тела были настолько изуродованы, что их
невозможно было узнать.
Она содрогалась в мучительных судорогах, ее тошнило, она
рыдала, прикрывая рот и нос рукой, но ее тело снова и снова
сотрясалось.
О, боже мой. Амос. Даниил.
Она посмотрела на небо, глубоко вдыхая дождь, который
смывал слезы с ее глаз.
«Сегодня Мот одержал здесь победу в смерти, но Эль дарует
вечную жизнь…» — «Иез…
Иезавель…» — выдохнула

192

она и опустила взгляд. Среди отрубленных конечностей и
раздробленных костей виднелась фигура.
Двигаясь,
с
длинными
прямыми
волосами,
густо
пропитанными кровью, и одеждой, испачканной темнокрасным. Иезавель вскрикнула, но, не задумываясь, схватила
фигуру и вытащила ее из этой дикой обстановки.
«Даниэль?» — всхлипнула она. «О, Даниэль! Я думала, что
потеряла тебя!»

193

Врач,
спотыкаясь,
вывалился
из
ужасной
бойни,
прислонившись к ней, и Иезавель потащила его за собой.
Он стоял прямо, вытирая лицо дождевой водой, чтобы
очистить его, и откидывая волосы с глаз.
«Амос…» —
Даниэль покачал головой, с трудом сглотнув. — «Я пытался
защитить его… их мечи быстро упали». — «Но не на тебя?»
Он
показал ей свою руку, и она увидела порез на рукаве, его кровь
слилась с кровью дяди, но рана была едва длиннее ее пальца.
«Тогда, возможно, Мот еще не хотел тебя», — пробормотала
Иезавель, ведя его за собой так быстро, как только могла.
рискнул спуститься по скользкому склону горы.
Глава двадцать пятая
Ахав долгое время сидел на своей постели, уткнувшись
головой в руки. Его седые волосы безвольно падали на плечи, а
глаза были закрыты. Дыхание было настолько поверхностным,
что Иезавель задавалась вопросом, не утратил ли он волю к
жизни и не предался ли смерти.

194

Шок парализовал улицы Самарии. Когда Иезавель впервые
въехала в город вместе с Даниилом, она Она подумала, что
Ахав объявил комендантский час. Но, когда наконец нашла его
в покоях, поняла, что он слишком потрясен, чтобы думать о
безопасности своего народа. Она приняла душ, вытерлась
полотенцем, затем села на кровать рядом с мужем и стала
ждать. Он едва обратил на нее внимание. Возможно, запах
крови и смерти все еще оставался на ее коже.
Все ее священники – все те верные люди, которые покинули
родину, чтобы следовать за своей принцессой, – мертвы.
Когда Раиса некоторое время спустя отдернула занавеску,
свечи уже почти догорали. Иезавель Раиса с облегчением
увидела, что царица -мать благополучно вернулась из Изрееля.
Лицо Раисы потемнело от ярости, и Иезавель присоединилась
к ней в дверях, радуясь, что Ахав даже не заметил присутствия
своей матери.
«Тебе бы уже спать», — прошептала она Иезавели, опуская за
ними занавеску.
«Ты хочешь сказать, что мне не следует быть рядом с
Ахавом?» — «Думаю, сегодня вечером он уже ничем не может
себе помочь. Он борется со своей собственной глупостью».
Иезавель. И если человек хочет признать такое, он должен
бороться со своей гордостью.
«Что ты имеешь в виду?» — спросила Иезавель.

195

«Думаю, вы всё прекрасно знаете, но слишком мудры, чтобы
сказать об этом вслух. Вы, должно быть, заметили одного
человека, которого сегодня не было на горе, потому что,
вернувшись, я застал его прячущимся и суетящимся в тени
дворца, гадающим, принесёт ли его замысел плоды».
«Овадия», — прорычал Ахав из своей комнаты.
Снова приподняв занавес, Иезавель и Раиса отправились к
царю.
Ахав поднял свои тяжелые веки к Иезавели. «Ты говорила мне,
что они пытаются меня контролировать. Я думал, ты имела в
виду Илию, Еноша, Салаха, священников». «Ты окружаешь
себя мудрыми женщинами, и все же игнорируешь нас всех», —
сказала Раиса. «Но что ты собираешься делать с Овадией?»
«Нет, — сказал Ахав, — что я
собираюсь делать с Иезавели? Как она когда-нибудь простит
меня?» Он посмотрел на свою жену, его лицо исказилось от
отвращения к себе. «Все, что ты принесла с собой, все, что ты
собой представляешь, было разрушено этим ненавистным
царством, и все же ты стоишь рядом со мной. Я бы не стал
тебя винить, если бы ты повернула на север и вернулась в
Тир».
«Я бы не уехала, не попрощавшись с мужем и детьми», —
сказала она.
Она вспомнила, как думала о побеге. Неужели это было только
сегодня утром?
«Проклинаю себя за то, что назвал своих сыновей и дочь в
честь Господа», — пробормотал Ахав.

196

«Его пророк принес тьму в мое царство, и они будут нести это
бремя всю свою жизнь». «Чепуха, — сказала Раиса.
— Если они научатся превосходить глупость своего отца, они
станут сильными, как их мать. Но, дорогая моя, — она
посмотрела на Иезавель, — тебе лучше остаться во дворце с
ними на следующие несколько месяцев. Пусть город
успокоится. Пусть они сами убедятся, что ты верна Израилю».
«Ходят слухи, что Илия двинется глубоко на юг, к
Синаю, со своими последователями, — сказал Ахав. — Для
нас всех лучше, чтобы он остался там, а ты осталась там, где я
могу быть уверен в твоей безопасности». Наконец он
потянулся к ней и взял ее руку в свою.
Иезавель раздумывала, стоит ли ей рассказывать им о
нападении Илии на нее, но что-то остановило ее.
Действительно ли все произошло так, как она помнила? С
ужасными криками Амоса и ее священников, ревом солдат,
жаром огня и холодным скрежетом стали о сталь…
«Мне следовало прийти сегодня в Кармель, — сказал Ахав,
возможно, почувствовав в жене отвратительную тень
воспоминаний. — Мне следовало остановить Илию, прежде
чем он отомстил вашим священникам».
Вместо этого я стояла на крыше дворца и смотрела, как небо
темнеет, а дождь льет кровью на мое царство.

197

Я обещаю, что больше никогда не буду глуха к твоей
мудрости». — А Овадия?
— спросила Раиса. — Иезавель не будет в безопасности от
него во дворце. Он…
«Совершил государственную измену и должен быть казнен за
столь серьезное преступление».
«Измена кому?» — спросил Ахав.
«Его королю», — холодно ответила Раиса.
«Если ты прикажешь его казнить, — сказала Иезавель, —
тогда Илия воспользуется этим, чтобы причинить тебе вред».
Кроме того, изгнание может быть более политически
целесообразным вариантом.
Ахав кивнул. «Тогда дай всем в этом царстве знать, что ты
один несёшь ответственность за…»
«Сохранение его жизни. Это будет преследовать его гораздо
сильнее, чем перспектива собственной смерти».
И вот на рассвете следующего утра Иезавель стояла у
городских ворот, в окружении Ахава.
Он, имея личную охрану, наблюдал за ней из своих покоев
наверху и вынес официальный указ о осуждении. Овадия,
скованный наручниками по рукам и ногам, не отрывал от нее
взгляда, пока она зачитывала его приговор, затем она сорвала с

198

него с плеч одежду, символизирующую его старшинство, и
сломала его церемониальный посох надвое. Она протянула ему
нижнюю часть сломанного посоха, знак его предательства.
«Это ты привёз меня в Израиль», — пробормотала она. «Как
же тебе сейчас от этого больно». Овадия сжал челюсти.
«Мне следовало послушать твоего отца, когда он сказал мне,
что Ахав получит не только невесту», — сказал он.
«Ты мог бы использовать свои дипломатические навыки,
чтобы укрепить это царство, а не разделить его». Она
чувствовала тяжесть взгляда Ахава из его окна и вложила
деревянный фрагмент в ладони Овадии. «Пусть ты никогда
больше не узнаешь гостеприимства царства Израильского», —
объявила она собравшейся толпе, когда Овадия, шатаясь и
спотыкаясь, спускался по осыпи горного склона, будучи
изгнанным гражданином царства и не имея права пользоваться
этой дорогой.
«Пусть друзья её избегают тебя, а враги её презирают тебя, и
пусть ты проживешь остаток своей жизни, зная, что мы станем
сильнее без тебя». Про себя она добавила: « И пусть я никогда
больше не увижу тебя».
Иезавель переступила через край трона Ахава. По крайней
мере, никто из собравшихся знатных людей не мог видеть, как
ее ноги болтаются под столом, слишком короткие, чтобы
доставать до пола. Даниил с усмешкой предложил перенести
ее собственный трон из банкетного зала Изреельского дворца в
зал Совета для ежедневных заседаний, но Ахав настаивал:

199

если она будет руководить Советом вместо него, то должна
сидеть на его месте. Длинный кедровый стол был более
тесным, чем обычно, поскольку это был ежемесячный
просительный суд, на котором землевладельцы королевства
собирались, чтобы просить милостей и займов у дворца по
любой цене, кот орую сочтет нужной Иезавель. В комнате
раздавался оглушительный гул высокопоставленных лиц и
землевладельцев.
Иезавель пристально смотрела на папирусный свиток,
лежавший на столе перед ней, в то время как Иона, знатный
человек, владевший землями к востоку от Самарии, у реки
Иордан, излагал свою точку зрения.
— Итак, — перебив его, — сказала она. — Вам нужно пять
новых скважин. — Да, Ваше Высочество, как я уже говорила…
— И вы
рассчитываете, что это увеличит вашу общую добычу в три
раза к концу следующего года? — Возможно, даже раньше,
если скважины будут вырыты быстро. Команда инженеров
готова и ждет…
начать копать, внизу, у…
«И ты хочешь взять в долг пятьсот…» — Иезавель снова
обратилась к свитку, — «пятьсот».
«Из дворца на финансирование этого?»
«Да, Ваше Высочество».

200

«Тогда я дам вам этот заем в обмен на десятину в размере
десяти мешков зерна из каждых ста для самарианских
зернохранилищ. Вы отвечаете за доставку. Мы вернем заем
через три года, к тому времени ваши новые поля должны быть
хорошо подготовлены». Она взглянула на Товию, одного из
советников Совета, который аккуратно делал заметки на
фрагменте свитка. Он кивнул, и она с силой ударила
мраморным молотком по чаше.
«Следующий!» — «Спасибо, Ваше Высочество», — сказал
Йона и отошёл к дальнему краю стола.
«Кто следующий?» — спросил Тобиа.
«Да, Ваше Высочество». —
«Навоф», — сказала Иезавель, сдерживая улыбку, которая
всегда появлялась на ее лице при виде этого жизнерадостного
вельможи. Было крайне важно не проявлять благосклонности в
Палате, даже среди тех вельмож, чье имущество напрямую
снабжало дворцовую семью. — «Какова ваша задача на
Совете?» — «Я хочу купить землю, примыкающую к
дворцовой ферме здесь, в
Изрееле. Меир, фермер, владевший ею, недавно умер, не
оставив прямых наследников, и по праву земля вернется к
королю к следующему полнолунию через два дня. Но мне
нужно разрешение купить эту землю, чтобы расширить свой
виноградник, за десять тысяч».
«Десять тысяч!» — пробормотал один знатный человек.

201

«Вы, по сути, уже владеете равниной Изреель», — возразил
другой.
«Мои лорды», — сказал Товия, но знать не обратила на это
внимания.
«Вы думаете, что производите единственно качественный
продукт только потому, что поставляете любимый сорт вина
короля?»
«Вино в Израиле», — проворчал Йона.
«У вас такое же право, как и у любого другого, купить эту
землю», — сказал Набот первому протестующему. «Но никто
другой не предлагает». «Потому
что мы не можем себе этого позволить».
«Потому что мы не такие жадные, как вы», — сказал кто-то
другой.
«Успокойтесь!» — Иезавель с грохотом опустила молоток. —
«Вы ссоритесь, как мои дети из-за последнего абрикоса».
«С уважением, Ваше Высочество, это гораздо важнее
абрикоса», — сказал Йона, толкая его.
Через знатных людей, чтобы снова приблизиться к трону.
«Если вы согласитесь, Навот будет владеть в королевстве
большей землей, чем кто-либо, кроме короля. Это

202

несправедливо и не в интересах нашего народа». «Я обеспечив
аю работой
больше рабочих, чем большинство из вас вместе взятых, —
сказал Навот, — и я хорошо их обучаю, чтобы они могли
выращивать собственные виноградные лозы. Но по крайней
мере один человек за этим столом использует людей для
строительства, но не позволяет им жить ни во что более
постоянное, чем шатер из шкур!» Знатный человек по имени
Ахидан ударил кулаком по столу и бросил на Иезавель взгляд
чистой души.
Гнев. «Неужели вы позволяете таким оскорблениям проходить
через Совет?» Иезавель встала. «Я объявляю перерыв. Вы
ссоритесь между собой, как собаки, и не оставляете мне
выбора. Я рассмотрю просьбу Навофа и все другие петиции,
которые еще находятся на рассмотрении сегодня, и отвечу на
следующем Соборе через десять дней». «Но это будет слишком
поздно!» — воскликнул Навот.
«А как же мои петиции?» — спросил Ачидан.
«К тому времени я приму решение по всем прошениям, —
сказала Иезавель. — И вам всем было бы полезно прийти в
более спокойном настроении».
Товия вскочил со своего стула и с помощью Реуэля, еще одного
из советников, отодвинул трон, а Иезавель вышла в прихожую.
Позади нее в зале раздался громкий крик вельможи.
Вскоре появились Товия и Реуэль, сжимая в руках свитки.

203

«Думаю, отложить решение было правильным, Ваше
Высочество», — сказал Тобиа, поправляя широкую кепку,
которую он всегда носил.
«Проблема в том, что с ними все в порядке», — сказала
Джезебель, направляясь в свой личный кабинет.
«Навоту действительно принадлежит больше земли, чем всем,
кроме самого короля. Кто-то же должен ею владеть! Он
щедрый работодатель, но его богатство пугает остальных».
«Возможно, он поймет, если вы ему откажете», — сказал
Реуэль, его юный сын.
Неугасаемое рвением, не омраченным скучной процедурой
Собора.
«Я посоветуюсь с царем, — сказала Иезавель. — Я могу
сидеть на его месте, но это все равно его царство».
«Он хорошо поправился?» — спросил Реуэль, а затем
покраснел, когда Товия бросил на него укоризненный взгляд.
Иезавель улыбнулась, показывая, что не обиделась. На самом
деле болезнь Ахава то появлялась, то исчезала, словно
проплывающие тучи над прошлым годом, хотя нынешний
приступ длился несколько дней. «Лучше уж ему не приходится
проводить эти долгие собрания, — сказала она. — Они меня и
так изматывают».
Реуэль рванулся вперёд и отдернул занавеску в кабинете
Иезавели. Там ярко горел огонь.

204

В камине и на полках были аккуратно сложены свитки и
грифельные доски. У Реуэля и Товии был свой стол, а третий
стол под окном занимал Вооз, самый старший и самый
высокопоставленный из советников. Он постоянно жил в
Изрееле и не ездил в Самарию летом, и Иезавель тайно очень
любила его, потому что он оставался совершенно
невозмутимым перед лицом драмы и не поддавался наивности
Реуэля или снисходительности Товии. Ахав назначил новых
людей после доноса Овадии, и эти трое стали самыми
доверенными из кадров, которые теперь служили Иезавели.
Они хорошо дополняли друг друга: мудрый старый пёс,
острый ум и усердный ученик.
— Они уже приехали? — спросила Иезавель, стараясь скрыть
волнение в голосе.
«Делегацию из Тира заметили с наблюдательного пункта,
Ваше Высочество», — сказал Боаз.
ответили: «Они должны прибыть очень скоро».
Сердце Иезавели наполнилось радостью при мысли о встрече с
отцом и Балазаром. Двенадцать долгих лет прошло с тех пор,
как она приехала в Израиль, чтобы выйти замуж за Ахава, и,
как и подобает браку по расчету, она никогда не возвращалась
в Тир, ведь от дочери, однажды отданной замуж, не ожидают
возвращения. Но даже ее отец, подумала она с легкой
гордостью, не мог представить, как его дочь станет
фактическим правителем их соседа. Ахав, ослабленный
болезнью и неспособный выполнить ни одного дня, не ложась

205

спать, взял на себя управление царством, и народ в основном
смирился с твердой, но справедливой рукой своей царицы.
«Давайте без промедления займемся оставшимися делами на
сегодня», — сказала она, устраиваясь за своим столом. «Какие
новости из Иудеи?» — спросила она Вооза.
«Сегодня прибыл гонец от царя Иосафата, подтверждающий
прибытие…»
«Израильские войска должны были помочь ему в пограничном
споре с эдомитами».
«Тогда он был благодарен», — сказала Иезавель, закатив глаза.
«В этом я уверен, Ваше Высочество», — сказал Боаз,
почтительно склонив голову.
«И я полагаю, через неделю ему понадобится еще один отряд.
Пришлет ли он новости о том, как он себя чувствует?»
«Он намерен удерживать приграничные территории? Я бы
предпочла, чтобы он на самом деле не вступал в войну». «К
сожалению, нет». «Хорошо. Нам придется подождать их
делегацию и посмотреть, что они скажут. Их все еще ждут
сегодня?»
«Скорее всего, завтра или
послезавтра». «Как всегда, все расплывчато». Она

206

посмотрела на Реуэля. «А что насчет БенХадада?» «Я хотела
сказать тебе перед Советом, — перебила Тобия, — но не было
времени. Наш
Представитель при дворе сообщает нам, что дамасский царь
крайне болен. «Это меня беспокоит, — сказала Иезавель Воозу.
— Мы мало знаем о его сыне, и неизвестно, будет ли новый
порядок соблюдать старые соглашения». «Но они в
значительной степени
зависят от продовольствия из Израиля и металлических руд,
поставляемых через финикийские царства».
«Им не выгодно провоцировать войну», — сказала
Иезавель. «И мы не стали бы вступать в это в одиночку».
«По крайней мере, мы на это надеемся», — весело сказал
Реуэль.
Товия нахмурился, заметив его неуважение. «Дипломатия —
это гораздо больше, чем просто…» — Труба Вестника
прервала слова советника, и Иезавель отодвинула диван.
Отец! — Господа, — сказала она. — Я иду навстречу
тирийской делегации. — Ваше Высочество, — они все вместе
поклонились.
Иезавель бросилась по коридорам к главным воротам,
фанфары отражались от каменных стен вокруг нее. Она
слышала, как лошади въезжают во двор, и резко остановилась
в главном зале, остановившись, чтобы проверить, не

207

распустились ли волосы из головного убора, и поправив
платье.
«Ваше Высочество», — сказал стражник у двери. «Открыть
ли…» — «Да, да», — ответила Иезавель. «Впустите их!»
Огромная дубовая дверь
распахнулась, и Иезавель попыталась принять величественную
осанку, чтобы войти во двор. Подъехали две кареты, за
которыми следовали более десятка повозок, а мужчина
спешивался с лошади, повернувшись к ней спиной.
«Отец?»
— «Рада тебя видеть», — сказал Балазар, повернувшись на
голос Иезавели. Он сильно поправился с тех пор, как она
видела его в последний раз: острый подбородок смягчился
складкой кожи, губы стали полнее, а щеки — румяными и
круглыми. Волосы тоже поредели, и лоб стал немного шире
открыт солнцу.
Он оглядел ее так же, как и она его, затем улыбнулся и шагнул
через двор. Он схватил сестру и крепко обнял ее. «Ты
выглядишь прекрасно», — сказал он. «Настоящая королева».
— «Рада тебя видеть», — улыбнулась она. — «Отец в карете?»
Плечи Балазара поникли. «Мне очень жаль, Иезавель. Он был
слишком болен, чтобы ехать». — «Ему плохо?» — «Кому
плохо?»
Иезавель

208

обернулась и увидела Даниила и Бесет, входящих во двор. —
«Комунибудь из свиты нужна помощь?» — спросил лекарь.
«У нас всё хорошо». Балазар взял Даниэля за руку, приветствуя
его как старого друга. «И даже «Безет попрежнему выглядит
прекрасно, несмотря на чужую атмосферу!» — пробормотал
он, наклоняясь к служанке.
«В то время как мой брат растолстел и разбогател, объевшись
тирскими деликатесами», — сказала Иезавель.
Она вся покраснела.
«Заботится ли Менес о здоровье царя?» — спросил Даниил
своего старого учителя.
Иезавель посерьезнела, не в силах скрыть разочарования из-за
отсутствия отца. «Он очень болен?» — «Столько вопросов!» —
воскликнул Балазар, размахивая руками. — «Не хотите ли
увидеть, кого я привёз с собой?» Он подошёл к двери первого
экипажа и распахнул её,
и оттуда вышла Эстер, её живот слегка вздулся под красивым
шерстяным дорожным платьем тирского пурпура. Её волосы
были уложены.
ее волосы были уложены в элегантные завитки и локоны, и
неловкость ранней женственности исчезла вместе с
уверенностью, которую ей принесли материнство и уверенный
в себе муж.

209

«О!» — воскликнула Иезавель и побежала через двор
навстречу ей, поцеловав её в обе щеки и обняв старую подругу.
«Самая прекрасная сестра, какая только может быть у
женщины. Твой отец будет так рад тебя видеть! Какой
чудесный сюрприз для него!»
«У меня есть ещё четыре таких сюрприза», — сказал Балазар.
«Наш младший сын», — он указал на младенца, которого
Иезавель теперь могла видеть на руках у няни в карете. «И
наши трое старших детей», — он помахал рукой карете позади,
и из неё выглянули три лица: девочки-близняшки и мальчик,
всем им меньше пяти лет. «У каждого из них по два имени,
поэтому я объясню их вам после обеда. А пока все они
отзываются на имя «Дети!»
«Да, отец!» — воскликнули дети.
«Видите?» — с гордостью сказал Балазар.
«Мама?»
Иезавель обернулась и увидела своих детей, сбившихся в кучу
в дверном проеме. Ахазия посмотрела Для своих одиннадцати
лет он выглядел совсем взрослым, скрестив руки на груди,
расставив ноги в боевой стойке, а деревянный меч был засунут
за пояс. Аталия застенчиво стояла позади него, ее темные
волосы ниспадали на плечи, она все еще оставалась маленькой
девочкой, несмотря на свои десять лет. Юный Иорам меньше
всего интересовался посетителями, толкая по земле
деревянного коня и издавая ржание.

210

«Вот твои кузены, — сказала Иезавель, — и твой дядя Балазар.
И ты помнишь Эстер?»
Ахазия. — Она посмотрела на свою дорогую подругу. — Наша
семья стала сложной, не так ли? Первая дочь моего мужа
теперь моя сестра! — Она вздохнула. — Но я бы очень хотела,
чтобы отец тоже был здесь. — Он сожалеет, что не приехал, —
сказал Балазар. — Иудейская делегация прибыла? — Пока нет,
— ответила Иезавель.
— По делам будет время позже. — Мне нужно поговорить с
Ахавом наедине, — сказал Балазар.
«Теперь я занимаюсь делами царства, — сказала Иезавель. —
Уверена, мое последнее послание Отцу ясно это дало понять».
— «Но мне
нужно поговорить с твоим мужем». — «Тогда
тебе придется подождать, — сказала она, изо всех сил стараясь
не скрыть улыбку. — Он принимает посетителей».
«Ранним вечером, перед ужином. И я уверен, что Эстер и дети
будут желанными гостями, чем перспектива дипломатических
требований». «Я не совсем неблагодарный гость», — сказал
Балазар, понимая, что ему нужно разрядить обстановку. «Я
привёз вам рулоны шёлка, кувшины лучшего оливкового масла
и кувшин лучшего тирского мёда специально для вас. Я
пришёл не только по делам». «Судя по вашим размерам», —
сказала Иезавель, вновь улыбнувшись, — «вы пришли только
поесть».

211

Глава двадцать седьмая
Но в тот же день после обеда Балазар настоял на личной
аудиенции с Воозом, Товией и Реуэлем, и Иезавель была
вынуждена выполнять обязанности гостеприимной особы.
Однако провести Эсфирь по садам Изрееля, познакомив её со
всеми
экзотическими
животными,
пойманными
и
подаренными царю: львом с Синая, крокодилом из южных вод
реки Иордан и египетскими обезьянами, не составило труда. В
компании Раисы тоже было над чем посмеяться. Царица-мать
теперь передвигалась с помощью трости с золотым тиснением,
но была гораздо бодрее своего сына и черпала энергию от
своих юных спутниц.
«Если бы только твоя мать оказалась такой же плодовитой, как
ты», — сказала Раиса, рассматривая эти красочные цветы.
«Рыбы в водных садах, „Здесь ей могло бы быть не так
несчастно. Я сожалею о её страданиях“».
«Она скучала по Иуде», — сказала Эсфирь с удивительной
откровенностью. «Но в этом никто не виноват».
Через
сады побежал Ахазия, таща за собой троих старших детей
Эсфири.
Они смеялись, проходя мимо. «Как же замечательно слышать,
как дворец полон детского смеха», — сказала Иезавель.

212

«Для этого и были построены эти дворцы, — сказала Раиса. —
Но пока у вас с Эстер не появились собственные дети, они
были тюрьмами». Она потянулась к щеке Эстер и погладила её.
«Надеюсь, тебе здесь тоже не было плохо». Эстер взяла руку
Раисы и
поцеловала тыльную сторону ладони. «То, чему я здесь
научилась, придало мне смелости стать принцессой Тира.
Надеюсь, я вас обеих оправдала». «О, чепуха, — сказала
Иезавель. — Балазару повезло иметь тебя в качестве жены, и я
позабочусь о том, чтобы он это знал. Ваш брак и эти
замечательные дети — одно из немногих хороших событий,
произошедших в те ужасные годы засухи. Если бы мой отец не
счёл нужным помочь нам зерном…» — «Или принять взамен
дар прекрасной девушки в качестве невестки», — добавила
Раиса.
Иезавель кивнула и улыбнулась, но не хотела заканчивать свою
мысль вслух, потому что была уверена, что они не хотели
упоминать Илию так же, как и она. В саду похолодало, и она
посмотрела на небо, усеянное облаками; солнце уже
наполовину село. «С закатом станет холодно. Нам следует
войти». Она взяла под руку остальных женщин, и они
отправились во дворец.
«Думаю, Балазар…»
«Он очень располнел, к твоему удовольствию», — сказала она
Эстер, когда они проходили через двор и поворачивали за угол.
«Я не хочу смотреть, как он снова сядет на этого коня… О!»
Иезавель остановилась.

213

Впереди, в дверном проеме, стояли Даниил и няня Эстер,
обнявшись и страстно целуясь.
Раиса тихо фыркнула от веселья, и они
прижавшись друг к другу по обе стороны арки.

расстались,

— Что ты здесь делаешь? — спросила Иезавель. — Царю
нужно твое внимание, Даниил. И что?
«А как же ребенок, за которым вы присматриваете?» — резко
спросила она няню. «Вы совсем забросили свои обязанности?»
Даниэль быстро вошел во дворец, его лицо горело от
смущения. Няня сделала реверанс.
«Идите своей дорогой», — мягко сказала Эстер. Няня
послушалась и тоже поспешила прочь.
«Всё в порядке, — сказала Эстер Иезавели. — Малыш Хирам
всегда спит после обеда, и один «За ним будут присматривать
служанки». «Дело
не в этом», — сказала Иезавель, почемуто покраснев.
«Нет, — с усмешкой ответила Раиса, — дело совсем не в
этом». Повисло неловкое молчание, затем Эстер сказала: «Ты
разве не помнишь, каково это было?»
Быть молодым и влюбленным? Забываешь себя, и все кажется
удивительно странным.

214

«Это было очень давно», — сказала Иезавель несколько резче,
чем хотела. Действительно, воспоминания об Иегу поблекли и
отдалились, и она никогда не испытывала того опьяняющего
влечения к Ахаву, которое только что проявил Даниил. Она
отвлеклась, помогая Раисе подняться на ступеньку во дворец.
«Кроме того, я всегда считала Даниэля довольно симпатичным,
— застенчиво сказала Эстер, идя впереди них по коридору, —
и меня совсем не удивляет, что другие девушки тоже так
думают». «Я сама так не считаю», — ответила Иезавель.
Раиса дернула ее за руку и закатила глаза. «Если это правда, то
я — королева Египта!»
«Отойди от окна, — сказала Бесет. — Ты умрешь». Иезавель
смотрела вдаль, на закат, сквозь тени Изрееля, ее шелковая
купальная одежда развевалась на прохладном ветру. Едва
слышный смех детей Эстер, смешивающихся с ее
собственным, разносился по дворцу, а перед святилищем
Астарты стоял огромный пучок сухих стеблей лаванды,
привезенных из Тира, в пышном букете, наполняя комнату
приятным ароматом. В это время дня царило великое
спокойствие, после дворцовых и дворцовых дел, и до того, как
она надевала платье и украшения для торжественных обедов и
банкетов. Она привыкла к тяжести всего этого, но иногда
задавалась вопросом, для кого она сейчас одевается, ведь
большую часть времени она ела наедине с Ахавом, все чаще у
его постели.
На западе городской трубач издал три быстрых высоких ноты
и одну долгую низкую – вечерний зов, предупреждающий

215

жителей Изрееля и тех, кто шел по горной тропе, о том, что
ворота скоро закроются на ночь.
«Я не смогу вас одеть, если вы не скажете, что хотите надеть»,
— сказал Бесет.
«Мне всё равно, это всего лишь семья, всё что угодно…» Она
замолчала, её внимание привлёк второй трубный зов —
приветствие вестника. Она нахмурилась, прислушиваясь к
повторению. «Возможно, это и есть иудеи», — сказала она
Бесету. «Не могли бы вы отправить Реуэля встретить их? Я уже
и не думала, что они прибудут сегодня».
«Только если ты пообещаешь выбрать что-нибудь надеть до
моего возвращения», — сказала Бесет, выходя из комнаты.
Иезавель отодвинула ставни и стала ждать. Вскоре из ворот по
улице под окном выбежала лошадь, всадник был грязный
после поездки. Она высунулась наружу. Одинокая фигура
посмотрела на высокие стены дворца, и у Иезавели
перехватило дыхание.
«Иегу», — пробормотала она.
Он улыбнулся, его глаза сияли на фоне грязного лица, когда он
заметил, как ее волосы рассыпаются по ее телу.
плечи, туго облегающий купальный халат на груди.
Сердце Иезавели замерло, но голос её охрип, и она не могла
говорить. Как же так получилось, что при виде его она всё ещё
дрожала после всего этого времени?

216

«Иегу Иудейский, — раздался голос Реуэля с другого конца
улицы, — позвольте мне приветствовать вас в Изрееле».
Молодой человек побежал по улице, его юбка развевалась на
коленях, он полукланялся на ходу. Иегу развернул коня и,
делая это, взглянул в окно. Но Иезавель отступила назад,
прежде чем ее советник успел ее увидеть, и села на диван,
подкосившись.
«Опять делегация из Иудеи в одиночку», — подумала
Иезавель. «Возможно, царь и его брат».
были заняты пограничным спором. Или, может быть, они
теперь так мало думают об Израиле, что второй сын — это всё,
чего мы заслуживаем. Это было бы унизительно для Иегу. Или,
может быть…
Она взяла свое старое бронзовое зеркало и провела пальцами
по гравировке. Европа все еще была неподвижна.
Танцуя на волнах, одной рукой держась за рога быка, который
так сильно любил ее, что похитил, лишь бы не жить без нее.
Или, возможно, он сам решил сюда приехать.
Она положила зеркало на диван и подошла к сундуку, в
котором хранилась ее одежда, выбрав самое изысканное платье
и самый богато украшенный головной убор. По крайней мере,
Бесет будет довольна, что приняла решение.
Иезавель опоздала на пир и застала Даниила в прихожей,
смешивающего порошки в чаше для питья. Обычно она бы
заглянула ему через плечо, чтобы посмотреть, что он делает, но

217

вместо своей обычной приветливой улыбки он отвел взгляд,
как только увидел, что это она.
— Прошу прощения за то, что прерываю вас, — холодно
сказала она. — Король снова плохо себя чувствует?
Даниэль не поднял глаз, но она видела, как его щеки пылают в
свете лампы. «У него болит голова». «Кажется, у него теперь
каждый
день болит голова», — сказала Иезавель, сердясь на Даниэля за
его формальность и на себя за то, что не слушается.
«Да». «Это
постоянная черта его болезни?» «Возможно». «Ваше
Высочество»,
— сказал Зевулон, главный управляющий дворца, входя с
банкета.
зал. «Ваши гости из Тира уже сидят, и вскоре ожидается
прибытие князя Иудеи». «Позаботьтесь о царе с особой
тщательностью сегодня вечером», — сказала Иезавель. «Я
знаю, что он хочет быть со своей дочерью, но эти
торжественные мероприятия затягиваются, и я не хочу, чтобы
он слишком устал». Зевулон поклонился и удалился в зал, а
Даниил повернулся, чтобы последовать за ним, держа в руке
чашу с лекарством.

218

«Даниил», — сказала Иезавель, и в ее голосе звучало больше
отчаяния, чем ей хотелось бы. Он остановился, его Она все
еще стояла к ней спиной. «О том, что было раньше…» —
начала она, пытаясь извиниться в надежде, что это прояснит
ситуацию.
Даниэль, не оборачиваясь, сказал: «Её зовут Гемен. Она не
только няня Эстер, но и…»
«Мы с подругой моей сестры были знакомы давным-давно в
Тире». Он замялся. «Когда-то мы нравились друг другу…» —
«Ты можешь
дружить с кем хочешь», — сказала она, проходя мимо него. —
«Я бы просто предпочла не натыкаться на вашу дружбу в
дворцовых садах». Она вошла в пиршественный зал и
направилась к своему дивану в дальнем конце. Балазар и Эстер
уже сидели с одной стороны, Эстер — рядом с отцом, ее
внимание было приковано к нему. Ахав был одет в белую
тунику под старой расшитой серебряными нитями одеждой, но
он так похудел, что она свободно сидела на его плечах. Его
волосы стали такими тонкими и белыми, борода — редкой, а
глаза казались мутными даже в сверкающем свете лампы.
Иезавель, идя по комнате, почти смутилась от того, как сверкал
и стонал стол от еды и золотой посуды, в то время как ее муж
был таким слабым и рассеянным.
«Если бы Иегу не было здесь, мы могли бы сделать это в его
комнате в неформальной обстановке», — виновато подумала
она, наблюдая, как Даниил опустился на колени рядом с царем
с чашей лекарств.

219

Она устроилась на диване как раз в тот момент, когда Иегу
отодвинул занавески. Он принял душ и надел чистую одежду,
но его кожа потемнела сильнее, чем когда -либо, от
многолетней езды под палящим солнцем пустыни.
В то время как все остальные вокруг нее словно поблекли –
Ахав, Балазар, Раиса, даже Бесет – Иегу казался неизменным,
подобно звездам на ночном небе. Он стоял в дверях,
наслаждаясь ее видом, пока она не почувствовала
непреодолимое желание указать на стол, чтобы отвлечься от
его пристального взгляда.
Зевулон попытался отодвинуть пустой диван
Балазара, но Иегу просто сел на него верхом.

напротив

Он сел, уперевшись локтями в стол.
«Добро пожаловать в Израиль», — усмехнулся Балазар.
Иезавель вздрогнула от неловкой неформальности брата.
Гость должен был приветствовать Ахав. «Надеюсь, вы
голодны», — продолжил Балазар, залпом осушивая свою
тарелку и потянувшись за кувшином рядом с тарелкой. — «Я
начал пить вино».
«Тебе стоит попробовать».
Зевулон поставил кувшин рядом с тарелкой Иегу, а затем
налил воды в чашу для Иезавели.
«Добро пожаловать в Изреель», — сказал Ахав с другого конца
стола, кашляя, когда Даниил забирал лекарство.

220

Иегу резко дернулся влево, видимо, застигнутый врасплох
присутствием царя. Он полу…
Встал, постучав по тарелкам на своем месте, и выпрямился,
поклонившись. «Ваше Высочество», — пробормотал он.
— Вот, отец, — сказала Эстер, предлагая отцу тарелку еды. —
Попробуй это съесть. Ты слишком худой на мой вкус. — Ты же
помнишь мою жену, я
уверен, — сказал Балазар Иегу. — Твою кузину, кажется? —
Тир благословлен, — сказал Иегу.
— У тебя ещё остался тот прекрасный чёрный жеребец? —
спросил Балазар, схватив кусок мяса и выложив его на тарелку.
— Чудесное животное. — Я приехал на нём сюда, — сказал
Иегу. — Мой отец хотел отвезти его к границе с Эдомом, но я
украл его, прежде чем он успел это сделать.
«Похоже на то, что могла бы сделать Иезавель», — сказал
Балазар, набивая рот жирной плотью.
«Жеребец?» — спросил он, жуя. «Конь, очевидно, а не
Иезавель». «Балазар», — Иезавель нахмурилась, услышав
непристойность брата.
Она почувствовала на себе взгляд Иегу, но когда повернулась,
чтобы встретиться с его взглядом, он отвел взгляд и разорвал
лепешку. «Линия лошади обеспечена», — сказал он. «Я
выращиваю четырех жеребят и кобылу в наших конюшнях».

221

«Тогда
ваше удовольствие от верховой езды гарантировано на долгие
годы», — сказала Иезавель, опасаясь быть обманутой.
Она была исключена из разговора. Она повернулась к
Балазару. «Я и не знала, что Тир поддерживал такие хорошие
отношения с Иудеей со смерти царя Асы». «Старый Иосафат
не так уж плох, если узнать его поближе», — подмигнул
Балазар, допивая вино.
снова чаша. Особенно когда он посылает такого мудрого
посланника, как его сын Иегу, чтобы тот выслушал.
Но, похоже, он никак не может поладить с эдомитами, не так
ли?
Иезавель посмотрела на Иегу, ожидая ответа, но снова лишь
мельком встретилась с его взглядом, прежде чем он отвел
глаза. «Я думаю, — сказала она, надеясь, что он посмотрит на
нее как следует, — что эдомиты обеспокоены недавними
вторжениями разбойников из племенной области на юге».
«Мелкие сошки», — пробормотал Иегу, протягивая руку через
стол, чтобы насадить на курицу нож, торчащий из-за пояса.
«Тогда почему твой отец так их боится?» — «Кто сказал, что
он их боится?» Иегу пальцами оторвал кусок мяса от грудки.
«Он, безусловно, чувствует угрозу с их стороны, если просит у
нас войска». «Эдомитяне блокируют торговлю через Красное
море в Эйлат и Иудею, и вожди племен Арабу помогают им в
этом. Кстати, — сказал Иегу, глядя на Балазара, — вашему

222

отцу будет интересно узнать, что его оценка цены зерна из
южных земель была абсолютно верна». «Мой отец — очень
опытный торговец», — сказала Иезавель. Иегу просто взял
свою чашу с вином и уткнулся в нее
лицом.
«А что же с царством АрамДамаск?» — слабо спросил Ахав с
другого конца стола.
Иегу опустил чашу и слегка кивнул королю. «БенХадад умер.
Посланник».
«Он перехватил меня сегодня, когда я ехал вдоль реки».
«Он был не стар», — с некоторой грустью заметил Ахав.
«Как он умер? Задохнулся от груди арамейской девушки?» —
рассмеялся Балазар.
«Думаю, Эстер оказалась в более невыгодном положении в
вашей ситуации с браком», — заметила Иезавель.
Но Балазар махнул рукой. «Мои навыки дипломата…» —
«Дипломат!» — усмехнулась Иезавель.
«Очень хорошо, мои навыки ведения переговоров полностью
соответствуют навыкам, которыми обладали жители Тирии до
меня».
Знайте как сильные, так и слабые стороны своего противника,
знайте, что вызывает у него улыбку, а что заставляет его встать

223

на колени. БенХадада всегда было гораздо легче убедить, когда
он проводил ночь в окружении молодых женщин с
покладистым нравом. — По крайней мере, в вопросе
преемственности нет сомнений, — сказал Иегу.
«Его сын БенХадад займет трон?» — спросил Ахав, потирая
лоб.
«Похоже, что так и
есть». «А что насчет
него?» — «Он приобрел репутацию агрессивного человека, —
сказала Иезавель своему мужу. — Я понимаю, что он
воспринял достигнутое его отцом соглашение с тобой по
поводу Галаада как непростительную слабость. Сомневаюсь,
что нам так повезет, если ситуация повторится». — «Тогда
будем молиться, чтобы этого не
случилось». — «Молиться тебе может не помочь, — сказал
Иегу. — Возможно, у БенХадада на его стороне Яхве».
Иезавель вздрогнула и опустила финик, который ела, на
тарелку. Взгляд Ахава стал острым на его бледном лице, а
Эсфирь смотрела на Иезавель с чистым страхом в выражении
лица. «Это знакомая фраза, — сказала она.
«Илию видели недалеко от города Дамаска», — сказал Иегу.
«Это очень далеко от Синая», — сказала Иезавель Ахаву.
«Мы не могли ожидать, что он надолго останется на одном
месте», — сказал ее муж. «Ему нужно…»

224

союзникам ему нужно передвигаться…
«Потому что ни один здравомыслящий человек не даст приюта
такому агитатору, — заключила Иезавель. — У него не может
быть много последователей, потому что в большом количестве
они привлекут к себе внимание».
Кроме того, сын БенХадада будет опасаться делиться своей
новообретенной властью с пророком. Уверен, он будет держать
Илию под контролем.
«Рад видеть, что ты попрежнему говоришь то, что думаешь»,
— сказал Балазар, поднимая свою чашу за тост, который он
произносил в честь сестры. «У нее четкий взгляд на вещи», —
добавил он, обращаясь к Иегу.
«Думаю, ее взгляд может быть затуманен высокомерием
власти», — ответил иудей.
«Прошу прощения?» — спросила Иезавель.
«Игнорировать влияние Илии глупо». «Он смутьян».
«Он бьет рукой Яхве». Иезавель
смотрела ему прямо в глаза, словно бросая
вызов, чтобы он заговорил о вершине горы в Кармеле. Но
когда «Он ничего не сказал», — ответила она. — «Он
манипулирует основными страхами людей за свою жизнь и
смерть, ничего не делая для улучшения их положения ни в
одном из этих аспектов».

225

«Те, кто следует за Яхве, обнаружат, что о них заботятся
согласно Его воле». «Илия не был вождем, он не создавал
народы и не правил ими с состраданием».
«Он, по сути, просто мчится с гор на равнину, сочиняя
собственные мифы» — «Винная чаша разбита об пол».
«Отец!» — воскликнула Эстер.
Ахав сидел, сгорбившись в кресле, одна сторона его лица была
обвисшей, а рука безвольно свисала.
Иезавель подбежала к нему. «Зевулон! Позови Даниила и
принеси один из диванов из…»
«В зале совета, чтобы король мог лечь. Нам понадобятся люди,
чтобы отнести его наверх». Она присела рядом с ним, обхватив
рукой его искаженное лицо, отчаянно желая услышать
дыхание, выходящее из его серых губ.
Даниил вбежал и упал на колени по другую сторону от Ахава.
«Ты заметила еще какие-нибудь признаки?» Иезавель пожала
плечами, чувствуя
вину за то, что так сильно увлеклась спором с Иегу.
«Он всё время тёр лоб, — сказала Эсфирь. — Ему было трудно
брать еду в рот, поэтому я подумала, что он не голоден».
Даниил прижал пальцы к шее царя.
«Он очень слаб. Мы должны привести его в чувство».

226

«В постель. Быстрее!» — сказал он слугам, которые стояли в
дверном проеме с диваном.
Иезавель стояла в стороне, пока Даниил следил за тем, чтобы
царь благополучно покинул пиршественный зал, и обняла
Эсфирь за плечо. «Иди и будь с ним. Я скоро приду». Эсфирь
дрожащими руками коснулась своего распухшего живота. «Мы
собирались назвать этого ребенка Ахавом». «Моя дорогая, твой
отец еще жив», — сказал Балазар, обнимая своего сына.
Талия жены. Его взгляд был немного рассеянным от вина, но
он протрезвел.
Иезавель наблюдала, как Эстер подошла к дивану, держа в
своей безжизненной руке руку отца, а Балазар обнимал ее.
«Прошу прощения», — сказала она, возвращаясь в банкетный
зал. «Ахав болел некоторое время…»
Но Иегу
уже ушел, и зал был пуст.
Иезавель на мгновение опустила руки на стул Ахава, пытаясь
найти хоть какой-то след своей души.
В подушках чувствовалось тепло мужа. Но кресло было
холодным, как будто он никогда в нём и не сидел.
Глава двадцать девять

227

Боаз распахнул двери зала Совета.
«Владыки мои, королева-консорт. Вставайте!» Реуэль и Товия,
нарядно одетые в свои мантии и головные уборы, вошли
впереди неё, неся свои эбеновые шкатулки со свитками, и
Иезавель последовала за ними через Зал Совета к трону Ахава.
Зал был полон знатных людей, даже больше, чем на заседании
суда накануне. Иезавель почувствовала, как волосы встали
дыбом на затылке под высоким воротником платья королевыконсорта, которое Раиса подарила ей при рождении Ахазии.
Платье было тяжёлым, с широкими жёсткими рукавами, из-за
которых на троне нельзя было сидеть иначе, чем прямо. Но это
должен был быть внеочередной Совет знати для обсуждения
любых вопросов, которые Иегу принёс из Иудеи, и её брат из
Тира, и она даже не подумала о том, чтобы одеться поудобнее.
Откровенные предупреждения Иегу об Илии прошлой ночью
не давали ей уснуть, не от страха, а от гнева из-за того, как
легко он все еще встал на сторону так называемого пророка.
Сегодня утром она проснулась с решимостью показать своему
бывшему возлюбленному, что она правит Израилем не только с
уверенностью в себе, но и с уверенностью Ахава.
Ее муж сам почувствовал эту решимость, когда она навестила
его в его покоях незадолго до встречи.
«Не дай Иегу разгневать тебя, Иезавель», — пробормотал он,
его лицо все еще было вялым и изуродованным.

228

«Он сам знает, что думает, но престол Иудеи занимает
Иосафат». «Не беспокойся», — сказала Иезавель, целуя его в
лоб. «Просто наслаждайся Эстер и…»
«Пока здесь ваши внуки, сосредоточьтесь на выздоровлении. Я
позабочусь о делах в Совете». Но когда Иезавель подошла к
передней
части зала, она обнаружила, что Иегу все еще сидит на своем
ложе, игнорируя почтительное заявление Вооза, и заметила,
что Валазар безудержно ухмыляется — ее брат, казалось, с
некоторым ликованием предвкушал встречу. Он пышно
поклонился, размахивая руками, но как только Иезавель села
на трон, Иегу вскочил со своего места и отошел от стола.
«Неужели ты отказываешься от аудиенции у израильских
вельмож?» — спросила Иезавель. Иегу остановился, но…
Он не обернулся. «До них было далеко ехать, если их помощь
больше не нужна». «Я пришел поговорить с Ахавом, — сказал
Иегу, — а не с его женой». «Я говорю от имени царя Израиля и
делаю это уже давно». «И вы, конечно же, помните, какая она
умная», — добавил Балазар, устраиваясь на диване.
«Ещё до того, как кто-либо из знатных людей сел. Даже наш
отец так говорит, а вы знаете, он не дурак».
Иезавель бросила на него раздраженный взгляд – неужели он
ничего не может воспринимать всерьез? – а затем повернулась
обратно к Иегу.

229

«Пожалуйста, Иегу, прими аудиенцию знатных людей. Если
есть вопросы, которые, как тебе кажется, я не разрешил к
твоему удовлетворению, то, возможно, если Ахав завтра
почувствует себя лучше, он сможет тебя увидеть. Но ты
увидишь, что я справедливо управляю Советом для всех, кто
на него приходит, и присутствие стольких израильских
знатных людей является знаком их доверия ко мне».
«Хорошо сказано», — заявил Балазар.
Иезавель отвела второй яростный взгляд на своего брата, когда
Иегу молча занял свое место.
Снова за стол. После того как остальные знатные люди
расселись, Иезавель взглянула на Вооза, который почти
незаметно одобрительно кивнул ей, положив перед ней
молоток. Товия тихонько кашлянул, смачивая чернилами
тростниковое перо, а Реуэль ободряюще улыбнулся.
«Ваше Высочество, позвольте мне сказать несколько слов,
прежде чем мы начнем?» Иезавель обернулась и увидела
Навота, стоящего рядом с троном и склонившегося над ней.
Его лицо было раскрасневшимся и напряженным от
беспокойства.
«Завтра полнолуние, и земли Меира, земли, которые я хочу
купить для своего виноградника, попадают в королевское
имение».
«Я сказала, что вынесу решение через девять дней». «Но будет
уже слишком поздно, право выкупа…» — «Земля останется на
месте, — сказала Иезавель, — но сейчас не время и не место

230

это обсуждать. Это дипломатический совет, а не совет по
подаче петиций. Пожалуйста, окажите нашим гостям из Иудеи
и Тира должное уважение, не путая политическую и
финансовую выгоду».
«Но Ваше Высочество…» Навот неуклюже упал на колени,
схватившись за подлокотник трона и зацепив кольцо за рукав
мантии супруги. Оно порвало ткань, и жемчужины разлетелись
по каменному полу. Навот в ужасе ахнул и пошатнулся. «Ваше
Высочество, простите меня!» «Вы порвали мантию», — сказал
благородный Ахидан, сидевший по другую сторону от Иегу.
«Разве не было достаточно того, что вы бездумно пытались
получить привилегии, на которые не имеете права, через
Совет?» — «Это можно исправить», — сказала Джезебель.
«Не следует недооценивать значение этого», — тихо сказал
Тобиа, стоявший рядом с ней. «Это…»
Мантия служит знаком власти и подчеркивает ваш статус в
королевстве, особенно в глазах наших гостей.
«Думаю, нашим гостям достаточно ясно, каков мой статус», —
раздраженно сказала Иезавель, задетая снисходительным
тоном Тобиа.
«Я оплачу реставрацию платья», — сказал Набот. Его лицо
побледнело.
«Пожалуйста, вернитесь на свои места», — сказала Иезавель.

231

«Деньги тебе сейчас не помогут», — сказал Ачидан, вызвав
ропот среди сверстников. «У тебя есть проявили неуважение к
трону.
Набот резко дернулся вперед и вцепился ей в руку, вызвав
вздох в комнате. «Пожалуйста, Ваш…»
«Ваше Высочество…» — начал он, но двое стражников
набросились на него и утащили прочь. «Отпустите меня! —
закричал он. — Я не убийца!»
Когда двери закрылись после криков Навота, остальные
вельможи начали хором злобные насмешки.
Иезавель схватила молоток и с силой ударила им по столу. В
зале воцарилась тишина. «Это явно была случайность. А
теперь, пожалуйста, давайте перейдем к делу. Вооз, открой
заседание». «Иегу Иудейский, вы просите аудиенции у Совета
знати?» Иегу пренебрежительно махнул рукой. «Как
пожелаете. Мне не нужна такая церемония. Она только создает
ненужное напряжение». Он покачался вперед на своем ложе и
указал на Балазара. «Тирское царство и Иудейское царство
согласны с тем, что смерть Бен -Хадада из АрамДамаска
теперь ставит под угрозу наши три царства. БенХадад, сын,
известен как агрессор, но, несмотря на это, АрамДамаск —
слабое государство.
Наследование не будет популярно среди сторонников его отца,
и царство неизбежно станет нестабильным, пока новый царь
не установит свою власть и не завоюет армию». «Сейчас самое
подходящее время для удара», — сказал Балазар.

232

«Ты хочешь воевать ?» — спросила Иезавель. Она задумалась,
как долго он и Иегу поддерживали связь. До этого момента она
считала брата мелким занудой, изо всех сил пытающимся
загладить вину за годы неодобрения со стороны отца. Теперь
же она поняла, что он, возможно, действительно пытается
подорвать её авторитет. И ради чего — чтобы притвориться
генералом?
«Мы должны воспользоваться беспокойством командующих
армией Дамаска по поводу престолонаследия и застать их
врасплох», — сказал Иегу. «Этот участок равнины по другую
сторону реки Иордан имеет решающее значение для
безопасности Царской дороги, прохода речного транспорта и
плодородных земель, которые вы там обрабатываете. Иудея не
может позволить себе, чтобы этот регион попал в руки
БенХадада». «И есть еще вопрос о соседнем Аммоновском
царстве», — сказал Балазар.
«Они фактически вассальное государство АрамДамаска, их
царь — марионетка, которая делала в точности то, что ей велел
отец БенХадад, и если бы я был сыном БенХадада, я бы
двинулся прямо в Аммон и объявил всю территорию своей
собственностью еще до того, как получил бы корону». «АрамДамаску нельзя позволять расширяться на юг, — согласился
Иегу. — Если они тогда заключат союз с моавитянами, вся
Галаадская равнина будет окружена нашими врагами, и прежде
чем мы это поймем, вы потеряете землю, и половина реки
окажется под их контролем».

233

«Мне не нужна лекция о стратегической важности Аммона, —
сказала Иезавель. — Но у Израиля есть…»
На протяжении многих лет они намеренно поддерживали
мирные и взаимовыгодные отношения с аммонитянами. Они
пересекают равнину, чтобы воспользоваться рекой, а фермеры
вдоль границы торгуют товарами с ними.
«Друг другу, товары, которые попадают в Изреель, Самарию и
даже в Иерусалим». Она откинулась на троне, стараясь не
обращать внимания на то, как разорванный рукав платья
развевался у ее запястья. «Если позволите, наши два
царственных гостя, похоже, настроены на войну». Иегу и
Балазар обменялись взглядами через стол. «Если мы упустим
эту возможность, — сказал он.
Иегу: «Мы всегда будем об этом сожалеть».
«Я хотела бы отметить, что вы говорите о «мы», — сказала
Иезавель. — И в этом наша сила. Но война обходится дорого.
Я
не только не желаю отвлекать деньги от улучшения наших
водных систем на войну, в победе в которой мы не уверены, но
и, если мы выиграем войну, нам потребуется много денег,
чтобы навсегда обеспечить безопасность АрамДамаска». Иегу
наклонился вперед. «Когда три народа будут сражаться
вместе…» — «И более того, — сказала Иезавель, — благодаря
согласованным и коллективным усилиям в области
переговоров и дипломатии, а не боевых действий, плюс
размышлениям о том, как организовать доступ Дамаска к
Великому морю через границу между Израилем и Финикией,

234

мы сможем показать Бен-Хададу, что вторжение в Израиль и
угроза Финикии и Иудее не в его интересах. Он никак не
сможет контролировать количество земли, необходимое для
этого, независимо от того, насколько агрессивно он настроен
по отношению к нам».
Наконец, если он увидит, что все три царства действуют
сообща в дипломатии, он поймет, что и в войне мы будем
действовать сообща. Даже если бы он заставил аммонитскую
армию помочь ему, он никогда не смог бы надеяться на победу.
«В её словах есть доля правды», — сказал Балазар.
Иезавель наклонилась вперед. «Я приглашаю Совет к ответу».
«Несмотря на мою коммерческую заинтересованность в войне,
— сказал знатный человек по имени Идо, чья кожевенная
мастерская поставляла кожу армии, — трудно не согласиться с
доводами королевы-консорта. После долгой засухи это
королевство
теперь
хорошо
себя
обеспечивает
продовольствием, торгует со своими соседями и…»
«И эта жизнь находится под угрозой и ослаблена вашей
самоуспокоенностью», — сказал Иегу, и его лицо потемнело.
«Если бы вы дали мне закончить, вы бы услышали, как я
говорю, что, хотя мы и готовы к войне, на этот раз мы от этого
ничего не выиграем. Битва за Гилеад в прошлый раз
обеспечила процветание равнин, которое буквально спасло
жизнь нашим людям во время засухи».

235

«Засуха, — заметил Ахидан, — во время которой иудеи
игнорировали все наши просьбы о помощи». «Но на этот раз,
похоже, вы предлагаете объявить войну Бен-Хададу, чтобы не
завладеть его землями».
«Земли, — сказал Идо, — но только чтобы его напугать».
«Получение АрамДамаска даст нашим объединенным странам
огромное стратегическое преимущество в регионе», — сказал
Джеху.
«Иудейский принц прав», — сказал Балазар, заставив Иезавель
с досадой посмотреть на него. «Захватить оба берега реки на
таком расстоянии, а затем продвинуться на юг через Аммон…»
— «Я полагаю, что финикийское господство
на море ввело вас в заблуждение, заставив поверить, что ваша
маленькая нация может контролировать и землю», — сказала
Иезавель.
«Вы тоже когда-то были финикийцем», — сказал Балазар.
«Я не отрицаю своего прошлого, но считаю, что мы должны
реалистично смотреть на наше будущее. Мы не можем
«Возможно, вы сейчас окончательно захватите под свой
контроль столько земли между нами».
«Тогда вы проявляете трусость», — сказал Иегу.
«Неужели Совет знати хочет так это видеть? Мы что, трусы?»
— сказала Иезавель, уязвлённая так же, как он, несомненно,
хотел бы её обидеть.

236

«Я говорю „Да“ королеве», — предложила Идо.
«Да здравствует королева!» — хором воскликнули остальные
дворяне.
«Похоже, либо мы все трусы, — сказала Иезавель, — либо мы
все мудрее Иуды». Иегу поднялся из-за стола. «Стратегия,
основанная на умиротворении, долго вас не защитит. Я
передам ваше решение Иудее, но не жду их одобрения. Меня
утешает то, что Израиль узнает о нападении БенХадада
Второго задолго до Финикии или Иудеи». Он протиснулся
мимо знатных людей и отдернул занавески, и через мгновение
она услышала, как он крикнул, чтобы вывели его коня из
конюшни.
«Все закончилось хорошо», — заявил Балазар, потирая руки.
Иезавель осторожно сняла платье супруги, прежде чем
подняться к Ахаву. Товия все еще волновалась из-за разрыва и
оскорбления, нанесенного Навотом царству, но Иезавель
согласилась с Воозом, что лучше не придавать этому большого
значения, пока не будет принято решение о земле.
Ахав сидел в своей постели, когда Иезавель выглянула из-за
занавески, окруженная его матерью, дочерью и всеми тремя
внучками. Он выглядел немного лучше, хотя глаза его были
впалыми, а щека все еще обвисшей.

237

«Надеюсь, вы не поднимали здесь вопросы, касающиеся
работы Совета», — сказала Раиса. «Ахабу нужно…»
отдыхать, хотя у него это плохо получается.
«Не обращайте внимания на мою мать, — сказал Ахав, — я
хочу знать всё. Я отказываюсь сидеть здесь, как беспомощная
плюшевая кукла, пока все остальные принимают решения».
«Пойдемте, — сказала Эстер, поднимаясь с кровати. —
Оставим дедушку в покое».
Аталия, ты сможешь нести Китру, если я возьму с собой
Нурит?
Аталия поцеловала Иезавель в щеку, а затем подхватила
маленькую девочку на руки.
и вывели ее из комнаты, за ними последовали Раиса и Эстер с
другим ребенком.
«Неужели Иегу доставил вам неприятности?» — спросил
Ахав, когда они остались наедине.
«Почему ты так думаешь?» — «Он
вспыльчивый, склонен к спорам и враждебности, тогда как
здравый смысл и терпение были бы предпочтительнее».
С его отцом, Иосафатом, гораздо проще иметь дело. Мы
вместе охотились, когда шли переговоры о моем браке с Леей.
Он мог пронзить антилопу копьем с закрытыми глазами.

238

Иезавель вспомнила о визите Иосафата в Тир вместе с Иегу и
Асой много лет назад, о его Подлость и постоянное плохое
настроение. По крайней мере, ярость Иегу была направлена в
определённую сторону.
«Однако мы находимся в разногласиях с Иудой, — сказала она.
— Их инстинкт подсказывает им бороться, а наш — нет».
«В сторону дипломатии. Мой брат ничем не помог, он
перебирался туда, куда светило солнце. Мой отец бы
содрогнулся, увидев это». «Жаль, что меня там не было», —
сказал Ахав. «Поддерживали ли тебя вельможи?» «Да», —
ответила Иезавель. «Они опасаются войны, которую Иудея
хочет вести с Дамаском, и все же «Они затаили обиду на
Иосафата за то, что тот проигнорировал нас во время засухи».
«Иудея — народ, движимый страхом, — признал Ахав, — будь
то страх перед Илией или Бен-Хададом. Они боятся худшего,
поэтому постоянно действуют в обороне». Из уголка его рта
потекла слюна, и он безуспешно попытался отмахнуться от нее
вялой рукой.
«Позволь мне», — сказала Иезавель, вытирая рот тряпкой.
«Ненавижу стареть, — рявкнул Ахав. — Почему мое тело меня
подводит?» «С твоим разумом все в порядке», — фыркнул
Ахав. «Жаль, что мы не можем сказать то же самое о Иегу. У
этого человека, должно быть, короткая память. Пренебречь
нами в час нужды, а потом просить о помощи». «Он в трудном
положении, — сказала Иезавель, вспоминая крышу дворца в
Тире тем солнечным утром много лет назад. — Он несет бремя
второго сына, которому многое предстоит доказать».

239

Я подозреваю, что Иосафат отдает ему предпочтение перед его
братом Иехорамом; дипломатические миссии всегда
отправляют к Иегу. «Брак многое бы
сделал для того, чтобы напомнить Иудее, что мы считаем их
союз важным. Два поколения этого дома укрепили связи с
Тиром, и уход Лии из Израиля не понравился Иосафату». «Но
кто же выйдет замуж? Ахазии всего одиннадцать лет», —
сказала Иезавель.
«Я думал об Аталии», — сказал Ахав.
«Что?» — воскликнула Иезавель. — «Она всего на десять-пять
лет моложе меня, когда я вышла за тебя замуж».
Она слишком молода.
«Но мы могли бы пообещать её Иехораму, старшему брату
Иегу, когда она будет готова. Перспектива брака даст им время
решить, как они будут укреплять свои отношения с нами. И это
даст вам время подготовить Аталию…» Раздался
душераздирающий крик, и они оба посмотрели в сторону
двери. Иезавель отпрянула.
Занавеска открылась, и я увидела, как Аталия убегает.
«Дорогая, подожди!» — крикнула Иезавель, бежавшая за ней,
— «подожди меня». Она быстро догнала девушку.

240

Хватило, но пришлось крепко обнять её, чтобы она не убежала.
«Ну же, Аталия, ничто не стоит такой печали». «Не буду!» —
завыла девушка. «Просто не
буду!» «Что ты не будешь делать, дорогая?» «Я не
оставлю тебя», — всхлипнула она,
— «Я не уеду в Иудею, чтобы выйти замуж за какого-нибудь
старика». «Но однажды ты, возможно, захочешь…» «Я
никогда не захочу тебя оставлять, никогда,
никогда не оставлю!» Аталия топнула ногой и зарыдала в
слезах.
«Но ты знаешь только дворцы, моя милая, а ведь есть целый
мир, прекрасный, чудесный мир, полный людей, которые
захотят подружиться с тобой и полюбить тебя. Подумай, как
тебе нравилось, что здесь была Эстер и малыши.
Однажды ты захочешь увидеть Тир и Иерусалим и родить
своих детей». Ответом Аталии стал жалкий рыдание. Иезавель
крепко обняла её и, дыша в волосы дочери, нежно покачивала
её.
«Тогда я никогда не заставлю тебя делать то, чего ты не
хочешь».
«Никогда?» — последовал приглушенный ответ.
«Не если ты этого не хочешь», — сказала Иезавель.

241

Но она знала, что это ложь, ибо Иегу напомнил ей о том, как
мучительно любовь переплетается с жертвенностью.
Иезавель в тот день очень заботилась об Аталии. Они обедали
вдвоем в комнате Иезавели, а затем она играла с волосами
дочери, расчесывая, завивая и заплетая их, пока девочка не
уснула на своей кровати. Возможно, Иезавель заразилась
собственной тревогой Аталии, потому что чувствовала
беспокойство и нетерпение и постоянно вспоминала заседание
Совета. Что заставило Навофа так неуместно молиться, когда
он должен был быть осмотрительнее? Балазар тоже раздражал
ее своей постоянной сменой сторон. Было трудно понять,
действительно ли Тир хотел войны с дамасцами, или же
Балазар просто пытался заслужить расположение сына другого
царя. Как бы то ни было, за ее спиной велись разговоры об
Израиле. Ее отец, должно быть, очень болен, раз Балазар
получил такую власть. Она подошла к окну, глядя на северозапад и Тир.
Финикийцы не были воинственным народом, по крайней мере,
уже не были. Они жили в относительном согласии с
окружающим миром, и все же Балазар, похоже, стремился
отказаться от этого принципа в пользу союзов с народами,
которые хотели торговать с Финикией, но не уважали ее
обычаи.
Она невольно вспомнила, как Иегу упоминал о влиянии Илии;
насколько далеко зайдет был Балазар, чтобы сохранить
расположение иудеев, когда станет царем?

242

Ее мысли обратились к отцу, и она задумалась, говорил ли
Балазар с Даниэлем о нем. Она на мгновение заколебалась,
понимая, что если она решит разыскать Даниэля, то должна
будет извиниться за свою довольно резкость в последние дни.
Она взяла свою накидку с дивана, поцеловала спящую дочь в
лоб и ушла. Если я потеряю верность брата, подумала она, то
не могу позволить себе потерять и друга.
Иезавель подошла к покоям Даниила в восточном крыле
дворца и довольно нервно постучала в его дверь, с опозданием
осознавая, что он, возможно, не один. Но ответа не
последовало, как и приглушенного хихиканья тех, кто
предпочел бы не быть потревоженным, и она отвернулась, не
зная, куда смотреть дальше.
Ахав спал, так что его там тоже не будет.
Она спустилась в сад, повторяя тот же путь, которым они с
Раисой и Эстер шли, когда Они обнаружили Даниила. Но,
конечно, его не было в дверях с Геменом — он наверняка
больше не совершит этой ошибки, с сожалением подумала она.
Даже птицы щебетали, перекликаясь друг с другом и
бесконечно перелетая с дерева на дерево.
Послышался ещё один звук, отдалённый лязг. Мечи, поняла
она. Точный свист заточенных бронзовых мечей был
безошибочно узнаваем. Он доносился из конюшни, и по мере
приближения свист рассекающего воздуха говорил о
решительной битве.
Завернув за угол во двор конюшни, она услышала ужасный
стон и лязг падающего на землю меча. Иегу лежал,

243

прислонившись к двери конюшни, хватаясь за грудь, его губы
были искажены от боли. Иезавель закричала и побежала через
двор. Она присела рядом с ним. «Во имя Эля, — пробормотала
она, — кто это с тобой сделал?»
«Попалась!» — радостно воскликнул голос. «Мама? Что ты
здесь делаешь?»
Иезавель оглянулась и увидела Ахазию, выглядывающего из-за
телеги, с бронзовым мечом в одной руке и щитом, прижатым к
телу.
Иезавель переводила взгляд с сына на Иегу и обратно. Иегу
потер грудь, затем отпустил руку. Крови не было. Он ловко
вскочил и, приветствуя воина, обхватил предплечье мальчика.
«Ты думала, что меня сможет победить мальчик?» — сказал
он, ухмыляясь ей. Он взял её за руку и помог ей подняться.
«Он, конечно, хорошо дерется для своего возраста, но он пока
не совсем мой соперник».
«Тебе не следует тренироваться с настоящим оружием», —
чопорно сказала Иезавель, убирая пальцы с его.
— «Он слишком молод». «Мне
одиннадцать», — возразил Ахазия, — «и я почти мужчина.
Иегу начал пользоваться настоящим мечом уже в семь лет, так
что я отстаю в обучении как минимум на четыре года».
«У него есть хорошие и плохие привычки, — сказал Иегу
Иезавели, взглянув на нее и подняв с земли меч. — Но он не

244

разовьет силу и не поймет, как использовать истинный вес
оружия для самозащиты, если продолжит играть с деревом».
«А зачем ему защищаться?» — «Он наследник Израиля, —
сказал Иегу. — И вскоре он должен будет показать свою силу
на поле боя, а также на престоле». Ахазия заскучал от
разговора и переминался
с ноги на ногу, клинок сверкнул, когда он взмыл над его
головой. Иегу шагнул вперед и коснулся клинка своим, и
Ахазия занял позицию, меч слегка покачивался, когда он
вытянул его.
«А теперь поднимай!» — сказал Иегу. «Поверни клинок — вот
и все. Тогда твой вес будет сбалансирован в твою пользу.
Попробуй еще раз». Иегу ухмылялся, глядя на юношу, который
хмурился, снова и снова отрабатывая этот прием.
Его клинок звенел, как колокол, каждый раз, когда касался
клинка учителя. Иезавель видела, что каждый раз Иегу
немного отодвигал свой меч назад, чтобы заставить Ахазию
работать усерднее, и через несколько минут юноша отточил
прием до совершенства и умолял о чем-нибудь новом, чему его
можно было бы научить.
Иезавель отошла к краю двора, наблюдая, как её сын играет со
своим настоящим отцом.
Они были похожи, подумала она, и все же это стало так
очевидно только тогда, когда она увидела, как они играют
вместе, наслаждаясь жизнью. Когда же Иегу утратил эту
радость жизни, задавалась она вопросом.

245

Или я украла это у него, когда вышла замуж за Ахава?
Ахазия, бросившись вперед, комбинируя движения, снова
коснулся Иегу в грудь кончиком меча. «Попался!» — Иегу
ужасно застонал и опустился
на колени, а Ахазия в знак ликования поднял руки вверх и с
невинной радостью запрыгал вокруг отца.
Если бы только она могла сказать Иегу правду. Как бы он,
несомненно, гордился тем, что его сын — будущий воин.
«Вставай, вставай!» — воскликнул Ахазия. «Я хочу снова
идти!»
«Может быть, ты научишь и моего другого сына?» — сказала
Иезавель, когда Иегу взял свой меч.
«Джораму всего семь лет, но если бы ты был достаточно
взрослым, чтобы взять в руки меч, то, возможно…»
«Иорам — маленькая девочка, — презрительно заметил
Ахазия. — Он будет играть на арфе или возиться с глиной».
«Я могу
попробовать с ним деревянный меч, — предложил Иегу. —
Тогда он не поранится». «Не стоит, — сказал Ахазия. — Я
гораздо лучший ученик». Иегу искоса усмехнулся Иезавели,
признавая, что в поведении мальчика что-то есть.
с высокомерием, затем он снова предложил клинок, и битва
возобновилась. Иезавель ускользнула.

246

Презрение Ахазии к младшему брату натолкнуло ее на мысль о
том, где можно найти Даниила, и она отправилась в небольшой
фруктовый сад, прислушиваясь к звукам, издаваемым ее
младшим ребенком, который тренировался на пупке Даниила.
Но вместо этого она обнаружила его, печально
всхлипывающего у локтя Даниила, когда они склонились над
чем-то в траве.
«Что случилось?» — мягко спросила Иезавель, подходя ближе.
«Птенец павлина, — сказал Иорам. — У него сломано крыло».
«Как это случилось?» — спросила Иезавель, когда Даниил
осторожно потрогал мягкое коричневое крыло. Птица
пискнула и клюнула ладонь Даниила.
«Гнездо находится на вершине той поленницы», — сказал он,
кивнув в сторону угла фруктового сада.
«Но обычно она прячется в траве. Безопаснее находиться
высоко, когда ночью по саду бродят собаки, но я думаю, что
птица, должно быть, выпала оттуда».
Йорам схватился за юбку матери. «Вы можете ее починить?»
— с унынием спросил он врача.
Даниэль покачал головой. «Когда мы прикасаемся к ним, мы
оставляем на них и на матери свой запах».
Она больше не хочет его. Она бы знала, что у него сломано
крыло, и все равно оставила бы его умирать.

247

«Я не хочу, чтобы оно умерло», — сказал Йорам. Его щеки
покраснели, глаза наполнились слезами, и он внезапно
бросился к дворцу.
«Наверное, лучше, чтобы он не видел, как я избавляю птенца
от страданий», — сказал Даниил. Он повернулся плечом к
Иезавели и быстро махнул руками, и щебетание птицы
прекратилось. Он вытащил из туники карманный нож и начал
вырезать кусок дерна. «Иорам вернется позже и спросит, что
случилось. Лучше иметь что ему показать».
«Ты очень добра к нему», — сказала Иезавель, понимая, что
позволила Даниилу долго говорить, не отвечая ему. «Думаю, я
никогда по-настоящему не благодарила тебя за то, сколько ты
делаешь для всех нас.
Для меня». Она прикусила губу. «Мне не следовало быть такой
грубой с тобой из -за Гемена. Приношу свои извинения».
«Принимаю твои извинения», — сказал Даниил, коротко
взглянув вверх и копая в мягкой земле.
Он откинул траву, затем осторожно положил птицу в нору.
«Ты, должно быть, беспокоишься о своем отце».
«Видеть
брата оказалось сложнее, чем я думала», — сказала Иезавель.
«И
Кажется, Ахав с каждым днем слабеет, хотя цепляется за дно
галеры, словно присоска. Но ничто из этого не оправдывает

248

того, как я с вами разговаривал.
Даниил встал и стряхнул землю с рук. «Не нужно…» — «Я так
долго был поглощен мыслью о том, чтобы отказаться от Иегу
ради приезда в Израиль и замужества с Ахавом, — сказала
Иезавель, — что никогда не задумывался о том, от чего,
должно быть, отказались и вы, Бесет, Амос и все остальные
тирийцы. Я не хочу быть таким эгоистом, и встреча с
Балазаром напомнила мне о худших сторонах моей
личности». — «Мне не следовало тебя смущать, — сказал
Даниил, нахмурившись. — Мне следовало быть осторожнее.
Хемен была очень рада меня видеть. Мы встретились
случайно… она схватила меня, и это меня удивило…» Он
запнулся, хмурый взгляд усилился. — «Она больше ничего для
меня не значит. Это было просто…» Он вздохнул. —
«Напоминания о доме. Они выбили нас обоих из колеи, но в
остальном мы остались прежними». В его выражении лица
было чтото непостижимое и непривычное, но Иезавель о чемто думала.
Бедная Хемен, несомненно, рыдала где-то в углу, зная, что
любовь всей ее жизни больше не хочет ее.
После возвращения Балазара и Эсфири в Тир дворец казался
пустым, и несколько дней Иезавель слышала лишь его эхо.
Иегу вернулся в Иерусалим вечером после поединка с
Ахазией, еще раз попытавшись за ужином убедить Иезавель
объявить войну Дамаску. Их мимолетная дружелюбность на
конюшне затерялась в его гневных мольбах; она была

249

опечалена, но не удивлена, когда он в ярости убежал от стола,
оставив Иезавель наедине с братом.
После отъезда гостей здоровье Ахава улучшилось, он был
воодушевлен привязанностью своих близких.
дочь и внуки. Через пару недель Даниил решил, что царь
поправился настолько, насколько это было возможно. У Ахава
все еще немного отвисала челюсть, и он не чувствовал всех
пальцев левой руки, но он мог ходить с тростью и даже
присутствовал на заседании Совета, хотя и позволил Иезавели
руководить процессом.
«Но вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы поехать в
Самарию?» — спросила Иезавель в тот же день после обеда.
Он сидел в своей комнате. «Дождь идёт каждый вечер уже
несколько дней, и я думаю, тебе не стоит ночевать на холоде».
«Тогда мы будем ехать всю ночь», — сказал Ахав. «Это первый
весенний совет в Самарии за пять лет».
И я не могу позволить людям думать, что я не способен
управлять страной.
«Хорошо», — сказала Иезавель. «Тогда я буду весь день
лежать в постели и позволять себя обслуживать, как королеву».
чтобы ты мог получить всю славу своего возвращения.

250

Ахав поцеловал ей руку. «Вы очень хорошо управляли делами
нашего народа. На Совете стало ясно, что все доверяют
вашему суждению». «Думаю, они рады, что войны не будет, не
в последнюю очередь потому, что мы не будем вводить
военный налог». «Для дворца это о бходится гораздо дороже,
чем любому из дворян…» — «Пожалуйста!» — крикнул голос
за дверью. — «Вы должны позволить мне увидеть королеву!»
— «Кто это?» — спросил Ахав.
«Я не узнаю этот голос». Иезавель подошла к двери и
отдернула занавеску.
В коридоре двое личных охранников схватили мальчика,
который пытался вырваться, его лицо было грязным и
заплаканным. Увидев Иезавель, он рванулся вперед. «Ты
должен идти сейчас же!» — рявкнул один из охранников.
«Приветствуйте свою царицу с должным почтением!»
«Ты должен прийти!» — на его лице читался ужас, но глаза
были огромными и умоляющими.
«Кто ты?» — спросила Иезавель.
«Я Нер, из…» — он сглотнул, — «из имения Навофа».
«Отпустите его», — резко сказала Иезавель. Мальчик вырвался
из рук стражника. «Почему Навоф сам не придет?»
«Его схватила толпа». —
«Толпа?» —

251

«Они пришли после обеда, хозяин еще был на веранде, они
налетели отовсюду, как муравьи». — «Что происходит?»
— Ахав
появился в дверях за Иезавелью, опираясь на свою палку.
Мальчик упал на колени.
«Она должна прийти, господин, она должна помочь мне найти
Навофа. Он кричал, когда его уводили. Хозяйка послала
меня…» — «Кто?» Ахаб недоуменно покачал
головой. — «Кто забрал вашего господина? Это были члены
моей гвардии?» Он указал на солдат.
«Нет, сэр, это были все». «Все? Вы
узнали…» Но вместо ответа Нер схватил
Джезебель за запястье и потащил её по коридору.
Солдаты тут же схватили его, но Иезавель быстро ответила:
«Нет, всё в порядке. Я пойду с ним». Она повернулась к Ахаву:
«Я поеду в имение Навофа и посмотрю, смогу ли я вразумить
этих людей». «Я пойду с тобой».
«Ты должна
отдохнуть». «Я еду в
Самарию через три дня», —

252

резко ответил Ахав. «А теперь пошли».
Царская карета отправилась в путь одна, но к тому времени,
как они достигли равнины, к ним присоединилась большая
свита конной гвардии Ахава. По настоянию Ахава, Нер сидел в
карете вместе с ним и Иезавелью. Когда карета повернула на
запад, к плато Изреель, Иезавель увидела ужасное темное
облако, нависшее над землей виноградника.
«Дом!» — закричал Нер, вскакивая.
«Если побежишь, то не доберешься туда быстрее», — сказал
Ахаб, удерживая мальчика.
с большой тревогой взглянула на Иезавель.
«Быстрее, пожалуйста!» — крикнула Иезавель вознице. Но
было совершенно очевидно, что усадебный дом охвачен
сильным пламенем, и когда карета наконец остановилась на
краю поместья, небо затянуло дымом.
«Ты должен оставаться здесь, пока я не узнаю, что
происходит», — сказала Иезавель Ахаву, когда Нер спрыгнул.
Она села в карету и побежала за мальчиком сквозь ряды
виноградников к дому. Они были на полпути к вершине холма,
когда воздух нарушил ужасный пронзительный вой, от
которого у Иезавели кровь застыла в жилах.
«Госпожа!» — крикнул Нер, идя на звук и исчезая в зарослях
лиан. Мальчик был маленьким, и Иезавель не могла
последовать за ним, поэтому она натянула на лицо свою

253

накидку, чтобы защититься от дыма, и побежала к горящему
дому.
В палящем желтом свете все еще виднелись остовы здания, но
в том, как жена Навофа стояла спиной к дому, было что-то
такое, что ужаснуло Иезавель.
Запыхавшись после подъема, она протиснулась сквозь толпу
слуг, окружавших ее.
«Набот там?» — спросила она.
Но женщина свернулась калачиком, содрогаясь, и упала на
колени, а слуги…
Они отступили назад. Позади них, у низкой стены двора,
лежал изувеченный труп мужчины.
Сотни камней, одни маленькие, другие размером с перо, были
разбросаны по окровавленной земле вокруг него.
Пучки его вьющихся седых волос мерцали и дрожали в жаре
огня.
«Навоф…» — пробормотала она, схватившись за юбку, чтобы
сдержать шок. Лицо старика, наполовину прикрытое одеждой,
было практически неузнаваемо. «Во имя Эля и всех богов, кто
мог совершить такое?» Боги, казалось, ответили громогласным
грохотом,
и
Иезавель
обернулась,
увидев
Ахава,
поднимающегося по склону на коне в сопровождении шести
стражников. Конь встал на дыбы при виде тела, но Ахав
дернул за упряжь, его лицо побледнело.

254

«Кто это сделал?» — взревел он. Жена Навофа издала
душераздирающий вой.
Ахав сполз с лошади и приблизился к человеку, стоявшему на
краю группы, его рост был мал.
Иезавель узнала в нем управляющего виноградником Навофа.
«Ари?» Мужчина упал на колени.
«Простите меня, Ваше Высочество. Я не смог их остановить».
«Что случилось?» — спросил Ахав, поднимая мужчину на
ноги.
«За ним пришла толпа, — всхлипывал Ари, — какие-то
вельможи, какие-то крестьяне, двоюродный брат Меира». —
Это из-за земли ? — спросила Иезавель. — Они убили его за
это? Ари покачал головой и вытащил из фартука свиток. —
Они пришли с этим. Ари наконец посмотрел своему царю в
глаза, и Иезавель увидела в них такое сомнение, такой страх,
что сама выхватила свиток из рук Ари и резко открыла его.
«Нарушение религиозных законов?» — пробормотала она с
недоверием, читая. — «Именно Навофа?» Но Ахаву было все
равно на то, что было в свитке. «Передай имена всех, кто
пришел за Навофом, начальнику моей стражи. Я хочу, чтобы
их немедленно собрали и привели во дворец». Иезавель
положила руку на руку мужа. «Ты должен это прочитать,
Ахав». «Ари даст мне имена».
Она покачала головой, едва сдерживая себя, чтобы не сказать
то, что узнала. «Это королевский указ. В свитке написано, что
мы с тобой приказали казнить Навота».

255

Хотя ночь уже давно наступила, в зале Совета стояла
невыносимая жара, когда одного за другим в спешно
созванный суд приводили человека. Ари был прав, ведь среди
толпы были не только землевладельцы и двоюродный брат
Меира, но и вельможи Ахидан и Йона. К тому времени, как
Ахав решил, что суд должен начаться, было собрано более
двадцати человек.
Иезавель отступила назад, когда ее муж занял трон, и села на
диван, поставленный рядом.

256

Боаз был неподалеку. На этот раз она была рада, что Ахав взял
на себя ответственность за исход Собора, потому что не
представляла, как сможет сохранить самообладание, когда
правда выйдет наружу. Она вспоминала не вид изуродованного
и изуродованного тела Навофа, а то, как сильно она была
раздражена им при их последней встрече и как позволила
вытащить его из Зала заседаний скорее как преступника, чем
как старого друга.
Ахидан и Йона, его главные противники в Совете, теперь
сидели, обхватив головы руками, в то время как другие члены
толпы обменивались испуганными и растерянными взглядами.
Каждого из обвиняемых сопровождали двое стражников с
обнаженными мечами.
Боаз закрыл двери в дальнем конце Зала, и Ахав ударил
молотком, его лицо было белым и твердым, как гранит.
Он зачитал имена каждого арестованного, затем неуверенно
поднялся на ноги, крепко сжимая подлокотники своего трона.
«Вас обвиняют в незаконном убийстве Навофа, знатного
человека…»
Обвиняемый содрогнулся от ужаса и поднялся на ноги. «Ваше
Высочество!» — воскликнул он.
воскликнул он. «Почему вы говорите, что это незаконно?
Перед вами свиток. Ваша собственная печать присутствует».
«Это моя печать, но я её не создавал!» — крикнул Ахав.

257

Иона уставился. «Во имя Господа…» — «Да, — сказал
Ахав. — Во имя Господа. Именно в этом, согласно этому указу,
основано его преступление. Но во что, по-вашему, поверил
Навот, что я могу приказать казнить этого человека, которого
вы так долго знали?» — «Но в указе ясно сказано, что он
проклял имя Господа…» — «Навот любил роскошь, но он был
благочестивым и милосердным человеком…»
— «Он был жадным!» — «Кто прерывает меня в этом суде?»
— потребовал он, оглядывая переполненный зал.
«Да!» — встал неряшливо одетый мужчина, волосы которого
были спутаны под крестьянской кепкой, а на его худощавом
теле висела грубая тканая куртка. — «Я Черут, двоюродный
брат Меира и законный наследник его земель.
Навот знал, что я пытаюсь собрать деньги, чтобы выкупить
землю у своего двоюродного брата перед его смертью». — «Ты
не
прямой наследник», — сказал Ахав.
«Этот человек рассказал нам, что Набот пытался подкупить
его, чтобы тот не покупал землю», — сказал Ачидан.
«Навоф мог быть убедительным, — сказал Ахав, — но он
никогда не поступал несправедливо». «Он пытался
украсть мою землю!» «Тишина!» — крик Ахава заставил всех
замолчать. «Мне ясно, что ваша коллективная зависть к
Навофу переросла в опьяняющую неприязнь к нему, и под ее

258

влиянием вы легко убедились в его преступлениях. Но я ясно
даю вам понять сейчас, что этот указ исходит не от меня, и что,
насколько мне известно, он никогда не нарушал никаких
религиозных предписаний. Кроме того, как вельможи этой
земли, вы, конечно же, знаете, что наказания за подобные
проступки выносятся не равными по положению людьми, а
одним лишь царем». Йона и Ахидан обменялись удивленными
взглядами через ряды стражников, стоявших вокруг.
их. Затем они взглянули на Вооза.
«Что случилось?» — спросила Иезавель, повернувшись к
своей ближайшей помощнице.
Но ответил Йона. «Указ пришел из дворца и был доставлен
мне».
у меня дома.
«Клянусь Боазом?» Она изучала лицо своего советника в
поисках хоть какого-то признака вины, но увидела лишь его.
В ней сквозила глубокая злость. «Что ты наделал?» — начала
она спрашивать, но за ней открылась дверь.
«Кто чинит двор?» — рявкнул Ахав.
«Он пропал!» — сказал Реуэль. «Прошу прощения, Ваши
Высочества. Вооз послал меня на его поиски, но он исчез».
«Кто?» — «Товия», —

259

ответил
Ахидан глухим голосом.
Реуэль кивнул. «Его комнаты пусты, и я нигде не могу его
найти». «Это Товия сегодня утром передал указ», — сказал
Йона. «Он сказал, что царь…»
«Я позвал его в свои покои, чтобы он написал и
засвидетельствовал указ, и он должен был вступить в силу до
захода
солнца». Иезавель уставилась на Вооза. «Ты подозревал его?
Почему ты не принес это мне?» «Гордость, Ваше Высочество,
— сказал Вооз, опуская голову. — Я думал, что скоро вы
сочтете Товию более ценным, чем я, и что если я упомяну об
этом, это только ускорит мой уход из вашей службы. Я знал,
что в офисе отсутствует печать, но когда она появилась на
следующий день, Товия убедил меня, что я — старый глупец,
заблуждающийся. Реуил был уверен, что я прав, но я не
послушал его». «Нас всех обманули», — сказала Иезавель.
«Но почему Навот?» — спросил Ахав, опускаясь на трон.
«Какую угрозу мог представлять Навот для Товии?»
Иезавель развернула свиток.
«Проклятие имени Яхве. Осквернение Храма Яхве».
Она использовала языческие ритуалы для молитвы о хорошем
урожае. Она позволила этому закрыться. Обвинения были
абсурдны.

260

Навот была последним человеком в королевстве, которому
можно было предъявить такие обвинения. Это были
преступления неверного, и она точно знала, против кого они на
самом деле выдвинуты.
И в тот момент она поняла, что Тобия был лишь исполнителем
заговора.
Направлять его руку был более опасный враг.
Глава тридцать четвёртая
В дни, последовавшие за смертью Навофа, в Изрееле царила
мрачная атмосфера. В городе всегда царила печаль перед
отъездом царя в Самарию, словно горожане негодовали по
поводу потери своего правителя.
Даже весенний пир, который должен был стать его последней
ночью в городе, не предвещал радости, и Иезавель с
облегчением восприняла решение Ахава отменить его в знак
уважения к владельцу виноградника. В ту ночь Иезавель
смотрела на север, гадая, где же сейчас Илия. Должно быть, он
покинул Дамаск, если поддержива л связь со своим агентом
Товией.
Иезавель сама организовала и оплатила похороны Навофа, и
каждый день ходила в виноградник следить за тем, как
расчищают сгоревшее здание. Жена Навофа отказалась
покинуть землю и жила в шатре, поэтому Иезавель

261

позаботилась о том, чтобы у всей семьи было все необходимое.
Хотя женщина никого не винила, кроме мужчин, которые
забросали камнями ее мужа, Иезавель мучила ужасное чувство
вины, от которого не могла избавиться, не только за свои
последние слова Навофу, но и за то, что не увидела Товию в
его истинном свете.
Влияние Илии оставалось для неё загадкой, и она снова и
снова спрашивала себя, когда же Товия из верного клерка
превратился в заговорщика, способного на такое ужасное
злодеяние. Или, может быть, её всё это время обма нывали –
может быть, его подбросили давным-давно, как плохое семя,
готовое созреть?
На следующее утро, когда она и Бесет шли на рынок, Иезавель
пыталась вспомнить всё, что Товия ей говорил. Как он говорил,
как смотрел на неё, этим аккуратным почерком, которым он
делал записи. Она пыталась представить, о чём он на самом
деле думал, что он чувствовал к ней, к царю, ко всем им. Были
ли это деньги, которые склонили его к предательству, или
просто искренняя вера в то, что он выполняет работу Яхве?
Она никогда этого не узнает.
Она, конечно, не обращала на него внимания, считая его
безобидным бюрократом, но теперь увидела, что он гораздо
умнее — и даже храбрее — чем был Обадия.
Иезавель взглянула на отряд личной охраны Ахава, идущих в
нескольких шагах позади.
им. Неужели это действительно необходимо? — подумала она.
Конечно, люди поймут, что ее раскаяние по поводу Навофа

262

было искренним.
«Ахаб был прав, настаивая», — сказал Бесет, словно читая ее
мысли. «Пока слухи распространяются среди правды, будет
сохраняться неопределенность. Я уверен, что кузен Меира
тоже расскажет немало небылиц о дворе, если верить его
заявлениям о правах на землю».
Иезавель нахмурилась. «Надеюсь, они помнят, какой царицей я
всегда была для них». На рынке было многолюдно, и Иезавель
старалась приветствовать как можно больше людей по имени,
насколько знала. Но Люди опасались солдат, и в узких
проходах между лавками и повозками становилось
невозможно нормально заниматься своими делами из-за
проходившей мимо громоздкой королевской свиты.
«Просто подождите на западной стороне площади, — сказала
Иезавель стражникам. — Мы посмотрим на горшки здесь и на
шелка там, а потом вернемся». «Прошу прощения, Ваше
Высочество, но приказы короля были конкретными», — сказал
командир.
«Хорошо, — сказала Иезавель, — тогда только один из вас».
Командир осмотрел рынок, затем кивнул своей команде,
которая отступила к краю.
Иезавель направилась к прилавку, где продавалась
разнообразная посуда. В центре, в глубине прилавка, стояла
витрина с маленькими чашами из лазурита, их глубокий синий
цвет был украшен сверкающими бежевыми прожилками, а
полировка была настолько глубокой, что они светились на
солнце. Но среди них была чаша более светлого синего цвета с

263

белыми вкраплениями, которая напомнила Иезавели море в
Тире, и она попросила показать ей.
«Разве это не прекрасно?» — сказала она Бесет. «Я куплю это
для Даниила, чтобы смягчить удар от поездки в Самарию».
Бесет улыбнулся. «Ему не нравится, когда каждые полгода
приходится переезжать».
Продавец отказался брать деньги, утверждая, что королевское
покровительство пойдет его бизнесу только на пользу, но когда
Иезавель вложила ему в руку три серебряные монеты, он
ухмыльнулся и сказал ей, что она его лучшая покупательница.
«Ты ему переплатил», — пробормотал Бесет, когда они
направились к прилавку с шелком на противоположной
стороне.
— Верность можно купить, не так ли? — сказала Иезавель. —
Кстати, тебе понадобятся новые накидки для Самарии. Та
красная, которую я купила тебе в прошлом году, выглядит
очень потрепанной по краям, потому что ты настаиваешь на
полировке моих сережек… — Бесет
взвизгнула, но когда Иезавель обернулась, чтобы посмотреть,
что произошло, ее щека была покрыта влагой, словно ее
накрыла волна. Глаза щипало, и она увидела, как руки Бесет
прикрыли ее окровавленное лицо.
«Бесет!» Иезавель, потянувшись к своей служанке,
почувствовала знакомый запах. Она осторожно облизнула

264

губы. «Вино?» Бесет, с
промокшими насквозь плечами, смотрела поверх плеча
Иезавели. Она обернулась и увидела Илию, в руке которого
капала жидкость из фляги, горлышко которой было порезано.
«Кровь его тела и кровь его земли — на вас!» — кричал он
дрожащим голосом.
С возрастом. Стражник рядом с Иезавелью встал между ними,
но не решился поднять руку на Илию.
Сердце Иезавели бешено колотилось. «Чья кровь?» —
потребовала она ответа.
«Кровь Навофа. Вы присвоили себе эти земли ценой его
жизни. Во имя…»
«Иегова…» Илия поднял свой посох настолько высоко,
насколько позволяла его дряхлая рука, но Иезавель бросилась
вперёд и схватила его обеими руками, прежде чем он успел
вонзить его в землю. Посох дрожал между ними, старик был
на удивление силён, но хватка Иезавели была крепкой и
подпитывалась гневом.
Она оглядела людей на рыночной площади. «Навофа убили изза злого умысла и слабовольных сердец!»
— закричала она. «Его земля будет отдана дворцом всем
жителям Изрееля для земледелия!»
«Не Ахаву давать!» — воскликнул Илия.

265

Иезавель вырвала посох из рук Илии и бросила его на землю.
Раздался шокированный ропот.
По толпе прокатилась волна скандирования: «Арестуйте этого
человека за нападение на царицу Израиля!» Но солдат лишь
смотрел на Илию, меч которого все еще был засунут за пояс.
«Арестуйте этого человека, — настаивала Иезавель. — Он
опорочил вашего царя». Илия заерзал. «Я посланник его Бога».
Он поднял кулаки к небу. «Пусть все знают, — воскликнул он,
— что Ахав будет признавать…»
«Ваши сердца, ваши души и ваша земля – это Господь даёт вам
жизнь. Но дом Омри сгниёт изнутри от язвы. Его потомство
заболеет и умрёт. Ахав и каждый сын Ахава, следующий за
ним, будут истреблены Богом, на которого они плюнули. Дом
падёт!» Илия повернулся к Иезавели, его глаза горели. «И
блудница, осквернившая эти земли, которая осквернила своих
богов в ваших храмах и вторглась в священные границы
Господа со своей армией неверных, она…» Илия ткнул в неё
пальцем, «она встретит свою смерть у этих самых стен в
Изрееле! Её кровь пропитает землю, которую она заразила, и
её плоть будет кормить псов дворца, который она соблазнила.
О её смерти будут говорить везде, где у людей есть языки».
Дыхание Иезавели замерло в её груди, и ей потребовалось всё
её самообладание, чтобы посмотреть Илии в глаза. Его глаза
сверкали глубоко в глазах, а челюсть дрожала от удовольствия,
которое он ей давал. Затем ее охватила ярость, и она глубоко
вздохнула.
«Если ты Илия, то я Иезавель!» — закричала она, призывая
всю ярость Анат, богини войны, чтобы сломить своё сердце.

266

Она выхватила нож командира из-за пояса и рассекла воздух
перед лицом Илии. «Убирайся, или я сама тебя убью!» Долгое,
пугающее мгновение заставило Иезавель подумать, что ей
придётся снова вонзить нож в лицо Илии.
Вглядываясь в старика. Встретившись с его ядовитым
взглядом, она вспомнила вершину горы Кармель.
Возможно, Илия тоже это вспомнил, потому что он
наклонился, чтобы поднять свой посох, и, не сказав ни слова,
удалился, вскоре затерявшись в толпе.
Глава тридцать пятая
Аталия крепко обняла мать, рыдая и уткнувшись в шею
Иезавели, все ее тело дрожало от горя.
«Зачем тебе ехать в Тир?» — заныла она. «Я не хочу ехать в
Самарию одна с мальчиками». Иезавель посмотрела дочери в
глаза.
«Помнишь, как дядя Балазар говорил, что мой отец очень
болен? Подумай, как бы тебе было грустно, если бы ты не
смогла подбодрить отца, когда он болел. Я не видела отца с тех
пор, как ты родилась, и это может быть мой последний шанс».
Она поцеловала дочь в лоб и крепко обняла ее, ее собственные
глаза щипало от слез, которые она знала, что не сможет
пролить перед ребенком. «Я буду очень по тебе скучать».

267

Аталия вырвалась из объятий Иезавели. «Я тебе не верю!» —
воскликнула она и убежала обратно во дворец.
Иезавель повернулась к Ахаву, стоявшему у кареты. Свет
факела освещал одну сторону его лица, тени усиливали его
хмурый взгляд и углубляли впадины на щеках.
«Это совершенно неправильно», — сказал он.
«Но это правильное решение», — ответила Иезавель. «По
крайней мере, пока ситуация не станет менее
напряженной». Ахав наклонился и поцеловал жену в лоб.
«Возможно, когда жена Навофа…»
«Она начала восстанавливать свой дом, — сказал он, — люди
начнут забывать». Они никогда не забудут то, что услышали
сегодня на рынке, подумала Иезавель, заворачиваясь в платок.
Она обхватила руками предплечья, пытаясь сдержать дрожь.
«Берегите себя», — сказала она.
«Без твоего врача будет сложнее». Иезавель взглянула на
Даниила, который складывал свои сундуки на телегу.
Учитывая его нелюбовь к переездам, она не хотела приглашать
его с собой, но как только она сказала ему, что возвращается в
Тир, он попросил разрешения пойти с ней.
Иезавель заставила Бесету пообещать не рассказывать ему
всех подробностей того, что произошло на рынке, но, должно

268

быть, она что-то ему рассказала, потому что он почти не
отходил от нее с тех пор, как они вернулись. Он затянул ремень
и повернулся к ней с улыбкой: «С тех пор, как он пришел в
Самарию с тобой, — сказал Ахав, — это я отнимаю у него
большую часть
времени». «Чепуха», — сказала Иезавель.
«Он хороший человек», — сказал Ахав, положив руку на плечо
Иезавели. «Вам понадобятся люди, которые вам помогут».
«Можно ли тебе
доверять,
если…» — «Если что?» Его рука выскользнула. «Возможно, я
не всегда смогу тебя защитить. Илия — могущественный
человек». Его тон был настолько полон предчувствия беды, что
Иезавель содрогнулась. «А ты — царь. Не позволяй его словам
сковывать тебя; в этом половина его власти».
Даниэль помогал Бесету забраться в карету.
«Пора идти», — сказал Ахав, протягивая руку, чтобы помочь
Иезавели тоже войти. Но она лишь наклонилась, чтобы
поцеловать его кольцо, а затем самостоятельно забралась в
дом. Вскоре небольшая про цессия из повозок, солдат и кареты
выехала за ворота.
«Жаль, что нам приходится ехать ночью», — пробормотал
Бесет, когда ворота распахнулись, пропуская их.

269

«Сейчас самое безопасное время», — сказал Даниэль. «К
рассвету мы будем далеко от города». В
карете воцарилась тишина, и Бесет вскоре уснула от качки.
Иезавель что-то пробормотала и посмотрела на Даниила.
«Спасибо», — прошептала она.
Его взгляд на мгновение задержался на ней, затем он
поклонился и облокотился головой на сиденье. Иезавель
повернула лицо к окну и уставилась в темноту. Если
прислушаться, сквозь ночной ветер ей казалось, что она почти
все еще слышит проклятия Илии.
Замедление движения кареты разбудило Иезавель.
«Уступите дорогу!» — взревел возница. «Что
случилось?» — пробормотала Иезавель. Даниил уже отдернул
занавеску, чтобы посмотреть, и Бесет Он застыл от страха в
углу вагона.
«Кто-то лежит на дороге», — сказал Даниэль, снова зарываясь
головой в машину.
«Мертва?» — спросила Иезавель.
«Во имя Господа!» — раздался дрожащий, надломленный
голос.

270

Иезавель накинула на себя шаль, когда карета остановилась.
Даниил наполовину вылез из кареты, и вокруг их ног поднялся
вихрь грязи.
«Тебе следует оставаться здесь», — прошептал Бесет.
«На дороге мужчина, — сказал Даниэль. — Он просит воды. Я
не могу пройти мимо, не помогая ему». Даниэль достал из-под
сиденья один из бурдюков с водой и скрылся вдали от него.
Иезавель предположила, что уже давно рассвет, так как солнце
уже довольно высоко поднялось.
Через несколько мгновений вернулся Даниэль. «Думаю, тебе
стоит это увидеть». «Пусть солдаты сами с этим разбираются»,
— нервно сказал Бесет.
Даниил покачал головой. «Этот человек не представляет для
тебя угрозы, по крайней мере, сейчас». В его голосе слышалась
странная, пустая нотка, и Иезавель приняла его руку, чтобы
выйти из кареты. Неподалеку от лошадей на дороге
действительно лежал мужчина, одна лодыжка которого была
зажата в ржавых наручниках, оставивших на пятке гноящийся
шрам. На нем были обрывки туники, перевязанные пеньковой
веревкой, длинные, слипшиеся от грязи волосы, и от запаха он
испачкался там, где лежал.
«Помоги мне», — пробормотал он. «Вода».
Иезавель пристально посмотрела на него, поднеся платок к
носу, чтобы защититься от ужасного запаха. «Почему ты…» —
«Посмотри повнимательнее», — пробормотал Даниил. «Он
слепой, поэтому не узнает тебя». Иезавель шагнула вперед.

271

Мужчина, должно быть, услышал ее, потому что повернул к
ней лицо.
Но его выдали не волосы или форма подбородка, а то, как его
взгляд был пустым, словно он знал только себя.
«Овадия», — сказала она.
«Иезавель?» — завыл он, протягивая к ней руку.
«Вы будете обращаться к своей королеве правильно», —
потребовал один из солдат из отряда.
Он присоединился к ним, обнажив меч.
«В этом нет необходимости», — сказала Иезавель.
Даниил помог изгнанному советнику сесть, поднёс к его губам
бурдюк с водой, а затем, придерживая его, наблюдал, как
Овадия жадно пьёт, по подбородку и шее которого стекают
струйки грязи. Иезавель, увидев его снова, испытала
смешанные чувства жалости и гнева. И словно видя себя на её
месте, он опустил бурдюк и нащупал наручники на своей
лодыжке.
«Кто-то сжалился надо мной и отрубил остальные, но эту не
удалось сломать. Я мог бы подумать, что ты сам её подделал».
«Ты давно слепой?» — спросил Даниил.
«Время течет не так, как прежде, когда ты ничего не видишь».
Он помедлил, а затем повернулся к Иезавели. «Я разыскал

272

Илию после того, как ослеп. Многие рассказывали мне о
чудесах, которые он мог творить». Губы Овадии обнажились в
беззубой улыбке, но в ней не было ни капли юмора. «Он даже
не хотел меня видеть».
«Можно ли для него что-нибудь сделать?» — спросила
Иезавель у Даниэля.
Он встал и провел руками по тунике. «Ничего нет». Ветер
свистел в воздухе.
Шарф был обмотан вокруг шеи, а песок плевал и щипал им
лица. «Вы можете объехать его на машине?» — спросил он
солдата.
Солдат кивнул. «Нам следует двигаться, прежде чем начнётся
буря». «Тогда его судьба будет в руках любого Бога, который
наблюдает за ним», — сказал Даниил.
Он, тяжело шагая, вернулся к карете, натягивая шарф на рот,
чтобы защититься от усиливающегося ветра.
Иезавель побежала догонять. Они забрались внутрь, затем
закры ли двери и опустили ставни, чтобы защититься от
пронизывающих брызг песка и пыли.
Карета дернулась вперед, и Иезавель открыла рот, чтобы чтото сказать, но узнала в Данииле ту же усталую ярость, которую
испытывала накануне вечером, когда они покидали Изреель.
Поэтому она закрыла глаза, прислонила голову к стене и
слушала, как ветер поет свою пустынную песню.

273

Когда карета свернула на дамбу в Тире, Иезавель прикрыла
глаза от слепящего света. Но дело было не только в
ослепительно белом цвете города, и не только в насыщенной
синеве моря и неба, сливающихся в мерцающей дымке, но и в
буйстве красок всех кораблей, расставленных по гавани.
Краны поднимали с галер толстые коричневые стволы кедра и
пихты, а мимо проезжали телеги, направлявшиеся в Сидон и
Акко, нагруженные черно -белой глазурованной керамикой из
Ашкелона и мягкими рулонами ткани охры, куркумы и
красного цвета кирмиза .
Иезавель стучала по крыше кареты. «Стоп!» — крикнула она,
хватаясь за дверь. «Я пройду остаток пути пешком». Даниил и
Бесет выскочили
из кареты вслед за ней и, глубоко дыша, остановились на
дамбе.
«Я совсем забыла, насколько насыщенный здесь воздух. Даже
солнце пахнет слаще».
«Это соль, — сказал Даниэль. — От неё всё пахнет лучше».
Иезавель сорвала с себя платок и распустила волосы, проведя
пальцами по ним, чтобы стряхнуть пыль с равнин.
«Никто не догадается, что вы царица Израиля, если вы
попытаетесь пройти через городские ворота».
«Выглядеть вот так», — сказал Бесет.

274

«Пусть так», — сказал Даниил, его глаза сверкали, глядя на
Иезавель. Она уловила интенсивность его взгляда и поняла,
насколько синее казались его глаза в Тире, чем на фоне
унылого израильского пейзажа. «Ей не повредит побыть на
время просто Иезавелью». Пока они поднимались по дамбе
вместе со всеми остальными торговцами и горожанами,
возвращавшимися домой в Тир, караван, медленно
двигавшийся позади них, доносились новые ароматы: кислый
запах чанов с улитками, сладость карамелизованного меда в
пекарнях, горечь жареной пшеницы, и к тому времени, как они
достигли городских ворот, Иезавель задыхалась от радости
возвращения домой.
«Имя и цель визита?» — спросил привратник, когда подошла
их очередь в длинной очереди у ворот.
«Я Иезавель, возвращайся домой в Тир».
«Что за…» Привратник посмотрел на неё, нахмурился,
рассматривая черты её лица, взглянул на карету и израильских
солдат позади неё, затем заикнулся и упал на колени. «Именем
Мелкарта, Ваше Вы сочество, мы приветствуем вас!» Он снова
вскочил на ноги и крикнул: «Это принцесса Иезавель!
Возвращайся домой в Тир!»
Ругательства в толпе горожан вокруг них сменились
ликованием, и Иезавель взвизгнула, когда её подняли на плечи
два рыбака, чтобы пронести через ворота. Позади неё
израильские солдаты протестовали, но их требования
уважения остались без внимания, и Иезавель смеялась и
махала рукой, когда её носители медленно проносили её через
ворота над головами её радостного народа. Вскоре Даниила и

275

Бесет тоже подняли на руки, Даниил пожимал руки старым
друзьям, Бесет сердито пискнула от унижения, и в этой
шумной процессии их пронесли по улицам к дворцу.
Однако радостной компании не разрешили пройти через
дворцовые ворота, и Иезавель почувствовала себя брошенной,
когда они в одиночестве отправились на конюшню.
«Я совсем забыла, что нас никто не ждал», — сказала
Иезавель, когда солдаты начали выгружать сундуки из телеги.
Из колоннады вышел пожилой мужчина, блистательно одетый
в мантию высокопоставленного придворного чиновника; его
борода была аккуратно подстрижена, но бела, как стены
дворца.
«Филосир?» — Иезавель подбежала к нему навстречу, взяв его
руки в свои.
«Я слышал, как толпа звала тебя по имени», — сказал старый
советник, но твой брат не подумал «Официальное приветствие
уместно». Он нахмурился. «Боюсь, твой отец умирает,
Иезавель». «Я надеялась, что ему стало лучше», — сказала
Иезавель, и у нее в горле образовался ком.
«Он старик, дорогая моя, мы оба старики, и тебе следует
радоваться, как и мне, что ты вернулась домой вовремя, чтобы
навестить его. Должно быть, Мот благосклонно относится к
своему старому сопернику Мелкарту, раз не забрал твоего отца
из города до твоего возвращения».
«Может ли Даниил чем-нибудь ему помочь?» Философ

276

посмотрел на врача. «Ваш старый друг Эшмун стал
королевским врачом». «Он хороший человек и такой же
учёный, как и все остальные», — сказал Даниил. «Если бы
что-то можно было сделать для царя, Эшмун уже бы это
сделал». Иезавель взяла своего бывшего советника под руку, и
они прошли по дворцу.
Она направилась в покои своего отца, а Даниил и Бесет
следовали за ней. По мере их продвижения коридоры
становились все темнее и тише, и Иезавель заметила, что все
окна были украшены тонкой египетской вуалью.
«Он жалуется, что свет слишком яркий, поэтому мы закрыли
это крыло», — сказал Философ.
Они остановились у двери королевских покоев. «Позвольте
мне сказать Эшмуну, что вы здесь». Когда он открыл дверь, её
вырвали из его рук, и Балазар вошёл внутрь.
«О, вот ты где, Иезавель». Он коснулся её руки губами. «Суета
на улицах».
«Он разбудил отца, и тот только что снова уснул».
«Простите», — сказала она, заглядывая ему через плечо в
полумрак. — «Я и не подозревала, что мы устроим такой
переполох».
«Почему ты не послала гонца вперед, чтобы сообщить о своем
возвращении?» — «Почему ты не послала гонца, чтобы сказать
мне вернуться домой?» — спросила Иезавель, стараясь не
раскрывать причину своего внезапного ухода из Изрееля. —

277

«Я лишь рада, что Астарта говорила со мной во сне и велела
мне вернуться».
«Да не начинай. Отец всё время говорит, что видит Мота во
всём его чёрном, погребальном величии».
«Видения — не редкость, — тихо сказал Даниил, — особенно
когда зрение ухудшается. Как будто глаза…» — «Да, ну что ж,
— Балазар
вышел в коридор и закрыл дверь. — Почему бы тебе не пойти
в свою старую спальню, а я позову тебя, когда он проснётся».
Иезавель обошла его и снова открыла дверь. «Я проделала весь
этот путь не для того, чтобы…»
«Будь с ним».
Она проигнорировала раздраженные протесты Балазара и
проскользнула сквозь занавеску в спальню отца. Мягкий серый
свет от полотен наполнял комнату, а посреди стояла
величественная дубовая кровать, увенчанная тяжелыми
драпировками из тирской пурпурной ткани. Эшмун склонился
над сундуком на низком столике и поклонился, увидев ее.
В постели, хрупкий и гораздо меньший по размеру, чем она
помнила, лежал Итбаал с седыми волосами.
Его худощавая фигура была почти незаметна на фоне белых
шелковых подушек, едва приподнимая вышитое покрывало.
До этого момента двенадцать лет их разлуки казались не
такими уж долгими.
Иезавель с трудом сглотнула, чтобы сохранить самообладание.

278

Рядом с кроватью была поставлена небольшая деревянная
ступенька, чтобы врачи могли легче добираться до пациента.
Иезавель сбросила свой плащ и забралась на него, чтобы
устроиться на крова ти рядом с отцом. Она свернулась
калачиком у его плеча и потянулась к его лицу, поглаживая
кончиками пальцев его тонкую, как бумага, кожу. Он не
шевелился, и с каждым его прерывистым вздохом она видела,
как на его губах образуются крошечные пузырьки слюны. Она
вознесла молитву благодарности Астарте за то, что та
позволила ей прибыть вовремя.
«Спасибо вам за всё, что вы для него сделали», — прошептала
она Эшмуну, глаза её были влажными от слёз.
«Он прожил долгую и здоровую жизнь, Ваше Высочество», —
сказал Эшмун. «Только возраст желает…»
«Заявите на него права, и он пережил своих предшественников
на много лет. С благословением Мота он уйдет мирно».
Возможно,
Мот не согласился, потому что Итбаал начал дрожать от кашля,
и Эшмун наклонился мимо Иезавели, чтобы приложить к его
рту тряпку. «Возможно, будет немного крови, — пробормотал
он, — но не беспокойтесь. Ему не больно». Итбаал слегка
повернул лицо, и его веки затрепетали. Иезавель провела
пальцами под его Она обхватила его лицо ладонью. Через
мгновение он открыл глаза и моргнул, словно пытаясь рассеять
затуманенность сознания.

279

«Иезавель?» — пробормотал он. — «Неужели Астарта
принесет мне Иезавель?» «Дорогой Отец», — прошептала
Иезавель, приближая лицо к его.
Его рука дрожала под покрывалом, и он поднял ее к ее лицу.
Иезавель взяла ее в свою и прижала к щеке, проводя пальцами
по ее лицу и целуя кончики пальцев.
«Оставьте нас… в покое», — пробормотал он.
«Ваше Высочество…» — начал Эшмун.
«Уходи». Итбаал разразился кашлем, и Иезавель схватила его
за плечи, чтобы удержать.
затем промокнул рот тряпкой.
«Одну-две минуты?» — спросила она.
Эшмун и Даниэль обменялись взглядами, затем кивнули и
отошли от кровати, освободив комнату. Балазар, стоявший у
двери со скрещенными на груди руками, сердито пробормотал
им что-то, но, возможно, мнение отца все еще было
преобладающим, поскольку он тоже ушел, и дверь закрылась.
«Мне надоела вся эта суета», — пробормотал Итбаал,
переводя взгляд с одного места на другое.
Лицо Иезавели.

280

«Тогда я позабочусь о том, чтобы вас это больше не
беспокоило», — сказала Иезавель. «Филосир сможет всё
уладить за вас».
«Балазар очень хочет занять должность, но», — он кашлянул,
— «я заставляю его приходить сюда каждый день, чтобы
давать…»
Он отчитывается обо всем, что делает. Он говорит, что я
засыпаю, читая его отчеты, но на самом деле у него нет
таланта к управлению. Он больше заинтересован в трате денег,
чем в их зарабатывании, и я боюсь, что он разорит
королевство, отправив нас на войну.
«Я пытался отговорить его». «Фу!» —
слабо махнул рукой Итбаал. «Давай не будем утомлять друг
друга еще и Балазаром. Уверен, он будет совершенно скучным
царем, притупившимся от собственной любви к роскоши и
довольным тем, что сидит в Тире и не видит мира». Он
положил руку на руку Иезавели. «Я горжусь тобой — ты
должна править Тиром». Иезавель покраснела. «Я довольна
своей участью, отец. Ахав — хороший человек, наши дети
сильны». «Ты научилась делать себя счастливой, —
пробормотал Итбаал, — и Ахава тоже. Он
знает, что ему повезло иметь невесту с мужеством, которая
выросла в мудрую царицу. Уверен, ты думаешь, что мы
застряли здесь, на этом острове, оторванные от мира, но я
всегда в курсе всех проблем, стоящих перед Израилем».
Итбаал закрыл глаза, слабо сжимая ее пальцы.

281

Иезавель молча наблюдала за тем, как его грудь то
поднимается, то опускается. Она знала, что это произойдёт
скоро, и не собиралась обременять его последним проклятием
Илии. Угрозы были пустыми, она была уверена: показуха
перед народом от человека, движимого чувством собственной
праведности собственным голосом.
Так почему же, спрашивала она себя, она не могла их забыть?
Глава тридцать седьмая
Два дня спустя Иезавель стояла одна на крыше дворца,
наблюдая, как дым поднимается от погребального костра ее
отца.
Королевская галера стояла на якоре в самом центре гавани, ее
сердцевина была очищена, а древесный каркас, обшитый
шифером, был построен на этом костре. Священники
выстроились вдоль мыса гавани, черная линия на их
погребальных одеждах должна была быть торжественно
сожжена на последних огнях кремации. Дым теперь был
тонким, словно душа Итбаала давно покинула его, и его
хрупкое тело больше не могло питать пламя, но улицы внизу
все еще отдавались скорбным плачем, обращенным к Моту по
поводу жизни и смерти короля.
«Всё выглядит так же, — подумала она, — и всё же всё
изменилось».

282

Балазар появился наверху лестницы, ведущей в сад на крыше,
одетый в коронационные одежды.
«Я передал в порт, что собираюсь начать церемонию
коронации», — сказал он. «Это уже слишком затянулось».
«Уверена, отец не хотел доставлять вам неудобств»,
— сказала Иезавель.
В гавани священники, как было принято, снимали свои черные
облачения для сожжения. Вскоре они должны были облачиться
в белые одежды, символизирующие пришествие нового царя.
Балазар радостно захлопал в ладоши и галопом спустился по
лестнице, а Иезавель следовала за ним на почтительном
расстоянии. Внизу ждала Эстер, корона царицы-консорта,
украшенная аметистами, покоилась на ее густых локонах, а
края ее платья ниспадали вокруг нее. Она выглядела
напряженной от волнения, и Иезавель тепло улыбнулась ей,
взяв мужа за руку и провожая его по дворцу.
Раздался звон большого портового колокола, и по улицам
разнесся звон маленьких ручных колокольчиков.
Это ознаменовало конец одного правления и начало
следующего. Молитвы Мелкарту о благословении нового
короля города начали доноситься сквозь звон колоколов, но
трудно было заметить перемену в мрачном тоне, который
царил в городе, пока Итбаал умирал. Балазар, должно быть,
тоже это почувствовал, потому что задержался за балконом.

283

Иезавель взглянула на Философа, стоявшего в стороне. «В
этом городе много таких, кто тоже был таким».
«Они слишком молоды, чтобы помнить последнюю
коронацию, — сказал он. — Они не знают, чего ожидать. Ваш
отец сам зажег костер на похоронах Фелеса, последнего
короля…»
«Это потому, что он сам убил этого вороватого ублюдка», —
сказал Балазар из другого конца комнаты.
«Он разжег огонь, чтобы убедиться, что он действительно
мертв!»
«Моя мысль, Ваше Высочество, — сказал Философ, —
заключается в том, что ваш отец вернулся обратно по улицам».
из гавани и, так сказать, привёл с собой свой народ. Многие,
возможно, не осознают, что им предстоит собраться во
дворце…
«Они скоро будут здесь», — сказал нетерпеливый молодой
человек по имени Маззер, которого Балазар держал в плену.
был выбран на место Философа. Философ поклонился
энтузиазму юности, а Иезавель с трудом сдержала улыбку.
«Я вернусь на крышу, — сказала она, — чтобы посмотреть, как
обстоят дела в порту».
Тогда ты узнаешь, как долго тебе придется ждать
священников». Она поклонилась брату и вернулась т ем же

284

путем, удивляясь, как Эстер терпела его.
«Иезавель?» — Бесет побежала, чтобы не отстать от нее. — «Я
пришла узнать, как у тебя дела. Балазар не позволил бы мне».
«Присоединиться к похоронной процессии».
Иезавель нахмурилась. «Сегодня он вел себя довольно
мелочно. Он говорит, что не хочет быть мрачным, но…»
Думаю, он всё ещё не уверен в себе.
Бесет сжала руку своей госпожи. «Слышала, не без причины.
Не думаю, что это как-то связано с болезненностью».
Иезавели не понравился
лукавый тон Бесет. «Что ты имеешь в виду?» — Бесет
понизила голос. — «Многие спрашивали меня, как долго ты
планируешь оставаться. Люди видят, как ты правила в Израиле
— они всё ещё любят свою принцессу».
— Довольно об этом, — мягко упрекнула Иезавель. — Прошло
уже двенадцать лет с тех пор, как я ушла. Ей захотелось
сменить тему. — А как же Даниэль? — спросила она,
поднимаясь по лестнице на крышу.
«Я не видела его с тех пор, как умер отец».
«Он уехал к своей семье на материк». «О, — сказала Иезавель,
— я не знала». «Он пытался найти тебя после смерти

285

твоего отца, но этот сторожевой пёс Маззер не пускал во
дворец никого, кто не был связан с новым двором Балазара.
Мне удалось попасть внутрь только через кухню, потому что я
несла твоё новое нижнее бельё от швеи!»
Они снова вышли на залитую солнцем крышу. «Для Даниэля
будет полезно провести время с семьей. Возобновить старые
знакомства». Она помедлила. «Возможно, он снова увидит
Гемена». «Не думаю», — сказала Бесет. «У этой молодой леди
не
было никакой надежды». Иезавель чувствовала на себе взгляд
подруги и решительно смотрела на гавань, прикрывая глаза.
С улиц раздался громкий крик. «Вот это и хотел услышать
Балазар», — сказала она, подойдя к углу и вглядываясь через
фасад дворца в сторону балкона. «Через мгновение он
выйдет…» — «Иезавель! Иезавель! Благослови царство
Иезавели!»
Иезавель от удивления прикрыла
рот рукой и взглянула на Бесет. Ее служанка смотрела на нее…
Она широко раскрыла глаза, глядя на улицу, но при этом
широко улыбалась и кивала.
«Это неправильно», — сказала Иезавель, когда крик разнесся
по дворцовым садам, и Иезавель увидела внизу множество
горожан, поднявших к ней руки.

286

— Я же тебе говорил, — сказал Бесет. — Они хотят, чтобы ты
был их правителем, а не Балазар. — Во имя Мелькарта! —
воскликнул человек, звонивший в колокол у подножия
дворцовых стен.
«Благословляем царствование Иезавели!» — ответила толпа
вокруг него, глядя вверх.
«Её. Во имя Мелкарта, мы благословляем царствование
Иезавели». Иезавель отшатнулась от края крыши.
«Иезавель! Иезавель! Покажи нам нашу царицу!» —
«Именно тебя они ищут!» — крикнула Бесетт сквозь шум. —
«Я же говорила!»
Сердце Иезавели бешено колотилось. О чем же сейчас думает
Балазар, как же он будет зол и смущен за балконом.
Хаотичный звон колоколов разнесся по садам, и вереница
священников в праздничных пурпурных одеждах поспешила
по улицам. И все же она слышала, как ее имя выкрикивают
повсюду, куда бы она ни повернулась.
«Пусть они тебя увидят», — сказал Бесет.
«Мне здесь не место, — ответила Иезавель. — Балазар —
наследник. Ему следует выйти на балкон».
Они просто запутались. Мне не следовало позволять им меня
видеть».

287

Колокол на дворцовых воротах зазвонил, и вошел первый из
священников, явно зовя Балазара.
имя. Но они все вместе посмотрели в сторону крыши, и
Иезавель поняла, что ей нужно отступить, чтобы коронация не
обернулась хаосом. Балазар будет вне себя от негодования.
Взглянув на Великое море, она поняла, что это именно то
место, где она когда-то сидела.
с Иегу. Именно здесь он впервые попытался ее поцеловать.
«Иезавель! Иезавель! Покажи нам нашу
царицу!» Маззер подошел к ней, бледный и заикающийся.
«Ваше Высочество». «Да?» «Вам придется спуститься на
балкон и успокоить толпу. Они не признают Его Высочество
королем, пока вы этого не
сделаете». «Это только усугубит
ситуацию». Маззер покачал головой. «Его Высочество
настаивает». «Хорошо», — сказала Иезавель. «Но я никогда не
слышала, чтобы короля короновала его сестра».
Глава тридцать восьмая
Более недели Иезавель оставалась на территории дворца,
проявляя почтение к своему брату.

288

Она с большим изяществом осуществила передачу престола,
заставив толпу замолчать, чтобы объявить себя дочерью Тира
и царицей Израиля, а затем предложив своего брата народу с
благословением своим и отцом. Но на мгновение, слушая
коронацию Балазара, она задумалась, какой могла бы быть ее
жизнь, если бы это царство действительно принадлежало ей,
если бы она могла оставить Израиль Ахаву и остаться здесь,
вдали от Илии, среди народа, жизни и моря, которые она так
любила.
Дэниел должен был вернуться со дня на день, и она с
нетерпением ждала его успокаивающего присутствия и
советов.
Она придерживалась распорядка дня: поздно ложилась спать и
рано ложилась, всегда ела в своих покоях с Бесет или с Эстер.
Дети часто навещали Эстер, когда ей приходилось встречаться
с высокопоставленными лицами вместе с Балазаром, и
Иезавель поняла, как сильно ей не хватало простого общения
со своими детьми. Она задавалась вопросом, как Ахав
справляется с ее отсутствием, ведь не было гонцов.
Она не стала наряжаться для своей роли, по сути, няни,
поскольку это позволяло ей передвигаться по дворцу более
незаметно, и поэтому, когда Маззер постучал в ее дверь в
обеденный перерыв и сказал, что Балазар хочет ее видеть, она
была в простом льняном платье -рубашке.
Ее брат восседал на своем троне, удобно опираясь на яркие
подушки; слева от него стоял большой стол, заставленный

289

едой, а справа — меньший, на котором лежали несколько
свитков. У его ног лежала груда разноцветных мраморных
плит.
«Мне больше нравится красный», — сказал он. «А ты как
думаешь?»
Красный был слишком кричащим, а синий ей нравился гораздо
больше. «Для какой комнаты?» — спросила она.
«Спальня, конечно. Теперь мы заняли царские покои». «Какой
цвет нравится Эстер?» «Она выбрала белый, но у нее нет
настоящего
понимания роскоши». «У вашей жены хороший вкус». «Она
замужем за мной», — усмехнулся Балазар, и Иезавель
улыбнулась. На мгновение он забарабанил по барабану.
Затем он, помахав пальцами, сказал: «Мне интересно, как
долго вы собираетесь с нами оставаться». Он сполз со своего
трона, чтобы наложить на тарелку ломтики мяса. Без
облегающих церемониальных доспехов его живот заметно
выпирал.
«Эстер говорит, что дети к тебе привязались».
«Они мне нравятся. Им посчастливилось быть одновременно
привлекательными и умными». Балазар снова усмехнулся. «Я
всем им говорю, что они мои любимчики». «Уверен, это
мудро», — сказал он, жуя еду. «И что?»

290

«Возможно, еще месяц. Я забыл, как сильно скучал по Тиру».
«Месяц». «Да. Ахав уехал в Самарию в тот день, когда я
пришел в Тир, и там он будет занят делами».
«Уверена, ты ему нужна, Иезавель. Он выглядел хуже, чем
отец, когда у него случился этот странный приступ».
«За столом в Изрееле. Кроме того, ты теперь практически
управляешь его царством. Что будет с этим местом, если тебя
там не будет? Они, наверное, объявят войну иудеям или что
-нибудь в этом роде». «Я не единственная, кто вернулся домой,
— сказала она. — Бесет и Даниил скучали по своим семьям;
Ревекка рада, что Бесет каждый день с ней».
«Ты можешь вернуться без них». «Могла
бы», — сказала она, — «но Израиль — это и для них дом.
Кроме того, кто мне посоветует, если Ахав объявил войну
иудеям?» — сказала она. — «Мне понадобится Даниил, чтобы
он разрезал курицу и прочитал мне ее внутренности».
«На вас это совсем не похоже — быть таким глупым».
«И на тебя совсем не похоже не быть прямолинейным. Почему
бы тебе не сказать мне, почему ты хочешь, чтобы я ушел?»
«Я держусь от тебя подальше с момента коронации», —
Балазар швырнул тарелку на стол. — «Ты мог бы с таким же

291

успехом сидеть на троне».
— Он огрызнулся: — За то, сколько раз эти идиоты тебя
спрашивали.
«Понятно». «У тебя не должно быть такого влияния». «Я
и не знала, что оно у меня вообще есть».
«Ты держишь Иегу у себя с рук». «Едва ли. Ты же видела, как
он убежал, точно так же, как и я, когда я снова сказала ему, что
мы этого не сделаем».
«Присоединяйтесь к его войне против БенХадада».
Балазар одарил её хитрой улыбкой, которая одновременно
раздражала и пугала. «Он мог бы надавить сильнее, но
почемуто не сделал этого».
«Ты вдруг стала очень проницательной». «Всего лишь ссора
влюбленных».
«Простите?» — спросила Иезавель, ее пульс участился.
Балазар взял еще один кусок мяса и запихнул его в рот, даже не
потрудившись обернуться. Он жевал, схватил горсть орехов,
затем вытер руку льняной тряпкой и откинулся на трон. «Он
всегда возвращается, не так ли, как щенок? Наверное, хочет
увидеть, как вырастет его сын. Вопрос в том, знает ли Ахав,
что Ахазия не его первенец?»

292

Джезебель знала, что должна оставить
комментариев, но ее щеки горели, а Балазар…

намек

без

Он облизнул губы, разглядывая её.
«Ты не можешь скрывать от меня секреты, дорогая сестра. Как
ты и говоришь, я очень проницательный».
«Я не понимаю, что ты имеешь в виду».
Балазар наклонил голову. «Правда? Полагаю, все те ночи, когда
Иегу пробирался к тебе в комнату, были невинными».
Иезавель изо
всех сил пыталась взять себя в руки. «Если бы такая нелепая
мысль была правдой…» «Месяцы тоже складываются, не так
ли?» — сказал Балазар.
«Ты говоришь не к месту, брат», — сказала Иезавель.
Балазар махнул рукой. «Возможно, я ошибаюсь, но при
определённом освещении он даже похож на Иегу». «Правда?»
— сказала Иезавель, поворачиваясь к двери и чуть не
задыхаясь от шока, — «твоя «Воображение стало почти таким
же безвкусным, как и ваш вкус».
Глава тридцать девять
Иезавель вышла из тронного зала, высоко подняв подбородок,
но, почти ослепленная паникой, скатилась вниз по лестнице, ее
лицо все еще горело.

293

Она неуклюже вышла во двор, вызвав любопытные взгляды
прислуги.
Боже мой, неужели они все об этом знают?
Когда она бежала вдоль колоннады, смех прорезал отчаянный
клубок ее мыслей, и она огляделась, чтобы понять, откуда он
доносится. Несколько советников собрались в углу двора,
среди них были Даниил и Эшмун, и когда Даниил вытянул
руки за живот, образуя изогнутую фигуру, остальные мужчины
разразились смехом.
И он тоже.
…
Другой мужчина повторил жест Даниэля, а затем обнял его за
руки, словно тот носил младенца. Мужчины снова разразились
смехом.
Разъяренная Иезавель направилась к группе, но Даниил увидел
ее прежде, чем она успела позвать его, и перехватил ее,
осторожно отведя от группы, подперев ее локтем.
— Что с тобой не так? — прошептал он. — Ты выглядишь так,
будто вот-вот лопнешь. — Ты же знаешь об этом! — сказала
она, повторяя жест его рук.
«С каких это пор рождение ребенка стало таким смешным?»

294

«Поскольку кузнец Рубеш подумал, что он беременен, —
нахмурившись, сказал Даниэль, — он позвонил…»
Мы с Эшмуном хотели его увидеть, но, конечно
же… — Не смей мне лгать! —
Иезавель, что случилось ? —
Это Ваше Высочество ! — сказала она, выхватывая локоть из
его руки.
Даниэль недоверчиво покачал головой. «Я бы никогда не
солгала вам, Ваше Высочество. О чём вы говорите?» Её
голос дрогнул. «Ахазия», — пробормотала она. «Балазар знает,
кто его отец. Значит, кто-то…»
«Должно быть, я ему сказала». Она посмотрела поверх его
плеча туда, где мужчины все еще смеялись.
Голова Даниэля все еще дрожала. «А ты думала, это я?» Он
вздохнул и отошел от нее, свернув за угол в уединенный сад.
«Я служил тебе всю свою жизнь», — сказал он, когда она
подошла к нему. «Я отказался от всего, чтобы поехать с тобой
в Самарию, и даже когда мой собственный отец умирал, я
никогда не оставлял тебя». Он смотрел на нее, его взгляд
нежно скользил по ее лицу, но за ним скрывалась боль, которая
ранила Иезавель. «Ты действительно веришь, что я мог тебя
предать?» «Я не знаю, чему верить!» — сказала она. «Ты
избегаешь меня с тех пор, как
мы вернулись».

295

«В Тире я тебя почти не видел…»
«Я не видела свою семью уже много лет! Неужели ты мне за
это завидуешь?» Он посмотрел ей прямо в глаза, ища ответ, но
она лишь покачала головой, оцепеневшая от горя.
Дэниел нахмурился, его рука неуклюже потянулась к ее руке,
его пальцы переплелись с ее, притягивая ее ладонь к своей.
Она опустила взгляд, удивленная интимностью его жеста, но
когда она подняла глаза, он зацепил ее.
отдернул руку.
«Простите, — сказал он. — Мне не следовало этого
делать». Пока он, смущенно пошатываясь, удалялся прочь,
Иезавель увидела служанку, наблюдавшую за ним.
дверной проем. Она повернулась, отвернувшись от сада, и
быстро направилась в свои покои.
На следующее утро последний из дорожных сундуков
Иезавели был спущен из ее комнаты.
Она провела долгий день в одиночестве у дворца, прячась от
всех на лодке.
Она петляла вдоль побережья до Сидона и обратно,
управляемая старым рыбаком, который научил ее ходить под
парусом еще в детстве. Но, несмотря на всю свою ярость на
Балазара, несмотря на все свое замешательство по поводу

296

Даниила, она знала, что больше не может уклоняться от своих
обязанностей, и тем утром она объявила Балазару и Маззеру,
что получила весть из Самарии и вернется домой. Балазар
принял ложь без комментариев, а Иезавель лишь мимолетно
навестила Эстер, чтобы сказать, что чувствует свое место у
Ахава.
С Бесет она была честнее, и когда служанка попыталась
скрыть свою печаль при внезапной мысли о том, что ей
придётся покинуть мать и Тир, Иезавель виновато сказала:
«Тебе бы остаться ещё ненадолго. Ревекка уже в преклонном
возрасте, ты ей нужна. Я слишком долго держала тебя вдали».
Но Бесет покачала головой, её губы сжались от гнева. «Они
тебя выгоняют. Илия выгнал».
«Ты вылетел из Изрееля, а теперь твой собственный брат
делает то же самое».
«Тогда я буду путешествовать по этим землям, пока кто-нибудь
не захочет меня взять», — сказала она. «Мое сердце всегда
будет принадлежать…»
«В Тире, но разум подсказывает мне, что я не могу там
остаться».
«А что, если Даниэль…» — начал Бесет.
В этот момент прибыли солдаты, чтобы забрать вещи
Иезавели. Она последовала за ними на конюшню, стараясь не
думать о том, что это может быть последний раз, когда она
видит остров, который так любила. Небо было голубым,

297

воздух мягким от морского бриза, и Иезавель сделала
последние вздохи, вспоминая о доме. Обойдя колодец, она
увидела Даниила, ожидающего у кареты и поглаживающего
одну из лошадей.
Он довольно формально поклонился. «Бесет рассказал мне о
возвращении в Самарию, Ваше Высочество. Это прискорбно».
«Мы все привыкли к отъездам», — сказала Иезавель. «Ваши
вещи уже в карете?» Даниил прикусил губу и опустил
взгляд на пол. «Я хотел бы попросить вашего разрешения
остаться». Иезавель попыталась подавить удивление, но тихий
стон потрясения все же вырвался наружу. «Конечно», —
сказала она, — «я сама должна была об этом подумать. Думаю,
Бесет пытался мне сказать. И кроме того», — добавила она,
отчаянно пытаясь скрыть свое разочарование, — «после того,
как я вчера обвинила вас, я не должна удивляться. Я поступила
неправильно. Меня расстроил Балазар, и я не должна была
причинять вам свои страдания». Ее взгляд упал на его руку, ту,
которая тянулась к ней, и он убрал ее за спину, словно она
была испачкана грязью.
«Дело не во вчерашнем дне, — сказал он. — Я очень скучал по
своей семье, по морю, по свежему воздуху».
«Здесь, разговариваю с Эшмуном…» — Он замолчал.
«Есть ли еще какая-нибудь причина, по которой вы хотите
остаться?» — спросила Иезавель. Она попыталась говорить
мягко, но вопрос прозвучал резко и бестактно.

298

Дэниел опустил глаза. Казалось, он собирался что-то сказать,
но передумал.
«Мы когда-то были близки», — сказала она, снова пытаясь
подобрать слова, которые не выдавали бы ее растерянности.
«Ты знаешь обо мне всё, но не хочешь мне ничего
рассказать…» Он поднял на неё взгляд, его взгляд был
настолько пристальным, что на мгновение ей показалось, будто
она его поняла. Но…
Как только она попыталась уловить эту мысль, она исчезла, и
он снова отвел взгляд.
Слуга подошел к ней и поклонился. «Ваше Высочество,
простите меня, — сказал он. — Все».
«Всё упаковано, и лошади готовы к запряжке». Она
поблагодарила его и, немного поколебавшись, протянула руку
и положила её на руку Даниэля. «Я бы никогда не стала
заставлять тебя ехать со мной», — сказала она. «Оставайся в
Тире и построй себе нормальную жизнь». Даниэль кивнул,
наконец снова
встретившись с ней взглядом, и поправил свою тунику.
Он опустил плечи и отвернулся.
Последнюю лошадь запрягли, и Иезавель села в карету рядом с
Бесетом.
«Ты в порядке?» — спросила её подруга.

299

Джезебель вытерла слезу. «Просто грустно снова уезжать», —
ответила она.
Солдаты дали приказ отправиться в путь, и, когда они
рванулись вперед, Бесет переплела пальцы с пальцами
Иезавели. Морские птицы, кружащие над дворцом, издавали
скорбные крики, а карета медленно и бесшумно спускалась по
Тиру.
Пройдя за городские ворота, Бесет отпустила пальцы и,
засунув руку в плащ, достала крошечный мешочек с тканью
текхелет .
«Это для тебя», — сказала служанка, и в ее улыбке мелькнула
меланхолия.
«От Даниила».
Иезавель взяла сумку и развязала кожаные шнурки. В ее
ладони покатилось кольцо, серебряное.
инкрустирована лазуритом, того же бледно-голубого цвета, что
и чаша, которую она подарила ему в Изрееле.
Она надела кольцо на палец, такое непохожее на массивные
золотые украшения королевы, такое простое и в то же время
такое прекрасное, как море и небо над Тиром.
«Это прекрасно», — сказала она.

300

«Он собирался отдать его тебе сам, — сказал Бесет, — но не
смог». Иезавель уставилась на кольцо, затем положила голову
на плечо Бесета. Тир уже чувствовал, что сильно отстаёт.
854 г. до н.э. – Регент
Глава сорок
С берегов реки Иордан лагерь из палаток казался крошечным
на фоне бескрайних вершин Иудейских гор, возвышавшихся
позади. Утренний воздух был ледяным, словно призрачным, от
мерцающей дымки, исходящей от хрюкающих лошадей.
Солдаты потягивались, зевали и топали ногами, пытаясь
согреться, а из центра круга палаток поднимался
нерешительный столб дыма, поскольку костер с трудом
разгорался. Январское солнце было настолько слабым, что
высасывало тепло из земли, приглушая склоны гор и
окрашивая сверкающую реку в черный цвет от холода.
После четырех дней пути из Изрееля и всего одного дня до
конечной точки назначения — Иерусалима — Иезавель
жаждала искупаться. Однако речные воды не манили; они
наверняка заморозили бы ей кровь и увлекли бы за собой в
преждевременную могилу. Она уже чувствовала себя так,
словно шла по пути в подземный мир Мелькарта, пока река
уходила на юг к берегам Моря Мертвых.
Ахазия и Иорам начали свою ссору еще до завтрака, споря изза сломанного предмета.

301

Упряжь для одной из лошадей. Ахазия возвышался над своим
братом, высокий и широкоплечий, как Иегу, его меч всегда был
в ножнах за поясом, даже когда он спал. В восемнадцать лет он
был старше некоторых солдат, составлявших когорту царской
гвардии, сопровождавшей их, и они смотрели на этого
похожего на воина принца так же, как и на своего командира.
Иорам был карликом по сравнению со своим братом, не только
по возрасту и телосложению. Но его движения были быстрыми
и ловкими, и он уже сидел на коне и обходил лагерь еще до
того, как Ахазия сел на него.
«Если ты тот великий всадник, каким всегда
хвастаешься», — услышала Иезавель крик Иорама.

себя

— своему брату, — тогда ты сможешь легко ездить без полной
упряжи. Я такой дурак в седле, что мне нужны все ремни,
какие только можно достать.
Иезавель скрыла улыбку, потому что часть ее раздражалась от
того, как неустанно братья ссорились с тех пор, как покинули
Изреель. Во дворце они могли избегать друг друга: Ахазия
почти постоянно находился в компании своих военных друзей,
а Иорам часами занимался со своим учителем или читал
Ахаву, пока царь лежал в своей постели. Ахав протестовал,
утверждая, что он достаточно здоров, чтобы присоединиться к
каравану, но протесты были слабыми и легко преодолевались
советом остаться на месте.
Иезавель сомневалась, что ее сыновья вели бы себя лучше,
если бы рядом был отец. Здесь, в дороге, они не могли
избежать друг друга, и их разногласия переросли в
соперничество по поводу каждой мелочи: от того, сколько раз

302

мать улыбалась им из кареты, до того, как сильно они смешили
свою сестру Аталию, и до того, сколько кроликов они могли
сбить рогатками с лошадей.
Пока солдаты разбирали лагерь, Иезавель вернулась в палатку,
где провела ночь со своей дочерью. В
полумраке огромный сверток из меха и одеял на другой
кровати зашевелился, и она откинула шаль с верхней части
палатки.
Аталия вскрикнула и откинула шаль назад. «Брр! Уходи!» —
засмеялась Иезавель. — «Ты не можешь здесь оставаться. Они
снесут вокруг тебя шатер, и либо ты останешься одна сидеть
на берегу реки, либо тебя завернут в шатер из кабаньей шкуры,
и мы тебя больше никогда не найдем».
«В любом случае мне не придётся выходить замуж за Иорама
Иудейского», — пробормотала Аталия из-под савана.
Иезавель обняла холмик. «Ты беспокойно спала ночью и
бормотала что-то себе под нос». Аталия откинула шаль и
посмотрела
на мать, на ее прекрасные темные глаза, которые сверкали
слишком ярко. «Я опять произнесла имя Гефен?»
— прошептала она. Иезавель кивнула.
«Я не знаю, как себя остановить. Когда я засыпаю, мне
кажется, будто он там, ждет меня во сне, на крыше дворца, или
в зимнем саду, или на веранде поместья своего отца. Он

303

умоляет меня не ехать в Иудею, но каждый раз мне приходится
его покидать».
Её голос звучал так отчаянно, что Иезавель села на кровать
рядом с ней, просунув руку сквозь слои одежды, чтобы найти
под ними свою дочь. Но это не принесло утешения, потому что
Аталия с трудом сдержала тихий всхлип. «Ахазия сказала мне,
что Иехорам так болен, что никогда не спит, а просто лежит и
смотрит на меня. Но что, если я пробормочу имя Гефен, и он
меня услышит? Брак закончится, даже не успев начаться!»
Иезавель вспомнила ту первую ночь почти двадцать лет назад
в своих покоях в Самарии, как она запрятала имя Иегу глубоко
в своем сердце, как она вздрогнула, когда Ахав поцеловал
нежную кожу ее живота, под которым уже рос младенец Иегу.
«Я позабочусь о том, чтобы тебе предоставили отдельные
покои и чтобы твоя личная жизнь ночью была сохранена».
«Но у Иорама нет другой жены, которая могла бы его отвлечь,
и Ахазия сказал, что это значит, что он никогда не сможет…»
«Оставь меня в
покое». «Я бы хотела напомнить тебе, что ни одна девушка еще
не терпеть твоего брата, поэтому он понятия не имеет, что
такое достойное поведение для мужа. На твоем месте я бы его
игнорировала». Иезавель знала, что ее слова мало что сделают
для того, чтобы успокоить тревогу дочери. Если Ахав Если бы
он был здесь, возможно, он смог бы найти способ утешить
Аталию, но он был почти не в состоянии утешить себя,

304

поскольку его разум метался между ясностью и смятением.
Хорошо, что он остался в Изрееле с Раисой, сыном, за которым
снова присматривала его мать. Это только ослабило бы его
власть среди соперников, если бы его уязвимость была
раскрыта перед соседями. Однако, подумала Иезавель,
иронично, что предстоящий брак отражал ту же самую
слабость в Иудее. Ведь договоренность о браке с Иорамом
была не просто политическим союзом, но, как подозревала
Иезавель, последней надеждой обеспечить преемственность
власти от царя Асы через первенца первенца. Она была
заключена три года назад, с тех пор как Иорам стал
соправителем со своим отцом Иосафатом и фактически взял
под контроль Иудейское царство.
Вне зависимости от политических целей, Иезавель за все это
время так и не нашла правильного пути.
Объяснить дочери, как она научилась исполнять свой долг в
подобных обстоятельствах. Хотя она видела в Аталии так
много общего с собой, беззащитная маленькая девочка,
которая плакала, говоря, что никогда не покинет свою мать, все
еще была где-то погребена под этими одеялами, и Иезавель
желала, чтобы ее не пришлось отдавать.
Теплое солнце немного подняло ей настроение, когда караван
повозок и телег, нагруженных свадебными подарками из
Изрееля, медленно поднимался по предгорьям Иудейских гор к
Иерусалимскому плато. Аталия безучастно смотрела из
повозки, словно каждый поворот колес заставлял ее все глубже
погружаться в печаль по Гефену, а братья, быстро мчащиеся на
лошадях по горным тропам, поднимали все больше и больше

305

пыли. Иезавель уже собиралась высунуть голову из окна,
чтобы крикнуть им остановиться, когда подъехала сама
повозка.
«Что случилось?» — спросила она, окликая водителя.
Командир солдатского отряда спрыгнул вниз и подошёл к окну.
«Их много».
«Люди будут собираться на дороге, и проехать будет сложно».
«Где мои сыновья?» —
«Где-то позади нас, всё ещё охотятся». — «Где они, когда они
нам так нужны?» — пробормотала Иезавель.
«Не беспокойтесь, Ваше Высочество, — сказал солдат, — я
пойду с каретой, пока мы не проедем здесь». «Нам ничего не
угрожает?» Солдат
покачал головой, когда
карета снова тронулась с места. «Они выглядят вполне
безобидно. Похоже, это какой-то священник.
Неподалеку есть источник, и, учитывая, как мало воды в этих
краях, он, вероятно, зарабатывает немного денег, благословляя
воду. Но поскольку мы сами везем немного золота, — он
кивнул в сторону сундука в задней части кареты, в котором
хранились свадебные украшения Аталии, — лучше быть
осторожным».

306

«Возможно, меня захватят бандиты и продадут пиратам в
Великом море», — тихо сказала Аталия, когда солдат уходил.
«Будь осторожна со своими желаниями», — пробормотала
Иезавель. — «Я надеялась, что лучник Кесил…»
«Сойди с неба и похити меня тоже», — продолжила она, —
«но он просто сидел там наверху».
«Подмигивая, и никакой помощи».
«Но ты же любишь Отца, не так ли?» «Я
научилась», — сказала Иезавель. «Но пока мы не встретим
Иорама и не познаем его сами, мы «Не узнаешь, есть ли там
мужчина, которого можно
полюбить?» — «Возможно, он будет похож на Иегу, — сказала
Аталия. — Красивый, даже если болезненный». Иезавель была
уверена, что покраснела, услышав его имя, но их прервал
голос.
«Принесите жертву во имя Яхве!» Где-то впереди послышался
звон монет.
«Во имя Яхве!» — хором ответили голоса.
«Может, нам просто заплатить, чтобы проехать?» — спросила
Джезебель, потянувшись за кошельком под сиденьем.
«Это может помочь», — сказал солдат, просунув руку в окно и
взяв у неё несколько монет. «Их двое, один с чашей, другой

307

благословляет. Я возьму эти деньги и посмотрю, сможем ли
мы расчистить путь. Я не хочу здесь застрять». Он скрылся
впереди, и через мгновение они услышали, как он крикнул:
«Уступите дорогу царице Израиля, уступите дорогу!»
«Царица Израиля?» — раздался надтреснутый голос, от
которого Иезавель все еще содрогалась после всего этого
времени. «Господь не дает блуднице Израиля места!»
«Оставайся в колеснице, — сказала Иезавель Аталии, —
накрой лицо покрывалом и не выходи, пока я тебе не скажу».
Глаза Аталии расширились, но
Иезавель вышла, прежде чем дочь успела возразить, и она
вытащила…
Она накинула на себя плащ, шагая по дороге.
Плащ Илии, сшитый из шкур, небрежно свисал с его плеч, а
сам он был согнут пополам от старости и дряхлости.
Его посох был таким же серым и узловатым, как и
деформированный кулак, сжимавший его, а другой рукой он
неясно благословлял собравшихся вокруг него путников. Он
стоял на груде камней, возвышавшейся над дорогой, в то время
как молодой человек, чья лысая голова блестела на зимнем
солнце, шаркал среди собравшихся, принимая монеты и еду в
миске.
«За благословение от Яхве?» — пробормотал юноша, проходя
мимо командира, опустив голову и протягивая ему чашу, но
Иезавель взяла монеты из рук командира.

308

«Мне дали понять, что Яхве не признает царицу Израиля, —
сказала она, — поэтому Он, конечно же, не примет моих
денег». «Елисей, — воскликнул Илия
молодому человеку, — посмотри, как дочь блудницы теперь
продает себя Иуде! Иуда скоро поддастся тем же искушениям,
которые иссушили душу Израиля, и их развращенное
потомство распространится по всей территории некогда
великого царства Яхве».
Молодой человек искоса взглянул на Иезавель, и когда их
взгляды встретились, она почувствовала странное, знакомое
ощущение. Кармель, подумала она, подавляя дрожь от того,
как он смотрел сквозь нее. Должно быть, он один из
послушников Илии с того ужасного дня.
Но Иезавель слишком устала от дороги, чтобы оставаться и
спорить с Илией, и хотела благополучно доставить Аталию в
Иерусалим. Поэтому она повернулась спиной к пророку и его
ученику и, оставаясь на дороге, пропустила караван повозок и
телег через сужающееся ущелье. Только когда ее сыновья
проехали мимо, глядя на пророка сверху вниз со своих
лошадей, Иезавель вернулась к своей повозке.
«Тебе не следовало так ему ослушаться», — сказал Ахазия,
наклонившись с коня, чтобы посмотреть в окно кареты, когда
они поднимались к плато. «К тому времени, как мы доберемся
до Иерусалима, дойдёт весть о том, что ты оскорбил их
пророка». Это был не первый раз, когда Ахазия говорил с ней
свысока, но Иезавель проигнорировала кратковременную боль.

309

«Разве ты ничему не научился у Ахава? — спросила она. —
Когда будешь править Израилем, преуспеешь только в том
случае, если будешь сам себе хозяином. Многие будут
претендовать на твое внимание, будь то священники, политики
или даже твоя жена, если тебе посчастливится ее найти».
«Кроме того, — добавил Йорам с другой стороны вагона, — ты
должен защищать маму».
«против Илии, а не наоборот».
«Как ты смеешь!» — рявкнул Ахазия. «По крайней мере, я
могу защитить себя и мне не нужно бежать к Отцу каждый раз,
когда кто-то взмахнет на меня мечом».
«По крайней мере, я буду готов управлять страной, когда
придёт моё время».
«Мальчики! — сказала Иезавель. — Илия не должен был вас
отравлять, когда вы так легко поддаетесь собственной
блестящей мудрости. А теперь спешитесь с коней и садитесь в
повозку, чтобы мы могли прибыть в Иерусалим одной семьей».
«Но, мать…» — с ужасом сказал
Ахазия.
«Мы пришли с миром, а не для того, чтобы завоевывать», —
сказала Иезавель, вспоминая совет Даниила, данный ей.
не въезжать в Самарию в тот первый раз. Затем она подумала
об Илии, о том, как он каким -то образом узнал о цели их

310

путешествия, и о его мрачном видении относительно
правления Аталии как царицы Иудеи.
Она взяла руку Аталии в свою и крепко сжала её.
Глава сорок первая
Через арку Двора священников Иезавель могла видеть две
огромные бронзовые колонны Иерусалимского храма,
сияющие в полуденном солнце, словно объятые огнем.
Они неожиданно напомнили ей колонны, украшавшие фасад
великого храма Эль в Тире, хотя масштабы этих колонн были
невиданы ранее для Иезавели. Действительно, Медное море,
купели очищения в центре Двора жрецов, было размером с
некоторые из самых маленьких храмов самого Тира,
представляя собой огромную медную чашу на спинах
двенадцати волов, сияющую, как божественная чаша.
Захватывало дух не только великолепие этого святого места, но
и пышность свадебной церемонии. Аталия дрожала, когда
Иезавель в последний раз целовала свою дочь, настолько она
была потрясена количеством людей, собравшихся, чтобы стать
свидетелями союза. Огромный Внешний двор храма, где
должна была состояться церемония, был украшен навесами из
цветов и зелени, шелковыми драпировками и вышитыми
вымпелами, а под ними собрались сотни людей, почти все из
которых были незнакомы небольшой делегации из Изрееля.
Иезавель не хотела оставлять свою дочь одну за внешним
входом в Храм, сияющую в своих прекрасных свадебных
одеждах цвета слоновой кости, но протокол требовал, чтобы,

311

как старейшая представительница Израильского царства, она
сопровождала царя Иосафата. Они шли в полной тишине
сквозь
собравшуюся
толпу:
престарелый
Иосафат,
покачиваясь, опирался на золотой скипетр, за ним следовали
Ахазия и Иорам, каждый из которых нес небольшой сундук с
документами и свитками от Ахава. Перед двумя
церемониальными тронами они остановились и, увидев
Иорама, уже восседающего на одном из них, из светлого
дерева, искусно вырезанного и инкрустированного золотом и
эбеновым деревом, Иезавель взяла сундук у Ахазии и
предложила его Иосафату.
«Царь Израиля выражает свое почтение царю Иудеи и его
соправителю и, вместе с…»
Предлагая свою дочь Аталию в жены, он клянется в
сотрудничестве в войне против Арама.
Дамаск—’
«Давайте не будем здесь заниматься делами», — сказал
Иосафат, неуклюже опускаясь на мягкое ложе. «Пусть сначала
поженятся дети». Возраст смягчил вспыльчивого царя, или,
возможно, просто утомил его, потому что он топнул ногой.
Это оказалось довольно безрезультатно, и появились два
придворных, которые забрали израильские сундуки.
«Садитесь». Он махнул рукой в сторону дивана по другую
сторону прохода, на котором устроилась Иезавель. Она
наблюдала, как сотни священников выходили из Храма и
проходили через свой двор на свадебную арену. С вершин

312

внешних стен раздался звук труб, сзади забили барабаны, и
началось шествие.
Аталия в одиночестве, мучительно медленно, шла сквозь толпу
ко второму трону, зеркальному отражению первого, но из
темного дерева, инкрустированного слоновой костью.
Лишь когда Аталия восседала на троне, Иезавель осознала,
насколько она мала.
И действительно, Иехорам был болезненным. Она
предполагала, что трон будет огромным, как и все остальное
на свадьбе и в Храме, но Аталия заняла свой собственный
трон, и Иезавель поняла, что ее будущий муж уменьшился в
размерах, и его скелет болезненно деформировался, из -за чего
он выглядел таким же старым, как его отец.
Аталия, должно быть, тоже это заметила, но на ее лице
читалось достоинство и уважение. Ее дочь отказалась от
тяжелых
косметических
красок,
предпочитаемых
финикийцами, в пользу более замысловатого головного убора
и израильской укладки локонов. Она выглядела как храмовая
скульптура, гладкая и безупречная.
Иезавели были незнакомы иудейские свадебные обряды, и
даже о бряды Храма Яхве, которые она хорошо знала, казались
ей чуждыми и трудными для понимания. Аталия же
становилась всё красивее по мере того, как продолжалась
свадебная церемония: священники кланялись всё шире, а её
платье сияло всё ярче.
В конце церемонии её осыпали цветами, что ознаменовало
окончание формальностей и начало свадебного пира.

313

Иехорам почти не двигался во время церемонии и, когда
начался пир, отмахнулся от помощи придворного,
дождавшись, пока его невесту проводят к иудейскому царю,
после чего неуклюже, но незаметно соскользнул с трона.
Иезавель почувствовала к нему укол сочувствия, когда вокруг
Аталии собрались вельможи Иудеи, стремясь выразить свое
почтение.
«Она так похожа на свою мать», — прошептал голосок на ухо
Иезавели, ее нежное дыхание коснулось ее.
Ее щека, от которой у нее замирало сердце. Прошло пять лет с
тех пор, как она в последний раз слышала его, но на мгновение
она вернулась еще дальше, в те первые дни в Тире с молодым
человеком, которого, как ей казалось, она любила. Которого
она действительно любила.
Она грациозно поднялась и повернулась к нему лицом.
«Ваше Высочество», — она низко поклонилась.
Иегу пожал плечами. «Оставьте это моему
отцу». «Он был очень гостеприимен к нашей делегации.
Иерусалим — великолепный город, и для нас большая честь
быть
здесь». Иегу посмотрел мимо нее на Аталию, которая стояла,
словно жемчужина, посреди бурлящего океана доброжелателей

314

и чиновников. Ахазия и Иорам окружили ее, словно пара
царских гвардейцев, так что даже ее муж не мог приблизиться
к своей новой жене. Заиграл оркестр свирелей и барабанов,
труппа акробатов кружилась и вертелась по краям толпы, и на
вертелах принесли несколько жареных антилоп. Вся
торжественность ритуалов испарилась, и по внешнему двору
разнесся громкий поток разговоров и смеха. Аталию и ее
братьев Иосафат увел в процессии к пиру, и Иезавель увидела,
что Иорам смотрит на нее с подножия своего трона, как будто
она каким-то образом ответственна за популярность своей
дочери.
«Мне следует
присоединиться к ним». Иегу взглянул на брата и сказал:
«Пойдем со мной». «Мне вряд ли нужны
указания, как добраться до пира». «В садах». Он протянул
руку, но Иезавель почувствовала себя неловко из-за
преображения лица, которое, как ей казалось, она так хорошо
знала. Тело мужчины осталось неизменным, широким и
сильным, его темные кудри изредка прерывались седыми
прядями, лицо было испещрено морщинами, отражающими
одновременно мысли и гнев. Но его глаза потеряли весь свой
блеск и страсть, всю глубину и теплоту, которые питали тот
огонь внутри него.
«Мне следует
остаться…» — «Мы теперь практически брат и сестра. Мы
спорили о судьбе наших королевств, и, как вы заметили, вы
гость моего отца».

315

«Но мне действительно
следует…» — «Что же тебе следует сделать?» — спросил он
так тихо, что ей пришлось напрячь слух, чтобы расслышать
сквозь шум торжества. — «Для меня было бы большой честью,
если бы ты присоединилась ко мне». Она вспомнила их
последний разговор, когда он занимался с ее старшим сыном,
своим собственным ребенком.
с мечом. В те мгновения она мельком увидела мужчину, в
которого влюбилась еще девочкой, и теперь снова задумалась о
том, какой могла бы быть жизнь, если бы политика и боги не
вмешались. В его искреннем, полном надежды выражении
лица она увидела того человека, которым он был тогда, и того,
кем он, возможно, все еще хотел быть.
Он низко поклонился, снова протянул руку, и на этот раз
Иезавель взяла её. Её живот был…
Она вся дрожала от волнения, осознав, что это был первый раз
почти за двадцать лет, когда они прикоснулись друг к другу.
Иегу провел ее сквозь толпу, люди отступали назад и
кланялись, когда пара проходила мимо.
После шума храма в садах воцарилась тишина, и они
некоторое время молча шли вдоль длинной колоннады из
мраморных колонн и низких живых изгородей, по обеим
сторонам которой мелодично журчала вода в прудах и
фонтанах. Иезавель ждала, что Иегу отпустит ее руку, когда
они останутся одни, но он этого не сделал, и поэтому, когда
они подошли к низкой каменной скамье, она подошла, чтобы

316

сесть. Он держал ее за руку, пока она не села, а затем встал
рядом с ней, глядя вниз.
«Примите мои соболезнования в связи со смертью вашего
отца», — сказал он, скользя взглядом по ее лицу.
«Спасибо. Прошло почти шесть лет, а я всё ещё скучаю по
нему». «Шины попрежнему остаются сильным коммерческим
предприятием».
Джезебель улыбнулась. «Отец боялся, что Балазар потратит
больше денег, чем заработает, но в Честно говоря, я думаю, что
финансами как дворца, так и королевства управляет ваша
кузина Эстер.
«Она прекрасная женщина, достойная и умная. Ахав, должно
быть, очень гордится ею».
Иезавель кивнула, гадая, к чему ведет этот разговор. «Он ск
учает по ней. Но так…»
«Это жизни дочерей царей».
«Да». Он помолчал немного. «Возможно, красота Тира
заключается в утешении от отсутствия».
«Из её дома». Он оглядел сады, в его глазах читалась
безошибочная горечь. «Я так много времени провожу в

317

приграничных районах, что забываю, сколько великолепия в
Иерусалиме». «Вы часто бываете в отъезде?»
«Я командую
иудейской армией. Мы снова
сражались на южном фронте с эдомитами и разбойниками, и,
конечно же, скоро мы отправимся на север, в Дамаск, с вашей
армией – если удастся согласовать стратегию». «Тогда для
меня большая честь, что вы приехали домой на свадьбу
Аталии». Иегу нахмурился,
словно не придал этому значения, и Иезавель вспомнила,
каким одиноким он иногда казался много лет назад в Тире,
отчаянно нуждаясь в ком -нибудь, с кем можно поговорить, и
будучи мастером беседы, когда ему нравилось общество. Ведь,
легко погружаясь в наслаждения тел друг друга, они также
часами лежали, разговаривая о мирах, которые знали, и
представляя себе те, которых не знали.
Она поняла , что он попрежнему одинок . Он достиг всего,
чего мог, и все же… — Что же остается делать второму сыну,
кроме как покинуть город и возглавить армию? — внезапно
сказал Иегу, словно вырвав эту мысль прямо из ее головы.
Она удивленно рассмеялась. «Ты мог бы жениться».
Иегу сел и взял ее руки в свои, притянув их к себе на колени.
«Скажи мне, Иезавель, как…»

318

«Давно ли ты знала такую глубокую и сильную страсть, какую
мы когда -то испытывали друг к другу?» — Иезавель ахнула,
когда Иегу обхватил ее грудь руками и положил их на сердце.
«Я мечтаю о тебе каждую ночь», — сказал он, его глаза
засияли, когда он посмотрел ей в глаза. «С тех пор, как твой
отец продал тебя израильтянам». «Иегу…»
— «Это был обмен, Иезавель, в нем не было любви,
такой,
какая была у нас». Его сердце заколотилось под ее пальцами,
он немного приблизился к ней головой, его голос стал немного
тише. «Где бы я ни был, на сухих равнинах или высоко в
зимних горах, сплю ли я в седле или в самых глубоких
пуховых постелях дворца, моя последняя мысль ночью всегда
о тебе. Скажи мне, что ты не забыл, каково это — лежать
рядом со мной».
Он потянулся к пряди ее волос, свисавшей на щеку, и положил
большой палец на ее щеку.
губы, и Иезавель поняла, что ее руки сами собой теперь легли
на его грудь, что ее пальцы непроизвольно двинулись, ища его
кожу под складками его одежды.
Его лицо приблизилось к её лицу, губы почти соприкоснулись.
«Скажи мне, Иезавель, ты когда-нибудь снова познала то, что
было между
нами?» Иезавель закрыла глаза, изо всех сил стараясь не
приближать голову к его. Её руки опустились с его груди на
колени, пальцы переплелись, и она большим пальцем ощупала

319

гладкое серебряное кольцо с лазуритом, которое носила на
указательном пальце правой руки каждый день с тех пор, как
покинула Тир, — именно этого, несомненно, хотел Даниил.
«Я замужем за Ахавом», — сказала она, зная, что он вдыхает
ее дыхание, стремясь почувствовать ее вкус.
у него во рту.
«Я никогда тебя не забывала».
«И я тебя
тоже». «Тогда позволь мне снова узнать тебя такой, какой я
тебя когда-то знала…» «Я не могу». Иезавель открыла глаза и
отстранилась от опьяняющего влияния…
его чувства. Он смотрел на нее, его лицо оставалось
неподвижным, словно она ударила его по лицу. «Твой брат…»
Аталия… Ахав… — Она вздохнула. — Я не могу предать то,
кем я сейчас являюсь.
«Королева Израиля», — сказал он.
Иегу долго смотрел ей в глаза, затем отпустил ее и встал. Но
он не ушел, а просто стоял, безвольно опустив руки вдоль тела.
Когда он заговорил, в его словах чувствовалась жесткость,
словно их разговора, состоявшегося всего несколько
мгновений назад, и не было.
Непробиваемая оборона Иегу была восстановлена. «Этот союз
между нашими царствами должен будет…»

320

«Ты должна быть достаточно сильной, чтобы противостоять
разным темпераментам жениха и невесты. Мой брат больше
известен своим слабым телом». Иезавель мысленно
вздохнула. «Тогда хорошо, что у моей дочери хватит сил на
них обоих». «Иорам — благочестивый человек, не склонный
терпеть
удовольствия других культур». «Неужели ты должна быть
такой прямолинейной, — сказала Иезавель, вскочив от досады,
— и такой уклончивой?»
«А что дальше? Если вы считаете, что брак не имеет
политической или дипломатической ценности, просто скажите
об этом».
«Именно так я и говорю», — резко ответил Иегу.
«Наша любовь друг к другу могла бы сохраниться, если бы мы
не стали другими людьми».
И наши народы тоже изменились. Всё уже не так, как раньше,
и Израиль, и Иудея…
«Какая наглость!» — усмехнулся он. «Иуда и Израиль
отдалились друг от друга не потому, что ты отверг меня». «Я
ничего подобного не
утверждаю!» «Они отдалились друг от друга, потому что
такова воля Яхве, и поэтому, как говорят нам пророки, они

321

«Они воссоединятся только тогда, когда этого пожелает Яхве».
«Когда-то вы верили в любовь
взаимопонимание, в выгоды от этого».

и

общие

цели,

в

торговли и общей безопасности.
«Это вы отказались воевать с нами против БенХадада, когда он
только был коронован».
И теперь мы расплачиваемся за вашу нерешительность.
«Мы расплачиваемся пятью годами мира, в течение которых
восстановили запасы продовольствия и воды, запасы,
которыми вы, несомненно, захотите поделиться, если начнётся
новая засуха».
«Такова будет воля Господа, если мы снова пострадаем от
засухи. А так Он наказывает Иорама за его союз с Израилем».
Иезавель уставилась на него,
вспоминая свою встречу с Илией по дороге в город.
«Некоторые бы «Неужели они назовут ваши слова изменой?»
— «Это не мои слова», — сказал Иегу.
«Конечно, нет, — сказала Иезавель. — Это слова пророка. Но
ты повторяешь их, как ребенок». «Мы все дети Господа».
Его быстрые ответы, произнесенные с
такой убежденностью, подорвали решимость Иезавели.

322

«Ваш отец и брат, очевидно, не боятся пророчеств Илии». «И
все же мой брат страдает». «Потому что он женился на моей
дочери? Вы
действительно в это верите?» «Мой брат был здоров и полон
сил, пока не был заключен брак, — сказал Иегу. — Но с тех
пор его
Тело его подвело, и он кричит от постоянной боли. Он смог
присутствовать на собственной свадьбе только после того, как
выпил сильнодействующее зелье, данное ему врачом. Пророки
предписали, что это наказание — только его, за решение, в
котором дипломатия была поставлена выше воли Божьей.
«И я полагаю, ты веришь Илии, когда он говорит, что я навлёк
проклятие на Израиль?» — «Ты рискуешь игнорировать
пророков». Иезавель покачала
головой, пытаясь найти способ донести до него свою мысль.
«Ты раньше…»
«Ты знаешь, чего хочешь, но теперь бездумно принимаешь все
их мнения».
«Я сужу об их пророчествах по тому, сбываются ли они. Пока
у меня нет причин сомневаться в них». «Тогда как же так
получилось, что Господь не поразил тебя за то, что ты сошлась
со мной?» — спросила Иезавель. «Если наказание Иехорама за
женитьбу на моей дочери так сурово, то ты, несомненно, уже
должна была бы умереть за то, что хотела вернуться ко мне».
Иегу пошатнулся, и на мгновение Иезавель подумала, что ей
удалось до него достучаться. Но затем он скрестил руки на

323

груди и сказал: «Если Господь хочет, чтобы я страдал за свой
выбор, пусть так и будет». Иезавель отвернулась и направилась
к Храму.
«Тогда хорошо, что я спас тебя от самой себя».
Хотя Иезавели было ужасно больно оставлять Аталию в
Иерусалиме, она не хотела задерживаться после свадьбы.
Иорам и его отец на следующий день дали ей краткую
аудиенцию, чтобы обсудить планы Ахава по походу против
БенХадада из АрамДамаска, но Иегу, к счастью, не
присутствовал. Ходили слухи – и Иезавель подозревала, что не
без оснований – что БенХадад II спонсирует разбойников,
действующих в предгорьях к северу от Галаада. Иегу,
несомненно, сказал бы, что им следовало нанести
упреждающий удар много лет назад, но Иезавель осталась
верна своему решению воздержаться, и Иосафат довольно
снисходительно ответил ей, что согласен с тем, что она сделала
самый разумный выбор. Однако теперь войны избежать было
невозможно.
Иезавель не видела Иегу с тех пор, как покинула сады, и
свадебный пир ей тоже не понравился, она боялась, что он
вдруг бросит на нее свой взгляд через весь храмовый двор.
Возможно, он чувствовал то же, что и она, что им больше
нечего сказать друг другу после того, как она отвергла его,
поэтому он держался от нее подальше.
Кроме того, казалось неразумным оставаться так далеко от
Ахава, когда оба царства готовились к войне. Ахазия жаждал

324

вернуться, а Иорам стремился обсудить стратегию со своим
отцом после встречи с иудеями.
Аталия пыталась держаться молодцом, а Иезавель старалась
разрядить обстановку дельными советами.
«Всегда слушай, никогда не сплетничай и учись терпению», —
сказала она. «Ты должна быть безупречной, если хочешь
завоевать доверие мужа. И как только ты этого добьешься,
пусть он защищает тебя, а не наоборот». «Не думаю, что ты
сама следовала хоть одному из этих
советов», — улыбнулась Аталия.
«Если бы я это сделала, ты бы вышла замуж пять лет назад.
Хотя, возможно, вышла бы замуж за совсем другого человека».
«По крайней
мере, я не считаю Иехорама жестоким, — сказала Аталия, —
или недобрым. На самом деле он был довольно…» — При этих
словах она покраснела. — «Я думаю, он такой
раздражительный только потому, что испытывает сильную
боль. Он был совсем другим человеком, когда мы были
одни». «Тогда я надеюсь, что он не будет так сильно зависеть
от тебя, как от своего врача», — ответила Иезавель.
Но когда карета начала медленно спускаться с Иерусалима, она
пожалела, что не упомянула о том, что Иегу сказал о наказании
Иорама. Лучше пусть Аталия услышит слух от нее, чем от
болтливого языка в доме.

325

Они должны были выбрать другой обратный путь, свернув на
север через горы к Самарии, а не следуя вдоль реки. Иегу
должен был отправиться в Изреель вместе с Иосафатом и
основной частью иудейской армии, поэтому они уже
пересекали равнины на западе. Она пытал ась проспать всю
дорогу, но проснулась от стука копыт рядом с повозкой. Она
моргнула, глядя на заходящее солнце, когда Ахазия окликнул
ее.
«Где мы?» — спросила Иезавель через окно.
«Вефиль, — ответил он. — Недалеко от границы».
— «Значит, мы остановимся здесь на ночь?» —
«Возможно, вы не захотите, — сказал он. — Я въехал в город,
чтобы сообщить им о нашем прибытии, но я «Нашли людей в
трауре».
Первой мыслью Иезавели был Иорам. Великий Эль, неужели
он умер? Эта мысль пришла ей в голову так же быстро, как и
появилась.
«Это произошло», — отмахнулась она. Такие новости никак не
могли их застать врасплох.
«Если бы я был таким же чувствительным, как Иорам, —
усмехнулся Ахазия, спешиваясь, — я бы сказал, что чувствую
приближение беды. Но даже мне было очевидно, что здесь
произошло что -то странное. Никто не смотрел на меня, когда я
въезжал в город, и я никогда не слышал такого ужасного воя».

326

Он вздрогнул. «Лично я не хочу спать в таком проклятом
месте».
Иезавель вышла из кареты. Они находились на окраине города,
но, хотя было уже поздно, Днём на дороге не было ни
крестьянских повозок, ни играющих детей, и всё, что она
видела, — это две старушки в чёрных одеждах, медленно
идущие в сторону города.
Иезавель велела свите держаться вместе, и сама отправилась с
Ахазией и Иорамом, чтобы догнать остальных.
с двумя старушками.
«Где ваши горожане?» — спросила она.
«В храме», — пробормотала одна из них в ответ, ее
покрасневшие
глаза
были
устремлены
в
глубоко
изборожденное морщинами лицо.
«Что здесь произошло?» —
«Это была чума?» — спросил Ахазия, прикрыв рот рукой.
Женщины обменялись взглядами, затем та, которая говорила,
оглядела одежду Иезавели.
От простой серебряной диадемы с лазуритом, вплетенной в ее
волосы, до тяжелого белого шерстяного дорожного плаща,
отделанного тирским пурпуром. «Кто спрашивает о судьбе
Вефиля?»

327

«Я Иезавель, царица Израиля. Моя дочь только что вышла
замуж за Иехорама, соправителя». «Тогда мы всё о вас знаем».
Иезавель
вздрогнула; это был не тот приём, на который она
рассчитывала. «Мы едем из Иерусалима в Самарию и
надеялись переночевать в вашем городе». «Вы наложили на
Вефиль проклятие Илии», — сказала вторая женщина с
пепельно-серыми волосами.
отшлифовано от костлявого профиля.
«Я никому не пожелала бы проклятий Илии», — ответила
Иезавель. Краем глаза она увидела, как Ахазия положил руку
на рукоять меча, и положила руку ему на плечо, чтобы
успокоить его. «Скажи мне, какое проклятие постигло твой
город?»
«У нас отняли почти всех наших самых маленьких детей, за
исключением очень немногих», — сказала первая женщина.
«Их украли?» — спросил Йорам.
«В этот проклятый день у них отняли жизни», — резко
выпалила вторая, ее глаза блестели от…
Муки утраты. «В каждой семье здесь потеряли ребенка, и вы
обрушили это на нас…»
«Рабия», — предупредил голос неподалеку. Подошел
священник, и Иезавель почтительно поклонилась. «Ваш

328

«Семьи ждут в храме, — сказал он пожилым женщинам. — Я
позабочусь о наших гостях».
«Ей здесь не рады!» — воскликнула вторая женщина, грозя
костлявым пальцем в сторону Иезавели. Но Подруга взяла ее
за локоть и оттащила в сторону.
«Прошу прощения за Рабию, Ваше Высочество, — сказал
священник. — Эта трагедия вырвала сердце».
«Я знаю этот город, и мне бы очень хотелось, чтобы вы
навестили нас в другой день».
— «Что случилось?»
— «Это самая странная история», — ответил священник,
провожая Иезавель и ее сыновей обратно к их каравану. —
«Наши дети любят играть в пещерах на западных склонах,
когда очень жарко, потому что там прохладно. Мы используем
каменные пещеры для хранения сухих и соленых продуктов
зимой, как и многие города. Однако склоны горы могут быть
очень скользкими от мороза, и детям запрещено играть в
пещерах зимой; это опасно, и известно, что там впадают в
спячку дикие животные. Мы не можем за ними
присматривать…» Он замолчал, голос застрял у него в горле.
«Но ведь дети ходили в пещеры?» — спросила Иезавель.
«Мы не знаем, почему», — сказал священник, заламывая руки.
«У них не было причин идти. Они знали, что это опасно; они
знали, что это запрещено!» «Они поскользнулись и упали?» —
спросил Иорам.

329

Но священник покачал головой. «Их загрызла насмерть семья
медведей», — сказал он.
«Все до единого». «Почему
они не убежали?» — спросила Ахазия, но Иезавель
предупреждающе покачала головой.
«Сколько детей вы потеряли?» — спросила она.
«Все дети, которые умели ходить, всего сорок два».
Иезавель не смогла сдержать всхлипывания от потрясения.
Ахазия недоверчиво покачал головой, а Иорам взял мать за
руку. «Это была резня», — прошептала она.
Неудивительно, что женщины винят
…
меня. Она выпрямилась и снова поклонилась священнику. «Я
молюсь за каждого из ваших людей, — сказала она. — Мы не
будем беспокоить вас просьбами о гостеприимстве в этот
ужасный день. Вам следует быть с…»
«Ваш народ». «Но
Ваше Высочество, мы получили указания из Иерусалима…»
«Мы наберем воды из ваших колодцев, если вы позволите
нам». «Не подходите к пещерам, — настаивал священник. —

330

Вы должны выбрать путь дальше на запад». «Мы будем
осторожны», — сказала Иезавель.
Священник казался настолько благодарным за освобождение
от своих обязанностей перед ними, что, расставаясь, Иезавель
невольно задалась вопросом, разделяет ли он взгляды своего
народа.
Ахазия содрогнулся, когда они шли обратно к каравану. «Я
буду рад покинуть это жалкое место». «Ты просто чувствуешь
их страдания», — сказал Иорам. «Возможно, однажды ты сам
это поймешь».
«Поле боя, когда потери велики».
Ахазия усмехнулся ему, радуясь, что его отвлекли мысли о том,
как сильно его раздражает брат. «Ты Глупцы, если
придерживаются таких взглядов. Всё, что я буду знать, — это
запах крови моих врагов.
Но Иезавель думала о враждебности старухи по отношению к
ней, такой незваной, и все же Это было совершенно очевидно
самой старушке. Наверняка это просто совпадение, подумала
она, что проходит мимо именно в этот день.
Йорам сжал руку матери, возможно, почувствовав её тревогу.
«Разгневанные, испуганные люди».
«Они, скорее всего, будут винить в своих проблемах
постороннего», — сказал он.

331

«Репутация матери говорит сама за себя, — сказал Ахазия. —
Нам всем придётся с этим смириться. Лучше всего проявить
силу.
Мы должны найти медведей и убить их». «Мы не будем делать
ни того, ни другого, — сказала Иезавель, обеспокоенная
откровенностью Ахазии. — Нам нечего делать».
«Докажи это в Иудее, так что перейдем сегодня ночью границу
и будем радоваться, что возвращаемся домой».
Глава сорок третья
Равнины вокруг Самарии были почти неузнаваемы, настолько
густо они были заполнены шатрами армии Иуды, собравшейся
в ожидании наступления на равнины Галаада на востоке.
Среди них, несомненно, Иегу был бы погружен в раздумья,
напряженный от готовности к войне, но именно Иосафат
поднялся в горы навстречу Ахаву. Иезавель изумилась.
Неужели так просто, что брак мог соединить два царства,
которые столько лет относились друг к другу с подозрением?
Полагала она, если речь шла об общем враге. Пока цари
обсуждали войну наедине, она сидела с Воозом и Реуэлем,
обсуждая события, произошедшие за время ее пребывания в
Иерусалиме.
«А как же царь справлялся на заседаниях совета?» — наконец
спросила Иезавель, затрагивая вопрос, который они Он
избегал этого весь день.

332

Реуэль нервно посмотрел на свою грифельную доску, а Вооз
грустно улыбнулся. «Ему было тяжело».
Ваше Высочество, я не буду вам лгать. Мы пытались
отговорить его от посещения, говоря, что это всего лишь
пустяковые дела, но он настоял. «Он сделал все, что мог», —
сказал Реуэль.
«Как известно Вашему Высочеству, — кивнул Боаз, — он
особенно привязывается к одному вопросу».
Это важнее всего остального, и тогда бывает трудно убедить
его в том, что это неважно.
«Он всё время говорил о войне, — сказал Реуэль. — Ахидан
пытался убедить его согласиться с тем, что новые
зернохранилища в Шехеме следует построить, как только
наступит весна, но он хотел говорить только о нападении на
равнины Галаада». «Тогда, по крайней
мере, царь Иудеи застанет его в правильном расположении
духа». «Только если он сейчас не думает о зернохранилищах в
Шехеме…» — начал Вооз.
«Это всё твоя вина!» — услышала Иезавель крик Ахазии из
коридора. — «Почему ты просто не мог…»
«Притвориться солдатом хоть раз?»
«Простите», — сказала Иезавель, вставая с дивана. Ее
советники кивнули и погрузились в работу, когда она вышла из
кабинета. В коридоре она увидела Ахазию, прижимающего
брата к стене за воротник туники.

333

«Опусти его!» — потребовала Иезавель. «Это не
тренировочная площадка». Иезавель схватила старшего сына
за руку и изо всех сил потащила его, пока он не освободил
Иорама.
«Во имя Эля, что с вами обоими не так?» — «Я собирался на
войну, пока этот глупый коротышка не открыл рот», — рявкнул
Ахазия. — «Вы же знаете, каким глупым становится отец в
наши дни». Иезавель
хлопнула Ахазию по руке, и он вздрогнул от неожиданности.
— «Больше никогда не говори так о своем отце. Он твой царь,
и тебе вообще не следовало быть на встрече с Иосафатом». —
«Отец выставил бы себя дураком, если бы меня не было
рядом, чтобы успокоить его», — пробормотал Иорам, все еще
краснея от гнева Ахазии.
Постепенно Иезавель разобралась в деле. Оказалось, что
Иорам попросил разрешения присутствовать на военной
встрече в качестве советника по стратегии, что, по словам
Ахазии, доказывало его «идиотизм и трусость». В итоге Ахав в
замешательстве заявил, что ни один из его сыновей на этот раз
не поедет с ним.
Ахазия умоляюще посмотрел на Иезавель. «Разве ты не
можешь попросить отца за меня?» — «Ты не пойдешь в
Галаад, — сказала Иезавель. — Ты слишком молода…»
— «Мне
восемнадцать!» — «И достаточно взрослая, чтобы понимать,
что если БенХадад получит известие о царе Израиля и о

334

своих…»
«Если на поле боя выпадут наследники, то он непременно
найдет вас всех одним клинком», — усмехнулся Иорам, глядя
на Ахазию. — «Ты об этом не подумал, не так ли?»
— «Довольно!» — рявкнула Иезавель. — «Почему вы оба не
можете подумать о своем отце и своем царстве, а только о
себе?» Она зашагала прочь, сжав кулаки, пытаясь избавиться
от этого образа.
Ахав в недоумении унижался перед Иосафатом.
Но когда она наконец нашла Ахава в его покоях, она была
потрясена, увидев, как на него надевают новые доспехи.
«Я скучал по тебе», — сказал Ахаб, протягивая к ней руку.
«По крайней мере, он всё ещё знает, кто я», — подумала она,
пересекая комнату и беря его руки в свои. «Пожалуйста,
оставьте нас в покое», — попросила она его слуг.
Но Ахав схватил одного из них за руку. «Позовите Михея», —
потребовал он.
Слуга поклонился и поспешно вышел из комнаты.
«Кто такой Михей?» — спросила Иезавель, но Ахав снова
стоял перед зеркалом, любуясь своим нагрудником.

335

«Что ты о нём думаешь?» — спросил он. Лямки врезались в
его тощие плечи, и он был как минимум на размер больше,
ударяясь о грудь при каждом движении.
«Ахаб?» —
«Мне очень идет», — сказал он, проводя ладонью по кованому
металлу. — «А ты что думаешь?» — повторил он.
«Думаю, тебе не стоит ехать в Гилеад», — тихо сказала она,
усаживая его на стул.
диван с ней.
Он сел, тяжело дыша, нагрудник задрался, закрывая
подбородок. Иезавель расстегнула ремни и сняла доспехи. «Я
не знаю, как ты можешь носить даже эту одну деталь, —
сказала она, кладя её на пол, — не говоря уже о том, чтобы
ехать в полном обмундировании». «Я должен сражаться со
своими людьми, — сказал Ахав, всё ещё не отрывая взгляда от
оставленного нагрудника. — Когда царь перестаёт вести свой
народ вперёд, тогда Господь не будет благосклонен к его
армии. Израиль нуждается во мне». «Но Господь не поедет
впереди тебя со щитом, не так ли?» — сказала она, нежно
поворачивая к себе его лицо.
На мгновение он выглядел растерянным, затем его взгляд
обострился. «Ты боишься за меня?» — «Конечно, боюсь». —

336

«Пять лет назад, — сказал он, — ты поступила правильно,
избегая конфронтации с Бен -Хададом, ибо мы все еще
восстанавливали наше процветание, но теперь это нельзя
откладывать. Ему нужно показать, что он не имеет права на
равнины, и я должен ему это показать». Его лицо помрачнело.
«Кроме того, какой от меня толк в Совете? Я вижу символы на
свитках, но не могу их понять. Вооз говорит окольными
путями, а знать впадает в отчаяние от моей растерянности».
Его голос повысился от разочарования. «Ты слишком долго
защищала меня; ты ограждала меня от самой себя!» — «Тогда
мы сможем вместе возглавить Совет». — «Я должен повести
свое царство на войну! Это все, что мне осталось». —
«Пожалуйста, не уходи, — сказала Иезавель, сжимая обе его
руки в своих. — Если что-то случится…»
«Если с тобой случится что-нибудь плохое, Ахазия не готов
править…» В дверь резко постучали.
«Кто это?» — Ахаб выглядел растерянным, его глаза были
устремлены в пустоту.
«Входите!»
—
воскликнула
Иезавель,
непредсказуемостью недоумения Ахава.

испуганная

«Вы спрашивали обо мне, Ваше Высочество?» — В комнату
вошел худой молодой человек в армейском мундире.
в камере, с кинжалом, прикрепленным к поясу.
— Ты Михей? — спросила Иезавель, вставая. — Какое место
ты занимаешь в доме?

337

«Вы были назначены
отсутствия?»

на

должность

во

время

моего

«Я священник на службе у Иосафата». Иезавель еще раз
оглядела его. Он был мускулистым и сильным, как Ахазия, и
единственным признаком того, что он не воин, был
характерный перстень священника на его пальце. «Ты одет не
как священник». «Я тоже обучен сражаться», — сказал юноша.
«Я
консультирую царя Иудеи, но я
также…»
«Я готова защитить его, если это потребуется».
«Похоже, всё ваше царство готово к войне», — заметила
Иезавель.
Ахав схватил Иезавель за руку, и она помогла ему подняться на
ноги. «Кто этот человек?» — спросила она. «Ты спрашивала
Михея, и он пришел».
«Да, да, — энергично кивнул Ахав. — Вы беспокоитесь о том,
что со мной случится на войне, поэтому мы посоветуемся с
Михеем. Говорят, он очень мудрый».
— А как же ваши священники? — спросила Иезавель. — Если
вы ищете их благословения…

338

— Она хочет узнать волю Господа, — перебил Ахав, устало
взмахнув руками в сторону Михея.
Микаэй с удивлением взглянул на Иезавель, несомненно,
понимая, что она не разделяет особого поклонения своего
мужа.
«Пожалуйста, сделайте все необходимое, чтобы выполнить
просьбу моего мужа», — сказала она, жестикулируя.
у небольшого святилища в прихожей.
Но Михей покачал головой. «Господь знает, что ты ищешь Его
Слова». Он поправил кинжал.
его пояс. «Я как раз шел из Храма к царю Иудеи». Он замялся.
«Я уже получил пророчество». «Я прекрасно привык к
провозглашениям из уст священников», — сказала
Иезавель, но ее охватил ужас от того, как изменилось
поведение Михея.
«Сначала мне следует рассказать своему господину», —
пробормотал молодой священник.
«Нет, — сказала Иезавель, в её тревоге нарастало
беспокойство. — Ведь это наша судьба, не так ли?» «Армии
Иуды и Израиля одержат победу над Бен-Хададом на равнинах
Галаада, — быстро ответил Михей, — но царь…» Он запнулся.
«Царь Иудеи?» — спросила Иезавель.

339

Михей тяжело сглотнул. «Царь Иудеи поведет войска домой,
ибо Ахав, царь Израиля, погибнет в битве». «Ты хотел знать»,
— сказал Ахав, поднимая с
пола свою броню. «И вот пророк сказал это». «Тем более есть
причина не идти на войну», — взмолилась Иезавель.
«Потеря одного человека против приобретения царства — это
верный расчет», — сказал Ахав.
поглаживая побитый панцирь доспехов у себя на коленях.
«Пусть же Ахазия пойдет с тобой и защитит тебя, как Михей
защищает Иосафата», — сказала она.
«Ты готов пожертвовать будущим этого царства ради его
прошлого? Да кто же сошел с ума?» Ахав встал и начал
возиться с ремнями нагрудника, и Михей подошел ему на
помощь. Ахав повернулся спиной к Иезавели, когда его
пристегивали.
«Ты много лет управляла делами Израильского царства,
принося нам великое процветание, — сказал он Иезавели, — а
теперь останешься в Самарии и будешь продолжать строить
наше будущее, пока я не вернусь. Но если пророчество
сбудется, то ты будешь руководить Ахазией, пока он не будет
достоин править». Михей затянул последний ремень
нагрудника, затем передал Ахаву шлем, и
Кинг натянул его на свои редеющие седые волосы.

340

И вот на рассвете следующего утра старшая группа
израильской армии собралась во дворе дворца, ожидая своего
командующего, царя. Лошади переминались с ноги на ногу на
камень, собаки скулили и напрягали цепи. Солдаты
перебирали рукоятками мечей и стряхивали пыль с
нагрудников, а за стенами дворца Иезавель слышала, как
войска и повозки начинают спуск с горы, чтобы
присоединиться к иудейской армии на равнине. Ахазия стоял
позади Иезавели, одетый в доспехи, хотя и не собирался
участвовать в битве, а Иорам наблюдал с балкона, его волосы
все еще были растрепаны после сна.
«Его Высочество Царь Израиля!» — раздался крик изнутри
дворца, и войска отдали честь.
Иезавель с трудом сдержала гордость и печаль, когда Ахав
неуверенно вышел на улицу.
Во дворе, шлем уже был надет на голову, мягкие пряди седых
волос торчали на плечи. Рядом с ней Раиса удовлетворенно
кивнула, глядя на сына. Жестокая ирония упадка Ахаба
заключалась в том, что теперь он выглядел почти таким же
старым, как его мать, и значительно более хрупким.
Казалось, Раиса совсем не старела, а лишь с каждым годом
становилась немного меньше.
«Жаль, что тебе не удалось отговорить его от поездки», —
пробормотала Иезавель своей свекрови.
«Я надеялась, что он тебя послушает».

341

«Он меня послушал, потому что я согласилась, что он должен
уйти», — сказала Раиса. «Для него это правильное решение».
«Да, Иезавель, и я думаю, ты это знаешь».
«Царство прежде всего?» — пробормотала она.
«Истинно».
Иезавель шагнула вперед, с тяжелым предчувствием в сердце,
и взяла бороду Ахава в свою. Она благоговейно поцеловала ее,
затем позволила ей упасть на его нагрудник и отступила назад,
когда ему помогли сесть на коня.
«Царь!» — воскликнул Ахазия.
«Король!» — воскликнули соратники.
«Да благословит Господь эту миссию!» — раздался голос с
дальнего конца двора. Собаки начали лаять и выть, и Иезавель
взглянула на Раису.
«Это Микайя?» — спросила она, но Раиса пожала плечами, не
в силах расслышать ее в шуме.
И тогда, словно Сам Яхве заставил их замолчать, псы затихли
и упали.
их животы. Иезавель сразу узнала жалкий плащ из изорванных
звериных шкур, едва державшийся вместе, но человек,
носивший его, был высоким и стройным, без головного убора

342

и волос, и шел сквозь толпу без палки из одэна. Иезавель с
удивлением вспомнила, как Ахав надевал свои боевые
доспехи, ведь здесь были доспехи Илии, но на узких плечах
послушника, который передавал чашу пророка на горном
перевале близ Иерусалима.
И он явно чувствовал себя как дома в одеждах своего
господина, потому что оглядел двор и собравшуюся группу со
спокойной оценкой человека, знающего свою цель.
«Где Илия?» — спросила Иезавель.
«Мой господин вознёсся к Богу», — сказал человек чистым и
ровным голосом, без той хрупкой пылкости, которая была
присуща Илии.
Иезавель нахмурилась, пытаясь вспомнить имя этого молодого
человека. «Илия умер?» По войскам разнесся ропот.
«Небеса разверзлись в великом вихре, — сказал лысый, — и
сошла огненная колесница, запряженная огненными конями.
Илия сбросил свою мантию мне на плечи и поднялся
навстречу своему Богу». Иезавель не могла
отвести взгляд от плоского, серого зимнего неба. Неужели это
правда? Неужели темная тень угрозы Илии наконец исчезла?
«Я Елисей, и я пришел благословить эту миссию», — сказал
человек, подняв руки в знак благословения.
«Да познает Царство Израильское победу на равнинах
Галаада». Затем он повернулся спиной к царю и вышел из

343

двора, и войска последовали за ним, словно он был их вождем.
Иезавель подошла к Ахаву и коснулась его руки. «Будь
осторожен. Я знаю, что ты Я слышал, как два пророка
говорили в пользу победы, но Михей сказал…
Ахав протянул руку к ней, его глаза блестели под шлемом. «Ты
обычно не прислушиваешься к пророкам Яхве, так почему же
сейчас?» — «Я думаю не о пророках. Ты обязательно станешь
мишенью для БенХадада. Пусть другие идут своим путем».
«Вступайте в бой. Вы можете выиграть эту войну так же
эффективно, находясь в безопасности».
«Я вдвое больше БенХадада, отца моего сына, поэтому его сын
будет лишь четвертью меня».
Он дернул поводья, и его конь поскакал дальше, неся своего
хрупкого вождя в тыл армии.
«Возможно», — пробормотала она. — «Но ты уже не тот
солдат, каким был раньше. И все эти слова…»
«Ни один бог не сможет отразить стрелы людей».
Глава сорок четвёртая
Иезавель говорила себе, что пророчество — всего лишь набор
слов. Едкие предсказания Илии о её собственной смерти
оказались тщетными, и именно он первым встретил свою
судьбу. В первые дни похода Иезавель представляла себе, как

344

Ахав падёт жертвой меча БенХадада, но эти дни прошли, и из
Галаада не поступало никаких вестей. Она позволила себе
поверить, что и пророчество Михея было ложным, и
ежедневно молилась о благополучном возвращении мужа.
Но весна медленно приходила на высокое плато в Самарии,
серое небо окутывало весь город. Несколько раз Иезавель
думала о том, чтобы отправиться во дворец в Изрееле,
настолько странно было находиться в Самарии поздней зимой,
но ее утешало нелепое предчувствие, что возвращение Ахава
будет более вероятным, если он найдет ее именно такой, какой
оставил. Не то чтобы Самария казалась Иезавели городом; она
была так пуста с тех пор, как гарнизон ушел на войну, и она
часто думала о Вефиле, этом жалком городке у иудейской
границы, где душа народа умерла вместе с детьми. Новости о
сражениях в Галааде приходили редко, лишь изредка из
Изрееля поступали административные отчеты, которые
обсуждались на Совете немногими знатными людьми, не
занявшими места в армии. Иезавель начала думать, что ей
больше нечем управлять. Каждый день после обеда она
поднималась
на
крышу
дворца,
укутавшись
от
пронизывающего ветра, и высматривала на востоке хоть какие
-то признаки жизни.
Бесет вернулась из очередной поездки в Тир на следующий
день после того, как Ахав повел войско в Галаад, и Иезавель
была рада ее компании, и это снова заставило ее почувствовать
себя по-девичьи. После коронации Балазара она поощряла
свою служанку чаще приезжать домой. Дети выросли, и
положение Иезавели как регентши Израиля укрепилось,
поэтому она меньше нуждалась в близких тирских спутницах.
Она была уверена, что священники Яхве в городе больше не

345

смотрят на нее с подозрением, а после обмана и исчезновения
Товии она стала более осторожна в выборе тех, кого допускала
в свой ближний круг. Она заслужила уважение верного круга
советников и проявляла усердный интерес к продвижению
новых.
Она подозревала, что Бесет видела Даниила в своем родном
городе, но ее подруга ни словом не обмолвилась об этом и
говорила только о своей пожилой матери, а у Иезавели не
хватило смелости спросить о нем. Она задавалась вопросом, не
сказала ли ему служанка, что его кольцо никогда не снималось
с ее пальца; Бесет не могла этого не заметить.
В эти пустые дни ожидания, когда тишину дворца нарушали
лишь бурные споры между Ахазией и Иорамом, Иезавель
поняла, как сильно ей не хватает тех первых дней в Самарии,
когда было так много дел, уроков и тем для разговоров с Бесет
и Даниилом.
Затем, однажды днем, примерно через месяц после того, как
армия ушла, она увидела всадника.
Она ехала по равнине. В тот момент она осознала, насколько
беспечно она стала относиться к безопасности Ахава. Когда
темная фигура гонца приближалась к предгорьям Самарии, у
Иезавели сжалось сердце от страха перед тем, какие новости
он принес, и она уже ждала его у ворот дворца, когда он
прибыл, а его конь весь в поту.
— Что там с войной? — спросила она его сквозь звон колокола
Совета, когда они быстро шли по двору. — БенХадад потерпел
поражение? — Это было полное поражение, Ваше Высочество,

346

— ответил посыльный с усмешкой, разворачивая мешочек из
кабаньей шкуры.
чтобы опубликовать свитки с докладом. «БенХадад
недооценил численность войск в объединенных армиях, и
иудеи смогли контролировать передвижения его армии на
север и юг, в то время как израильтяне оттеснили их от реки
Иордан».
«А что с аммонитянами? Иосафат опасался, что могут
возникнуть проблемы с юга». «Они оставались в пределах
своих границ. Их мир с дамасцами — в лучшем случае, мир по
расчету, и я полагаю, что, увидев восемьсот разгневанных
иудеев на лошадях, они решили, что вторжение им не к лицу».
«А наш царь?» — спросила Иезавель, остановившись перед
дверями зала Совета.
«Он в хорошем настроении, Ваше Высочество».
Иезавель прикрыла рот рукой, но это не смогло сдержать вздох
облегчения, вырвавшийся из её уст.
— Вы его видели?
— Гонец снова усмехнулся. — Он ехал на своей колеснице,
размахивая остатками вымпела БенХадада. Его печать есть на
свитках, если хотите, можете посмотреть. — Иезавель кивнула,
не в силах произнести ни слова, и провела гонца в зал Совета,
где развернула свитки на кедровом столе. Скатерть была
усеяна записками и схемами, информацией о передвижениях
войск, списками потерь и, наконец, описью военной добычи,

347

отнятой у армии БенХадада после поражения. Иезавель
опустилась на скамью и позволила словам промелькнуть перед
ее глазами.
Хотя она знала, что ее долг — позволить курьеру полностью
ознакомиться с отчетами, Она смогла выдержать лишь первые
несколько минут официального заседания Совета, после чего
извинилась и ушла. Ахазия и Иорам могли спокойно глотать
информацию, несомненно, споря издалека о победе, но
Иезавель никак не могла смириться с мыслью, что война
закончилась так легко. Она не могла даже сесть за стол, и арфа,
оставленная Даниилом, не приносила ей никакого утешения.
Наконец, после наступления темноты, Бесет подошел к ней с
чашей, наполненной жидкостью со странным запахом.
«Не понимаю, почему хорошие новости должны вас так
беспокоить, — сказал Бесет, — но если вы от них так устали
«Если я так же привыкла видеть твои страдания, то и ты
выпьешь это, и мы оба спокойно выспимся». «Я так привыкла
к страху потерять его, — сказала Иезавель. — Я не могу
смириться с мыслью, что я его не потеряла».
«Но, похоже, вы боитесь гораздо большего, чем просто его
смерти», — сказала Бесет, опуская чашу в руки своей госпожи.
Иезавель пожала плечами. «Полагаю, я тоже боюсь за его
жизнь. Ослабление его разума причиняет ему большие
страдания».
«Я буду рада его триумфальному возвращению, но это
убаюкает его в вере в свою непобедимость, и это еще больше

348

затруднит общение с ним». «Ты боишься, что больше не
будешь
управлять
царством,
которым
так
долго
наслаждалась?» Иезавель взглянула на свою служанку. «Ты
стала почти такой же прямолинейной, как Ахазия.
Единственное, чего он еще не сказал мне в лицо, это то, что он
считает себя соправителем Ахава, а не меня, как Иорам с
Иосафатом». «Ну?» Иезавель покачала головой и понюхала
жидкость в чаше. «Полагаю, я боюсь момента, когда он начнет
требовать
свои права. По правде говоря, — понизила она голос, —
лучший правитель обладал бы храбростью Ахазии и умом
Иорама. Ахазия плохо прислушивается к советам более
опытных людей, и он рассматривает торговлю и дипломатию
только с точки зрения военной стратегии». Она устало потерла
лоб. «Меня никогда не беспокоило, что я не воин, ведь у меня
есть армия, которая будет сражаться за меня, если
понадобится. Но Ахазия не позволит никому другому думать
за него, и это меня тревожит». «Тогда будем надеяться, что
победа придала Ахаву сил, и он вернется домой
отдохнувшим».
«Разум и тело». Бесет постучал по краю чаши. «Выпей».
Иезавель вздрогнула, проглотив горькое вино, но, ложась в
постель, почувствовала облегчение, ощутив его оцепенение в
конечностях и успокоившись от того, как оно притупляло ее
разум. Однако беспокойство, мучившее ее с тех пор, как она
увидела гонца, скачущего по равнине, не покидало ее
полностью, и, засыпая, она почувствовала, как оно

349

поднимается облаком над ее грудью. Несколько раз во сне она
пыталась оттолкнуть его руками, но каждый раз оно
опускалось обратно, словно густой темный удушающий мех,
холодный и влажный, прилипший к ее лицу, как прохладная
тьма…
пещера.
Даже во сне Иезавель была уверена, что уже бывала в этом
глухом, безлюдном месте, но Сколько бы раз она ни
оборачивалась, она не могла увидеть дневной свет за окном.
Это Кармель… пещеры в Кармеле?
Вместо успокаивающего шепота моря она слышала лишь
всхлипы детей.
Плача, они кружили вокруг нее, их голоса сбивались с толку,
пока один за другим не затихали.
Удушающая шерсть упала на неё.
«Вот блудница-царица!» Мех мерцал перед ней, затягивая ее
все глубже и глубже в пещеру, ноги становились все тяжелее,
каждый вдох давался с трудом. Из зловонной дымки шума и
сырости выполз не медведь, а Илия на четвереньках, цепляясь
за нее, в крови.
Из раны в паху лилась кровь, нож, воткнутый в него Иезавель,
волочился по каменному полу, чинк-чинк, чинк-чинк…

350

Иезавель вырвалась из сна, с трудом поднимаясь на кровати и
задыхаясь.
От этой мерзкой накидки из шкур не пахло. Но она не могла
избавиться от зловония и, моргнув, проснулась, ее глаза
метались по темноте в поисках знакомых силуэтов: ее дивана,
святилища Астарты.
У изножья её кровати стоял мужчина.
Крик застрял у неё в горле.
Элиша.
Она неуклюже поправляла лицо, будучи уверена, что волосы
закрывают ей глаза, но руки у нее были такими тяжелыми.
Я мечтаю, я всё ещё мечтаю.
Но она моргала снова и снова, а он все еще стоял там, лунный
свет отражался от его обнаженной головы, плащ был окутан, а
от него исходил дикий запах пещеры.
Она заставляла себя думать, язык был густым от снотворного,
дыхание все еще было прерывистым.
Этого не может быть. Как он сюда попал?
А затем фигура повернула голову и натянула что-то вроде
капюшона, с двумя странными углами, похожими на…
уши.

351

Иезавель с трудом сделала глубокий глоток зловонного
воздуха, потерла глаза, и на этот раз она увидела Этот человек
был самим собой: с головой, покрытой до самых ушей, и
аккуратным профилем, выглядевшим точно так же, как и в зале
Совета день за днем…
«Тобия?» — Иезавель вздрогнула, делая глубокий вдох и
щипая себя, чтобы проснуться.
Она поднялась. «Ты не Элиша, ты Товия. Ты украл царскую
печать. Навот… Ты убил Навота!» Она попыталась подняться
на колени, размахивая руками, пока все воспоминания
сталкивались с правдой, но он просто отступил назад и сорвал
с нее капюшон.
«Я не убивал Навофа, — сказал он. — Знать была достаточно
глупа, чтобы сделать это за меня». «Его кровь на твоих руках»,
— выдохнула Иезавель.
«А я не Товия, — сказал Елисей, проводя рукой по голове. —
Он был всего лишь мифом, который выполнил свою задачу».
Иезавель в темноте
искала что-нибудь, чем могла бы себя оправдать. «Ты сбрил
волосы…»
сказала она, пытаясь отвлечь его.
«Последние, кто надо мной насмехался, поплатились
жизнями», — прошипел он, раздвинув пальцы, словно когти.
А затем ее сны размыли воспоминания, и Иезавель ясно
увидела в темноте безжалостный удар мести.

352

«Ты убил тех детей в Вефиле?» — прошептала она с
недоверием. «Ты был тем медведем?» — «Им было велено не
ходить в пещеры, и они ослушались, — сказал он. — Они
нашли меня поедающим спрятанные там фрукты. Они
насмехались надо мной, называли меня прокаженным из -за
моей безволосости».
«И ты убил их за это?» — прошептала она, чувствуя, как запах
пещер накатывает волнами из ее сна.
«Мои волосы обрезаны в знак моей преданности Богу», —
сказал он. «Это мой Бог убил их». Он улыбнулся. «Я позволил
им сначала поесть, потому что они были такими же жадными,
как и я», — сказал он, опустив руку на бедро, где мрачно
поблескивал короткий кинжал. «Иначе они бы убежали». «Что
тебя охватило?» «Те, кто насмехается над пророками Яхве,
должны
понести наказание за свое неуважение. Иначе как они
научатся?» Иезавель схватила подсвечник у кровати и
замахнулась им на него, при этом, покачиваясь, упала на
колени. Но ей с трудом удалось удержать тяжелый железный
подсвечник, и Елисей легко схватил его, оттолкнув обратно.
Она упала навзничь.
«Что тебе от меня нужно?» — потребовала она, охваченная
резким приступом ужаса. Она спустила халат до колен.

353

Елисей рассмеялся сухим, пронзительным смехом, который
прорезал темноту. «Не льсти себе. Илия был уязвим».
«Твои прелести меня привлекают, а меня — нет».
Иезавель вспомнила свой сон: Илия полз к ней, нож глубоко
вонзился ему в пах, и На мгновение она с ужасом задумалась,
действительно ли Елисей обладает способностью читать
мысли смертных, а также слышать голоса богов.
«Значит, так называемый пророк Яхве не смог обуздать свою
похоть?» — выплюнула она.
Елисей выглядел удивленным, но затем улыбнулся. «Илия стал
обузой, слишком зависимым от…»
«Его высокомерие, чрезмерная решимость создавать мифы о
себе, которые распространялись бы шире, чем послания его
Бога». «Ты
убила его», — выдохнула
уверенность в себе.

Иезавель,

внезапно

обретя

«Допустим, пламя его восхождения было целиком моей
рукой». «Ты обычный убийца».
Он медленно обошел кровать,
говоря тихим голосом: «Господь не забыл это царство. Дом
Омри падет, правление твоих детей будет прервано их
собственной глупостью, и ты положишь конец жалкому роду

354

под стенами Изрееля, как пищу для псов, как и предсказывал
Илия. Это царство вернется к Яхве под рукой другого
правителя». «Это слова восстания и ненависти, а не какоголибо Бога». «Почему ты думаешь, что они так сильно
отличаются?» — спросил Елисей.
Он
взглянул на окно, поднял руку, и завеса облаков двинулась по
луне.
Комната погрузилась во тьму, и Иезавель затаила дыхание,
боясь, что в темноте он перережет ей горло. Но когда она
вытянула кулаки, чтобы оттолкнуть его, его лица уже не было,
и когда появилась луна и залила комнату серебристым светом,
она обнаружила, что осталась одна.
Иезавель позвала Бесета, который вызвал командующего
дворцовой стражей, но даже после тщательных поисков
Елисея нигде в городе не нашли. Иезавель содрогнулась от
мысли, что ему, должно быть, кто-то помог сбежать.
Несмотря на заверения командира об их безопасности, спать
было невозможно, и Иезавель и Осажденные лежали бок о бок
до рассвета.
«Его поведение странное», — пробормотал Бесет после того,
как прозвучал утренний горн. «Пророки Он хотел, чтобы его
услышали, но явился только вам.

355

«Он хотел меня напугать, — сказала Иезавель. — Если бы он
предстал перед всеми людьми, я бы…»
Иезавель опознала его как Товию и приказала арестовать. Он
слишком хитер, чтобы выйти из тени, когда может позволить
слухам распространяться за него. Это лишь усиливает
таинственность его пророчеств». Бесет ворчала по
поводу доводов госпожи и шумно протестовала за завтраком,
требуя, чтобы у нее была постоянная охрана для обеспечения
ее безопасности, но Иезавель просто хотела побыть одна,
поэтому она поднялась на крышу, чтобы сбежать. Здесь,
наверху, было тихо и спокойно, и ее пальцы перебирали
кольцо, подаренное ей Даниилом, пока она медленно ходила
вокруг, осматривая всю землю вокруг Самарии. Как же ей не
хватало покоя, который приносила ей его постоянство. Дело
было не в том, что у него не было своего мнения — трудно
быть тирийцем в Израиле без него, — но его главной заботой
всегда была она как личность, а не как принцесса или царица.
Глядя на северо-запад и гадая, что он делает холодным утром в
Тире, она поняла, что мечтает оказаться там, где пророчества
не имеют значения, где короли не воюют за территорию, а
сыновья не борются за власть.
Но Ахав скоро вернется домой, и дела королевства
возобновятся. Она взглянула на северо-восток, испытывая
чувство вины за то, что мечтала о другой жизни, и у нее
перехватило дыхание. Всадник скакал по равнине к городу,
оставляя за собой облако пыли. Ее охватило мрачное
предчувствие, и она, охваченная страхом, схватилась за стену.

356

Она спустилась по лестнице через дворец до самых ворот, ноги
ее тяжело отяжелели.
Охранники странно посмотрели на нее, пропуская, но она все
равно пошла дальше.
Горная дорога вела навстречу всаднику. И когда лошадь
замедлила ход до галопа, в пятидесяти шагах от нее, она
узнала крепкую фигуру всадника в седле и черного жеребца
под ним. Иегу. Она замерла на тропе.
Он остановил лошадь и сполз с седла, стягивая с рта грубый
шарф. Иезавель заметила, что его руки натерты от верховой
езды, а предплечья испачканы кровью с битвы, потом и пылью
с дороги. Она понимала, что должна что-то сказать, но ей с
трудом удалось удержаться на ногах перед ним, и когда он
упал перед ней на колени, она едва могла удержаться на ногах
и не упасть на землю, настолько её охватил ужас.
«Ваше Высочество», — произнес он глухим голосом. — «Я
пришел выразить свои соболезнования».
«Ахав?» — его имя уже словно омертвело у нее на устах. — «Я
не понимаю. Пришел гонец, он сказал мне, что Ахав в
безопасности, он видел его на колеснице…» Иегу выглядел
удивленным.
— «Я не знал про гонца. Я знаю только, что это был гонец
Ахава».
Ему самому пришла в голову идея отправить другого человека
в доспехах на колеснице, а сам он занял место пехотинца и

357

отправился в бой со своими войсками. Он настаивал на том,
чтобы возглавлять наступление, поднимая боевой дух своих
солдат.
«Царство было превыше всего». Иезавель смотрела мимо Иегу,
в сторону равнины. «Как это произошло?»
«В него выстрелил отступающий дамасский снайпер. Люди
БенХадада были разгневаны и унижены, они продолжали
обстреливать израильтян из луков, когда те оттесняли их
назад».
Ахав пал быстро, и, конечно, окружавшие его люди знали, что
это он, но для дамасцев было бы катастрофой осознать, что
они ранили израильского царя. Двойник в колеснице должен
был поддерживать обман до самой победы. Иегу встал.
«Прости меня, Иезавель». Она перевела взгляд на него и
увидела, что он не испытывает ни триумфа, ни злобы.
«Где он?» — безжизненно спросила она.
«В Изрееле». Иегу протянул ей руку, чтобы проводить её по
тропе. «Он смертельно ранен…»
«Он еще жив?» — Иезавель подтянула юбку и побежала к
городским воротам.
— Конечно, не сейчас, — сказал Иегу, подбегая, чтобы догнать
его. — Стрела попала ему в шею. Ты «Будет уже слишком
поздно, я сам видел рану».

358

«Он не твой царь, — сказала Иезавель. — Моё место рядом с
ним, жив он или мертв». Иегу замедлил ход у ворот дворца, и
она двинулась внутрь. Все её мысли были об Ахаве, лежащем
на ложе в своей комнате в Изрееле, бледном, слабом и
истекающем кровью. Она кричала приказы о коне и провизии,
пробегая через двор, и Бесет быстро подошла, услышав, как
Иезавель вскрывает сундуки в своей комнате в поисках
одежды.
«Что
случилось?» — «Ахав умирает в Изрееле. Я иду к
нему». — «О!» — Бесет опустился на кровать.
«Найдите Вооза», — продолжила Иезавель, снимая платье и
надевая старую одежду для верховой езды. «Он «Он должен
сообщить эту новость Ахазии и Иораму. Но он должен убедить
их остаться здесь, пока я не вернусь».
«Ты не можешь ехать в Изреель одна».
«Без сомнения, командующий дворцовой стражей уже подумал
об этом», — пробормотала Иезавель, завязывая волосы
платком. «Но я не хочу тянуть в карете, когда могу ехать на
лошади в своем темпе». «Это недостойно для
царицы в трауре…» «Я еще не в трауре», — сказала
Иезавель. «Иди и скажи Воозу». Она тут же смягчилась и
подошла к своей служанке, поцеловав ее в обе щеки. «Я так
давно знала, что все так закончится».

359

«Это пророчество?» — прошептал Бесет.
Но Иезавель покачала головой. «Это его собственная глупость,
его гордость и его нежелание достойно состариться. Это не
рука разгневанного Бога».
Но, пробегая через дворец и направляясь к конюшне в поисках
своей лошади, она не смогла этого сделать.
Невольно вспомните слова Елисея, сказанные ночью. Дом
Омри падет.
Но ее охватила дрожь от совершенно новой мысли, которая
внезапно прояснилась: Ахав пошел на войну только для того,
чтобы доказать ей обратное.
Глава сорок шестая
В конюшне уже было запрягано и оседлано несколько
лошадей, готовых к путешествию, но когда Иезавель спросила
командующего дворцовой стражей, сколько из его людей
поедет с ней, он посмотрел вместо этого на иудейского принца.
«Я поеду с тобой в Изреель», — сказал Иегу.
«Ты уже совершила долгий путь, — сказала Иезавель. —
Останься здесь и отдохни. Мой дворец и его обитатели к твоим
услугам, пока ты здесь». Она поклонилась ему и взяла поводья
своего коня, но едва она взобралась на спину животного, как
снова увидела взгляд Иегу, устремленный на спину свежего
животного среди уже запряжённых.

360

«Ты не будешь ехать один», — сказал он.
«Не могли бы вы выделить людей, чтобы они поехали со
мной?» — спросила Иезавель командира.
«Им лучше остаться здесь, — сказал Иегу. — Если царь умер,
то регентом станет Ахазия». «Я приму решение о восшествии
на
престол, если это потребуется», — сухо ответила Иезавель.
«А если БенХадад услышит, что его люди убили царя Израиля,
— продолжил Иегу, — то было бы глупо оставлять главный
городской гарнизон еще менее охраняемым, чем он уже есть.
Дамасцы разгневаны и, несомненно, с удовольствием бы
совершили внезапное безрассудное нападение на уязвимую
вражескую столицу». Иезавель тут же развернула коня, потому
что он почувствовал ее нетерпение и дернул его за поводья.
Поводья. Она посмотрела на командира, а затем на Вооза,
который присоединился к ним на конюшне.
«Я считаю, что князь Иудеи может быть прав относительно
мотивов дамасцев», — сказал Вооз.
Иезавель снова развернула коня и взглянула на Иегу. «Хорошо.
Но ты едешь в моем темпе». «Ваше Высочество», — сказал он,
послушно кивая.

361

Они остановились лишь однажды по дороге, чтобы напоить
лошадей и немного перекусить, но Иегу почти не разговаривал
с ней, лишь предложил еду, возможно, из уважения к её
скорби, а может, просто не зная, что сказать теперь, когда они
остались одни. Во всём, что он умолчал, она почувствовала
отголоски их ожесточённой ссоры в садах Иерусалима.
Ибо здесь исполнилось ещё одно пророчество, и в нём Иегу,
несомненно, нашёл доказательство могущества Яхве.
Но сейчас было не время из-за этого ссориться.
Они выбрали более длинный маршрут, пролегающий по краю
западных равнин, чтобы избавить лошадей от подъема в горы,
но к тому времени, как они добрались до Изрееля в сумерках, у
Иезавели болела каждая косточка в теле, и темнота вынудила
их медленно и с трудом преодолевать последний извилистый
участок дороги к воротам.
«Король еще жив?» — спросила она изумленного
военачальника на конюшне, спускаясь с лошади.
«Да, Ваше Высочество, но…» — «Тогда я
еще не опоздала», — сказала она Иегу, передавая ему вожжи.
Дворец был залит светом факелов, когда она, тяжело ступая,
побежала в покои Ахава, что было весьма впечатляюще.
В противоположность тому, как в тени клонился к смерти ее
отца. У его двери она сняла шарф и встряхнула волосы. Быстро
протерла лицо руками, стряхивая грязь со морщин вокруг глаз.

362

Коротко взглянула в окно на звезды, вознесла молитву Астарте
о безболезненной смерти, затем протиснулась сквозь занавеску
и вошла в комнату Ахава.
У постели Ахава стояли два врача и два младших чиновника из
Совета, присутствовавшие для записи последних указаний
царя. В центре комнаты к ней подошел бледный племянник
Вооза по имени Теом.
«Ваше Высочество, — он низко поклонился, — примите мои
соболезнования». «Где все?» — пробормотала Иезавель. «Их
царь умирает». «Есть опасения, что в израильской армии есть
шпион, кто-то, кто сообщил дамасцам, что царь находится
среди пехоты, а не в колеснице. Поэтому как можно меньше
людей должны знать о положении царя, пока это не станет
абсолютно необходимым. БенХадад не должен получать
никакой поддержки». «Тогда, должно быть, это была
собственная идея царя отправить гонца
в Самарию с вестью о…»
его выживание.
Теом печально кивнула, когда к ним подошел один из врачей,
мужчина примерно возраста Иезавели с длинными прямыми
волосами, который так сильно напомнил ей Даниила, что ей
пришлось моргнуть в тени, чтобы убедиться, что это не он.
«Я Яфет, врач в иудейской армии, — сказал он. — Князь Иегу
приказал мне сопровождать царя Израиля сюда, поскольку, как
я понимаю, обычный врач царя находится в Тире». Иезавель

363

нахмурилась, понимая, как много Иегу знал о её окружении и
как много он знал о ней.
Он взял на себя личную ответственность за ее мужа.
«Как поживает король?» — спросила она, взглянув на него. Он
выглядел довольно умиротворенным: глаза закрыты, грудь
слегка приподнимается и опускается под тонкой льняной
мантией, а сверху накинуто шелковое покрывало.
«Он просыпается от боли, — сказал Иафет, — и он очень
слаб». Иезавель подошла к мужу и села рядом с ним, но только
подойдя к противоположной стороне кровати, она увидела, что
его убивает. На шее у него была глубокая рана, из которой
торчала часть железного наконечника стрелы, его длинный
острие впивалось в плоть, кожа уже начала гноиться.
«Его нельзя снять, — тихо сказал Иафет, — ибо это мгновенно
убьет его». «Ты… обсуждаешь меня… даже если я не мертв?»
Шепот Ахава был едва слышен, но в комнате воцарилась такая
тишина, что все его услышали, и Иезавель опустилась на
кровать рядом с ним, взяв его руки в свои.
«Оставьте нас», — пробормотал Ахав, и четверо слуг
поспешно удалились.
Комната казалась огромной и темной, и Иезавель знала, что в
ее объятиях находятся самые хрупкие из них.
остатки жизни, которая была в её руках.
«Это было правильное решение», — прошептал Ахав.

364

«Я проделала весь этот путь не для того, чтобы тебя ругать»,
— сказала Иезавель, глаза ее щипало от слез.
«Королевство…» — «…
прежде всего». Она поцеловала его руки. «Я знаю». Глаза
Ахава слегка приоткрылись. «Ты была гораздо большей
царицей, чем я заслуживал». Он Он кашлянул, и наконечник
стрелы заблестел в свете лампы, когда он пошевелил головой.
«Только потому, что ты позволила мне быть».
Он посмотрел прямо на неё. «Иегу не сделает… Иегу не
сделал бы того, что я сделал для тебя». «Сейчас не время
говорить о Иудее…» «Но ты родила ему сына… и
теперь этот сын… станет царём Израиля». Иезавель не смогла
удержаться от того, чтобы сжать пальцы Ахава, и закусила
губу.
чтобы не закричать.
«Я всегда знал, — выдохнул он, — Ахазия… не мой». Щеки
Иезавели вспыхнули в тени, и все ее тело покрылось горячими
волнами вины, которые она так долго подавляла. Потому что
момент, которого она так боялась, прошел не в ярости, а лишь
с той добротой, которую Ахав всегда ей проявлял. «Но ты же
его воспитал…»
«—как мой собственный сын. Иегу станет царем. И его сын
тоже. Родившись с силой Иегу».
«Воспитанные моей мудростью…»

365

— «Тогда мы все благословлены». Иезавель сдержала слезы
раскаяния, облегчения и утраты и наклонилась, чтобы
поцеловать Ахава в лоб. «Это я не заслуживала тебя», —
прошептала она ему на ухо.
«Передайте нашим детям, что я храбро погиб». Но его лицо
исказилось от ужасной агонии, и тело напряглось.
«Ахав!» — всхлипнула Иезавель.
Но царь закрыл глаза и сжал челюсти, сдерживая боль, и
Иезавель поняла, что только самый безжалостный Бог сможет
заставить его страдать дольше.
Она поцеловала его в губы, затем встала с кровати и подошла к
двери, спрашивая…
Яфет. Врач быстро подошел, и Иезавель заметила в его руке
флакон. Она кивнула.
«Покончим с его страданиями», — тихо сказала она.
Глава сорок седьмая
Гонцы были отправлены в Самарию, Тир и Иерусалим, чтобы
распространить весть, и похороны Ахава состоялись на
рассвете следующего утра. Это были скорее солдатские
похороны, чем царские. Восемь пехотинцев снесли его с холма
к погребальным пещерам. Иезавель позаботилась о том, чтобы
обряд был проведен в строгом соответствии с израильскими

366

традициями. Она была уверена, что где-то Елисей или его
последователи будут наблюдать за этим.
Она знала, что Иегу и Иосафат тоже наблюдали за ней во
время похорон, и не удивилась, когда Иегу отвел ее в сторону
после этого.
«Ты правильно сделал, вернувшись в Изреель, — сказал он. —
Мне не следовало сомневаться в тебе». Иезавель не знала, что
ответить, и сделала неясный жест подтверждения руками.
— Вернетесь ли вы теперь в Самарию? — спросил Иегу. —
Мы можем вас сопроводить. — Вы действительно верите, что
дамасцы начнут нападение теперь, когда Ахав погиб?
объявлено?
«Это зависит от того, как быстро вы организуете коронацию
Ахазии».
Иезавель резко посмотрела на него. «Вы делаете слишком
смелое предположение».
«Он старший сын». «И я
много лет был соправителем». Иегу нахмурился, на
его губах играла легкая улыбка недоверия. «Неофициально. У
вас нет законного права».
И разве вы можете думать о том, чтобы править собой, не имея
рядом короля?

367

«Будущее Израильского царства – дело самого Израильского
царства», – сказала Иезавель, отвернувшись.
«А что же Иезавель Тирская?» — спросил он.
Иезавель услышала в его голосе нотку тоски, которая все еще
преследовала ее, когда вскоре после этого она преклонила
колени перед Астартой в своих покоях, пытаясь завершить
собственные траурные обряды.
Его любопытство по поводу восшествия Ахазии на престол
напомнило ей, как одиноко ей было в Изрееле, без сыновей и
даже без Бесет. Она помнила, насколько важным был обряд
перехода в связи со смертью ее собственного отца и переходом
Тирского царства в руки Балазара, даже если ее собственное
присутствие внесло сумятицу. Но здесь, как и там, этот
переход означал и уход Иезавели в тень царства, и с усталым
сердцем она задула свечи в святилище.
«Это то, чего хотел Ахав», — прошептала она статуе Астарты.
«Я должна подготовить Ахазию к тому, чтобы он встретил
свою судьбу как царь Израиля».
На следующий вечер Иезавель въехала в ворота дворца в
Самарии и сразу же поднялась наверх, чтобы найти своего
старшего сына. Она ожидала, что он будет глубоко опечален,
но, войдя в его покои, она увидела его сидящим на кушетке в
своих покоях, где дворцовый парикмахер делал ему прическу.
Спальня уже наполовину опустела, его вещи были заняты,
слуги суетливо входили и выходили, принося ящики.

368

Коронационные одежды лежали на кровати, почти брошенные,
словно Ахазия примерил их, а затем сбросил, и он с
нетерпением разглядывал себя в зеркале.
«Ваше Высочество», — поклонился цирюльник, увидев
Иезавель. Он щелкнул пальцами, и в мгновение ока комната
опустела.
«Всегда видно, где истинная сила», — сказала Иезавель.
«Любой мужчина, который так искусно владеет клинком, как
он…» Она
замолчала, когда Ахазия поднял свой меч с кровати, взглянул
на него вдоль и протер рукоять уголком своей туники. В
последнее время он обращался с ним осторожно, и клинок
сверкал в свете лампы.
«А теперь мой сын станет королём», — сказала она. «Ваш отец
был бы очень горд», — добавила она.
размышляя и об Ахаве, и об Иегу.
«Тебе следовало отвезти меня в Изреель», — сказала Ахазия.
Он не смотрел на нее, когда говорил, и его слова были
отрывистыми.
— Ты говоришь со мной как с советчицей, — сказала
Иезавель, обиженно. — Я твоя мать. — И все же он не поднял
на нее глаз, вкладывая меч в ножны. — Меня могли бы
короновать там, и нам не пришлось бы так долго терпеть
иудеев. Я слышал, что Иегу и его помощникам предоставят
помещения во дворце на время коронации.

369

— Они просто помогли нам выиграть войну, — сказала
Иезавель. — Неразумно отталкивать своих друзей. — Они не
друзья, — сказал Ахазия, опуская меч на одежду,
— они всего лишь…
временные союзники. В любом случае, я до сих пор не
понимаю, почему вы заставили меня ждать коронации.
Его слова раскрыли юношу, скрывавшегося за крепким телом
солдата;
ему
могло
быть
восемнадцать,
но
его
раздражительность свидетельствовала о еще не созревшем
сердце.
«Поскольку обряды требуют завершения
церемонии до коронации, и потому что…»

похоронной

Было бы неуважительно по отношению к Раисе короновать
тебя королём, когда её сын едва остыл в земле. — Я даже не
понимаю, почему Раиса до сих пор живёт во дворце. Она ни к
чему хорошему не приносит, хотя, полагаю, теперь тебе будет с
кем поговорить, раз…
В дверь постучали, и молодой человек выглянул из-за двери.
Иезавель увидела С некоторым облегчением он понял, что это
был Ниссим, старший сын знатного Ахидана и один из друзей
детства Ахазии. Однако Ниссим лишь мельком взглянул на
Иезавель, а когда вопросительно поднял брови, глядя на
Ахазию, царь быстро покачал головой, и Ниссим снова исчез.
«Когда это твои друзья стали такими грубыми?» — спросила
Иезавель.

370

Ахазия взглянул на дверной проем, затем снова на мать. «Когда
я решил, что не хочу…»
«Ты тоже больше не живешь во дворце?» —
Иезавель вздрогнула. — «Прошу прощения?»
— «По крайней мере, Раиса знала, когда нужно отступить и
позволить отцу править самостоятельно». — «Царь Ахав был
на десять лет старше тебя, когда умер его отец, и гораздо
опытнее в государственных делах». — «Мы с Ниссимом
согласны, что…» — «Какое
отношение к этому имеет Ниссим?» — «Он
мой главный советник. Ханан будет его заместителем». — «Вы
все еще мальчишки, едва закончившие военную подготовку,
едва образованные в житейских делах, и только вы когдалибо
покидали пределы Израиля». — «Царь решает, кого слушать!»
— воскликнул Ахазия.
«Пусть Йорам хотя бы даст тебе совет».
«Йорам меня
ненавидит». «Он не ненавидит тебя, но он с тобой не согласен.
И это хорошо. Отчасти успех правления твоего отца
объяснялся тем, что из-за несогласия со многими он был
вынужден тщательно анализировать каждое решение». «Если я
позволю Йораму давать мне советы, то на

371

принятие каждого решения уйдут недели. Нельзя выиграть
войну, если часами обдумывать каждое передв ижение войск».
«Мы больше не воюем». «И никогда не будем, если Йорам
будет иметь к этому какое-либо
отношение. Он ничего не понимает в этом».
«Корни силы королевства».
«И ты хочешь, чтобы я удалился в дальний уголок дворца,
чтобы меня больше не было видно нашему народу?»
«В этом-то и
дело, мать. Они больше не наш народ». Он больше похож на
сына Балазара, чем на сына Иегу, подумала Иезавель, ее
сердце бешено колотилось от потрясения.
«Ты будешь для них отвлекающим фактором, — продолжал
Ахазия, — они будут полагаться на тебя, вместо того чтобы
искать у меня руководства, а ты всё ещё будешь излучать ауру
отцовских принципов. Как я смогу руководить этим царством
по-своему, если твои тени всё ещё будут висеть надо мной?»
«Власть приобретается и зарабатывается, Ахазия, она не
даруется и не отнимается. Тебе нужно завоевать доверие
народа Израиля, прежде чем они тебя послушают, и тебе
нужно завоевать их веру, прежде чем они слепо последуют за
тобой. Ты, может быть, и был молод во время великой засухи,
но ты наверняка помнишь, как тяжело твой отец трудился,
чтобы вода и еда поступали в его царство, просто чтобы

372

сохранить жизнь своему народу, не говоря уже о том, чтобы
наслаждаться их преданностью. Прежде чем так легко
отмахнуться от меня, подумай обо всем, что я видел и делал в
Израиле». «Ты все еще чужеземец». Пальцы Иезавели
метнулись к ее лицу, словно
сын ударил ее по щеке, потому что он посмотрел на нее с
высокомерием, которого она никогда не видела даже на лице
Иегу в самые догматичные моменты.
Голова у нее пульсировала от гнева, но она подавила в себе
желание сказать Ахазии, что в его крови нет ни малейшего
следа Израиля.
«Что случилось с моим дорогим сыном?» — спросила она.
Сначала Ахазия посмотрел на неё с печалью, но затем
выражение его лица сменилось на сострадание. «Я стал
царём».
Коронация была назначена на следующий день, и с первыми
лучами солнца город оглашался трубами и звоном колоколов.
Во дворце царил шум от суеты приготовлений, а воздух
наполнялся ароматами праздничных блюд. Но Иезавель
медлила в своей комнате, не желая покидать её в последний
раз, хотя несколько её лож и сундуков были убраны по приказу
Ахазии ещё до её возвращения из Изрееля. Возможно, именно
это чувствовала Лия, с горечью подумала она, когда много лет
назад увидела, как юная финикийская принцесса ворвалась в
этот самый дворец.

373

По всему городскому двору трубачи начали исполнять
торжественные фанфары, и толпы, собравшиеся на улицах
вокруг дворца, ликовали. Иезавель позволила Бесет молча
поправить платье царицы-консорта на своих плечах в
последний раз, затем молча вышла на балконный коридор и
направилась к старым покоям Ахазии. Внизу, во дворе, проходя
мимо, она увидела Иегу и Иосафата, стоящих вместе со
старшими иудейскими чиновниками среди десятков
израильских вельмож, одетых во все свои государственные
одежды. В маленьком кресле под пальмой сидела Раиса, все
еще в траурной одежде; единственным признаком торжества
была роскошная диадема из золота и жемчуга, уложенная в ее
тонких волосах.
«У царицы-матери всего одна диадема, — печально подумала
Иезавель, — и еще одно платье. Я не хочу просить ее отдать
ее… — Отстань от меня! Ты не имеешь
на это права! Я брат царя!» Иезавель обернулась и увидела
Иорама на другом конце балкона, за дверью комнаты Ахазии,
которого двое солдат дворцовой стражи прижали к стене.
Иезавель подошла к ним. «Что происходит? Опустите его», —
приказала она стражнику.
Йорам вырвался из их хватки, но ему пришлось ухватиться за
одного из них, чтобы удержаться на ногах.
Иезавель так сильно чувствовала запах вина от его дыхания,
что казалось, будто кровь течет вместе с ним. Его одежда была
сдвинута набок, и он выглядел так, будто не был у

374

парикмахера уже несколько дней. Она схватила его и
притянула к стене.
«Что с тобой не так? Именно сегодня!» — пробормотал Иорам.
— «Я хотел увидеть Ахазию, — пробормотал он, — но эти
головорезы не подпускают меня к нему».
Иезавель повернулась к страже. — «По чьему приказу вы
препятствуете брату царя приветствовать его в день
коронации?» — потребовала она ответа.
«По приказу Ниссима, главного советника», — ответил один из
них.
«У Ниссима ум осла», — пробормотал Йорам.
«Всем вооруженным людям следует запретить приветствовать
короля», — добавил один из солдат.
указывая на церемониальный кинжал, висящий в ножнах на
бедре Йорама.
«Тогда ты запретишь царской семье Иудеи, не говоря уже обо
всех знатных людях Самарии и Изрееля, приветствовать
царя?» — спросила Иезавель.
«В чём проблема?» Ниссим и Ханан
подошли вместе, а за ними в дверном проёме, чуть вне поля
зрения толпы во дворе, стоял Ахазия. Он смотрел на Иорама со
странным, оборонительным выражением лица.

375

«Я думала, мой сын хочет править как воин», — холодно
сказала Иезавель молодым советникам.
«Неужели он не сможет сам разобраться со своими
проблемами в отношениях с братом?» Ниссим наклонился
вперед. «Ходят слухи о покушении», — пробормотал он. «…»
«Пророчество». Он многозначительно посмотрел на Иезавель,
которая чувствовала, как последние остатки ее терпения
улетучиваются.
«Поскольку Йорам еще не достиг совершеннолетия и не может
править, ему придется убить меня, чтобы занять трон», —
сказала она.
«Он ещё не воспользовался этой возможностью».
Ниссим оглянулся через плечо на своего царя, и Ахазия
направился к ним, заметно раздуваясь под новыми одеждами.
Но Йорам плюнул на пол. «Вы не можете сначала опозорить
меня, а потом обнять», — сказал он.
Он демонстративно удалился как раз в тот момент, когда
началась торжественная процессия. Иезавель понимала, что
пытаться что-либо изменить бессмысленно.
Позови его обратно. Ахазия указал на двор, и Иезавель встала
между Ниссимом и Хананом, чтобы показать дорогу. Но она
была слишком разгневана, чтобы оставить это без внимания, и

376

прежде чем спуститься по лестнице, обернулась и посмотрела
на Ахазию, в ее голосе слышалась горечь.
«Твой отец сейчас бы тобой очень гордился».
Глава сорок девять
На протяжении всей церемонии коронации Иезавель
оглядывалась по сторонам, наблюдая за официальной
аудиенцией, состоящей из знати, священников и иностранных
сановников, надеясь, что Иорам вернется, чтобы увидеть, как
его брат примет свое первородство. Если Ахазия и переживал
из-за отсутствия Иорама, то не показывал этого, и как только
церемония закончилась, он пронесся через двор и вышел на
улицы Самарии, чтобы поприветствовать свой народ, а стража
держала их на безопасном расстоянии.
Иезавель снова огляделась в поисках Иорама, когда гости
начали общаться, беря из серебряных блюд бокалы с вином и
кусочки жареного мяса, но, видимо, и это ему надоело. Она
оказалась одна в толпе людей, которые понимали, что она
больше для них ничего не значит.
«Так и будет», — подумала она. — « Я всего лишь
наблюдатель, меня вытеснили из роли королевы».
резко, когда меня туда толкнули.
Даже Раису сопровождало несколько пожилых знатных особ из
Ассирии, и Иезавель бросила взгля д на дворец над ней. За все

377

эти годы он почти не изменился; ее влияние на его облик было
ничтожным.
Иегу подошел к ней, протянув чашу с питьем. «Ты выглядишь
растерянной». «Я ищу своего другого сына», — сказала она.
Она все еще была раздражена его замечаниями после похорон
Ахава, хотя все это казалось таким далеким и долгим.
«Я заметила, что его не было на церемонии», —
вздохнула Иезавель. — «Он и его брат обменялись словами и
обидами». «Я хорошо это знаю», — сказал Иегу, печально
улыбаясь, и Иезавель вспомнила того молодого человека в
Тире, изо всех сил пытавшегося найти свой путь в качестве
второго сына.
«Возможно, тебе стоит поговорить с Иорамом», — сказала
Иезавель, несмотря на себя, удивленная словами Иегу.
Смягчив тон. «Возможно, он поверит тому, что ты ему
скажешь». «А
ты нет?» «Сегодня
я потерял корону и влияние. Ты зря тратишь время,
разговаривая со мной сейчас, потому что, если хочешь
достучаться до Царства Израильского, тебе нужно пройти
через лабиринт Ниссима и Ханана, чтобы добраться до
Ахазии».

378

«Я обязательно изучу свой путь», — сказал Иегу. Он снова
предложил чашу, и Иезавель взяла её, выпив из неё, чтобы не
говорить больше ничего.
«Вы прекрасно скакали на этом коне в Самарию», — сказал он
после недолгой паузы.
«Я привёз его из Тира после смерти отца, он был только что
объезден». «У
него превосходная родословная».
«Балазар хочет вернуть его для разведения, но я отказался
отпустить его». «Я
бы тоже не отдал его», — сказал Иегу.
«Балазар считает меня эгоистом, когда знает, что у меня нет
времени кататься на велосипеде так часто, как хотелось бы».

379

Но, полагаю, теперь и это изменится, ведь израильтянам не
нужно бояться Царицы -матери, которая едет среди них». Иегу
улыбнулся, отводя
Иезавель в сторону, когда толпа, следовавшая за царем,
хлынула мимо них, стремясь стать частью длинной процессии.
Иосафат теперь разговаривал с Раисой, и Иезавель подавила
ироничную улыбку.
«Я хотел бы извиниться перед вами, — сказал Иегу, — за своё
поведение на свадьбе Аталии в Иерусалиме, а также за то, что,
как мне кажется, вы неправильно меня поняли, когда мы
позавчера говорили о правлении Израилем. Я не имел в виду,
что вы будете непригодны…»
«Я выразился неуместно, и боюсь, я вас обидел».
Иезавель нахмурилась. «Прошлое
всегда трудно вернуть». Он мягко улыбнулся. «Возможно, мне
следует поговорить с Иорамом, ведь я сам эксперт по мрачным
настроениям и глупым словам». Иезавель пыталась что -то
ответить, но Иегу, казалось, не мог…
«Обратите внимание», — продолжил он, — «Я также хотел
сказать, что вы были правы относительно необходимости
единства между Иудеей и Израилем. Мне не следовало так
неуклюже отмахиваться от вашего аргумента».

380

Возможно, он был не таким уж и бессердечным грубияном.
«Брак моей дочери»
«И Иегорам принес удовлетворение обеим сторонам», —
сказала она.
«И это не обязательно должно ограничиваться браками по
договоренности». Он поставил свою миску на ближайшую
тарелку.
Затем он сделал то же самое с ее руками. Он взял ее руки в
свои, и Иезавель тревожно огляделась; казалось, никто этого
не заметил.
«Не стесняйся», — сказал Иегу. Взгляд, который искал ее,
преобразился и избавился от глубоких забот. «Теперь ты вдова,
и есть причина, по которой я не хочу, чтобы ты оставалась в
Израиле. Я хотел бы взять тебя в жены».
«Выходи за меня замуж?» Она не смогла скрыть своего
потрясения и на мгновение тупо уставилась на него. «Но…
но мы видим мир так по-разному. И мир тоже видит нас подругому. Я всё ещё Иезавель со своим пантеоном богов и
проклятиями пророков на мне, которая будет так же нежеланна
в Иудее, как и в Израиле. Ты — вождь в своём царстве, глава
армии, брат царя…» — «Я никогда не женился», — перебил
Иегу. — «Как ты думаешь, почему?» — «Потому что ни одна
здравомыслящая женщина не стала бы жить в шатре из
кабаньей шкуры на краю поля боя», — предположила она,
пытаясь разрядить обстановку.

381

Иегу улыбнулся, но его взгляд был прикован к ней. Хотя огонь
снова загорелся в его глазах, там В ней также присутствовало
пылкое чувство, которое она не осознавала.
«Я никогда не женился, потому что ни одна женщина не могла
занять твое место», — пробормотал он. «Я сдался».
«Часть меня была с тобой, когда тебя отдали Ахаву, а теперь он
снова тебя отдал, надеюсь…» Иезавель сильно покраснела и
отвела
взгляд, не в силах вынести ясность его чувств, поразительную
простоту его любви к ней, такой неизменной, простирающейся
сквозь всех женщин, которыми она с тех пор стала. Могла ли
его любовь действительно остаться неизменной, несмотря на
редкие встречи, все их разногласия и извращенную логику его
убеждений? Он верил яду пророков, лишь на словах
поддерживал их злобные оценки ее правления и страданий
Израиля. И все же его любовь к ней все еще перевешивала все
остальное.
«По крайней мере, я вижу, что на этот раз я тебя не обидел», —
сказал Иегу, нежно поглаживая её пальцы.
«Конечно, я буду уважать период траура, прежде чем ожидать
от вас ответа. Ваша привязанность к Ахаву принесла вам
большую честь как его царице и жене, и я не настолько
неуклюж, чтобы притворяться, что этого не существует. Но я
надеюсь, вы помните меня сейчас так же, как и когда-то
прежде?» И только тогда, когда его голос стал звучать скорее с
надеждой, чем с уверенностью, Иезавель поняла всю глубину
его заблуждения. Он принял ее ошеломленный шок за страх

382

возвращения в прошлое. И она поняла, что все их конфликты
— из-за союзов, пророчеств, богов и границ — были чем-то
совершенно иным. Все это время в его сердце горело пламя,
которое, как она думала, погасло много лет назад, когда ее отец
выдал ее замуж за другого мужчину. У нее не было слов, чтобы
противостоять огню его страсти или погасить его. Вместо
этого, чувствуя себя несчастной и полной жалости, она искала
утешения в формальности и улыбалась.
«Для меня большая честь принять ваше предложение о браке,
— сказала она, — и я тщательно его обдумаю в период
траура».
«Я снова буду в южной части страны как минимум три месяца
в предвыборной кампании, так что вам не придётся…»
«Вытерпеть мое тревожное присутствие». Он глупо
усмехнулся, сбросив с себя все тени возраста и
ответственности. «Вы могли бы снова посетить Иерусалим в
мое отсутствие, например, чтобы увидеть Аталию. Это
показало бы вам, каким был бы наш город, если бы он стал
вашим домом». «Вы как-то сказали мне, что он похож на
остров в суше, как Тир — остров в море». «Помните это?»
«Конечно». «До лета». «До тех пор». Он низко поклонился,
затем удалился
и, коротко поговорив с
Иосафатом,
исчез.

383

в толпу позади Ахазии.
«Это был откровенный разговор».
Журналисты Jezebel увидели Раису, стоящую рядом с ней,
обеими руками сжимающую трость.
— Может быть, предложение
руки и сердца? — Джезебель сильно покраснела. — Ты
считаешь это преждевременным. — Раиса нахмурилась и
легонько ткнула пальцем в свою диадему. — Думаю, он уже…
«Необычайно терпеливый, учитывая его отношение к тебе».
Иезавель кивнула, надеясь, что если Раиса была такой
наблюдательной, то она не заметила сходства между своим
женихом и старшим сыном.
«Конечно, — сказала Иезавель, — если бы я пошла в
Иерусалим, я могла бы видеться с Аталией каждый день, а
ты…»
«Не придётся делить эту прекрасную корону или мантию», —
Раиса широко улыбнулась. — «И это ещё больше укрепит
связи между королевствами».
Север и юг приблизились бы к тому, чтобы снова стать единым
целым.
И я не хотела бы оказаться в ловушке здесь или в Изрееле,
запертой во дворцах, не имея возможности выйти из дома из
страха расстроить своего сына.

384

«Но вы никуда не спешите», — сказала Раиса.
«Траурный период…» — «Я скорее
думала о том времени, которое нужно сердцу, чтобы принять
решение», — добавила царица-бабушка. И затем она,
захромав, удалилась, а Иезавель смотрела ей вслед, так и не
поняв, что ей делать.
Вечером во дворце было много шума, но Иезавель рано
удалилась в свои новые покои в пристройке в задней части
дворца, по коридору от Раисы. Она чувствовала себя так же,
как и тогда, когда Ахав был на войне — настолько далеко от
сердца королевства, хотя оно находилось всего в нескольких
метрах, что ей казалось, будто она одна на земле. Шумный
прием Бесет вывел ее из задумчивости.
«Смотри, я сделала все возможное с твоими диванами, но эти
комнаты очень тесные», — проворчала служанка, зажигая еще
одну лампу в вечерней темноте. «Правда, Ахазия не имел на
это права, после всего, что ты для него сделала». «Он боится
моей популярности».
«Он боится собственной тени,
этот. Какой дурак ложится в постель с мечом? Он просто
неуважителен». «Что ж, — сказала Иезавель, опускаясь на
край кровати и
развязывая ремешки сандалий, — нам, возможно, не придется
долго это терпеть». Бесет остановилась, глядя на свою госпожу

385

поверх охапки подушек.
— Что ты имеешь в виду? —
Мне поступило предложение руки и
сердца. Бесет бросилась к ней, бросив подушки на пол. — Ты
его видела? — Он приходил ко мне на коронацию. — Я
думала, он подождет более
подходящего момента. Он только что приехал. — И так было
достаточно публично, Раиса видела нас… — Публично? —
Бесет покачала головой. — Даниил никогда бы так не
поступил… — Даниил? — Иезавель встала. — Он вернулся в
Самарию? — О ком ты говорила? — О Иегу. — Бесет
медленно кивнула. — Конечно. Мне следовало
подумать
об этом. — Но ты не подумала, — сказала Иезавель. — Ты
думала только о Данииле. — Она помедлила. — Почему он
вернулся?
«Как ты думаешь, почему? Он слышал, что Ахав умер, и…» —
«Он во дворце?» — спросила она. — «По крайней мере, Йорам
будет рад его видеть». Она посмотрела на нее.
Ногти. Она чувствовала, как бьется ее сердце, от самых
кончиков пальцев.

386

«Не обращай внимания на Джорама», — сказала Бесет, садясь
на кровать рядом с ней. — «Ахазия, скорее всего, будет…»
«Он был гораздо менее приветлив, но Даниил достаточно
умен, чтобы понимать, что его положение здесь изменилось.
Кроме того, — Бесет обхватила подбородок Иезавели
пальцами и повернула ее лицо так, чтобы посмотреть госпоже
в глаза, — он не был уверен, какой прием он получит от тебя».
Иезавель покраснела. «С какой стати он это сказал?» «С какой
же он?» — Бесет рассмеялась и отпустила госпожу. «Я никогда
не видела тебя такой довольной ничем». Иезавель уже
сбрасывала сандалии и черные траурные одежды. «Найди мне
что-нибудь простое, чтобы
я могла выйти незамеченной». «А как же пир?» — «Ахазия
ясно дал понять, что ему не нужна моя мудрость, так что ему
вряд ли нужно мое присутствие».
Иезавель покинула дворец через служебный проход, и никто,
казалось, не заметил, как она пробиралась сквозь суету слуг и
рабов, готовивших праздничный пир. Огромные подносы с
едой несли из кухонь в столовую, и нескончаемым потоком во
всех направлениях двигались кувшины с вином. Проходя мимо
одного из входов в Большой зал, она увидела Иорама,
сидящего с
За нижним столиком сидела группа его друзей, все они были
красными от выпивки и непристойного смеха, в то время как
Ахазия сидел на возвышении и в стороне со своими
советниками и старшими гостями.

387

Иезавель тихо вышла за садовую калитку и побежала по
темным улицам к…
Ремесленный квартал города, где, как сказала Бесет,
остановился Даниэль. Ее сердце все еще колотилось, а ладони
были влажными от волнения. Кольцо, которое он ей подарил,
всегда было с ней, но она никогда не позволяла себе
задумываться о том, что эта неизменность значила для них
обоих. Теперь она знала лишь одно: в бурных водах последних
недель он был для нее надежной гаванью.
В ремесленном квартале узкие переулки, жители устраивали
собственные вечеринки: из окон, освещенных фонарями,
доносилась музыка, люди танцевали и угощались едой у
небольших костров.
Она пробиралась сквозь толпу, ища дом, отмеченный ульем,
принадлежавший мастеру по изготовлению воска, где снимал
жилье Даниил. Но когда она наконец нашла его, дверь была
открыта, и никто не ответил на ее неуверенные зовы.
«Во имя Астарты, — пробормотала она, — где ты ?» «Чем
могу помочь?»
Иезавель обернулась
и увидела Даниила с буханкой хлеба в руке, и при виде его у
нее перехватило дыхание. За шесть лет, прошедших с их
неловкого прощания в Тире, он почти не постарел, но узкая
полоска серебристых волос ниспадала длинной прямой линией
на черную шевелюру и, казалось, светилась в рассеянном свете
из других дверных проемов. Но его глаза были такими же
глубокими и темными, как и прежде, а его вечная великодушие

388

все еще проявлялось в вопросительном наклоне головы и
медленно зарождающемся осознании.
Иезавель обняла его и притянула его голову к своей. «Я
скучала по тебе, я так сильно скучала по тебе», — прошептала
она ему в шею, и в ней захлестнули рыдания.
Он обнял её, непривычность его объятий смягчалась сладкими
ароматами трав, моря и дома, и они долго стояли так, музыка
сверкала вокруг них в ночи. А затем медленно, сначала
немного смущённая, Иезавель отстранилась и посмотрела на
него, всматриваясь в его лицо в поисках любого признака того,
что она неправильно его поняла, неправильно истолковала
кольцо, которое носила всё это время. Словно услышав её
мысли, он разжал её пальцы на своей шее и изучил их, целуя
кольцо, затем палец, затем руку. Затем он застенчиво
улыбнулся ей, и, заглянув ей глубоко в глаза, наклонил голову
к её голове, прижимаясь губами к её губам. И Иезавель знала,
каким будет её ответ Иегу.
«Мне очень жаль», — прошептала она Дэниелу между их
первыми нежными поцелуями, такими сладкими.
Нежность его дыхания в её голосе, его прикосновение такое
нежное. «Я больше никогда тебя не оставлю».
852 г. до н.э. – Царица-мать
Весеннее солнце принесло с собой легкий ветерок, и полотна
тонкого светлого муслина развевались на ветру у окон. В
старых покоях Иезавели в главном дворце высокие окна были

389

закрыты деревянными ставнями и тяжелыми ткаными
занавесами, которые делали огромные комнаты темными. В
отличие от них, небольшая пристройка, ставшая ее домом
после коронации Ахазии, постоянно была залита светом, и она
привыкла
жить
за
мягкими
ширмами,
которые
отфильтровывали суету дворцовой территории.
Она больше не ездила в Изреель с царской свитой и теперь
проводила зимы в Самарии, как и остальную часть года.
Этот год был долгим и очень холодным, но с Бесет, Даниилом
и Раисой вокруг дни проходили довольно приятно: бодрящие
конные прогулки по предгорьям, а вечера у камина за
увлекательными играми в сенет , или «Собаки и шакалы». Они
играли на досках, которые Раиса привезла из Египта много лет
назад, когда вышла замуж за царя Омри. Царица-бабушка
любила поддерживать свой ум в тонусе и настаивала на игре в
одиночку против остальных парами или даже все вместе, ругая
их за нерешительность в стратегии и крича на себя в редких
случаях, когда проигрывала. Вечер всегда заканчивался тем,
что Даниил играл для них мелодию на невеле, и женщины по
очереди выбирали песню.
В тот день Иезавель отчаянно пыталась освоить на невеле одну
из этих мелодий, благословенное песнопение из тирийского
обряда рождения, неуклюже перебирая струны, пока Даниил
пополнял содержимое своей аптечки у очага.
Хотя ее пальцы были меньше пальцев Даниила, ей не хватало
его легкого, точного прикосновения, и едва она задевала

390

нужную струну, как ее пальцы тут же задевали соседнюю, и
мелодия портилась.
«Я потратила все то время, что ты сегодня провел на рынке, на
то, чтобы этому научиться», — с сожалением сказала она.
— Ты репетировал? — поддразнил её Даниил. — Никогда бы
не догадался. — Ага! — Иезавель, словно оскорблённая, резко
повернулась на скамье, затем рассмеялась и положила
инструмент. Она присоединилась к Даниилу у очага,
осторожно опустившись на колени, чтобы не потревожить
небольшие кучки сухих цветов и листьев перед ним. —
Полынь такая красивая, — сказала она, легонько толкая
пальцем крошечные жёлтые головки цветков. — Не
подумаешь, что она может быть такой ядовитой.
«У него много полезных применений, хотя сегодня продавец
сказал мне, что он слышал о…»
Люди видят необычайные видения, когда пьют этот настой.
Некоторые
недобросовестные
священники
начали
использовать его для повышения своей репутации
посланников Бога.
«Думаю, мне стоит как-нибудь съездить с вами на рынок,
чтобы услышать, что там на самом деле происходит».
Израиль. Мне сейчас так мало о нем рассказывают, — сказала
она.

391

Даниил поднял взгляд, услышав сожаление в ее голосе, затем
поднял одну из куч зелени. «Слышатся всякие небылицы, —
сказал он. — Видимо, какой-то парень приказал своему
батраку закопать его по шею на день, просто потому что
Елисей сказал ему, что его стадо удвоится, если он так
сделает». Иезавель подавила дрожь при упоминании имени
пророка. Она никогда
не рассказывала Даниилу об ужасном визите Елисея в ее
комнату перед смертью Ахава и старалась как можно реже о
нем думать.
Но иногда до нее доходили какие-нибудь истории, и она легко
могла представить его во главе двора в этом ужасном плаще из
шкур, под лучами солнца, отражающимися от его головы.
«Что случилось с этим человеком?» — спросила Иезавель.
«Он чуть не умер от жажды», — сказал Даниил, на его губах
заиграла легкая улыбка. «Он выбрал место посреди своего
пастбища, полагая, что это сердце его стада, а затем отослал
своего работника. К тому времени, как его спасли на
следующий день, у него были ужасные раны от насекомых,
впивавшихся в его плоть». Иезавель вздрогнула и снова
опустила взгляд.
«Что меня так смешит, — сказал Даниэль, когда она снова
начала играть, — так это то, что он настолько безоговорочно
поверил пророчеству, что был готов рисковать собственной
жизнью. Нет никаких веских причин для того, чтобы зарыться
в землю, ведь это никак не влияет на то, спарятся ли два
животных и произведут ли еще два».

392

Иезавель не ответила, потому что хмурилась, глядя на струны,
и мысленно заставляла пальцы вести себя послушно.
Как и положено, но они задели две струны одновременно, и
она издала вопль отчаяния.
«Вот», — сказал Даниэль, садясь верхом на скамейку позади
нее. Он сел рядом, прижавшись бедрами к ее бедрам, обняв ее,
его тонкие волосы касались ее кожи, а ладони лежали на ее
пальцах. «Начни сначала». Иезавель почувствовала его
дыхание на своей шее, тепло его ног проникало сквозь ее юбку,
и она изо всех сил старалась сосредоточиться на мелодии. Она
начала играть медленно, следуя за его пальцами,
переходящими со струны на струну, но чувствовала, как
сильно бьется его сердце у нее в спине. От него пахло свежим
весенним солнцем и лавандовым маслом.
И он, должно быть, тоже это чувствовал, потому что, когда
мелодия закончилась, его губы коснулись её обнажённого тела.
Она нежно, шепотом целовала его плечо, выгнула шею и
прижалась головой к его, поворачиваясь так, чтобы
встретиться с его губами…
Резкий стук в дверь прервал их разговор, и Даниэль вскочил со
скамейки как раз перед…
Вошла служанка. Иезавель постучала по инструменту, но ее
щеки вспыхнули от смущения.
Слуга стоял перед ней.

393

«Мадам?»
—
«Да?» — «Король попросил вас прийти к нему в кабинет». —
«Я приду к нему за час до ужина», — сказала она, сердце ее
все еще бешено колотилось от присутствия Даниэля.
«Он просит тебя прийти сейчас».
«Правда?» — Иезавель медленно и обдуманно опустила пупок.
Служанка задержалась, и она довольно раздраженно сказала:
«Мне не нужно, чтобы меня сопровождали». Служанка вышла
из комнаты.
Даниэль аккуратно протирал углы своей кедровой шкатулки.
«Нам следует быть осторожнее», — сказал он.
Иезавель взглянула на дверь, будучи уверенной, что служанка
задержалась снаружи. Она поправила волосы перед зеркалом и
вышла из комнаты. Не успев дойти до конца коридора, она
снова услышала тихое перебирание струн. Ее беспокоило, что
ей приходится так отстраненно относиться к Даниилу на
публике. Она была вольна делать все, что хотела, пока это
оставалось незаметным для царя и всего царства. Неизвестно,
как народ отреагирует на отношения между двумя людьми
столь разного статуса. Но Иезавель подозревала, что больше
всего неодобрение будет исходить от ее сына.
Ахазия стоял у окна в своем кабинете спиной к двери, но
Иезавель знала по его виду.

394

Сутулость и широко расставленные ноги говорили о его гневе.
Ниссим и Ханан сидели, уткнувшись в свои зубы, за
маленькими столиками по обе стороны от стола Ахазии, а
Иорам развалился на диване в дальнем конце комнаты.
Иезавель вежливо кивнула советникам сына и взглянула на
младшего сына, который закатил глаза, а затем снова уткнулся
носом в свиток, который читал.
«Ты просил о встрече со мной», — сказала Иезавель Ахазии.
Он не ответил, и Иезавель наконец взглянула на Ниссима.
«Или слуга ошибся?» — спросила она.
Ниссим нахмурился, его узкие черты лица приобрели
зловещий оттенок власти, и Ахазия посмотрела на нее.
в первый раз.
«Царь Меша отказался платить Израилю дань». «Неужели?» —
спросила Иезавель. Дед Ахазии, Омри, за сорок лет до этого
вел войну против моавитян, которыми правил Меша. С тех пор
дань выплачивалась каждый год весной. «Он объяснил
причину?»
«Он делает это, чтобы проверить мою решимость», — сказал
Ахазия.
«Твой отец поддерживал с ним хорошие отношения, — сказала
Иезавель. — Насколько я вижу, ты — нет». «Он даже не
потрудился прислать подарок на мою коронацию», — сказал
Ахазия.

395

«Он просто демонстрирует свою силу, — сказал Ниссим. —
Он язычник и богохульник».
«Он думает, что я слабак», — сказал Ахазия, отвернувшись от
окна.
«Уверена, он так не думает», — сказала Иезавель, сохраняя
нейтральное выражение лица.
«По имеющейся у нас информации, один из его двоюродных
братьев руководит набегами на наши поселения на реке», —
сказал Ахазия.
«От кого поступают сообщения?» — спросила Иезавель.
Ахазия посмотрел на Ниссима, который кашлянул. «Мы
доверяем источникам». «Я
отправил сообщение, требуя вдвое большую десятину, чем
обычно». Иезавель закатила глаза. «Ты уверен, что это было
мудро?» «Я же говорил ему не делать этого», — сказал Иорам
из другого конца комнаты. «Но он относится к этому как к игре
в “Собаки и шакалы”. Моав забирает свою фишку, а он сметает
все моавские фишки с доски». «Это грубая аллегория, даже
для тебя», — сказал Ниссим.
«Ты сам меня сюда пригласил», — сказал Йорам, пожимая
плечами и вставая с дивана. «Ты сам попросил…»
Мой совет. Как я вижу, Моав подтолкнул Ахазию к войне.
Ахазия слишком напуган, чтобы это сделать, и вместо этого
выдвигает нелепое и оскорбительное требование, которое

396

унижает его противника. Он поднял с пола чашу для питья,
осушил её, затем вытер рот тыльной стороной ладони. «Твоё
представление о войне, брат мой, заключается в том, чтобы
отправить послов Моава домой с блохами в ушах, а всего два
года назад ты с нетерпением ждал, когда сможешь оседлать
коня и отправиться убивать дамасцев. Ты потерял
самообладание или тебя парализовало решение, которое
теперь, наконец, может принять только ты?» Иезавель
ожидала, что её старший сын придёт в ярость на младшего, но
вместо этого он просто уставился через всю комнату.
«Всегда проще выполнять приказы, чем отдавать их», —
сказал Йорам, наполняя свою миску винным кувшином,
стоявшим на столе Ахазии.
Но издание Jezebel успело заметить обмен взглядами между
Ниссимом и Чананом. «А потом там…»
«Это новая модная внутренняя дипломатия Израиля, —
сказала она, — где мужчины, которым не хватает смелости
говорить, общаются косыми взглядами и хмурыми лицами. Я
присутствовала на достаточном количестве встреч с вашими
отцами, чтобы понимать , когда от меня что-то скрывают. Что
же это?»
Ниссим покраснел. «Елисей предсказал, что любая война с
моавитянами не будет воспринята должным образом».
«Яхве благоволит ко мне, если только не будут искоренены
пагубные влияния в царстве». «Полагаю, вы имеете в виду
меня», — сказала Иезавель.

397

Ханан с раздражением посмотрел на своего сосоветника за его
неуклюжесть, но Иезавель продолжила: «Я терпела
нетерпимость этого царства с тех пор, как ты был младенцем».
«Было бы глупо игнорировать пророка», — сказал Ниссим.
«Здесь всё сложнее, чем ты мне рассказываешь», — сказала
она Ахазии. «Меша никогда бы так не поступила».
внезапно решили перестать платить десятину.
«Наш брат решил, что не может выделить несколько солдат,
чтобы помочь в решении проблемы с эдомитами в Меше», —
сказал Джорам.
Ахазия резко обернулся. «Заткнись!» — вздохнула Иезавель.
Едомитяне обладали решающим влиянием на юго-востоке, в то
время как Иудея…
Моав мог сдерживать их на западе, но именно он помешал им
продвинуться на север, окружить Море Мертвых и угрожать
равнинам Рамош-Гилеада. Забудьте о Бен-Хададе из Дамаска.
Эдомиты представляли собой, безусловно, самую большую
угрозу для региона.
«Это основы политики, — сказала она Ниссиму и Ханану. —
Ваши отцы усвоили это еще в детстве, и все же вы считаете,
что можете позволить другим царям воевать между собой, в то
время как Израиль делает вид, что все будет продолжаться как
обычно.
Вы потеряете не сто тысяч ягнят, если Меша не сможет
удержать Моав от эдомитян. Вы потеряете контроль над Морем

398

Мертвых, над продовольствием, которое мы производим на
равнинах Галаада, над безопасными торговыми путями в
Ассирию…»
«Нам не нужны нравоучения о нашем королевстве от
иностранца», — сказал Ниссим, вставая. «Почему бы тебе
просто не вернуться в постель со своим тирийским
любовником?»
«Прошу прощения?» — спросила Иезавель, чувствуя, как
подступает тошнота.
«Не смей так разговаривать с матерью царя!» — крикнул
Иорам. «Ты обвиняешь меня в грубости…» — «Убирайся!»
— закричал Ахазия.
«Ты что, позволишь своим сторожевым псам набрасываться на
маму?» — спросил Йорам своего брата.
«Убирайтесь все! Ниссим и Ханан
бросили на Иезавель яростные взгляды, но она стояла на
своем, отказываясь…»
Она шла, пока они не ушли, и покачала головой, когда Иорам
бросил на нее умоляющий взгляд, требуя вмешаться, чтобы он
мог остаться. Она слышала, как он препирается с советниками
в прихожей, но только тогда повернулась к Ахазии.

399

«Ещё не поздно отправить войска на помощь Меше в борьбе с
эдомитами. Победа помогла бы стереть с лица земли всё…»
— «Ты
спишь в одной постели с Даниилом?» — спросил Ахазия,
схватив с полки за столом новый винный кувшин и вылив его
содержимое в чашу.
Иезавель медленно подняла подбородок, чтобы посмотреть
сыну прямо в глаза. «Не вижу, чтобы это тебя волновало».
«Все об этом говорят». «Ты держишь
меня здесь взаперти, как экзотическую
птицу, так что люди неизбежно начинают строить домыслы. Я
уже все сделал».
Я буду изо всех сил стараться оставаться вне поля зрения,
чтобы ваше королевство принадлежало только вам.
«Это лишь подпитывает яд таких людей, как Елисей».
Иезавель нежно прикоснулась к руке сына. «Рада, что ты
понимаешь, что это действительно яд». Ахазия посмотрел на
нее
мгновение, затем допил чашу вина. «Он и меня насмехается».
«Разве нет? — простонал он. — Он думает, что у меня не
хватит смелости воевать с моавитянами».

400

«Тогда помоги моавитянам. Это будет разумно, и тогда Меша
снова научится тебе доверять». «А если я так сделаю, то
будешь ли ты
скрывать своего возлюбленного?» Иезавель отпустила руку
Ахазии.
«Ты хочешь заключить со мной сделку по этому поводу?»
«Будешь ли ты скрывать Даниила?» Иезавель изучала его лицо.
Он был так похож на Иегу:
темные кудри вокруг лица, глубокие гневные глаза —
невозможно было не вспомнить требование Ахазии,
произнесенное голосом Иегу.
«Вы верите, что я сплю в одной постели с Даниэлем?» —
спросила она.
«Неважно, что я думаю, — сказал Ахазия. — Жители этого
царства слушают только Елисея. — Тогда всё, что я скажу или
сделаю, останется неуслышанным».
Бесет уронила ложку на блюдо, в повисшей в комнате тишине
раздался глухой стук. Она сердито вздохнула, но ничего не
сказала, и с такой силой вонзила нож в кусок мяса, что стол
затрясся.
«Почему ты не высказываешь своего мнения?» — спросила
Иезавель. — «Так тарелки будут меньше повреждаться».

401

Но Бесет лишь сердито посмотрела на нее, затем на Даниила,
потом встала из-за стола и пошла сердито тыкать в огонь.
Даниэль смотрел на свою тарелку, еда была почти нетронута.
Ей хотелось провести пальцами по его пальцам, но они
пообещали не проявлять никаких физических ласк перед
Бесет, потому что, хотя Иезавель знала об их отношениях и
благословляла их, она не хотела усугублять чувство
одиночества своей служанки, наблюдая за удовольствием
других.
Должно быть, он почувствовал на себе ее взгляд, потому что в
конце концов поднял глаза. «Мне не следовало возвращаться в
Израиль», — сказал он.
«Ты вернулась больше двух лет назад». «Я думаю, это просто
неправильно», — язвительно заметила Бесет, стуча кочергой
по очагу. «Если у Ахазии не хватает смелости заступиться за
тебя, почему бы ему просто не позволить нам всем вернуться в
Тир?» «Балазар не хочет, чтобы я там была», — напомнила ей
Иезавель.
«А как же Сидон, Могдор или даже Египет? Почему он
настаивает на том, чтобы держать тебя здесь?» — «Возможно,
нет, — сказала Иезавель. — Возможно, виновато мое
нежелание покинуть Израиль». — «После всей той поддержки,
которую ты оказала этим жалким вельможам, — сказала Бесет.
— Отец Ниссима…»
Во-первых, мне никогда не нравился Ахидан.

402

«Чего я боюсь, — сказал Даниил, глядя на Иезавель, — так это
того, что стану причиной того, что люди отвернутся от тебя.
Возможно, нам больше не стоит проводить время наедине, и
тогда люди не смогут представить себе худшее». «Это не самое
худшее,
— сказала Иезавель, протягивая руку, чтобы взять его за руку.
— И я отказываюсь менять наш образ жизни». «Я не понимаю,
почему ты просто не признаешь свои отношения публично, —
сказал Бесет. — Это было бы…»
Прекратите все сплетни и злобу. Пусть народ снова увидит
свою королеву счастливой.
«Но если люди поверят, что я так легко завел другую
любовницу после смерти их царя…» — «Тогда они будут
гадать о происхождении нового царя», — пробормотал
Даниил.
Иезавель кивнула. «Я пытаюсь защитить Ахазию. Он и так
чувствует себя достаточно уязвимым». «Он уязвим, потому что
Ниссим и Ханан говорят ему об этом», — сказал Даниил.
«Интересно, кто же…»
Иногда он действительно правил Израилем. Раньше он был
таким трезвым во всем.
«Я не вижу способа улучшить его положение, — сказала
Иезавель. — Он считает, что оказывать Моаву поддержку
против эдомитов — это слабость, но и воевать против него
было бы ошибкой».

403

«Защищать меня — это слабо, но позволить мне покинуть
Израиль — значит, он боится моего влияния». Она закрыла
лицо руками.
«Я просто не знаю, как ему помочь». «Он не заслуживает
твоей помощи, если ты спросишь меня, — сказал Бесет. — Эта
ситуация целиком и полностью его вина, и я, например…»
Ночь прорезал крик, ужасный вой, словно сам Великий Бог
Эль спустился в подземный мир и вырвал Мелкарта из его
царства. Кровь Джезавеля похолодела, потому что в этом крике
было что-то знакомое ей так же хорошо, как и в собственном
голосе. Она откинула стул и побежала вслед за Бесетом к окну.
«О! О, во имя богов!» — воскликнула Бесет, размахивая
руками, пытаясь удержать Иезавель.
прочь. «Нет, нет, не смотри, ты не должен…»
Но Иезавель все еще слышала крик, звеневший у нее в голове,
и, споткнувшись, прошла мимо Бесет, отдернув вуаль.
Факелы проносились сквозь темноту на террасу напротив, и
вверх
Наверху, на крыше дворца, собралось еще больше факелов,
пронизывающих темноту своим сиянием.
Но ее внимание привлекло рассеянное освещение на террасе,
когда один за другим факелы опустились над темным холмом

404

между ними, где находилось тело, мужчина, одетый в
церемониа льные одежды короля.
«Ахазия». Его имя прозвучало у нее в горле. Она окинула
взглядом стены дворца и В мерцающем свете фонаря я увидел
большую дыру в ограде садов на крыше. «Он упал…»
Она недоверчиво покачала головой, дрожь пробежала по всему
телу, и лишь постепенно почувствовала руку Даниила на своем
плече и ужасный вой Бесета.
Тени от лампы танцевали на стенах комнаты Иезавели, пока
она лежала на своей кровати в предрассветные часы, глядя на
угасающие угли огня. Она хорошо знала их очертания: ложа,
пупок, ее алтарь, чаша с вином, разбавленным снотворным
зельем, которое приготовил для нее Даниил. Но каждый силуэт
напоминал ей о теле Ахазии, лежащем на террасе, каждый вой
собак или крик ночных птиц, казалось, звали его вслед за
ужасным воплем. Дворец шелестел нервным шепотом за
муслиновыми ширмами на ее окнах, но никто не навещал
Иезавель.
Не то чтобы она могла с ними справиться. Ее тело было таким
тяжелым, что она не могла поднять руку, чтобы допить
сонливое объятие чаши вина, но мысли бешено крутились в
голове, пока не закружилась голова. Даниэль предложил
посидеть с ней, но она не могла заставить себя подойти к нему.
К тому же, Бесет нуждалась в его заботе гораздо больше,
впадая в истерику от мысли, что она каким -то образом
виновата.

405

«Боги слышали, как я проклинала его», — рыдала служанка,
стоя на коленях перед Иезавелью.
«И они наказали меня за неверность».
«Нет», — ответила Иезавель, помогая Даниилу поднять Бесет
на ноги. «Это меня наказывают».
Даниил
смотрел на нее с недоверием, наблюдая, как Бесет дрожит у
него на руках. «Неужели ты в это веришь?»
«Это была рука какого-либо Бога?»
Иезавель покачала головой. «Это дело рук мужчины. Человека,
достаточно слабого, чтобы позволить Елисею направить свою
руку против меня». Теперь, в предрассветные часы, она лежала
на своей кровати и возвращалась мыслями к кабинету Ахазии,
к тому, как ее сын стоял у окна, такой измученный, такой
загнанный в ловушку, неспособный отличить хороший совет от
плохого. На мгновение Иезавель подумала, что ей удалось
достучаться до него, что он понимает, насколько опасен
Елисей. Но затем его ясность рассеялась из-за глупого страха
перед слухами о Данииле.
Он подошел к ней, держа в одной руке лампу, и нежно
положил пальцы ей на плечо.
«Что случилось?» — пробормотала она, поворачиваясь к нему
лицом.

406

«Собирается Совет знати». — «Кем?» — «Йорамом».
Иезавель
вздохнула
и с трудом поднялась на ноги. — «Полагаю, он хочет, чтобы
они подтвердили».
«Его преемник», — безразлично произнесла она.
«Я пыталась отговорить его».
Иезавель удивленно взглянула на Даниэля. «Тогда он тебя не
послушал».
«Возможно, послушал бы, если бы я рассказала ему о своих
подозрениях». Даниэль положил лампу и сел на кровать. «Я
видел тело его брата. Другие врачи… ну, они, похоже, не
хотели брать на себя ответственность, поэтому я предложила
свою». «Он
страдал?» Даниэль
опустил взгляд. «Не думаю. Не сильно. У него сломана шея
при падении. После этого все произошло быстро». «Но?»
Даниэль
вздохнул и снова посмотрел на нее, его взгляд был острым и
ясным в тени. «На его теле видны все следы падения сквозь
забор, но на руке была глубокая ножевая рана, как будто на
него кто -то напал. И глаза у него выглядели очень странно».

407

«Он пил. Он открыл банку, когда я была в его кабинете».
«Этого было бы недостаточно. От его рта пахло странно,
горько». Я думаю, он мог бы
Его тоже накачали наркотиками. Вероятно, произошла драка,
возможно, ему угрожали…
Иезавель вскочила с кровати, словно не могла справиться с
этим откровением.
«Кто ещё знает?» — «Я
ничего не сказала, потому что хотела сначала рассказать тебе.
Но другие врачи увидят те же признаки, что и я». — «Но ты не
сказала Йораму». — «Он тоже может быть в опасности».
— «Только от самого себя. С учётом
этих доказательств и их спора, скоро всё прояснится».
Дворяне решили, что Иорам убил своего брата, чтобы занять
трон.
Когда вскоре после этого в Совет вошла Иезавель в длинном
черном плаще, который она надевала на похороны Ахава,
толпы знатных людей все еще толкались, пытаясь найти место.
Они спорили между собой, но старательно игнорировали
Иорама, стоявшего перед ними у трона с поднятыми руками,
кричащего, чтобы привлечь их внимание. Но при виде

408

Иезавели они замолчали, опустив головы, когда она прошла
мимо.
Йорам враждебно посмотрел на нее. Иезавель смогла лишь
печально покачать головой, и он неохотно отодвинулся в
сторону, чтобы она могла сесть.
Дворяне тут же обрушили на них шквал вопросов и
обвинений.
«Убийцу поймали?» — «На этой
неделе в городе были дамасские торговцы». — «Их должно
было быть как минимум трое, ведь король был силен и должен
был быть в состоянии защитить себя».
«Это был обман, ему не следовало быть там одному». «Он не
мог быть один». «Конечно, ревность,
древнейший мотив убийства». «Они спорили о моавитянах…»
«Довольно!» Иезавель с силой ударила молотком по
столу.
В зале воцарилась тишина.
Иезавель откашлялась. «Осмотр врачами показал раны на теле
царя».
Руки и ноги… — Почему я называю его Царём, а не Ахазией?
— Царапины на ногах, синяки на руках, словно он споткнулся

409

и провалился сквозь забор. Было темно, факелы на крыше ещё
не зажгли… — Тогда что он там наверху делал?
— спросил Ахидан, отец Ниссима.
— Йорам пытался силой прорваться обратно в кабинет до
ужина…
«Только его брат мог убедить его встретиться тайно», —
согласился Идо.
«Не смей говорить обо мне так, будто меня здесь нет!» —
крикнул Иорам, ударив кулаками по столу рядом с Иезавелью.
«Иораму не было необходимости встречаться с Ахазией в
тени», — сказала Иезавель, не глядя на неё.
Сын. «Твой собственный сын может тебе рассказать, Ахидан,
что Йорам всегда публично не соглашался со своим братом.
Их главная проблема заключалась в том, что между ними не
было секретов, и они не знали, когда нужно уладить свои
конфликты». «Тогда кто его убил?» — спросил Идо.
«Это была просто ужасная случайность».
За столом послышался
переглянулась.

недовольный

ропот,

и

знать

«Нашему королевству угрожают злобные силы», — крикнул
Ахидан, перекрикивая шум. «Им бы не помешало знать, кому
они угрожают», — добавил он, глядя прямо на Джорама.

410

«Они угрожают мне», — сказала Иезавель, быстро поднимаясь
с трона. «По крайней мере, пока. Я буду…»
«Возобновить исполнение обязанностей регента».
Дворяне замолчали и долго переглядывались, ожидая, что ктонибудь из них что-нибудь скажет. Иорам подвинулся к
Иезавели, но, когда тишина затянулась, он внезапно оттолкнул
её и выбежал из зала Совета.
«Да, регенту», — тихо произнес голос из толпы.
«Да, регент, — добавил Ахидан. — Знать одобрила», — в ответ
поддержали её, но, когда Иезавель опустилась на трон, она
почувствовала лишь холодные объятия тени Ахазии и увидела
его последний яростный взгляд в своём кабинете.
Глава пятьдесят четвёртая
После смерти Ахазии Самарию окутала ужасная тишина,
словно его страшный крик захватил дух всего города. Иезавель
не спала с момента окончания заседания Совета, и с первыми
лучами солнца она возглавила похоронную процессию, выведя
её из города вниз по горной тропе. Рядом с ней шёл Иорам,
уставившись в землю, а Раиса, завернутая в чёрное, шла вниз
по склону холма на носилках из красного дерева, беззвучно
оплакивая первого из внуков, которых она помогла привести в
дом Омри. Высоко в небе над городом кружили вороны, их
пронзительные крики прорезали звон траурных колоколов.

411

В ярком, безжалостном дневном свете Иезавель замкнулась в
себе, государственные одежды скрывали скорбящую мать. Она
сдерживала поток слез, который постоянно грозил вылиться
наружу, но не могла слышать ни быстрых молитв
священников, нахмуренных от страха, ни откликов толпы,
собравшейся позади нее, словно темное облако.
Отец. Ахав. Ахазия.
Она вздрогнула от прикосновения к локтю и увидела, что
Йорам пытается проводить ее к могиле, чтобы она могла
отдать последние почести. Перед ней зияла огромная мрачная
пропасть, вход в погребальную пещеру Дома Омри, и она
почувствовала, как холодная влага коснулась ее лица, словно
мертвые выдохнули. Где -то там лежал Омри, отец Ахава,
несомненно, в ужасе от того, как его род споткнулся и пал
вслед за ним.
Бесет и Даниил стояли на некотором расстоянии среди толпы
дворцовых служащих, но, хотя Иезавель жаждала быть с ними,
жаждала доброго, терпеливого взгляда Даниила, она знала, что
должна держаться на расстоянии, по крайней мере, на публике.
Слова Ахазии все еще ранили ее, и теперь, временно управляя
царством, она понимала, что должна быть безупречнее, чем
когдалибо, для тех, кто будет искать у нее руководства.
Но она не была слепа к тому, как священники, вельможи и
горожане вокруг нее с подозрением смотрели на Иорама,
проходя мимо гробницы, и Иезавель защитно положила руку
на руку сына, пока не прозвучала последняя нота молитвы.
Иорам, должно быть, тоже это видел, потому что он отвел ее

412

подальше от толпы вокруг гробницы, повернувшись к ним
спиной.
«Все думают, что я его убил», — пробормотал он. «Полагаю,
мне следует польститься, что они так думают».
«У меня есть сила, хотя все постоянно говорили мне, что я
слабый брат».
«А ты?» — спросила она.
Йорам сердито вздрогнул и прошипел: «Нет, я этого не делал».
«Ты всегда обладал мудростью своего отца. Поэтому ты
знаешь, что если я хочу тебя защитить, мне нужно больше».
чем мои инстинкты. Кто-нибудь обязательно меня об этом
спросит, если я тебя спрашивал.
«Тебе не нужно лгать ради меня». Он замялся. «Или мне. Это
ведь не было случайностью, правда?» «А поскольку у тебя есть
мудрость отца, — сказала она, — ты поймешь, почему мы
«Это должно отложить вашу коронацию».
Гнев снова вспыхнул на лице Иорама. «Осторожность нелепа.
Королевство должно знать, что его правитель не поддастся
угрозам». «Мы понятия не имеем, кто его убил,
— сказала Иезавель, — и я не буду рисковать королевством
ради таких вещей».

413

«Неопределенность. Убийца все еще может быть в городе, он,
вероятно, среди этой самой толпы». «Тем более мне нужно
проявить мужество. Этого бы ожидал отец». «Твой отец сказал
бы, что безопасность королевства важнее жизней любого из
его правителей». «Именно», — сказал Йорам, хлопнув кулаком
по ладони. «Королевство не будет в безопасности, если мы
будем медлить с моей коронацией». «Поэтому я и объявил себя
регентом…» «Ты просто не хочешь отпустить!» — огрызнулся
Йорам. «Ахазия была
права. Ты так долго убегал».
«Во время болезни отца были вещи, к которым ты так и не
привык, позволяя другим делать все, что им вздумается».
«Это неправда».
«Разве не так? Я всю жизнь прожил в тени, сначала Отец,
потом ты, потом Ахазия, и вот снова ты!» — крикнул он.
«Когда же я смогу заявить о своем первородстве?» Иезавель
оглянулась через плечо. Группа знатных людей стояла и
наблюдала за ними, и она знала, что Иорама услышали. Она
крепко схватила его за локоть и отодвинула немного дальше,
но он оттолкнул ее.
«Вы меня не направляете », — сказал он.
«Я пытаюсь спасти тебе жизнь, — сказала Иезавель. — Разве
ты не понимаешь, что я лучше умру сама, чем потеряю тебя?

414

Если убийца хочет уничтожить это королевство, то он
непременно заберет меня, пока я буду регентом. И тогда ты
хотя бы будешь уверена в своем враге».
Йорам угрюмо пожал плечами. «Тогда я заслужу свою корону
так же, как это сделал мой дед, через…»
«Я снова буду покорять моавитян», — сказал он. «Я буду
сражаться в войне, которой боялся Ахазия, и напишу свою
собственную историю на этой земле».
Иезавель покачала головой. «Ты проклял Ахазию
нерешительность, но ты знаешь, что война — это не…»

за

«Собираюсь урегулировать спор с моавитянами».
«Но сегодня это принесет мне трон, — сказал Иорам, обхватив
рукой рукоять своего церемониального кинжала. — Передай
весть Иудее. Мы призываем их сражаться с моавитянами. А
когда я вернусь, ты коронуешь меня царем». Затем он,
одинокий, двинулся прочь сквозь толпу к горной тропе.
В ту ночь Иезавель долго сидела у камина в одиночестве. Она
отпустила Бесет, и Даниил тоже ушел. Казалось, он понял, что
ситуация изменилась и что она больше не может появляться в
его компании без разрешения. Он настоял на том, чтобы
удвоить охрану у ее комнаты, но она отослала их, как только он
ушел; их присутствие вызывало у нее больше беспокойства,
чем угроза какой-либо опасности. Тем не менее, она
вздрогнула от нервов, услышав стук в дверь, и с облегчением
увидела Раису, стоящую снаружи.

415

Иезавель окинула взглядом коридор. «Ты тоже отослала своих
охранников?» — «Им лучше охранять Йорама, возможно, даже
от него самого», — сказала Раиса с горькой улыбкой.
Иезавель кивнула и жестом пригласила Раису войти. Она
усадила свекровь перед камином.
«Ходят слухи, что и мы в опасности», — сказала она.
Раиса фыркнула. «Я никому не угрожаю.
задерживаюсь, как привкус гнилого винограда».

Я

просто

Она усмехнулась, принимая небольшую чашку подогретого
вина. «Прости меня, дорогая, ведь немного черного юмора
всегда полезно в наше время». «Ты думаешь, нас
преследует сумасшедший?» «Если убийца — кто-то во дворце,
стремящийся уничтожить дом Омри, то ему нужна очевидная
поддержка. Но никаких слухов о восстании в армии или среди
знати нет». «Всё это дело рук Элиши. Он хочет исполнить
пророчество своего предшественника, потому что
«От одного моего вида он застревает в горле. Наверное, он
уговорил какого-нибудь дурака выполнить его приказ».
«Точно так же, как и тогда, когда хотел избавиться от Навофа»,
— сказала Раиса, отпивая вино.
При упоминании имени подруги Джезавел почувствовала ту
же давнюю печаль. «Слишком много людей погибло из-за
меня».

416

«Слишком много людей погибло из-за деяний, совершённых во
имя Яхве», — написала Раиса.
Она взяла чашу и положила бумажную руку на руку Иезавели.
«Ты считаешь меня богохульницей, хотя знаешь, что я не
делаю это намеренно. Но этот Бог стал оправданием для
поступков людей, которые утратили терпимость в угоду
высокомерию». Она помолчала немного. «Но мы могли бы
избавиться от этого ножа в спину царству».
Старуха многозначительно посмотрела на Иезавель поверх
своей чаши с водой.
«Ты имеешь в
виду…» — Раиса наклонилась вперед, маня Иезавель ближе
скрюченным пальцем. — «Мои разведчики нашли место, где
Елисей спит, когда находится в Самарии. Он прячется на виду
у всех, как и все высокомерные люди. Но нетрудно будет
убедиться, что он не проснется завтра». Она щелкнула
пальцами, и жесткий сухой звук расколол тени. «Хм?» —
Иезавель попыталась представить себе царство без пророчеств
и злобы, которые преследовали ее с момента прибытия в
Израиль. — «Это искушает меня», — пробормотала она. — «Я
почти не сомневаюсь, что он каким-то образом…»
Он причастен к падению Ахазии. Он настолько ослеплен идеей
мести, что сначала поступит, а потом заявит, что Яхве поднял
его руку. Она оглянулась на Раису. «Как это можно сделать?»

417

Но Раиса покачала головой. «Чем меньше ты знаешь, тем
лучше». «Но ты не можешь просто…»
«Если дашь слово, я позабочусь об этом. В этом городе
достаточно мужчин, верных только мне. Я не хочу никого
обидеть». Иезавель
улыбнулась. «И ни один из них не занят».
Хотя мысль об избавлении мира от яда Елисея была
опьяняющей, она…
Достаточно было сказать «Да», и всё было бы сделано…
«Это ничем не сделает меня лучше него», — пробормотала
она. «Кроме того, он восстал вслед за Илией, и, конечно же,
если Елисей умрет, восстанет другой, более жестокий и
могущественный пророк, будь то по воле их Бога или просто
из желания людей оставить свой след в мире. Мы можем
вытащить нож, но рана все равно будет гноиться».
Раиса пожала плечами. «Оставляю эту мысль тебе. И слова
самого Ахава». «Царство превыше всего». Раиса с трудом
поднялась
на ноги и, хромая, направилась к двери. «В самом деле.
Спокойной ночи, моя дорогая». «Спокойной ночи».
«Это слишком опасно», — сказал Даниил, когда Иезавель
стояла на крыше дворца на рассвете неделю спустя, наблюдая,
как Иорам спускается по горной тропе во главе армии. Хвосты
лошадей хлопали, а головы дергались, нетерпеливо реагируя

418

на медленный темп процессии, спускавшейся к равнине. «Если
ты думаешь, что разговор с Елисеем хоть что-то изменит, то ты
так же безумен, как и он».
Но Иезавель лишь указала на брешь в ограде, где Ахазия упал
и разбился насмерть. «Я не могу помешать Иораму ехать в
Иерихон, я не могу отозвать просьбу к Иудее о войсках, и я не
могу разработать стратегию войны, которая поможет армии
разгромить моавитян. Но я могу противостоять Елисею».
У каждого человека есть своя цена и свои слабости.
«А ты — слабость Елисея, — сказал Даниил. — Он не
остановится ни перед чем, чтобы погубить тебя, и «Вы бы
облегчили ему задачу?»
Иезавель смотрела на равнину, розовую под восходом солнца,
и намечала маршрут, по которому Иорам должен был
двинуться на юго-восток к Иерихону. Пришло известие, что
Иегу и Иосафат ведут большой отряд войск из Иудеи, и они
вместе переправятся через реку Иордан и продвинутся на юг
широким флангом, чтобы атаковать северную границу Моава.
Иезавель изучала карты, пока самаритянские солдаты
собирались в казармах, пытаясь найти изъян в плане Иорама,
но сама война была настолько несовершенна, что она
понимала: спорить с ним о тактике бессмысленно. Командиры
армии, к их чести, сплотились вокруг своего будущего царя, но
отсутствие лидерских качеств и товарищества у Иорама с
солдатами было очевидным, поскольку он выехал один, с
большим сундуком со свитками, провисшим на коне. Иезавель
гадала, кто будет командовать армией к тому времени, как они
достигнут Иерихона. Она тайно прикрепила к отряду двух

419

послов, приказав им, что в случае возникновения возможности
для переговоров с царем Мешей, они должны ею
воспользоваться.
Но сидеть сложа руки она не могла. Позже тем же утром она
отправила Бесет по мелкому поручению и объявила, что
собирается принять ванну и не хочет, чтобы ее беспокоили.
Оставшись одна, Иезавель достала из плетеного сундука
старые одежды своей служанки и переоделась в них, заправив
волосы в коричневый платок. Она слышала Даниила в
соседней комнате, поэтому приоткрыла ставни и выглянула
наружу. На террасах царила полная тишина в отсутствие
войск, поэтому она забралась на фиговое дерево и сползла на
землю. Это было недостойно, но она чувствовала волнение от
того, что делает что-то настолько не по-королевски.
Она быстро шла по улицам, окаймляющим рыночную
площадь, и слышала голоса торговцев.
Призывая клиентов. Раиса дала ей адрес недалеко от кузницы,
в одном из ветхих зданий, которые, словно грибы,
возвышались среди складов. Улицы были достаточно
широкими для телег, но они были завалены мусором и грязью.
Дикие кошки дрались за объедки мяса с прилавка, а рабочие,
обдиравшие мясо с вареной курицы, окликали ее, когда она
проходила мимо. Возможно, они были удивлены, увидев
женщину так хорошо одетой в этой части города.
Дом, в котором жил Елисей, был прочнее окружающих его
домов, а над дверью висело…

420

Плитка с выгравированным знаком точильного камня. Она
оглядела улицу, но место было пустынно. Она вытерла
влажные ладони о юбку и нервно заправила прядь волос
обратно в платок. Никто не видел ее прихода, никто не
оплакивал ее, если что-то случится.
…
Она подняла кулак, чтобы постучать по двери, и чуть не упала
вперед, когда дверь распахнулась.
ещё до того, как она успела ударить по нему.
Юноша, открывший дверь, был высоким, мускулистым и
красивым. На мгновение Иезавель была уверена, что попала не
по адресу. «Простите, что беспокою вас». Но он резко дернул
ее за запястье, и она уставилась на него, потрясенная его
силой. «Отпусти меня». «Но ты же пришла повидаться с
Елисеем». Иезавель
вздрогнула от неожиданности. «Как ты…»
«Его Бог всевидящий», — раздался знакомый голос из дома.
«Добро пожаловать, Иезавель».
Добро пожаловать в мой скромный дом.
Иезавель оттолкнула руку юноши, он иронично поклонился и
жестом пригласил её войти. Но он Он запер за собой дверь и,
скрестив руки, преградил ей путь. Иезавель бросила на юношу
небрежный взгляд, но сердце бешено колотилось в груди.

421

Обратного пути не было, и быстрого побега, как это было на
Кармеле, когда Илия предал её, тоже не было.
Дэниел был прав. Это была глупая идея.
Елисей сидел за грубым дубовым столом в глубине комнаты,
освещенной небольшим окном, выходившим в обветшалый
дворик. Там стояли инструменты точильщика ножей, а на
солнце блестели аккуратные стопки ножей и кинжалов.
Комната была мрачной, и Иезавель думала о пещерах в
Вефиле, о пещерах своего сна, о темноте комнаты, в которую
он вторгся.
«Ты прячешься в тени», — сказала она, стараясь говорить
ровным голосом.
«Возможно, потому что тебе не нравится мой вид». Он
медленно облизал пальцы и бросил кость на кучу на
деревянной доске из недоеденной миски с едой, лежавшей у
него под руками. «И все же ты проделал весь этот путь, чтобы
найти меня».
Он указал на табурет. «Садитесь. Гехази нальет вам вина. Это
хорошее вино, из…»
«Виноградник, когда-то принадлежавший
Навоту». Иезавель заставила себя сохранять спокойствие.
«Ваше гостеприимство было бы напрасным».

422

«И все же вы все еще ищете его. Или, может быть, вы пришли
посмотреть, не перерезали ли мне горло ночью». «Зачем
мне…» «Или, может
быть, вы пришли перерезать его сами». «Меня так
не воспитывали». «Нет», — сказал он,
грызя ребро, с которого капал пряный соус, наполнявший
комнату ароматом.
«Хотя отчаянные обстоятельства могут толкнуть человека на
невероятные поступки». «Ты должна знать». Елисей
облизал пальцы, затем вымыл их в миске с водой. «Чего ты от
меня хочешь?» Она глубоко вздохнула, пытаясь вспомнить
речь, которую репетировала всю ночь. «Все мои дети были
воспитаны в поклонении Яхве, и это был мой выбор из
уважения к Ахаву и этому царству. Ахазия был невиновен».
«Ты приписываешь мне его смерть?» «Это было
убийство». Елисей покачал головой из
стороны в сторону,
обдумывая это. «Когда человек действует по воле Яхве, тогда
это вряд ли убийство». «Тогда ты признаешь это». Елисей
рассмеялся.
«Я ничего подобного
не делаю». «Ты приказал». «Люди

423

совершают
странные поступки, когда их движет воля…» «Люди
совершают более разумные поступки, когда их движут
сундуки, полные золота и серебра». «Ну же, ты хочешь меня
подкупить?» — «Какова цена того, чтобы
оставить Иорама в покое?» — «Твой
сын ушел на войну. Если на то будет воля Господа, битва
проиграна…»
— «Нет!» — сказала Иезавель. Позади нее она услышала, как
Гехази заерзал, но внезапно ее охватило скорее гнев, чем страх.
— «Какова
цена жизни Иорама?» — «Мне не нужны деньги. Люди
открывают мне свои двери, потому что я пророк их Бога».
Кроме того, в отличие от Илии, меня ничто из того, что ты
предлагаешь, не может соблазнить». Его взгляд скользнул по ее
телу.
«Я бы перерезала себе горло, прежде чем переспать с Илией».
«Ты отравила его разум желанием и земными потребностями,
которые должны вкусить гнилое».
«Просто чтобы проверить, осталась ли у тебя сладость. К тому
же, если бы ты мне была нужна, я бы уже тебя взял». Его
взгляд скользнул от Иезавели к Гехази. «В любом случае,
судьба твоего второго сына уже предрешена». «Ты говоришь о
судьбах, — резко ответила

424

Иезавель, — но своими словами ты лишь искажаешь жизни…»
«Невинный. Ты думаешь, что можешь вселять ужас в людей
ужасающими видениями смерти и разрушения, ты думаешь,
что можешь управлять королевствами и формировать границы
с помощью обмана и террора».
— Я не делаю таких заявлений, — сказал Елисей холодным
голосом. — Я всего лишь посланник Божий. — Тогда
пусть Он сойдет прямо здесь и сейчас и покажет мне Сам, что
это Его воля! Елисей долго молчал, и здание не
было разрушено сокрушительной рукой Бога. Иезавель
боялась, что сказала слишком много, и ее участь будет отдана
более земной рукой.
Она слышала, как Гехази переминается с ноги на ногу за ее
спиной, как сверкали ножи во дворе, и как волна гнева снова
стихала под нарастающим страхом.
Елисей встал и широко раскинул ладони. «К настоящему
времени БенХадад из Дамаска уже погиб от руки Хазаила,
главы своего собственного войска, и направил это царство на
путь уничтожения Израиля, который ты построил. Господь
огорчает этот ветшающий город, развращенный пустыми
изображениями чужеземных богов.
Он выехал в Своей колеснице с Хазаилом, и Он сокрушит
моавитского бога-тень, которым является Хемош.
Но тогда Он возьмет и Израиль».

425

Он говорил тихо, без пылкости Илии, но его слова обладали
таким странным весом, что Иезавель почти могла видеть
бескрайние равнины Галаада и Моава и кровь, лиющуюся на
них.
«Ты действительно хочешь меня унизить?»
Елисей обошел стол, чтобы посмотреть ей в лицо, и
почувствовал, как Гехази приближается к ней сзади. Она
попыталась…
Она подавила свой страх, но он накатывал волнами и заставлял
ее дрожать.
«Не я тебя низвергну, — сказал Елисей. — Это воля Господня,
явленная Илии».
Твоя плоть станет пищей для псов…
Дверь задрожала за ними, и свет залил комнату. Гехази
споткнулся, когда четверо дворцовых стражников, выставив
щиты вперед, ворвались внутрь, выкрикивая требования
впустить их от имени дома Омри.
«Ты в безопасности?» — Даниил протиснулся сквозь солдат к
Иезавели.
— Верный щенок пришёл тебя спасти? — спросил Элиша. —
Я бы вернула её, когда…
«Я с ней покончил, Даниэль».

426

Даниил схватил Иезавель за руку и потащил её к дверям. «Что
ты, по-твоему, делала, тайно сбегая сюда?» — «Я сама борюсь
за себя». — «Не против
этого человека». — «Видишь
ли, — сказал Елисей, —
даже твой врач верит в меня». По солдатам прокатилась волна
смеха.
Иезавель подтянула юбку, выбралась через сломанную дверь и
пошла вверх по улице.
Она знала, что Даниэль стоит за ней, но не оглянулась.
Меланхолия Иезавели была заразительна. После ужина она и
Раиса долго сидели в темноте, не разговаривая. Даниил,
несомненно, дулся в своих покоях, вероятно, в компании Бесет,
поскольку ни один из них не искал встречи с другим с момента
их возвращения от Елисея.
Наконец Раиса указала на кувшин с вином, стоявший на
подносе. «Возможно, капля нам поможет».
«Сон». Иезавель молча вылила содержимое чаши. «Тебе
ничего не досталось, дорогая?»
«Сомневаюсь, что я бы уснула, если бы мне отрубили голову»,
— сказала Иезавель. «Я не могу выбросить его лицо из

427

головы». Раиса улыбнулась. «Мы не верим в пророков Египта.
Наши правители — это также наши божества, поэтому мы
«Нам не нужны смертные посредники».
«У моего отца был замечательный друг из Египта, когда он
был молодым человеком, — сказала Иезавель. — Он проплыл
вдоль всего побережья до Тира и пробыл там год и один день.
Он рассказал моему отцу обо всем, что видел, и привил ему
любовь к открытиям». «Именно такие истории сделали наше
королевство таким, какое оно есть. Мне не хватает рассказов о
доме». «Ты когда-нибудь возвращалась?» — Раиса покачала
головой. «Мне не так повезло,
как тебе. К тому же, рассказы, которые рассказывали дома,
были гораздо дальше».
«Это было экзотичнее, чем реальность. И я не хотела разделять
судьбу своего дяди». «Что с ним случилось?» — Раиса
потянулась за чашей для питья и поставила её себе на колени.
«Осоркон был великим фараоном, и очень красивым.
Все его племянницы были влюблены в него, и было легко
поверить, что он бог. Он вёл успешные войны против Израиля
и Иудеи и построил три самых красивых храма, которые
когдалибо знало наше царство. И всё же он умер не в битве, а
подавившись косточкой от абрикоса».
«Исчезла в одно мгновение!» — усмехнулась она. — «Нелепая
смерть для божества, я уверена, вы согласитесь».

428

Иезавель слабо улыбнулась. — «Я всегда считала, что у
финикийских богов есть чувство юмора, но они редко его
проявляют». — «Вы были храбры,
цепляясь за своих богов перед лицом такого противостояния.
Отказаться от них было бы легко.
«Мои боги вряд ли были бы довольны, если бы я так
поступила. Но, возможно, я была глупа, что не сделала этого».
«Ты была намного сильнее
всех нас». «Я привела с собой многих своих людей. Ты была
одна, не так ли?» Раиса сжала чашу в руках. «После смерти
Омри стало еще хуже. Не стесняюсь признаться, что после его
смерти я завела себе нового любовника, или даже двух.
Кровать казалась такой пустой, и мне быстро наскучило
собственное общество».
Иезавель почувствовала пронзительный взгляд свекрови,
покраснела и начала теребить виноград в руке.
«Другой любовник тебе не повредит», — сказала Раиса,
многозначительно глядя на неё. «Например, кто-то из близких,
кто заботится о тебе, а не навязан тебе извне». Она выпила
немного вина и цокнула языком. «Прошло два года со смерти
Ахава, и это вряд ли был брак по любви». «Раиса», — сказала
Иезавель, собравшись с духом, — «наверное, мне следует
сказать тебе, что слухи о
«Даниэль и я…» — Раиса ахнула, и Иезавель не смел поднять
глаза. — «Я думала, ты знаешь…»

429

Миска выпала из рук Раисы и разбилась об пол. Старуха
странно что-то сказала.
Иезавель застонала и, оглянувшись, увидела, что та согнулась
пополам, кашляет, а одежда испачкана вином.
«Раиса!» — Иезавель присела рядом с ней, поглаживая по
спине, но старуха начала биться в конвульсиях и дрожать, а изо
рта у нее потекла отвратительная слюна. «Осаждайте!» —
закричала Иезавель. «Схватите Даниила сейчас же!»
Раиса, дрожа и сглотнув, стояла в объятиях Иезавели,
закатывая глаза и сжимая горло пальцами. Бесет распахнула
дверь, взглянула на пожилую женщину и побежала по
коридору, крича, чтобы позвать Даниила.
«Вода!» — воскликнула Иезавель. «Прополощи рот!» Она
схватила с подноса чашу для питья, но не смогла поднести её к
рту Раисы, и Даже когда она предложила это, она понимала,
что уже слишком поздно. Лицо Раисы помрачнело и стало
мертвенно-бледным, а изо рта шла рвота.
«Не оставляй меня!» — потребовала она. «Не смей меня
покидать, и себя тоже!» Тело Раисы содрогнулось, затем она
обмякла в объятиях Иезавели. Ее веки дернулись, но она могла
только бормотать, ее гневный дух был заперт внутри
парализованного тела. Когда донеслись быстрые шаги к двери,
она издала последний сдавленный шипящий звук и затихла.
«Нет…» — Джезебель вздрогнула и дернулась на стуле,
хрупкое тело Раисы затряслось в ее объятиях.

430

Даниэль оттащил её от Раисы в объятия Бесет, но, хотя
служанка быстро накинула…
Она была обернута шалью и не могла перестать дрожать.
Даниил уложил Раису на подушки и пощупал пульс у нее на
шее. Иезавель увидела, как он сглотнул, а затем накрыл ей
лицо тряпкой. Он опустился на колени и взял миску.
«Она пила из этого?» — Джезебель
дрожащим кивком кивнула.
«А у тебя было?» Глаза
Иезавели широко раскрылись от понимания, она покачала
головой, не в силах произнести ни слова.
Он понюхал вино. «Кажется, это аконит. У неё не было ни
единого шанса». «Это могла быть ты, — воскликнул Бесет, —
во имя богов, кто-то пытался тебя убить!» «Но Раиса… —
прошептала Иезавель, — что
она натворила?» «Это предназначалось для вас обоих, —
сказал Даниил. Он поставил чашу. — Собери кое-что для…»
«Её, Бесет, мы уедем сегодня ночью».
«Мне следует остаться, — пробормотала Иезавель, — на её
похороны…» «А на твои собственные?» — спросил Даниил,
обняв её за плечи. «Я позабочусь о том, чтобы Раису достойно
похоронили».

431

Иезавель отстранилась от него и подошла к телу. Она сняла
ткань с лица Раисы.
и взглянула на черты лица милой старухи. Раиса была первой,
кто приветствовал ее в Израиле, одинокую добрую незнакомку
на чужбине. Она была неизменной опорой Иезавели с того
самого первого дня. Ее дух наполнял дом Омри, ее сила
вдохновляла Ахава. Во многом она стала для Иезавели второй
матерью.
«Иезавель, — сказал Даниил. — Нам пора идти».
Иезавель снова накрыла рот тканью и горько сглотнула. —
«Еще не пришло ее время».
Глава пятьдесят седьмая
Даже спустя месяц Иерусалим всё ещё казался Иезавели
чужим городом, хотя, как и Самария, это был город, сердце
которого было разорвано войной. Объединённые силы Иудеи и
Израиля всё ещё сражались на границе с Моавом, но Иезавель
больше не получала ежедневных сводок с фронта, поэтому её
опасения за Иорама только усиливались. Хотя она всё ещё
была регентом формально, при отъезде она передала власть
совету знати, и она почти не сомневалась, что их верность
принадлежит её сыну. По сути, она была изгнанницей из
собственного города.
По крайней мере, дом тирийского купца, в котором она,
Даниил и Бесет остановились, был уютным и хорошо
обставленным, с приятным прудом во дворе и хорошим видом

432

на речные долины на юге. Они жили в уединении, будучи
гостями торговца керамикой, знакомого семье Даниила, но они
не были привязаны к дому, поэтому Иезавель проводила
большую часть каждого дня во дворце, наслаждаясь
возможностью уделять время и внимание своей дочери Аталии
и внуку Ахазии. Мальчику уже было два года, и он отдаленно
напоминал умершего дядю, в честь которого был назван,
особенно в своей любви к прыжкам и тыканью короткой
палочкой в мебель.
Аталия стала еще красивее после замужества с Иегорамом,
превратившись в уверенную в себе молодую женщину, даже
когда ее муж чахнул в своей постели. В отличие от матери,
Аталия не интересовалась политикой королевства, в которое
вышла замуж, и с легкостью взялась за управление дворцовым
хозяйством.
«Никому об этом не говори, — пробормотала Аталия,
придвигаясь ближе к матери, — но я нахожу этих царственных
мужей такими же послушными, как и моего сына. Иосафат уже
так стар, что ему нравится, когда все делают за него; Иорам
слишком страдает от боли, чтобы сопротивляться моим идеям;
а Иегу не волнуют мои распоряжения, лишь бы завтрак и обед
подавались в одно и то же время каждый день!» «Э то
результат моей военной
службы, — сказала Иезавель, улыбаясь.
«Полагаю, мне повезло, что он не будит Ахазию трубным
звуком на рассвете каждое утро».
Раздался громкий крик,

433

когда младший Ахазия вбежал в комнату, размахивая острием
трубы.
Синяя ткань, словно вымпел, затем вопль и глухой удар, когда
он споткнулся и упал лицом вниз к ногам Иезавели. Она
подхватила его на руки и осыпала поцелуями, чтобы заглушить
слезы.
«Ну-ну! Тебе нужно будет увереннее стоять на ногах, если ты
хочешь бегать как…»
«Пехотинец», — сказала она, потирая ему нос и ладони, чтобы
смягчить синяки.
Аталия взъерошила волосы сына. «У них появились свои роли.
Иосафат старше отца, когда тот умер, но он попрежнему
проявляет живой интерес ко всем решениям и любит бывать на
публике в городе, потому что Иорам этого делать не может.
Иорам, конечно, правит головой, он умён, несмотря на все
свои страдания, а Иегу — тот, кто воплощает их мысли в дела.
Каким-то образом это работает, и моё участие не требуется».
«Подозреваю, я сунула свой нос туда, куда не следовало», —
сказала Иезавель. «И теперь…»
«Я расплачиваюсь за эту дерзость».
Аталия сжала руку матери. «Ты скучаешь по Самарии, не так
ли?» Иезавель нахмурилась. «Я пытаюсь воспринимать это как
затянувшийся отпуск. Кроме того, я так люблю проводить с
тобой время. Полагаю, когда Иегу и Иосафат вернутся домой,
мне будет не так легко приходить во дворец каждый день».
«Они бы поняли». «Я

434

очень сомневаюсь», —
сказала Иезавель, гадая, что бы сказал Иегу на такую наглость.
Она поговорила с Элишей. «Я бы предпочла, чтобы они не
знали о моем присутствии. Если бы я хотела, чтобы это был
официальный визит, я бы не пряталась от посторонних глаз».
«Меня злит только то, что Йорам вынудил тебя уйти».
Иезавель колебалась, ибо паутина полуправды и умолчаний, из
которой Аталия сплела свое собственное понимание ситуации
своей матери, была слишком хрупкой, чтобы выдержать
проверку. «Иорам игнорирует свои добрую интуицию только
потому, что хочет, чтобы его считали непохожим на своего
брата».
«Возможно, мне стоит поговорить с ним, когда он вернется»,
— сказала Аталия. «Я всегда была ближе к нему, чем к
Ахазии». Тихий
и мрачный зов горна прервал мирный полдень, и Аталия
пошла в…
Окно. В коридоре за ее комнатой раздавались крики, и в
соседней комнате Иехорама звонил колокольчик.
Иезавель вздрогнула от знакомого предзнаменования беды.
Она помогла Ахазии встать на ноги, но, словно почувствовав
тревогу бабушки, он не убежал, а взял ее за руку.

435

«Это погребальный зов, — сказала она. — Это звук мертвого
царя или побежденной армии». Аталия нахмурилась и
поспешила в коридор, а Иезавель снова обняла внука. «Будем
надеяться, что ты никогда не услышишь этот звук», —
прошептала она ему в мягкие каштановые волосы.
Аталия вскоре вернулась и села на диван рядом с ними.
«Объединенные «Армии потерпели поражение, — сказала она.
— Не могу поверить. Они прислали так много людей». Елисей
был прав, подумала Иезавель. «Есть ли новости о Иораме?» —
спросила она.
«Он в безопасности и здоров в Изрееле, с Иосафатом. Иегу
возвращается в Иерусалим». Иезавель снова поставила
Ахазию на пол и встала. «Тогда я вернусь в дом». «Но он
может рассказать тебе о Иораме…» «Он расскажет тебе, и ты
можешь прислать мне
сообщение. Лучше, чтобы он не знал, что я здесь». Она
поцеловала Аталию в щеку.
Лучше пусть он не задаёт вопросов, на которые я не хочу
отвечать.
Глава пятьдесят восьмая
На следующий день к Иезавели пришла не Аталия. Она
провела утро во дворе, пытаясь прочитать свиток стихов из
обширной библиотеки тирского купца. Светлые каменные
стены перестали быть элегантными фасадами, увитыми
вьющимися растениями, и теперь лишь крепко держали ее в

436

объятиях чужого города. Шум на улицах был незнакомым,
резкий акцент иудеев — труднее разобрать, и она жаждала
возвращения Даниила и Бесет с рынка, хотя принесенная ими
еда не была такой же вкусной, как в Самарии. Поэтому,
услышав позади себя быстрый шаг в колоннаде, она
нетерпеливо подняла глаза и с удивлением увидела Иегу,
шагающего к ней. Он был одет в церемониальное военное
облачение: жесткая льняная туника под богатым красным
плащом, свисавшим на одно плечо, начищенный до блеска
кожаный пояс и сбруя, прижимающие меч к бедру.
Она опустила свиток, но щеки ее покраснели от смущения изза того, что ее обнаружили в таком неформальном состоянии.
Ее последними словами к нему было рукописное сообщение,
отправленное на юг на следующий день после возвращения
Даниила в Самарию, в котором она заявляла, что тщательно
обдумала его предложение руки и сердца, но почувствовала,
что их время прошло. Он не ответил, и только сейчас Иезавель
поняла, что на самом деле и не ожидала увидеть его снова. К
тому же, ему следовало позвонить заранее.
«Я просила Аталию не рассказывать, что я в Иерусалиме».
«Твоя дочь безупречна. А вот её кормилица — нет». Иезавель
встала и низко поклонилась, как и подобает гостю. «Прошу
разрешения у князя Иудеи».
«Остаться в городе Иерусалиме. Приношу свои извинения за
то, что не направил официальный запрос раньше».
«Ты думаешь, я пришел тебя прогнать?» Иегу сидел на диване,
наклонившись вперед.

437

локти на коленях.
формальности».

«Нет

необходимости

соблюдать

Она заставила себя внимательно рассмотреть его лицо. «Тогда
чем я обязана вашему визиту?»
— «Я приехала через Самарию, но мне сказали, что вас больше
нет в городе». — «Нет». Иегу нахмурился, но
лишь сказал: «Это было поражение. Мы потеряли тысячи
людей». Иезавель опустилась на ложе напротив него.
«Простите. Уверена, это никак не отражается на вашем
командовании». — «Мне не нужна ваша симпатия».
— «Тогда что…» — «Я хочу,
чтобы вы наконец послушали. Вы
слишком привыкли
к собственному голосу, когда дело касается государственных
дел».
Иезавель вздрогнула, задетая его тоном, и, возможно, он это
заметил, потому что поднял успокаивающую руку.
«Возможно, это отражение моего приказа. И всё же, очевидно,
не воля Яхве заключалась в том, чтобы Израиль и Иуда
победили царя Мешу». Иезавель вздохнула, и он резко
посмотрел на неё. «Моя стратегия была достаточно хороша.
Армии были в хорошей форме, сильны, подготовлены. Но на
следующий вечер после того, как первая фаланга двинулась на

438

юг от нашего пункта сбора, пришло известие, что Меша
принёс в жертву — своего собственного сына — ради победы».
«Ритуалы в честь бога Хемоша никогда не включали в себя
человеческие жертвоприношения», — сказала Иезавель.
«Это не было жертвоприношением Хемошу. Позже мы узнали,
что Меша получила известие от…»
«Елисей, что такое приношение привлечет решающую
благосклонность Яхве?» — спросила Иезавель. — «Меша
отказался от веры всего своего царства на основании послания,
переданного чужеземцем?»
«Елисей хорошо известен в этих землях. Рассказы о его
чудесах ходят повсюду».
«А как же наши армии?»
«Личное приношение Меши Яхве вселило в сердца наших
воинов неподдельный страх. Они верили, что враг, отдавший
своего сына Богу, должен быть наставлен Богом. Их дух
«Она сломалась ещё до того, как мы её вызвали».
«А ты?» — спросила Иезавель. — «Разве этот нелепый
поступок сломил твой дух?» — «Я была разочарована, увидев,
как много мужчин бежало с поля боя. Многие из них были
израильтянами».
—’

439

«Всегда легче обвинять своих союзников, чем свой
собственный народ». — «— Но среди них было достаточно
иудеев. Они могли бы сражаться с такими, как они, но они не
стали бы сражаться против воли Яхве». Иезавель гневно
поднялась с ложа.
«А Иорам? Ахав и я воспитали их в поклонении Яхве. Почему
ты не благосклонно отнёсся к Царству Израильскому, когда его
последний оставшийся сын поклялся в верности ему?» —
спросила она. Иегу не ответил и, глубоко раздражённая,
Иезавель добавила: «Ты должен понимать, что Елисей просто
манипулирует всеми тремя царствами в своих собственных
целях. Моав проиграл бы битву перед лицом объединённой
армии, более чем вдвое превосходящей его по численности, и
всё же царь Меша так отчаянно не хотел проиграть, что был
готов на всё, если думал, что это поможет ему победить.
Именно известие о таком необычайном рискованном шаге
вселило ужас в наши армии».
«Это не воля Божья, это слабость человеческая». «Не стоит
быть таким циничным», — сказал Иегу.
«Почти за одну ночь Елисей лишил целый народ Бога,
которому они поклонялись».
поколения. Какое право он имеет на это? — Она подняла руку,
чтобы остановить Иегу.
«Вы скажете мне, что это право Яхве и не имеет никакого
отношения к Елисею. Но кто этот человек, который выдает
себя за посланника Бога?»

440

« Бог». «Он
всего лишь лысый прорицатель. Таких людей можно купить за
несколько монет в любой стране». «Он предсказал многое, что
сбылось». «Он хорошо разбирается в слабых характерах».
Иезавель в мрачной обстановке вспомнила пророчество
Елисея.
Хижина точильщика ножей. «Я не поддамся чарам его
иллюзий, — сказала она. — Я не разделяю его безумия». Иегу
встал,
покачав головой. «Ты ведь не увидишь правду, правда? Он
никогда не ошибался».
Как и Илия, который никогда не ошибался.
Одно пророчество не сбылось, ибо она была жива, в
безопасности от кровожадных пастей псов Изрееля. Трижды
она

441

слышала его: один раз из уст Илии, и дважды от его
преемника, оно эхом разносилось по её жизни, но никогда не
угасало. Но Иезавель понимала, что этот спор бессмысленен.
Она смотрела на лицо, которое так хорошо знала, обрамлённое
выражением абсолютной веры, которую она просто не
узнавала. Она не могла заставить себя сказать ему ни слова. Ей
казалось, что она борется не только со словами Елисея, но и со
слепой верой тысяч людей, которых она…
Никогда не встречались.
Глава пятьдесят девять
Лишившись защиты анонимности в Иерусалиме, Иезавель
вновь оказалась вовлечена в государственные дела между
двумя царствами. Два дня спустя она неохотно ответила на
приглашение Иегорама на аудиенцию, надеясь увидеть также
Аталию и маленького Ахазию. Иегорам поднялся с постели в
её честь, хотя едва мог удержаться на троне, и Иезавель
почувствовала странную симпатию к этому человеку,
искалеченному, подавленному, в отличие от своего брата.
Однако взгляд соправителя был достаточно острым. Иезавель
устроилась на диване напротив.
«Тебе не стоит меня жалеть. Твоя дочь родила мне прекрасного
сына, а у моего брата есть тот энтузиазм к сражениям,
которого мне самому никогда не хватало. Я правлю более чем

442

достойно и так, как есть». Иезавель склонила голову. «Я не
хочу
никого обидеть. Мы не виделись со дня твоей свадьбы, и я
Меня обеспокоило то, что вы всё ещё плохо себя чувствуете.
«Не слушайте пророков, — сказал он. — Моё слабеющее тело
— не та цена, которую я плачу за женитьбу на вашей дочери. Я
скорее поверю, что кто-то из моих собственных слуг медленно
отравляет меня за то, что я однажды ударил его, чем что какойто далёкий Бог выбрал меня из сотен тысяч людей для такого
особого наказания». Иезавель подавила улыбку, увидев этот
неожиданный
проблеск здравомыслия. «Ваши болезни, конечно же, не
притупили вашу мудрость». «Или мой язык», — согласился
Иорам. Он
поморщился, меняя положение на троне. «Теперь, после
смерти БенХадада…» — «Он умер?» — перебила Иезавель.
«Вы не слышали? Он не просто умер. Его убили. Какой-то
амбициозный тип по имени Хазаэль, — он пренебрежительно
махнул рукой, — бывший командующий армией. Он орудовал
ножом и теперь короновал себя королём».
«Елисей был прав», — пробормотала Иезавель. Откуда он мог
знать, если сам не знал?
В чём причина?

443

«Мы ожидаем прибытия посла Дамаска в любой момент», —
говорил Джехорам.
Иезавель встряхнулась, заметив его слова. «Какой интерес
Дамаск имеет к Иудее?» «Я задаюсь тем же вопросом, поэтому
подожду и посмотрю, какую форму этот интерес примет. Ты
хочешь присутствовать?» «Вероятно, это было бы неразумно.
Я не
нахожусь в Иерусалиме в каком-либо официальном качестве».
«Твой младший сын действительно слишком поспешил
провозгласить себя царем после поражения». «Он будет
коронован только по моему возвращению в Самарию». Иорам
покачал головой, его глаза откровенно расширились. «Он уже
принял корону в Изрееле. Сегодня пришло известие от моего
отца. Твой сын принял присутствие Иосафата как достаточное
беспристрастное свидетельство, и без тебя…» Он развел руки,
жест капитуляции и одновременно сочувствия.
Иезавель вцепилась в края дивана. Она быстро сообразила.
Присоединение Хазаэля к…
Прибытие его посла в Дамаск было не просто тревожным
исполнением пророчества Елисея, но и зловещим
свидетельством отношения нового правителя к своим соседям.
Иорам был слишком отчаянно настроен утвердить свою
власть, чтобы рассматривать возможность войны с другим
соседом, и Иезавель понимала, что ей придется остаться и
выяснить, что замышляют дамасцы, хотя сама мысль об этом
вызывала у нее отвращение.

444

«Возможно, я останусь, чтобы встретиться с послом, если вы
не возражаете», — сказала она, вставая.
«Считаю разумным иметь возможность доносить в Израиль
новости, которые могут укрепить позиции Иорама».
«В сложившихся обстоятельствах это разумный выбор», —
сказал Джехорам, звоня в маленький колокольчик.
— Вызвал советника из прихожей. — Дамаскин здесь? —
спросил он.
Советник кивнул, и Иехорам махнул рукой в сторону низкого
ложа рядом со своим троном. «Можете сесть здесь», — сказал
он Иезавели.
Она пересекла комнату и уже устраивалась на диване, когда
двери снова открылись, и вошел дамаскин, за которым
следовали четверо слуг, тащивших массивный деревянный
сундук.
Они покраснели от напряжения при перемещении, и Иезавель
задумалась, что же может быть внутри.
«Посол Хул из АрамДамаска», — сказал советник.
Посол оглядывался вокруг, оценивая великолепие покоев
Иегорама, но его взгляд был не восхищением, а высокомерным
презрением, которое развеялось лишь с появлением Иегу через
дверь в задней части покоев.

445

Между ними, казалось, промелькнул какой-то взгляд, и
Иезавель на мгновение задумалась, встречались ли они
раньше. Но Иегу лишь мельком взглянул на Иезавель, его
выражение лица было холодным, а манера поведения —
скованной в парадной одежде. Он стоял по другую сторону
трона Иегорама, скрестив руки.
«Мы были удивлены, узнав о вашем поражении от моавитян»,
— сказал дамасский воин со своим сильным акцентом.
«Однако это был хитрый блеф. Наш новый царь Хазаил
передает комплименты вашей стратегии».
«Наша стратегия?» — спросил Джехорам.
«Твой брат позволил Израилю не только унизиться, но и
уничтожить себя. Ослабленная армия, наивный юноша,
взбирающийся на трон. Твоя преданность была разумна своей
непостоянностью». «Почему ты думаешь, что это
лишь временно?» — спросил Иегу.
Потому что царь Хазаил издавна уважал мудрость иудейского
царского дома. Он также «Я много лет восхищался Иегу
Иудейским, как один военный другому. Отец и два сына долгое
время убаюкивали израильтян ложным чувством безопасности.
Поражение в битве требовало мужества, ведь можно было
легко обернуться против них прямо тогда». У Иезавели сильно
болела голова, и ей было плохо от мысли, какой глупой и
слепой она была.
Поначалу голос Иегорама звучал растерянно, но дамасская
жительница говорила о многолетних манипуляциях, которые

446

она даже не замечала. Ни она, ни Ахав никогда не
воспринимали сотрудничество иудеев как должное — его и так
было достаточно сложно заручиться поддержкой, — но было
унизительно осознавать, что все остальные так ясно видели их
мотивы.
«Теперь вам нужен новый союзник», — говорил дамасец.
Раздался глухой скрип дерева, и двое слуг подняли крышку
сундука. Посол протянул руку внутрь, и воздух наполнился
безошибочным звуком потоков драгоценного металла. «Царь
Хазаил полагает, что ваши сундуки пополнятся этим скромным
подношением. Сорок тысяч золотых монет». Иехорам поерзал
на троне, и Иезавель обернулась, чтобы
увидеть, как он обменялся взглядами с Иегу, но
Ни одна из них не посмотрела на Иезавель. Возможно, её там
вообще не было.
«Какова цена этого?» — спросил Иехорам.
«Использовать ваше глубокое знание слабых сторон Израиля в
наших общих интересах».
«Настало время наносить удар, молодой царь измучен
поражением, а его армия разгромлена». Иезавель встала, не в
силах больше молчать. «Для этого нужна определенная доля
высокомерия».
«Считать, что человек стоит на вес золота, — сказала она. —
Но меня не удивляет, что Дамасское королевство не может
выжить, не покупая лояльность других».

447

«Вы позволяете своим жёнам высказываться по политическим
вопросам?» — спросил дамасец у Иегорама.
«Вы дезинформированы, — сказал Иехорам. — Это не моя
жена». «Это Иезавель, — сказал Иегу, — Царица-мать
Израиля». Его голос был слабым, и Иезавель знала, что он
разгневан тем, что она заговорила, разгневан тем, что его
коварные планы были раскрыты. Но ей было все равно, ибо
если он так легкомысленно общается с другими народами,
если он позволяет дамасскому языку так пренебрежительно
говорить об Израиле, то чего он мог ожидать, кроме ее гнева?
Посол окинул её взглядом, его бесстрастное лицо исказилось
от презрения. «Всего лишь шлюха».
«Пробиралась незаметно в чужие покои». «Как ты смеешь!» —
рявкнула Иезавель. «Ты оскорбляешь мое царство, а потом…»
— Иегу встал перед послом. «Тебе было бы разумнее следить
за своим языком при нашем дворе».
Посол поднял брови и выпятил грудь. Он взглянул на
Иезавель. «Ты должна предложить им гораздо большие
богатства, ибо они спешат заступиться за тебя. Но это никогда
не было твоим царством, — сказал он, — так же как и его
новый царь не является истинным израильтянином. Он
наполовину тириец и на четверть
египтянин». «Ты уже показала, как тщательно ты производишь
свои расчеты, — резко ответила Иезавель. — Но Сорок тысяч
золотых монет — это слишком мало, чтобы купить пару
королевств.

448

«В самом деле, — сказал Иорам. — Хазаил не может так
хорошо знать Иудею, если он считает, что сундук с золотом за
один день может отменить многолетнюю связь. Полагаю, вы
позволили своим амбициям повлиять на ваш разум. Ситуация
сложилась не так, как вам бы хотелось».
«Я велел Его Высочеству не думать о вас так хорошо. Ибо вы,
— посол несколько раз ткнул пальцем в грудь Иегу, — явно
находитесь под влиянием этой блудницы. Вы наслаждаетесь
ею по очереди, по одной ночи за раз, пока Иуда так же
искалечен, как и ее царь…» Иезавель с трудом осознала, что
видит. Перед послом вспыхнул серебристый свет, прерванный
ледяным шипением, и комната внезапно наполнилась
первобытным воплем агонии, когда посол опустился на
колени. Только тогда она поняла, что сделал Иегу. Она
закричала и отшатнулась назад к дивану, а кровь хлынула на
пол из отрубленного локтя дамаскина, его рука беспомощно
металась в поисках себя.
Иегу на мгновение замер над ним, затем вложил меч в ножны и
прошел мимо потрясенного.
Вывел слуг из комнаты. Он оставил раненого, корчащегося и
кричащего на полу.
Иегорама тошнило в свиток, лежавший у него на коленях.
Слуги посла неуверенно окружили своего господина.
Иезавель, шатаясь, отшатнулась, пробираясь сквозь суматоху,
оцепеневшая от шока. Но что ей запомнилось яснее всего, так
это выражение лица Иегу, когда он вытащил меч.
Она задумалась , защищал ли он свою честь или мою?

449

Глава шестьдесят
Пять дней спустя Иезавель получила известие, что Иорам
вернулся в Самарию и ожидает, что она присоединится к нему.
Она оказалась заперта в доме тирского купца и не могла
навестить Аталию после событий во дворце. Вечером, в день
нападения Иегу на дамасского посла, Иезавель отправила
гонца в Тир, надеясь найти там убежище, но Балазар даже не
ответил, а записка от Маззера кратко отвергла ее просьбу: «
Его Высочество считает, что такая поездка не пойдет на пользу
здоровью его сестры». Вот и все. Как всегда, завуалированно,
но каким-то образом окончательно.
Аталия однажды навестила её и туманно предположила, что
можно было бы договориться о более постоянном проживании
Иезавели в Иерусалиме, но Иезавель скорее занервничала, чем
позавидовала блаженному неведению дочери о политических
событиях при дворе. Кроме того, оставаться в пределах
досягаемости Иегу было исключено. Она приняла настойчивое
приглашение встретиться с Иегорамом во дворце, но встреча с
ним была короткой. Иегорам опроверг заявления Дамаска о
союзе, и она поверила ему. Он также извинился за свою
недостойную реакцию на всю эту кровь и сказал ей, что
сундук с золотом остался целее, чем дамасский посол, когда их
обоих вернули в Хазаил.
Послание Иорама стало скорее неожиданностью, учитывая,
как быстро он провозгласил себя царем, но, поскольку Иосафат

450

должен был вернуться в Иерусалим со дня на день, Иезавель
убедила себя, что ее сыну все еще нужна мудрость более
опытного правителя рядом. Она не горела желанием
рассказывать ему о дамасцах, и как бы она ни репетировала,
она не могла найти способ изложить факты, не подстрекая его
к новой войне.
«Не могу поверить, что Балазар отказывается отпустить тебя
домой», — сказал Бесет накануне их отъезда.
«Неужели он до сих пор боится тебя после всего этого
времени?» — «Возможно, он боится пророчеств, — сказала
Иезавель. — В конце концов, я скитаюсь по этим землям,
наблюдая, как одно за другим исполняются пророчества
Елисея. Возможно, я обречена быть наблюдателем, пока не
исполнится последнее из его пророчеств и все царства от
Финикии до Египта не избавятся от Иезавели». — «Неужели
ты в это веришь?» —
спросила Бесет, переводя взгляд с Иезавели на Даниила.
«Знаешь, Илия сказал это только потому, что боялся тебя».
«Чего же теперь бояться? — спросила Иезавель. — Какой
властью я обладаю?» — «Разве ты не можешь пойти в Египет
или даже пересечь Великое море? Уверена, Балазар смог бы
обеспечить тебя всем необходимым, если бы ты пообещала
ему, что навсегда останешься вдали от него».
«Мой брат легко поддается влиянию, — сказала Иезавель, —
но Израиль — мой дом, и я не хочу так далеко отходить от
Аталии и ее сына. Теперь им придется приехать в Самарию,

451

если я хочу их увидеть, потому что я никогда сюда не
вернусь». «Я удивлен,
насколько гостеприимным был Иорам», — сказал Даниил,
когда Бесет встала и начала складывать блюда.
«Он всего лишь один из троих, и вряд ли занимает сильную
позицию. К тому же, какое у него реальное влияние?
Аталия сказала мне сегодня, что Иосафат отменил его решение
и
назначил
Иегу
командующим
объединённой
израильскоиудейской армией. Я бы никогда не согласился на
такой военный союз, и мне трудно поверить, что Иорам
согласился, так скоро после того, как стал царём».
«Полагаю, это развеивает любые подозрения в предательстве»,
— сказал Бесет.
«Если Иорам хочет показать свою силу, — ответила Иезавель,
— он должен продолжать это делать».
«Независимость и не привязанность к ближайшему соседу».
«Ты обязательно должен ему рассказывать, что произошло?»
— спросил Бесет.
«Если я этого не сделаю, это сделает
кто-то другой». Бесет вздохнула и вышла из комнаты, ее руки
были нагружены остатками ужина.

452

Иезавель повернулась к Даниилу. «Я ничего не говорила Бесет,
но боюсь, что скоро мы можем оказаться в…»
Самария. Иорам пригласил меня обратно только из чувства
долга. — Даниил заправил пряди волос Иезавели за ухо и
погладил ее по щеке. — Куда бы ты ни отправилась «Иди, я
пойду за тобой», — сказал он. «Я мог бы зарабатывать на
жизнь где угодно как врач, а ты и Бесет могли бы научиться
быть моими нянями». Иезавель
улыбнулась. «Но я не переношу крови. Я думала, меня
стошнит, когда Иегу… когда он прервал…» «Тогда ты можешь
научиться смешивать
зелья и стараться не отравлять моих пациентов». Иезавель
наклонилась, чтобы поцеловать его, но ее прервал нервный
кашель из дверного проема. Бесет стояла там, широко раскрыв
глаза от паники, и яростно жестикулировала за ее спиной.
«Иегу здесь!»
Иезавель нахмурилась. «Я не слышала звонка». «Он
только что вошел…» «Опять?»
Иезавель странным образом вспомнила ту первую ночь, когда
он пришел к ней в комнату в Тире, тоже без предупреждения,
но на этот раз не было времени отпускать Даниила. Иегу
вошел точно так же, как и несколько дней назад, за
исключением того, что его нагрудник теперь лежал между
туникой и красной мантией, а меч и кинжал были прикреплены
к поясу.

453

«Завтра вы отправляетесь в Самарию», — сказал он, не
потрудившись поклониться или поприветствовать Даниила и
Бесету.
«Я посылаю с вами отряд своей стражи». «В этом нет
необходимости», — сказала Иезавель, удивленная этим
предложением, но не его резкостью.
«Даниил привёз нас сюда. Он может отвезти нас обратно».
«Он совершенно бесполезен с оружием».
«Нам ведь ничего не угрожает, правда?»
«Только от него», — сказал Бесет, указывая на доспехи Иегу.
Иегу взглянул на нее, затем на Даниила, после чего жестом
указал на дверь. «Разве у тебя нет других дел?» — «Это мои
ближайшие
советники», — сказала Иезавель.
«Значит, вы настолько деградировали, что стали воспринимать
мысли врача и…»
«Служанка и выдать их за мудрые советы».
Даниил сделал шаг вперёд, но Иегу лишь рассмеялся. «Помни
своё место». «Всё в порядке, — сказала Иезавель. — Можешь
идти. Я буду в безопасности». «Когда он так низко тебя
ценит?»

454

«Это, наверное, гарантирует мне
безопасность», — сказала Иезавель, кивнув в сторону
дверного проёма. Но пока Бесет топал ногами, Даниил ушёл с
большой неохотой, а Иегу наблюдал за ним, скрестив руки на
груди.
«Вы понимаете его точку зрения», — сказала Иезавель после
того, как остальные ушли. «Вы врываетесь в чужую комнату».
«Они пришли ко мне без предупреждения, были одеты как в
боец и унижали меня перед моими друзьями».
«С таким упрямым человеком, как ты, стоит приложить усилия
только к прямым замечаниям». «А я как раз собиралась
поздравить тебя с повышением», — сказала Иезавель.
«И всё же ты не испытываешь радости за меня». «Ты
испытываешь радость? Я удивлён, что ты хочешь брать на себя
эту ответственность, когда так низко оцениваешь Израиль».
«Я защитил
тебя от этого зверя из Дамаска». «Так ты это называешь? Или
ты разозлился, потому что он тебя унизил? Другой человек бы
так не поступил».
«Они присвоили себе деньги и заслуги за блестящий обман».
«Хазаил скоро будет побежден. Союз с Дамаском стоит
меньше, чем ларец, в котором было доставлено золото. Но

455

союз с тобой…» Он схватил ее за запястье, сжал пальцы и
быстро притянул к себе.
Но в его голосе не было ни мягкости, ни нежного достоинства,
которые были присущи его предложению Ахазии.
Во время коронации его глаза были прищурены и отяжелели,
когда он пристально смотрел ей в глаза, а его хватка была
непреклонной.
«Вам ведь не нужно, чтобы я подтверждала вашу власть во
главе наших армий», — сказала Иезавель.
«Но куда же ты можешь пойти, если не останешься здесь со
мной? Твой сын не хочет тебя, твой брат…»
«Избавь меня от бесконечных рассказов о моей изоляции, —
сказала Иезавель, отдергивая пальцы. — И избавь меня от
этого».
«Твоя жалость. Разве не поэтому ты снова предлагаешь себя,
когда я уже тебе отказал?» Но пальцы Иегу оставались
переплетены с ее пальцами. «Я бы спас тебя от самой себя».
«Какая наглость!» — воскликнула Иезавель. «Если бы ты
только знал меня так хорошо. Ибо если бы ты знал, — тщетно
пыталась она успокоить голос, — ты бы уже знал, что я не
могу выйти за тебя замуж, если люблю кого-то другого». Иегу
горько фыркнул и кивнул в сторону двери, которую оставил
Даниил.

456

— Он? В твоем жалком дворе больше никого нет. — Неважно,
кто это, важно лишь то, что кто-то есть. — Она вырвала
пальцы из его и обняла себя. — Когда я дала тебе клятву
верности, мы оба были молоды. Но мы уже не те, кем были
тогда, время и обстоятельства изменили нас обоих, и не
обязательно в лучшую сторону.
«Я всё тот же человек».
«Загляни в своё сердце и спроси себя, правда ли это». «Ты
принёс своему царству только горе. С тех пор как ты повернул
голову Ахава, Израиль шатается, как раненая антилопа, хромая
от бедствия к поражению. И твои сыновья ничуть не лучше,
они слабее, чем должны быть, не обладая ни мудростью отца,
ни огнём матери». «Ах! Вот теперь дело. Знает ли твой брат,
что ты твоё сердце жаждешь израильского престола?»
Глаза Иегу вспыхнули, но он ничего не сказал.
«Менее умный человек, чем вы, это бы отрицал», — сказала
она, у нее закружилась голова.
Она пыталась разглядеть то, что, несомненно, было перед ней.
Но, хотя она смотрела на него, выискивая в морщинах на его
лице признаки правды, она ускользала от нее.
«Иорам меня не боится, — презрительно огрызнулся Иегу, —
хотя и так до смерти напуган. Вы бы видели его на равнинах
Моава, рыдающего навзрыд под тушей мертвой лошади, когда
вокруг него падали люд и, их груди были пронзены
моавитскими стрелами, они задыхались от собственной

457

крови». «Чего вы все ожидали?» — спросила она, сердце ее
разрывалось от
мысли о сыне, погибшем в этой бойне. «Ахазия был вырван из
рук Иорама задолго до того, как был готов познать путь
правителя. Кто из вас выступил вперед, чтобы заслужить его
доверие и показать ему путь?»
Вместо этого вы позволяете ему продолжать совершать
ошибки.
«Ему следовало бы поучиться осторожности на примере
Ахазии».
Иезавель вздрогнула от глухого звучания голоса Иегу. «Что ты
имеешь в виду?» Но Иегу снова потянулся к ней, его рука
скользнула под ее волосы, обвивая шею.
«Все остальные понимали, что это было предупреждение».
«Я не понимаю». Иезавель попыталась вырваться, но он
крепко держал её.
«Кто угодно, только не ты, увидел бы исполнение пророчества
и стал бы искать способ защитить себя. Они бы искали друзей,
у которых можно было бы укрыться, вместо того чтобы
продолжать идти вперед, будучи такими уверенными в себе и
игнорируя все предупреждения. Но не ты. Ахазия даже сказал
мне, что ты никогда не будешь движима страхом, но было уже

458

слишком поздно…» Иезавель покачала головой, завороженная
безумием, которое бурлило в глазах Иегу, осознавая…
Перед ней разворачивался ужасающий сон. «Что ты имеешь в
виду? Когда ты говорил с Ахазией? Что тебе известно о его
судьбе?» — прошептала она.
Лицо Иегу помрачнело, и он сбросил её. Иезавель ахнула,
опустившись на колени; казалось, преисподняя вот-вот
расколется, чтобы принять её после Ахазии, вся её воля
иссякнет.
«Нет…»
— «Почему ты не пришел ко мне, когда он умер?» — спросил
Иегу дрожащим голосом. С той ночи в Тире она не видела его
таким убитым горем, таким раздираемым эмоциями. «Я мог
бы защитить вас обоих — тебя и Иорама». — «Я
спрошу тебя еще раз,
— сказала она. — Что ты знаешь о смерти Ахазии?» Он с
жалостью повернулся к ней лицом и, споткнувшись, упал,
схватив ее за плечи. — «Почему ты отворачиваешься от меня,
когда все, что я когдалибо делал, это любил тебя?»
Иезавель почти не слушала. Долгое время она видела в Иегу
того молодого человека, которого знала в Тире, терзаемого
силами, неподвластными его контролю – отцом, братьями, его
простой воинской преданностью Богу. Даже когда он
признался ей в любви на похоронах Ахава, она видела в нем
юношу. Теперь она поняла, что он обманул ее, а может быть, и

459

себя самого. Тот молодой человек мертв, или, по крайней мере,
глубоко погребен в ком-то более безжалостном и коварном.
«Ты убил моего сына, не так ли?» — «Я
хотел тебя». —
«Ты не отрицаешь этого?» — Ее слова вырвались наружу. —
«Почему, Иегу?
Почему?» — «Ради тебя, — сказал он. — Ахазия не хотел тебя.
Он не хотел о тебе заботиться . Он сказал, что ты был
Он говорил: «…»
«Ублюдок!» — кричала она, снова и снова вбивая в него
кулаки, — «Воришка-ублюдок, ты украл моего сына!» «Я
сделала это ради
тебя!» «Ты сделал это ради себя!» Ее голос дрожал от боли,
когда она колотила по его нагруднику.
Его плечи, его руки. «Убирайся отсюда!»
«Иезавель. Я думал…»
«Убирайся! Никогда, — всхлипывала она, — никогда, никогда
больше не показывайся мне!» Она била его каждым словом,
его доспехи были испачканы кровью с ее костяшек пальцев, и
она почти не чувствовала нежных рук, которые притянули ее
обратно, пока не свернулась калачиком, воя. Она увидела

460

странное зрелище: Бесет подняла Иегу на ноги и вытолкнула
его из дома.
Долгое время она слышала лишь звук собственного горя,
изливающегося из неё, лёгкое прикосновение к плечу и
парализующее эхо собственных мыслей. Он убил своего сына,
я должна была сказать ему, что он убил
собственного мальчика… Постепенно она осознала, что её
руки моют и смазывают, и подняла распухшие…
Она смотрела на Даниэля сверху вниз, он нежно опустил на
нее взгляд. Он сел рядом, взял ее руки в свои и долгое время
просто дышал ей в волосы, пока ее голова покоилась на его
плече. Она чувствовала, как его ровный пульс спокойно
пульсирует в ее собственном, а его неподвижность окутывала
ее.
И когда он подхватил её на руки и понёс наверх по лестнице,
она позволила себе лечь на него, закрыв глаза, отгородившись
от жёстких уголков мира. А когда он опустил её на кровать,
она потянулась к нему, просунув руки под рукава его туники,
притягивая его к себе. Он внимательно наблюдал за ней,
сомневаясь, что она захочет его, когда её страдания так
сильны, но она притянула его к себе и поцеловала, её язык
трепетал на его языке, и она нащупала пояс его туники,
внезапно ощутив его кожу на своей, словно они впервые легли
вместе. Он снял свою тунику, затем осторожно расстегнул её
броши и снял складки льна с её плеч, нежно целуя её шею и
плечи, пока она не начала сбрасывать с себя ужасную тяжесть.

461

842 г. до н.э. – Иезавель
Крошечный каменный домик в углу дворцового сада в
Изрееле, к счастью, был прохладным под лучами заходящего
солнца.
Лето было жарче, чем когдалибо помнила Иезавель. После
возвращения в Изреель она годами сажала и ухаживала за
садом, но сегодня воздух был слишком неподвижным и
душным, чтобы выходить на улицу. Она дремала весь день,
успокаиваясь звуком того, как Даниил терпеливо собирал
листья с выращенных ею для него трав, а затем проснулась от
его нежного поцелуя.
«Ты хотела помолиться перед ужином», — пробормотал он, и
морщины вокруг его глаз углублялись по мере того, как он
улыбнулся ей.
Джезебель поднялась с дивана и собрала распущенные волосы
в пучок, перекинув его через плечо. Длинные темные локоны
были испещрены седыми прядями, которые теперь стали более
жесткими, грубыми и кудрявыми и появлялись из любой косы
или головного убора, в который они были вплетены.
«Не знаю, зачем я вообще этим занимаюсь, — сонно сказала
она, — разве что чувствую, что было бы хуже, если бы я этого
не
делала». «Ваал наверняка слышит твои мысли, даже если ты
не стоишь на коленях у его святилища». Иезавель встала и

462

поцеловала Даниила в щеку. На этом месте находился
небольшой финикийский храм.
На окраине города, который Иорам молчаливо разрешил
построить для нее, с единственным священником,
руководившим богослужением. После стольких лет вражды
она и Израиль заключили своего рода перемирие.
«Не думаю, что Баала это беспокоит больше, чем меня. Мы как
старая супружеская пара».
«Должно быть, ему надоели мои мольбы о войнах на равнинах
Рамот-Гилеада». «Что ж, кто-то в великом Пантеоне тебя
слушает». «Давно пора», — сказала Иезавель, закалывая
волосы.
Действительно, армия Хазаэля понесла значительные потери в
результате последнего нападения с юга.
В очередной раз объединенные силы Израиля и Иудеи
сражались с дамасскими захватчиками.
В утреннем докладе предсказывалось, что Иорам вернется
домой в ближайшие дни, приведя с собой свою
торжествующую армию. Для Иезавели «скоро» было
недостаточно. Она вздохнула, накинув на плечи накидку. «Кто
может гарантировать, что война не повторится через два года,
пять или десять? Возможно, Израилю суждено вечно воевать с
дамасцами».
Даниэль обнял её за талию. «Йорам стал хорошим правителем.
Он хорошо усвоил уроки и применил свой ум там, где ему не

463

хватало сил. Если ты не хочешь доверять богам, то можешь
доверять ему, я в этом уверен».
«Я не сомневаюсь в Иораме, — сказала Иезавель. — Я просто
жажду, чтобы бремя прошлого было снято с этого царства».
«Тогда
предложенный брак между юным Ахазией и этой дамасской
принцессой Ханиной, безусловно, лучший вариант».
Иезавель улыбнулась
Даниилу. «Не будь таким политиком». Она не была в
Иерусалиме десять лет — это место хранило слишком много
болезненных воспоминаний об Иегу и прошлом, — но она
видела Ахазию раз в год, когда Аталия приводила его в
Израиль.
«Ему всего тринадцать, — добавила она. — Думаю, он
сбежит!» «Я слышал, она красавица, — сказал он.
Иезавель рассмеялась, а затем, уже более серьезно, сказала:
«Это принесло бы радость и Иудее, и Израилю, особенно
учитывая, что Иорам, похоже, не заинтересован в поиске
собственной невесты. Но, говоря о браке, я подумала, что нам
с тобой пора привести себя в порядок. Мы, может быть,
больше и не будем вызывать скандалы, но женщине нравится
быть уверенной в своем положении на случай, если она
возьмет вторую жену». «Ах!» — Даниил поцеловал ее в лоб.
«Значит, после

464

тридцати лет ты наконец-то прониклась сочувствием к…»
Бедная старушка Лея, которую вы столкнули с супружеского
ложа вашим эффектным приездом в Самарию.
Иезавель посмотрела вниз на свое простое платье цвета
текхелет , тонкое ожерелье из лазуритовых бусин и
Единственное кольцо, которое она еще носила, — серебряное
кольцо с лазуритом, подаренное ей Даниэлем много лет назад,
когда она уехала из Тира. «Мое очарование померкло, но ты
был бы хорошим вторым мужем».
Даниэль усмехнулся. «Очень хорошо. Завтра я поговорю со
жрецами Астарты. Возможно, вам стоит…»
Я не отказался от веры в богов, но я — нет. Если нам суждено
пожениться, мы сделаем это как следует.
Иезавель нежно обняла его, глубоко вдыхая запах загорелой
кожи его шеи. «Ты так много для меня сделал», — прошептала
она.
— Тогда почему ты выглядишь такой
грустной? — Не придавай этому значения. Уверена, я снова
почувствую себя спокойно, когда Иорам благополучно
вернется. — И, возможно, когда он вернется, мы подумаем о
том, чтобы покинуть Израиль? — Иезавель немного
отстранилась, чтобы увидеть его лицо. — Куда? — Я
переписывалась с Эшмуном. Сейчас он живет в Сидоне и
говорит, что…

465

«Пожилой доктор, его жена и служанка были бы очень
желанными гостями в одной из приморских деревушек
недалеко от города». «Я и понятия не имела…» — она
замолчала.
Дэниел нахмурился. «Мне не стоило об этом говорить. Я
просто подумал, что если мы собираемся пожениться…»
И он тоже замолчал, но Иезавель нежно поцеловала его.
«Я уже и не думала об отъезде, — сказала она, — но ты прав
— нам больше нет смысла здесь оставаться. Иорам прочно
обосновался, я ему не нужна. А юный Ахазия никогда не был в
Финикии. В следующем году он достигнет возраста, когда
Иудея должна будет взойти на престол, и ему следовало бы
увидеть больше, чем просто ближайшего соседа, прежде чем
ему придется занять трон». Она кивнула, быстро проникшись
этой идеей. «Пока мы будем держаться подальше от Тира, у
моего брата не должно возникнуть возражений. Когда Иорам
вернется домой, мы ему скажем. А ты можешь написать
Эшмуну и спросить, какую деревню он имеет в виду».
Иезавель устроилась на грубом деревянном табурете во дворе
конюшни и наблюдала, как Ахазия, уворачиваясь и бегая среди
рядов дворцовой стражи, проверял свои боевые навыки. Это
была его первая поездка из Иерусалима в одиночку, без
Аталии, и он наслаждался обществом солдат и Даниила,
проводя как можно больше времени на свежем воздухе. Его
затупленный железный тренировочный меч удобно лежал в его
руках, ведь в тринадцать лет он уже был высоким, как Ахав, и
коренастым в плечах, как его другой дед, Иосафат. Он

466

вырастет красивым юношей, ведь его волосы были светлокаштановыми, что делало его загорелую кожу еще темнее, а
лицо у него было жизнерадостным и привлекательным, как у
Аталии.
На глазах у Иезавели тренировки Ахазии становились все
более интенсивными. Воины двигались вокруг него, их мечи
взмывали в воздух, когда он блокировал и наносил удары, и
вскоре он уже кружился из стороны в сторону, а край его
туники торчал позади него, как у зайца.
«Я не понимаю, как они могут так радоваться жизни, когда
воюют», — сказала Бесет, подходя ближе. В последнее время
она больше не носила мрачные темные тона, как прислуга, а
одевалась в свои собственные красивые синие и зеленые цвета.
Ее волосы попрежнему были темными, что, по ее словам, было
чудом, учитывая годы службы Иезавели.
«Я бы предпочла, чтобы он умел защищаться», — ответила
Иезавель. Она подняла руку, чтобы…
прикрыть ей глаза от солнца. «Что тебя сюда привело? Ты
ненавидишь запах лошадей».
Крик ужасающей капитуляции нарушил ритм скрещивания
мечей, и женщины посмотрели на Ахазию.
«Не стоит отвлекаться на красивое лицо», — говорил один из
охранников, указывая на Бесета.

467

Ахазия сильно покраснел и с большим размахом поднял меч.
«И не стоит ей перед ней хвастаться», — отчитал охранник.
«Ахазия всегда был к тебе расположен», — сказала Иезавель.
— Нет, ну ладно, хватит об этом, — пробормотала Бесет. — К
вам пришел гость. Иезавель нахмурилась. — Разве Реуэл или
Вооз не могут позаботиться об этом?
— Он лично вас звал. Иезавель с трудом
поднялась на ноги и последовала за Бесет в дом. Было мрачно.
Внутри, в отличие от ярко освещенного конюшенного двора,
ей пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем она смогла…
Разглядеть мужчину в плаще с капюшоном, перебирающего
пальцами статую из небольшого святилища Астарты,
стоявшего в углу.
«Я же говорил тебе ничего не трогать», — сказал Бесет.
«А я же говорила, что хочу увидеть Иезавель». Голос
незнакомца был спокойным и мягким.
Иезавель вздрогнула, когда он откинул капюшон.
«Элиша», — сказала она. Казалось, с его появлением зал
потемнел.
Он иронично поклонился, его голова была загорелой и
покрытой потом. Как ни странно, за прошедшие десять лет с

468

тех пор…
Она видела его в последний раз, и казалось, что его лицо
ничуть не постарело. Она смущенно потрогала свои седеющие
волосы.
Ахазия появился рядом с ней и, задыхаясь, спросил: «Кто
это?» «Я старый знакомый твоей бабушки». Он оглянулся на
Иезавель. «Та
«Сходство с его тезкой поразительно». Иезавель
защитно обняла Ахазию за плечо.
— Какое тебе дело до этого? — спросил Бесет. — Ты
оскверняешь наше святилище, ты портишь весь запах… — Я
пришел сказать тебе то, чего ты,
несомненно, боишься: конец Дома Омри близок.
«Господь провозгласил, что дни ваши сочтены до следующего
полнолуния». Ахазия взмахнул мечом и точно вонзил его
острие в сердце Елисея.
«Как ты смеешь угрожать царице-матери Израиля!» — «Ты
готов смириться и с их судьбой?» — спросил Елисей. —
«Будучи князем Иудеи».
Возможно, этого будет недостаточно, чтобы вас спасти.
Ахазия рассек переднюю часть плаща Елисея, затем резко
дернул острием меча под подбородок Елисея, заставляя его

469

поднять голову. «А если я перережу тебе горло?» — «Господа
не заставишь замолчать», — сказал Елисей, его кадык
задергался.
«Убирайся!» Ахазия опустил меч и вонзил затупленное лезвие
в солнечное сплетение Елисея, отбросив его назад.
Пророк повернулся и поспешно убежал. Ахазия преследовал
его несколько шагов до самых ворот.
«Мне очень жаль, — сказала Бесет. — Я бы никогда не
впустила его, если бы знала, кто он такой». «Елисей может
проникнуть куда угодно», — пробормотала Иезавель.
Отвратительный запах его плаща.
Запах всё ещё не проходил, и во рту пересохло. Сердце так
сильно колотилось, что у неё закружилась голова, и она
опустилась на сиденье.
«Вам нужен Даниэль», — сказал Бесет.
«Со мной все в порядке, я не хочу его волновать».
«О появлении Элиши скоро все во дворце узнают. Он должен
услышать об этом от тебя».
Бесет просунула голову в дверной проем и позвала Даниэля.
Ахазия снова появился, рассматривая острие своего меча. «Я
убедился, что он ушел», — сказал он.

470

«По крайней мере, твоя храбрость не вызывает сомнений», —
заметил Бесет, взъерошивая волосы. Ахазия застенчиво
улыбнулся ей.
«Что происходит?» — вбежал Даниэль.
«Елисей», — сказала Иезавель.
«Он посланник змееподобного бога Лотана, а не Яхве», —
пробормотал Бесет.
Даниил, успокаивая служанку, положил ей на руку руку руку.
«Нам следует поскорее покинуть город. Он будет сеять смуту».
«Нет, — твердо сказала Иезавель. — Я не собираюсь снова
убегать».
Холод, принесенный Елисеем, не рассеивался, и хотя солнце
светило весь день, Иезавель дрожала, и ни в объятиях
Даниила, ни в нервных поддразниваниях Бесет она не
находила утешения. До полнолуния оставалось всего восемь
дней. Она сомневалась, что у Яхве есть сила или желание
забрать всех троих – ее саму, ее сына и ребенка ее дочери. Но
всегда найдутся мужчины, называющие себя верными Богу,
которые могут увлечься и причинить неприятности. Аталия
никогда не простит ей, если что-нибудь случится с ее
единственным ребенком, пока он будет в Израиле. Иезавель
настаивала, чтобы Даниил сопровождал Ахазию повсюду, она
перенесла его покои в садовый домик рядом с их покоем, и,
несмотря на все протесты внука, настояла на том, чтобы он не
покидал дворец, пока Иорам не вернется домой.

471

Поэтому на следующее утро Ахазия с огромным облегчением
спустился с крыши.
Кричали, что видели гонца. Но радость была недолгой, когда
гонец, с серьезным лицом и весь в крови, преклонил колени
перед Иезавелью в зале Совета.
«Я принесла весть о царе». У
Иезавели перехватило дыхание.
«Да?» «Он ранен и его везут домой…» «Умереть?» —
пробормотала Иезавель.
«Было много крови», — сказал гонец.
Иезавель выбежала из покоев в сад и уставилась в небо.
Пустая белая тень луны, почти полная, висела к востоку от
солнца.
Иезавель выехала навстречу колеснице, которая везла Иорама
домой, рядом с ней ехали Ахазия и Даниил.
Шествие быстро двигалось по равнине к Изреелю, но
остановилось, чтобы Даниил мог подняться на борт.
Иезавель задержалась, ее фантазии почти душили ее после
долгого дня и ночи ожидания с момента прибытия гонца. Но в
конце концов она собралась с духом и заглянула через плечо
Даниила, и увидела Иорама, морщившегося от боли, с ногой,

472

покрытой грудами
осматривал рану.

окровавленной

повязки,

пока

врач

В тени кареты Йорам выглядел худым и бледным, и Даниил
объяснил, что это отчасти из -за большой кровопотери. Но
Йорам почти не смотрел матери в глаза и ничего не говорил,
пока его не отнесли в комнату, а Даниил не зашил, не
обработал рану и не перевязал её.
«Выглядит хуже, чем есть на самом деле», — пробормотал он
Иезавели, проходя мимо нее в дверях комнаты Иорама. «Его
задел в ногу шпорой колесницы. Это бы сбило лошадь, и ему
повезло».
«Но он
выживет?» «Это его
не убьет». Иезавель
благодарно посмотрела на небо, услышав шепот благодарности
Ваалу, а затем поскользнулась.
Он вошёл в комнату Иорама и сел на край его кровати. Но
даже в светлой комнате он выглядел как призрак, сломленный
и потерянный, и Иезавель знала, что это не муки от короткой
операции Даниила на ране.
«Мне следовало остаться в Рамот-Гилеаде», — сказал он,
закрыв глаза.
«Тебе не суждено было это

473

сделать». «Я король — мой долг стоять во главе армии».
«Тогда лучше остаться в живых и иметь возможность еще раз
исполнить свой долг». Йорам покачал головой, челюсть
отвисла от смирения. «Я никогда ничего подобного не видел.
Полная бойня, каждый сам за себя. Безжалостное насилие».
Слеза навернулась на уголке его глаза, но он не попытался ее
смахнуть.
Иезавель положила руку на его здоровую ногу, но вспомнила
слова Иегу о Иораме в Моаве, о том, как битва повергла его в
шок и превратила в жалкого труса, ищущего убежища за
мертвым животным.
И, возможно, Иорам тоже думал о Иегу, ведь он говорил: «Его
называют Непобедимым, знаете ли? Он всегда ведет свой
корпус вперед и мгновенно видит слабые места врага. Я знал,
что мой брат — хороший воин, но никогда не видел, чтобы
кто-то сражался так, как Иегу». «У него многолетний опыт»,
— резко сказала
Иезавель. «Как идет война?» «В нашу пользу», — ответил
Иорам, открывая глаза, хотя и смотрел мимо Иезавели вдаль.
Просто. «В ночь перед тем, как я получил ранение, Иегу вбил
клин в войска Дамаска. Это раздробило их надвое, и мы
смогли рассредоточиться и окружить каждую половину». Он
перевел взгляд на мать. «Я даже не мог себе представить такой
маневр, и все же он, вероятно, принесет нам победу в войне».
«И все же именно ты поддерживал
мир в этом царстве десять лет, ты кормил его народ,
увеличивал приток воды к его фермам и торговал с царствами,

474

о которых мы никогда не слышали, когда твой отец был жив».
«Какой в этом смысл, если Хазаил погубит
нас?» «Ну, теперь он тебя не погубит», — сказала Иезавель.
«Твоя нога заживет, и твое царство само по себе сильно».
Иорам покачал головой. «Приближается полнолуние…» «Ты
видел Елисея?» — спросила она.
«Он остановил мою карету в двенадцати милях к востоку
отсюда, ликуя о моей участи».
«На восток?» — Иорам растерянно кивнул. «Разве важно, где
он предсказывает нашу гибель?» «Он, должно быть,
направлялся в Рамот-Гилеад — почему?» «Яхве не заботит
границы», — сказал Иорам.
Иезавель встала. «У Господа был шанс забрать тебя, — сказала
она, — но Он этого не сделал. Спи, пока можешь». Она
пригладила волосы Иорама по его лбу. Сын поднял руку, чтобы
отвести ее, но его пальцы зацепились за ее, и он мимолетно
сжал их.
«Ты можешь быть только тем человеком, которым являешься,
— сказала Иезавель. — И если Иегу так рвется вонзить свой
меч, то мы не сможем его остановить. Ты все равно лучше
него».
Ее мысли были настолько заняты всевозможными
неприятностями, которые мог причинить Элиша, что она
прошла несколько шагов в свою комнату, прежде чем заметила,

475

что она полна цветов. Небольшой алтарь Астарты в углу был
увит виноградными листьями и усиками, а чаши с водой были
окроплены белыми лепестками.
Иезавель недоуменно огляделась вокруг, и наконец ее
внимание привлекло постельное белье позади нее, на котором
лежало белое платье, отделанное тирским пурпуром.
«Осаждают?» — позвала она.
«Ах, вот и вы!» — вбежала горничная, одетая в свежее бледноголубое платье с отделкой.
с лентами.
«Что всё это значит?»
— «Здесь священник».
— «Священник?»
— «Разве вы не узнаете тирийское свадебное платье?» — «О!»
Она снова оглядела комнату.
«Не могу поверить, что это моя первая возможность украсить
номер для новобрачных», — говорил Бесет.
«После всех этих лет!» —
Иезавель наблюдала за своей служанкой, щеки которой
покраснели от радости, пока та возилась с цветами.

476

— Она стряхнула воображаемую пыль с лучших сандалий
Иезавели. — Пойдем, — сказала Бесет мягко, но твердо.
«Джорам дома, и ты можешь наслаждаться своим свадебным
днем без всяких забот. Я не позволю ничему испортить это,
включая твое опоздание».
И Иезавель сняла с себя одежду, и Бесет помазала кожу свою
благовонными маслами, и Затем он одел ее в белое платье. Но
она отказалась от ритуального нанесения рисунка на лицо,
заявив, что Даниэль и так знает все морщины и складки и
любит ее независимо от этого.
Поэтому, когда Даниил вошёл в комнату со священником, и он
взял её руки в свои, когда они преклонили колени перед
святилищем, она знала, что выходит за него замуж не из
соображений удобства или долга, не потому, что это укрепит
одно царство или ослабит другое. Никто не будет вытеснен их
союзом, и детям не потребуется благословлять его и сохранять
его предназначение.
«Во имя Астарты, — сказал священник, — между Шалимом и
Шахаром, от заката до рассвета, я заключаю с тобой узы
вечной любви».
«Из Шапаша и Яриха», — сказал Даниэль.
«От солнца и луны», — ответила Иезавель.
«В Молохе и Яме». «В огне
и в воде», — продолжил

477

жрец. «Как благословенна эта пара, дающая друг другу клятву
перед Пантеоном. Во имя Великого Бога Эля да познают они
всю силу Ваала и всю мудрость Астарты».
Даниэль отпустил её руку и полез в свой туник, и Иезавель
почувствовала, как кольцо скользнуло ей на палец рядом со
старым лазуритовым и серебряным кольцом. Она взглянула
вниз и увидела другое кольцо, на этот раз чисто серебряное,
украшенное выгравированными в традиционном стиле
виноградными лозами Астарты.
Пока Даниэль смотрел на неё, в его памяти всплыло довольно
далёкое воспоминание: церемония, свидетелем которой она
стала с мыса в Тире тридцать лет назад. Хотя тогда она была
ещё девочкой, она помнила, как думала, что такая простая
судьба никогда не достанется ей.
«И все же теперь это так», — пробормотала она.
И снова Ахазия заметил прибытие посланника. Запыхавшись,
он вбежал в небольшой дворик возле садового домика, где
Иезавель и Даниил завтракали с Бесет. Свадьбе было всего два
дня, но овечий творог уже казался немного острее, а мед —
немного слаще. Ничего не изменилось, и все же все
ощущалось по-другому.
«Посланник приносит вымпел дамасцев!» — воскликнул
Ахазия, прислонившись к Бесету, чтобы перевести дыхание.
— Это победа? — спросил Даниил. — Так скоро? —

478

Он сейчас едет по дороге, — сказала Ахазия. — Я позову дядю
Иорама. — Я пойду с тобой, — сказала Иезавель, ставя чашу с
фруктами. — Если это великая победа.
«Поэтому Израилю мы должны праздновать это вместе».
Йорам находился в зале Совета вместе с посланником,
костылем, оставленным троном, и несколькими развернутыми
свитками на кедровом столе.
«Всё кончено?» — спросила Иезавель.
«Они разгромлены?» — с ожиданием воскликнул Ахазия.
Иорам кивнул. «Это мирные договоры». Посланник низко
поклонился. «Ваше Высочество, — сказал он Иезавели. — Я
принёс известие о том, что Хазаил из Дамаск признал
поражение. Он преподнес свой меч Иегу на берегу реки
Иордан. «Какой ценой?» — спросила Иезавель.
«Не будь такой циничной, мама, — сказал Иорам. — Эта
победа значительна. Иегу не принял бы её, если бы Хазаил не
был настроен серьёзно. Его войска, должно быть, сильно
поредели, раз он обратился к Иегу с таким жестом. Тебе,
несомненно, будет приятно узнать, что договоры включают
уступки в отношении дорожных налогов, возвращение прав на
речные притоки, которых нас лишили дамасцы, и долю в
продовольственной десятине. Я сама составила условия
накануне битвы и не согласилась бы ни на что меньшее».
Иезавель опустилась на кушетку. « Тогда я смогу вернуться
домой, — подумала она, — Даниил и Бесет, и

479

я сможем вернуться в Сидон и оставить Иорама править
Израилем».
«Я поеду к Иордану», — сказал Йорам, поднимая с пола
клюшки.
«Ты в хорошей форме, чтобы идти?»
— «Я прекрасно справлюсь верхом».
— «Можно мне тоже пойти?» — спросил Ахазия. — «О,
пожалуйста! Теперь, когда война закончилась, опасности нет, и
я Хочу показать Иегу, насколько я улучшил свои навыки
владения мечом.
Иезавель покачала головой, но Иорам положил руку на плечо
своего племянника.
«Мы позаботимся о нём, и будет справедливо, если он войдёт в
состав официальной делегации». «А
упоминается
ли Ханина?» — спросил Ахазия, указывая на договоры.
Иорам бросил на него хитрый взгляд. «Раз уж ты заговорил об
этом, тут упоминается красивая девушка». Ахазия схватил
свиток,
но Иорам оказался слишком быстр и взъерошил волосы
племянника. «Готовься, собери легкий спальный мешок, и мы
немедленно отправимся в путь». Иезавель сдержала Ахазию,

480

положив руку ему на руку. «Ты можешь быть царем, Иорам, но
я, безусловно, самый разумный человек в этой комнате. Ахазия
сможет пойти только в том случае, если Даниил согласится
пойти с ним».
«Вам, несомненно, предстоит продолжить переговоры с
Хазаилом, и моему внуку нельзя позволять просто так бродить
по Дамасскому царству без сопровождения, следуя любой
прихоти, которая ему взглянет». — «Хорошо», — сказал
Иорам. — «Но лучше спросите Даниила». — «Я
пойду!» — сказал Ахазия. Он выбежал из покоев.
«Всё кончено», — сказал Джорам.
«Боги были к нам милостивы», — сказала Иезавель. Она
встала и подошла к столу, окинув взглядом свитки и договоры.
«Думаешь, мы можем доверять Хазаилу?» — «Его гордость
будет задета, когда он отдастся Иегу, и он будет готов
выслушать доводы разума». — «Тогда используй свой разум
мудро. И не оставайся вдали от
Изрееля дольше, чем ты уже отдалился».
к.’
Иезавель вернулась в садовый домик и застала Даниила,
складывающего несколько предметов одежды в мешочек из
кабаньей шкуры. Его арфа лежала на кровати, словно он взял
ее в руки, а потом передумал, а аптечка была открыта, из
отделений достали несколько тканевых бинтов и мазей.

481

Иезавель обняла его сзади и положила голову ему на плечо,
пока он Сложенная одежда уложена в мешочек.
«Ты так легко отказался от меня ради жизни в дороге», —
пробормотала она, когда он повернулся к ней лицом.
«Она. „Два дня после свадьбы, а ты уже хочешь сбежать“. „Я
бы не бросил тебя ни ради кого, кроме молодого человека, за
которым нужно присматривать“. „Я думаю, ему следовало бы
за тобой присматривать, ведь все эти дамасские красавицы
тебя выберут“.
«Мгновенно вырваться из толпы».
Он прижался губами к ее губам и поцеловал ее, сначала нежно,
а затем с такой страстью, что у нее подкосились ноги.
«Если я буду по этому скучать, — сказала она, — то тебе
лучше поскорее вернуться домой». «Я буду думать о тебе
каждую минуту». Когда он
сложил последние вещи в свой мешочек и завязал рулон
постельного белья, они вместе, рука об руку, вышли к воротам
дворца. Иезавель чувствовала то, что, как ей казалось, должны
чувствовать молодые пары: безмерную радость любви, не
знающей тьмы.
Иорама помогали подняться на коня, но Ахазия уже был
верхом и развернулся.
Зверь нетерпеливо кружил вокруг Бесета, с новым мечом,
прикрепленным к его поясу.

482

«Я не думаю, что вам это понадобится», — сказала Иезавель.
«Это был подарок от вашей дворцовой стражи, — гордо сказал
Ахазия, — как и подобает князю Иудеи». «Князь Иудеи».
Иезавель и Бесет низко поклонились, скрывая улыбки.
«А вместе с мечом приходит и моя ответственность заботиться
о подданных наших союзников, — заявил Ахазия. — Это
касается и Даниила, бабушка».
«Я и за собой позабочусь буду», — усмехнулся Даниэль,
садясь на своего коня.
«Езжай осторожно, езжай быстро, езжай домой», — говорила
Иезавель по старинному тирскому обычаю.
Ахазия громко взвизгнул и, подстегнув коня, промчался
галопом через ворота, за ним последовал…
Йорам бежал размеренной рысью, обретая равновесие,
несмотря на туго перевязанную ногу. Даниил в последний раз
помахал Иезавели, затем подстегнул лошадь, и они уехали.
«Если мы будем чем-нибудь заняты, — сказала Бесет,
отряхивая пыль с юбки, — они скоро вернутся». «Я собираюсь
устроить пир по
их возвращении, — сказала Иезавель. — Не пир в честь
победы над Хазаилом, ибо это было бы глупо, а просто мирное
празднование состояния нашего царства. Мы поставим столы с
едой на улицах, и люди смогут разделить мою удачу». Бесет

483

сжала её руку. «И это твоя удача, не так ли?» Иезавель кивнула.
Казалось, будто тяжесть
последних тридцати лет — вся враждебность, с которой она
столкнулась в Самарии, осквернение Храма, убийство Амоса и
священников в Кармеле, убийство Навофа, всеобщие
страдания — наконец-то спала. Границы были в безопасности,
союзы заключены. Отныне они могли только становиться
сильнее и спокойнее.
— А что с тобой и Даниилом? — Ты
имеешь в виду, что с нами и Даниилом? Мы едем в Сидон, —
вдруг сказала она, повернувшись к Бесет. — То есть, если ты
поедешь с нами. Я собиралась подождать, пока Даниил
вернется, чтобы рассказать тебе, но это слишком хороший
секрет, чтобы хранить его дольше. Мы все организуем, как
только они вернутся. — Лицо Бесет расплылось в такой
радостной улыбке, что Иезавель почувствовала себя виноватой
за то, что вообще скрывала это от нее. — Море! —
воскликнула она. — Только подумай об этом!
— Не всё будет так просто, — сказала Иезавель, игриво дергая
Бесета за рукав. — Даниилу придётся работать врачом, чтобы
обеспечивать нас с тобой едой и яркой одеждой. Мы должны
научиться быть его нянями и зарабатывать себе на жизнь. —
Не слишком ли поздно мне бежать за ними? — Бесет указал на
ворота. — Если они не пойдут…
«Дамаск, мы могли бы уехать завтра!» — Иезавель

484

рассмеялась, но глаза ее наполнились слезами, и она
остановилась. — «Ты все это время был рядом со мной,
страдая так же, как и я». Щеки Бесет покраснели. — «Ну же»,
— сказала она, вытирая слезинку с лица Иезавели.
Наглость. «В каком-то смысле у меня было гораздо больше
свободы, чем у тебя. Раньше я думала о тебе как о мешке с
зерном, — сказала она, — что тебя постоянно перепродают.
Уверена, Иегу не думал о тебе ничего лучше». «Ну что ж, —
сказала Иезавель, когда они прошли через арку в небольшой
дворик, — у него есть Его победа, и я надеюсь, обрадует его. Я
рад, что мне больше не нужно думать о нем.
«Да, согласен», — сказал Бесет, убирая со стола. «А что, если
мы переберем твою одежду?»
«Посмотрим, есть ли у тебя что-нибудь хоть немного
подходящее, чтобы надеть, будучи женой врача?» —
улыбнулась Иезавель. — «Не могу придумать лучшего способа
спланировать свое будущее».
Иезавель моргнула в темноте, сначала не понимая, что ее
разбудило. Она протянула руку, ища Даниила, и тут вспомнила,
что он находится на востоке, в Рамот-Гилеаде, с
победоносными армиями. Это была четвертая ночь с тех пор,
как он ушел, и, возможно, он тоже проснулся и смотрит на
звезды, думая о ней.
Она перевернулась на кровати, прижала простыни к лицу и
глубоко вдохнула его запах.

485

Она закрыла глаза и попыталась представить его здесь, рядом с
собой, но с этой стороны кровати было странно светло, и она
поняла, что луна светит сквозь окно, отбрасывая серебристый
отблеск на то место, где должен был лежать Даниил.
Иезавель приподнялась и огляделась. Где-то во дворе конюшни
завыла собака, другая ответила ей воем, и она вздрогнула от
того, как близко звучали их голоса.
Она сделала глоток воды из чашки рядом с кроватью, затем
снова легла и натянула одеяло до подбородка. Комната
казалась огромной и пустой, и она поняла, что снова заснуть
будет непросто. Камин не был зажжен, ведь летние ночи не
были холодными, поэтому она накинула на ночную рубашку
палантин и вышла в гостиную, ища свечу или лампу, чтобы
создать в комнате теплое освещение. Под входной дверью
светилась полоска света. Странно, что был зажжен факел. Она
толкнула дверь и услышала гул голосов во дворе.
Там стояла Бесет, завернутая в плащ, с распущенными
волосами, и в пылу спора шепотом с гонцом, несущим факел.
«Что случилось?» — спросила Иезавель из дверного проема.
Но Бесет не смотрел ей в глаза, и Иезавель сразу поняла, что
случилось что-то ужасное. Ноги подкосились, и она вцепилась
в дверь. Бесет бросилась ей на помощь, но посланник остался
во дворе, его факел отбрасывал на них волны желтоватого
света.
«Прости меня, — бормотал он, — прости меня!»

486

«Пророчество…» Эти слова сдавили сердце Иезавели, когда
она их произнесла, и она подняла глаза…
Небо. Луна была почти круглой, ее прохладное серебро
пронизывало темноту. «Король мертв, не так ли?» —
прошептала она.
Лицо Бесет было искажено, щеки покрыты слезами, а Иезавель
пробрала смертельная дрожь.
Она обхватила лицо служанки руками, вертя его взад и вперед.
«Что случилось?» — спросила она.
«Скажите
мне!» — «Не наказывайте её!» — сказал приближающийся
посланник. Он упал перед ней на колени.
«Царь мертв, — сказал он. — И Ахазия, князь Иудеи».
Откудато из глубины конюшни донесся ужасный вой собак.
«Дамасцы?» — прошептала Иезавель.
Посланник ничего не ответил, и Иезавель схватила его за
волосы и резко запрокинула голову.
Только тогда она увидела, как он молод, едва старше самого
Ахазии, и ее рука скользнула по его тонким волосам, пальцы
коснулись его нежного лица, воспоминание о внуке
запечатлелось в ее сердце.

487

«Скажите мне, — взмолилась она голосом мертвеца. — Это
был Хазаил?»
Посланник медленно покачал головой. «Он виноват, но…» Он
с трудом поднялся на ноги и отступил. «Это был Иегу. Он убил
их всех».
Следующий вопрос было почти невозможно задать, но она все
же выдавила из себя слова: «А что насчет Даниэля?»
«И Даниэль тоже», — сказал он.
Иезавель, пошатываясь, прижалась к дверному проему,
ударившись о Бесет. Ее плечи тяжело вздымались…
Она знала, что посланник все еще говорит, пытаясь объяснить,
но она не могла его расслышать.
слова. Она нахмурилась и пристально посмотрела на него,
словно тьма, сгущавшаяся вокруг нее, вот-вот рассеется.
«Мы должны уйти!» — кричала Бесет, пронзая оцепенение
госпожи. «Иегу непременно придет за тобой!»
Иезавель рванулась
вперед. «Расскажи мне, что случилось», — потребовала она от
посланника. «Расскажи мне…»
«Что он натворил!»

488

«Договор был уловкой, — пробормотал гонец, с трудом
поднимаясь на ноги, — между Иегу и Хазаил. Объединимся
для победы, разделим добычу — «Ерем, — прошептала
Иезавель. — Убей своего врага и завладей его имуществом.
Всё во имя Яхве». «Иегу знал, что
известие о договоре с Хазаилом вернёт царя на равнины,
чтобы тот заявил о победе, — сказал посланник.
— Он не ожидал, что туда вернётся и князь Иудеи. И Даниил».
На мгновение мне показалось, что он может и не…» Глаза
юноши заблестели от слез, словно глубокие черные омуты.
«Иегу не скрывал визита Хазаила, — продолжил он. — В
отсутствие царя он вел себя так, словно сам был царем. Никто
из нас не смел ему противостоять. Мы знали, что он убьет нас
прямо на месте. Поэтому, когда царь вернулся, слез с коня, мы
могли только наблюдать. Царь, хромая, подошел к Иегу по
песку. Иегу распахнул объятия. В приветствии. Добро
пожаловать в вашу реку Иордан, добро пожаловать в ваш
Галаад…» Его рука резко дернулась вперед, и взгляд скользнул
по лицу Иезавели.
«Он убил его в объятиях», — пробормотал гонец. «Кинжал
вонзился в царя». Иезавель почувствовала, что кинжал
пронзил и её, но ощутила лишь агонию предательства.
«А что же Ахазия и Даниил?» — спросила она, чувствуя, как
вокруг нее застывает скорбь.
Лицо посланника помрачнело. «Князь Иудеи сразу понял, что
это предательство. Он закричал, зовя царя.

489

Наблюдал, как тот падает. Он проклял Иегу, вытащил меч и
бросился к нему». Юноша потер глаза, словно пытаясь стереть
это воспоминание. «Даниил бросился перед ним, пытаясь
остановить его. Схватил его, пытаясь удержать.
Иегу увидел их и вытащил меч».
Иезавель закрыла глаза. «Продолжай. Я должна знать».
«Он первым взял принца», — сказал посланник. Где-то
наверняка разразился возмущение богов, ибо В ночи
раздавался звук, похожий на далекий гром. «Даниил пытался
остановить его. Он пытался вразумить его, даже когда Иегу
убил твоего внука. Солдаты оттащили его назад. Они держали
его, пока Иегу разговаривал с ним. Я не слышала, что они
говорили». «А потом Иегу убил и его», — сказала Иезавель.
Посланник кивнул и рассказал ей, как всё произошло.
«Уходи, — сказала она, — убирайся отсюда». Глухой гром,
несомненно, был яростью её богов.
Шум стал слишком оглушительным, а небо над ними было
ясным и безоблачным.
«Уходи из города!» — крикнула она, толкая гонца к воротам.
«Ты в опасности из-за того, что знаешь». Гонец, пошатываясь,
удалился.
«Ты тоже в опасности», — сказала Бесет, цепляясь за Иезавель.
«Иегу придёт и за тобой». Один обжигающий удар в сердце,

490

горячее дыхание Иегу на лице Даниила, твёрдый и холодный
кулак.
по всей длине рукояти, вбивая туда свою месть.
«Он уже это сделал», — сказала Иезавель, оглядываясь по
сторонам. Гром отдавался эхом от городских стен, и она узнала
звук колесниц на склоне горы. Она почувствовала, как ярость
Ваала захлестнула ее, и побежала через террасу во дворец, все
ее тело пылало огнем бога.
Внутри стен шум приглушился, но факелы нападавшей группы
уже отбрасывали грязный оттенок сквозь ставни, пока
Иезавель спешила вверх по главной лестнице.
«Куда ты идёшь?» — спросил Бесет позади неё.
«Сегодня ночью наступила полная луна», — сказала Иезавель.
«Тебе следует уйти с гонцом, вместе вы, возможно, добьетесь
успеха!» — крикнула Бесет, но Иезавель остановилась и
покачала головой.
«Почему?» — спросила она. — «Даниэль
мертв». Ее охватило отчаяние, она согнулась пополам. Он умер
без нее, так далеко. Бесет схватил ее и потащил обратно к
лестнице. «Уходи! Уходи, пока они тебя не нашли!» —
прошипела она.

491

Но Иезавель схватилась за перила и снова выпрямилась. Ее
глаза были ясны, как…
Хотя сама Астарта вытерла слезы. «Он пришел за мной. Пусть
наконец заберет меня».
Она вошла в покои, которые когда-то использовала, будучи
королевой. Она подняла крышку большого сундука, затем
сняла ночную рубашку и встала обнаженной в лунном свете.
Снаружи она слышала стук в городские ворота и отчаянный
лай собак на конюшне.
«Одень меня, Бесет, — сказала она. — Одень царицу Израиля в
последний раз».
Бесет вскрикнула в знак отрицания, но Иезавель не отвела от
нее взгляда, и служанка медленно подошла к ней, сняв с груди
тяжелое церемониальное платье и накинув его на плечи
Иезавели. Ткань ощущалась тяжелой и жесткой на голой коже,
золотые застежки были холодными и острыми, как стрелы.
Бесет несла головной убор, гордо и блестяще сияющий на
груди.
Иезавель покачала головой. «Сначала я должна
накраситься». «Нет…» «Я не буду съеживаться перед ним. Он
увидит гордое лицо Тира». Бесет прикусила губу, слезы снова
потекли по ее лицу, но она поспешно отошла в угол комнаты и
вернулась с коробкой подводки для глаз, пудры и хны, не
открывавшейся более десяти лет.

492

Руки служанки поначалу дрожали, но Иезавель нежно
коснулась ее лица, и они замерли.
С каждым движением кистей Иезавель внушала Астарте, что
та вдохнула в них обеих чувство достоинства. Бесет сначала
нарисовала ноги, затем руки и, наконец, лицо. За дворцом
тяжелые городские ворота распахнулись, дерево со скрипом
ударилось о камень. Вскоре улицы наполнились лязгом копыт
и стуком колес. Бесет в ужасе выглянула наружу, услышав вой
собак, доносившийся из-под окна. Иезавель схватила ее
дрожащие руки и поднесла их к лицу.
«Быстрее, дорогая подруга». «Я не
оставлю тебя наедине с э т и м… …
» — сказала Бесет, склонив голову на плечо госпожи, а
Иезавель, перебирая пальцами, раскрашенными хной,
прокручивала волосы служанки, произнося успокаивающие
слова, словно благословения, над своей старейшей подругой.
«Если ты не оставишь меня, кто расскажет о моей судьбе? Ты
должна рассказать им, Бесет. Ты должна говорить за меня,
иначе он победит». Бесет подняла голову, беспокойно кивая, ее
лицо было залито слезами, и Иезавель увидела, как они
заставляют блестеть камни на церемониальной одежде.
«Видишь? Я возьму тебя с собой», — сказала она, поднимая
кисть из руки Бесет обратно ко лбу.
Когда Бесет наносил последние штрихи на лицо королевы, у
ворот дворца раздался громкий стук молотков.

493

«Теперь иди», — сказала Иезавель. «Езжай осторожно.
Езжай быстро». Бесет неохотно взглянула на боковую дверь,
но, услышав еще один сильный стук по воротам, бросила на
Иезавель последний мучительный взгляд и убежала. Иезавель
глубоко вздохнула, схватила кожаный ремень сбоку
церемониального сундука и потащила его через комнату, чтобы
забаррикадировать главную дверь. Она оттолкнула засовы.
Ничто из этого не остановит того, кто захочет ворваться, но это
даст немного времени и немного достоинства. Ведь она уже
слышала фырканье одинокой лошади на улице внизу.
Она медленно подошла к центральным окнам во всю высоту
стены, держась прямо, платье ниспадало за ней. Затем она
подняла головной убор и надела его на голову.
Она потянулась к ставням и отдернула их. Лунный свет залил
комнату. Она посмотрела Над равниной, где уже собиралось
огромное войско, факелы пронизывали плоские, затененные
земли.
Внизу, на улице, жалобно заржал конь, и раздался голос — тот
самый голос, который она так хорошо знала и когда-то так
любила.
«Иезавель».
Она не опустила взгляд. «Кто призывает меня?»
«Иегу, князь Иудеи,
войсками…» «И

командующий

иудео-израильскими

494

предатель», — сказала Иезавель, опустив глаза. Он сидел на
коне, толще ее.
Вспомнилось, его челюсть была отяжелена, волосы
растрепаны и длинные, руки потемнели, обхватывая поводья.
«Ты запятнана кровью моего сына, моего внука и моего
мужа!» — «Ты еще можешь спастись!» — закричал он.
Иезавель уставилась на него. «И дать тебе трон?» — спросила
она. «Зачем мне это?» — «У меня уже есть трон». — «На чьем
основании?»
— «С благословения Яхве».
— «С благословения Елисея, ты
имеешь в виду?» Он на мгновение опустил
подбородок к груди, затем снова поднял его. «Ты ничто,
если…»
«Если ты выйдешь за меня замуж, ты потеряешь всё, что у тебя
когдалибо было…» — «Я уже всё потеряла!» — закричала она.
— «А ты это у меня украл! Человек, которого я люблю, мертв,
убит!»
«Твоим. Что могло заставить меня выйти за тебя замуж
сейчас?» — «Это единственный способ спастись». — «Но я
хочу лишь спастись от тебя». — «Я выкорчевал

495

гнилую родословную Омри», — прорычал Иегу. — «Я
заслужил Израиль». — «Послушай себя!» — сказала она
громче. — «Народ Израиля нельзя купить и продать». — «Я
соединю Израиль с Иудеей, как и должно было быть всегда».
Иезавель подошла ближе к краю окна, ее босые пальцы ног
теперь выступали за край каменного подоконника, острые края
которого впивались в подушечки ее стоп.
Настал момент откровения. «В этом царстве уже был царь,
который объединил Израиль и Иудею», — сказала она.
«Это уже давняя история…» —
«Нет!» — закричала она. — «Ей едва исполнилось десять лет.
Но ты убил этого короля своими собственными руками».
Она пристально посмотрела ему в глаза, его черные глаза
выделялись на серебристом лице. Иегу нахмурился, обрывки
правды кружились перед ним, а Иезавель горько рассмеялась.
«Теперь ты, наверное, понимаешь. Наш сын». Его глаза
сверкнули. «Ты лжешь!» «Клянусь
богами, я не лгу», — сказала она. «Сын родился у меня через
восемь лун после того, как я покинула Тир. Мальчик, которого
ты убил. Назови его имя, Иегу». Иегу заикаясь, пробормотал
без слов. Его руки упали на шею коня, и он, казалось, сдался.
о себе. «Ты мне никогда не говорил».
«Ты так ненавидел Израиль, ты принижал все, что я принес в
это царство, как ты мог так поступить?»

496

«Ты когда-нибудь его приняла?» —
«Но я любила тебя все это время…» —
«Ты любила меня настолько, что убила моего
сына!» Внезапный порыв теплого воздуха коснулся ее кожи, и
она вцепилась в подоконник. Там было…
Теперь у неё ничего не осталось, ничто не могло поддержать её
силы.
«Я любил тебя», — отчаянно повторил он. И тут по его лицу
словно промелькнуло что-то…
Его лицо исказилось от ярости и зловещей тени. «Ты отверг
меня, моего сына!» — закричал он.
Собаки лаяли и выли в ужасающем хоре, царапая стены под
Иезавелью, и Иегу поднял меч. Сквозь запертую дверь она
услышала топот десятков ног во дворе. Иезавель уперлась в
перила балкона и перекинула ноги на другую сторону.
Ее одеяния колыхались, словно Мот, бог смерти, дергал за
подол, маня ее в свое темное царство.
В небе слабое мерцание звезд сгруппировалось в знакомые
очертания.
«Лучник Кесил, — сказала она. — Он будет жить долго после
нас обоих». За ее спиной дверь задрожала от ударов кулаков,
затем раздался размеренный стук топора. Она опустила взгляд

497

на улицу, не на Иегу, а на сверкающий камень, мерцавший
перед ее глазами, словно приливы и отливы волн,
разбивающихся о берег в Тире. У нее закружилась голова,
словно земля приближалась к ней, и она ухватилась за балкон,
чтобы удержаться на ногах.
Затем топор выбил дверь. Иезавель в последний раз
оглянулась, когда стражники, некогда столь преданные Дому
Омри, прорвались сквозь сундук, сверкая мечами.
На мгновение она почувствовала терпкий запах соли и
ощутила сладкий западный ветерок на своих щеках.
Затем Иезавель широко раскинула руки, глубоко вдохнула все
воспоминания о море, и, когда руки солдат потянулись к ее
одежде, она оттолкнулась.
Кто остановится и бросит монетку, чтобы послушать истории
об Иезавели? Да, я вижу это по вашему лицу, вы знаете её имя.
Возможно, вы слышали о её красоте. Возможно, вы черпали
утешение в её мудрости. Возможно, ваши отцы и деды
пережили Великую засуху и получали от неё еду, когда она
приносила её из храмов на улицы для голодающих. Я был с
ней, знаете ли.
Меня зовут? Бесет.
Значит, вы немного говорите по-финикийски? Да. Это значит
«защитник». Не уверен, что это имя когда-то было
заслуженным, но сейчас… Что ж, я делаю, что могу.

498

Серебряная монета? И немного хлеба тоже. Ваша доброта не
останется незамеченной вашим Богом. Садитесь сюда.
Эта подушка самая удобная. Ваши кости не так сильно
трясутся, как мои, но вы все равно будете рады ее перьям.
Судя по вашему высокому лбу, я думаю, вы с севера. Торговец
тканями – правда? Мой Хозяйка наверняка заинтересовалась
бы вашими товарами. О да, я была её верной служанкой более
тридцати лет. А
теперь от тех дней остались лишь эта старуха перед вами и
священная клумба в дворцовых садах Изрееля.
Знаю, меня это тоже удивило. Я думал, когда Иегу обнаружит,
где я её похоронил, он выкопает её и изгонит из своего царства.
Хотя от неё мало что осталось после того, как псы закончили.
Только руки, ноги и голова. Я понимаю, тебя это тошнит, но,
по крайней мере, она умерла от собственных рук, избежав
самых ужасных казней. Да, это были мрачные дни.
Я похоронил вместе с ней пупок её мужа… Ты тоже играешь?
Конечно, у тебя такие аккуратные маленькие пальчики, как у
ткача. А, теперь я понимаю, вот как ты попал в текстильное
дело. И эти едва заметные синие пятна вокруг ногтей. Её муж?
Конечно, он был её вторым мужем. Хороший брак,
благословенный. Нет, он, должно быть, похоронен где-то в
другом месте, в Рамот-Гилеаде, полагаю. Тирианец бы сказал,
что они сидят вместе на каком-то мягком диване в подземном
мире Мелкарта, играют, поют и смеются.
Я тирийка? Когда-то была. Но я прожила в Израиле
шестьдесят лет, и теперь я всего лишь старуха, которой всё

499

равно, к какому ли царству я принадлежу. Да, это правда, я
много видела в Израиле и пережила правление пяти царей. Но
ни один из них, скажем так, не был моим правителем?
Как они могли находиться рядом с такой царицей, как
Иезавель?
Иегу? Я не решаюсь плохо отзываться о недавно умерших.
Скажем так, он не был тем царём, каким был Ахав.
Было. О, да, это было задолго до вашего времени. Ахав
смотрел вовне, на далекие горизонты и другие земли, в то
время как Иегу смотрел только внутрь себя. Ахав имел
смелость открыть царство для влияния других народов, в то
время как Иегу искал совета только у того же Бога и тех же
пророков. Я не хочу вас оскорблять, кому бы вы ни
поклонялись, но после смерти Иезавели Иегу изгнал
последних ее священников из Израиля и разрушил ее
последний храм в Изрееле. И, возможно, финикийские боги
достаточно долго отошли от своих лож, чтобы оскорбиться,
ибо перемирие Иегу с Хазаилом рухнуло в течение года. Я
вижу, вы знаете эту историю и то, как плохо она закончилась.
Согласен. У него не было другого выбора, кроме как
обратиться к ассирийцам за укреплением своих границ.
Их огромные армии заставляют наши выглядеть как жалкие
банды детей. Иегу был для них всего лишь марионеточным
царем, и как бы он это ненавидел! В конце концов, ни Израиль,
ни Иудея не гордились тем, что Иегу был царем.

500

Думаешь, именно это свело его с ума? Нет, я думаю, его
безумие зародилось задолго до этого.
А что же Иехоахаз? Ну, Иегу наверняка бы разгневался, узнав,
что его собственный сын разрешает тайное поклонение
супруге Яхве, Ашере.
Да, вы тоже это видите. Влияние Иезавели продолжает жить в
Израиле. Память о ней живет и в сердцах других добрых
женщин этих земель. Ее дочь Аталия была великой царицей в
искалеченной стране и при искалеченном царе. А
Эсфирь пользовалась большой любовью в Тире еще долго
после смерти этого ленивого мужа.
Она спилась до смерти. Конечно, они были лишь тенью
Иезавели, но стали лучшими женщинами, лучшими царицами,
потому что были любимы ею.
Она жива и по сей день. Даже это погрязшее в вражде
королевство не могло знать такую королеву, как она, так долго.
Как они и сделали, а затем навсегда уничтожили всё, чем она
была. Иегу, возможно, и пытался, но…
Ревность, говорите? Месть?
Темные мотивы оскверняют даже самые открытые сердца. И
если это происходит на ранней стадии, до того, как любовь
познает саму себя. И все же…

501

Она и сейчас находится в садах дворца, да, там, чуть выше по
склону холма.
Он никогда не отвергал её полностью. Он почти довёл её до
смерти, но так и не отпустил.
Вы говорите, она была отличной наездницей? Да, была.
Помню, как однажды наблюдал за ее верховой ездой по
длинным песчаным берегам Тира…
Благодарности
Хотя это повествование о жизни Иезавели является
вымышленным, персонажи, место действия и политические
проблемы реальны. В романе невозможно в полной мере
отразить сложность положения Иезавели или, тем более,
взглянуть со стороны на все последствия её прис утствия на
исторической арене. Однако заинтересованные читатели могут
обратиться к превосходной биографии Иезавели, написанной
Лесли Хейзелтон, чтобы глубже изучить жизнь этой
удивительной женщины в тщательно исследованных и
заставляющих задуматься деталях, которые, опираясь на
современный мир и древний язык, создают убедительное
фактологическое повествование.
Как всегда, четыре союзника останавливают вторжение
враждебных сил – вы знаете, кто вы. С любовью и
благодарностью. Спасибо также LB, которая напоминает мне,
что служение прихотям других – неплохое начало. В Working
Partners Майкл Форд построил чаны, а затем выбросил гнилых
улиток.

502

Чарльз Неттлтон щедро предоставил печенье на этот раз.
И Кейт Даубни снова оказалась ценным научным ассистентом.
Об авторе
Элеонора де Йонг — дочь учёных, выросла в Европе, Америке
и Великобритании. Она изучала историю и политологию в
университете, а сейчас живёт в Лондоне со своим партнёром.

503