РАЗДЕЛ 6.

АНАЛИТИКА ЛИТЕРАТУРЫ УРАЛА
В КАНУН НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ

Глава 1. Тобольские журналы конца XVIII в.
как органы культурного самосознания
и самоопределения края

В стихотворении М. В. Ломоносова «Ода па день восшествия на
Всероссийский престол Ея Величества Государыни императрицы
Елисаветы Петровны 1747 года» находим примечательные строчки:
«И се Минерва ударяет / В верьхи Рифейски копием; / Сребро и
злато истекает / Во всем наследии Твоем. / Плутон в расселинах
мятется, / Что Россам в руки предается / Драгой его металл из гор,
/ Который там натура скрыла; / От блеска дневного светила / Он
мрачный отвращает взор»’. Речь в приведенном отрывке идет о зем-
ле, располагающейся за Рифейским хребтом, иначе говоря, о Сиби-
ри (как считалось во времена Ломоносова), или, точнее, об Урало-
Сибирском регионе (в его современном административно-террито-
риальном понимании). Именно этой землей, но мнению величайше-
го русского просветителя, и должно было «прирастать богатство
России». Но богатство урало-сибирских недр так и оставалось бы
мертвым грузом, наследием лишь царства Плутона, если бы не куль-
турное просвещение края, не рост его национально-территориально-
го самосознания.

В решении данной задачи велика роль литературно-художествен-
ных и научно-популярных журналов, издававшихся в Тобольске в
конце XVIII в.: «Иртыш, превращающийся в Ипокрепу» (1789-1791).
* Исторический журнал» (1790), «Библиотека ученая, экономичес-
кая и пр.» (1793-1794). Именно об этих журналах и пойдет речь в
данной главе.

Крупнейшим событием в культурной жизни Урало-Сибирского
региона и российской провинции в целом стал журнал «Иртыш,
превращающийся в Ипокрену», созданный при поддержке намест-
ника края А. В. Алябьева при Тобольском Главном народном учили-
ще — вскоре после открытия этого учебного заведения, состоявшего-
ся И марта 1789 г. Выходя ежемесячно с сентября 1789 по декабрь
1791 г. (с приостановкой по неизвестным причинам с сентября по
декабрь 1790 г.), «Иртыш» печатался в типографии тобольского купца
Василия Корнильева. Естественно, что костяк авторского и редак-

ционного коллектива журнала составили преподаватели училища
(Т. М. Воскресенский, И. Б. Лафинов, В. Я. Прутковский, И. А. На-
бережнин), обязанностью которых было поставлять в журнал ориги-
нальные сочинения и переводы просветительского и учебно-воспи-
тательного характера. Печатались в журнале и ученики Главного
народного училища: Иван Трунин, бухарец Апля Маметов, Алек-
сандр Евсевьев и др.

Среди постоянных и активных сотрудников журнала следует особо
отметить тобольского прокурора Ивана Ивановича Бахтина (1754-
1818), а также бывшего крепостного, определенного в солдаты То-
больского гарнизона, Николая Семеновича Смирнова (1767-1800).
Роль фактического редактора журнала взял на себя Пан
тонович Сумароков (1765-1813), внучатый племянник'зш3111” 11,|а
русского писателя и драматурга.	е11 итого

Проходивший службу в столичной гвардии П. П. Сумап I
сослан в Тобольск в 1787 г. по обвинению в иодделкр Ов^Ь|л
м с ассИП1ацц;;.
ему грозило ио тем временам суровое наказание — двадцать
ссылки. Но и вдали от культурного центра он сохранил отмени
литературный вкус и тягу к художественно-артистической деятел ”
пости: классическое домашнее образование и знакомство с Н М ка
рамзиным не прошли для него бесследно. Редактирование жур11ала
«Иртыш», а позднее «Библиотеки ученой, экономической, нравоу-
чительной, исторической и увеселительной...» (за 1793-1794 годы
будет выпущено 12 книжек) — исключительная заслуга П. П. Сума-
рокова.

Отдельного объяснения заслуживает название журнала, по совре-
менным меркам достаточно странное и витиеватое. Согласно антич-

ному мифу, Ипиокреиа (или Гиппокрена) — это кристально чистый
источник поэтического вдохновения, выбитый ударом копыта крыла-
того коня Пегаса в горе Геликон. Таким образом, название журнала
содержит символико-аллегорическую идею: седой Иртыш, под кото-
рым подразумевается весь Урало-Сибирский регион, благодаря силе
науки и просвещения призван приобщиться к классическому источ-
нику поэтического творчества и художественной культуры.

Подтверждает эту идею и эпиграф к журналу — строчки из зна-
менитой оды Г. Р. Державина «Фелица»: «Развязывая ум и руки,
Велит любить торги, науки И счастье дома находить». Таков завет

российской императрицы Екатерины II, получившей поэтическое
прозвище Фелица (то есть «счастливая», иначе — «указующая путь
к счастью своим подданным»). В приведенных строках речь идет о
принятом императрицей законе об открытии в губернских городах
народных училищ, которые были призваны в значительной степени
способствовать развитию образования и просвещения в российской

провинции.

В таком высоком символико-аллегорическом духе декларируется
и просветительская задача, стоящая перед Тобольским главным на-
родным училищем. Как явствует из торжественных официальных
речей преподавателей училища, написанных по случаю открытых
учебных испытаний и помещаемых в очередных номерах журнала,
для учебного заведения привычным становится культ Екатерины П-
I печах императрица характеризуется не иначе, как «ВЕЛИ-
В иТкАТЕРИНА», «премудрая ЕКАТЕРИНА», «ВСЕПРЕСВЕТ-
Ь ЙН1АЯ МОНАРХИНЯ», «ДЕРЖАВНЕЙ1ПАЯ ГОСУДАРЫНЯ,
ЧАДОЛЮБИВАЯ МАТЕРЬ НАША» — примечателен и сам ха-
* ктер написания имени императрицы с прописной буквы, црипад-
^жатиЧ авторам журнала.

Вот яркий образчик панегирического стиля, извлеченный из «Речи,
иворениой при открытии Тобольского главного народного училища
чигелем высших классов Иваном Лафиновым, 1789 года марта И

«ПРЕМУДРАЯ МОНАРХИНЯ Наша обращает особливое
внимание свое на пауки. <...> ВСЕПРЕСВЕТЛЕЙШАЯ МОНАР-
ХИНЯ ЧАДОЛЮБИВАЯ МАТЕРЬ НАША с тем учреждает учили-
ща, дабы всякой юноша мог быть истинный и полезный сын отече-
. гва. Се всякое намерение и достойнейшее толикия ОБЛАДАТЕЛЬ-
НИЦЫ!» (Иртыш, сентябрь 1789, с. 1, З)2. В этой же речи находим
любопытный фрагмент, напрямую соотносящийся с молитвой, но
построенный на сакрализации светской власти и ее институтов, что
идет в ущерб высшему духовному авторитету (следует обратить вни-
мание также на написание обращения к Богу со строчной буквы, а
имени императрицы — с прописной): «Продли боже благополучие: и
мудрое владычество ЕЯ, колико того усердие сердец наших желает.
Чрез сие бо несомненно того Россия достигнуть уповает, что со вре-
менем народы, приводящие ее ныне в удивление просвещением сво-
им, рекут о сынах ЕЯ: не сии ли дети тектоновы? откуда уже даде-
ся им премудрость сия?» (Иртыш, сентябрь 1789, с. 3).

В панегирическом же ключе сравнивается Екатерина с Петром
Великим, зачинателем российского Просвещения и науки, в «Речи,
говоренной ... учителем высших классов Тимофеем Воскресенским,
1791 года июня 30 дня». Примечательно, что эта речь дополняется
«Сонетом Великой Государыне ЕКАТЕРИНЕ II. на всерадостней-
Ший день вступления ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА на
всероссийский Престол», помещенным в том же самом номере жур-
нала (Иртыш, июль 1791, с. 29). Ту же цель преследовал выполнен-
ный учителем Т. Воскресенским перевод «Речи маркиза де Кондор-
’ • непременного Секретаря Парижской Королевской Академии наук»,
произнесенной в присутствии наследника русского престола, буду-
щего императора Павла I. В этом учебно-назидательном педагоги
Ческом трактате прямо сказано: «Петр Великий первый восчувство-
1 что наивеличайшее благодеяние Государя к своим подданным
состоит в попечении о
с. 58).

просвещении оных» (Иртыш, февраль

1790,

Таким образом, издание журнала «Иртыш», по мысли препода
телей Тобольского главного народного училища, призвано было al
дожить основания светской системы образования и культуры 33
прямую затрагивающие и «отдаленнейшую от престола ЕЯ Сиб'и с
кую страну», которая отныне «имеет такое же право сим счастьем
(т. е. Просвещением. — О. 3.) пользоваться, как и ближайшая (цен
тральная часть России. — О. 3.)» (Иртыш, сентябрь 1789, с. 19-20)
Что же касается принятого на страницах журнала культа императ-
рицы Екатерины Великой, то он получает свое объяснение как важ
нейшая составная часть общегосударственной мифологии По спра-
ведливому утверждению современного исследователя, «культура
русского Просвещения была государственной культурой, непосред-
ственным воплощением варианта государственной мифологии. В Рос-

сии Просвещение накрепко связывало культуру — как светскую, так
и духовную — с государством»3.

Мифологическую идею культурного Просвещения края, может
быть, лучше всего выразил в торжественной «Оде Иртышу, превра-
щающемуся в Ипокрену» ученик 4-го класса училища Иван Трунин
(Иртыш, январь 1790, с. 37-40). Самый юный из плеяды «Иртыша»
поэт легко воспроизводит общие законы государственной просвети-
тельской мифологии:

Ты чистым током орошаешь
Тобольск благополучный град,
И новым светом озаряешь
Счастливейших Российских чад,
Невежество тебя боится,
И суеверие стыдится
Отныне Северной тьмить край.
Тебе хвалы всяк плесть потщится,
Твое величье как продлится.
О, нашего блаженства Рай!

Превращение Иртыша в Иппокрепу — основа поэтического сю-
жета оды — знаменует преображение Сибири из невежественной и
суеверной земли в райский сад, обитель света, науки и муз. Семан-
тическая оппозиция тьмы (древнейшего времени) и света (пути к
будущему блаженству) призвана оттенить мощную силу культур
пых преобразований.
Цвети, Сибирь, и украшайся
Наук начальным сим плодом;
На степень славы возвышайся:
11ет малого сомненья в том,
Что ты струями Ииокрены
Премноги узришь перемены,
Возвысишь до небес свой рок,
В науках узришь совершенства.
Цвети, Сибирь, пока блаженства
Сей на тебя лиется ток!

Важнейшим компонентом государственной просветительской
мифологии выступает в данном случае картина золотого века, ассо-
циирующаяся с культурно-преобразовательной деятельностью Ека-
терины Великой.

Давно ль в Тобольске насажденный

Парнас, начало восприял;

Уже и чувствуешь священный
Он свет наук в тебя влиял,
Иртыш им назван Ипокреной:
Довольна ль ты сей переменой.
Что мы златой век зрим в тебе?
Сравнив твои древнейши лета,
Когда не озарял луч света,
Уж не Сибирь мы зрим в тебе;

Но сад, наукам посвященный,
Жилище Геликонских сестр,
ЕКАТЕРИНОЙ сооруженный,
И всем к блаженству путь отверст.
Счастливой зря свою судьбину,
Прославь, Сибирь, ЕКАТЕРИНУ -
Благую матерь чад своих:
Она тебя сим наградила,
Что вертограды насадила

Наук, во областях твоих (Антология, с. 174 176).

Конечно, рисуемая одическим поэтом картина открывающегося
идеального пути «к блаженству» больше похожа на утопию, чем на
конкретную историческую реальность. Но такова вообще логика
поэтического мифотворчества.

Рассмотренная ода по сути, единственное на страницах «Ирты-
ша» произведение лирического плана, посвященное родному сибир-
скому краю. Обусловлено это тем, что проблема культурного
зевания региона воспринималась, прежде всего, как перенос
общеевропейского просвещения на местную областническую п ИЖЙ
Издательская деятельность провинциального журнала nanp«Mv~k
сближалась с теми общими процессами, которые протекали по J
имуществу в центральной, столичной печати.

Деятельность журнала «Иртыш» шла в русле основных литера
турно-художественных исканий конца 80-х — начала 90-х гг. XV[II в
и, по сути, была синхронизирована с общероссийским литератур-
ным процессом. Основной тон в журнале задавали характерные д щ
эстетики классицизма стихотворные жанры просветительской сати-
ры, хотя тут же, по принципу эклектической чересполосицы, отвое-
вывала себе место набирающая моду сеитименталистская и иредро-
мантическая проза.

Поздний классицизм — в его просветительской разновидности
представлен на страницах «Иртыша» широкой палитрой стихотвор-
ных жанров, среди которых ода — торжественная и духовная, басня

и сатира, поэма и новеллистическая сказка, эпиграмма и сонет, рон-

до и мадригал...

Среди авторов сатирической поэзии следует отметить, прежде
всего, И. Бахтина и П. Сумарокова — наиболее ярких поэтов, басно-
писцев и эпиграмматистов. Однако в кругу авторов, писавших для
«Иртыша», числятся и Наталья Сумарокова (родная сестра Папкра-
тия Платоновича), и Иван Лафинов, и Дмитрий Дягилев (прадед
Сергея Дягилева), и некоторые другие.

Признанной вершиной сатирического творчества И. Бахтина
выступает откровенная в своем обличительном пафосе «Сатира на
жестокости некоторых дворян к их подданным». Создана она но
известной схеме сатир А. Д. Кантемира. В центре ее сюжета — гале-
рея портретов жестоких и злонравных дворян: Крисипа, Меандра,
Дамона, Клита (античные имена здесь лишь дань жанровой тради-
ции).

Открывает галерею Крисии, который «всечасно слуг ругает, /
Грабитель будучи, ворами называет»: «Обжорство ведая Крисии что
грех велик, / Дает на месяц ржи слуге на четверик; / Другой же
жалует из милости мякины, / В тех мыслях, что опа годится для
скотины, / Которую слугам Крисии, хотя не мот, / Дозволил содер-
жать, на их, однако ж, счет» (Антология, с. 76). Не меньшим жесто-
косердием отличается дворянин Меандр. Обращаясь к нему, автор
вОрит: «Меандр, ты пьешь всегда шампанское Поптак, / Крестьяне
1 твои забыли в квасе смак; / Л часто бедняки и без соли хлебают,

Мякину иногда за хлеб употребляют...» (Антология, с. 77). Что
асается Клита, то его жестокость иллюстрирует конкретный при-
мер Уже известный нам но вышеприведенной эпиграмме: «Л нынче
Кдит сказал: горячего подай. / Про кофе думал он, а Мишка подал
чай / Клитдал пощечину и дал ему другую; / Да льзя ль и упустить
кому вину такую?» (Антология, с. 78). После этой анекдотической
развязки, выдержанной в эпиграмматическом модусе, следует кон-
цовка сатиры, не оставляющая сомнений в том, как автор оценивает
крепостное право в России, в его скептическом отношении к роду
человеческому и его порокам:

О Муза! перестань!.. Брось тщетный труд скорей!

Горбатых ведь нельзя уж сделать попрямей

Присутствие в сюжете сатиры образа автора, его философическо-
го слова и позиции — тоже дань жанровой традиции Кантемира.
Откровенно ироническую концовку стихотворения не может смяг-
чить и «Примечание Авторово па сатиру», искусственно добавлен-
ное к тексту в качестве морально-дидактического оправдания.

Пожди, читатель, мало!

Пожди десяток лет, другой:

Законы мудрые МОНАРХИНИ благой.

Котора выше всех Ликургов, Марков, Титов,
В людей преобратят Меандров всех и Клитов
(Антология, с. 79).

Как видим, сатира И. Бахтина лишена каких-либо специфичес-
ких региональных черт, хронотоп ее по-философски абстрактен и
подчинен выработанному в общероссийской и европейской класси-
цистической традиции жанровому канону. Вместе с тем в журналь-
ной практике «Иртыша» обращает на себя внимание один поистине
беспрецедентный случай — активное вмешательство сатиры в соци-
ально-политическую жизнь края. Имеется в виду история публика-
ции сатирического произведения «Волк и судья, или Наказанные
злость и невежество» Данной сатире предпослано вступление «От
Реки Муар к Иртышу, превращающемуся в Ииокреиу», в котором
Слагается уже известная нам программа российского Просвещения,
°еновы государственной мифологической утопии:

«Ты превращаешься в Инокрену! Следовательно стараешься со-
делаться угодным Музам и Минерве нашей (под Минервой
зумевается сама императрица Екатерина II. — О. 3.), стрем”^ J
разгонять тьму невежества, искоренять жесткие его исчадия
бость и злобу в окрестностях твоих. Минерва и Музы внимать РУ'
нут твоему течению; иногда, может быть, изображать их будеш^"
струях твоих; о как ты благополучен! — Поучения и законы истинно
достигли и до моих источников, и хотя начали оказываться благо
творные их действия, но невежества и жестокосердие, столь долго
временно прекрасные мои берега отягощавшие, и ныне печалить их
не вовсе перестали. В доказательство сему посылаю к тебе одно
нынешнего времени на брегах моих происшествие» (Иртыш, март
1790, с. 12).

Происшествие эго будет иметь продолжение. Вызовет оно и от-
ветное мнение редакции журнала. Вообще, начало этой истории по-
ложил вице-губернатор Колыванского наместничества И. А. Ахвер-
дов, опубликовавший в мартовском номере журнала за 1790 год са-
тиру на председателя Колыванской палаты уголовного суда Семена
Шалимова, изображенного в образе невежественного волка, совер-
шенно не сведущего в грамматике. Резолюции волка, построенные
на принципе фонетического письма, вызывают дружный смех зве-
рей, что доводит волка до самоубийства: «Назавтра караул к норе
его пошел, / Но уж нашел / Висяща волка там удавлена на двери!».
Нехитрая басенная мораль, сводимая к элементарной русской по-
словице «Знай, сверчок, свой шесток», прямо намекает на несоот-
ветствие колыванского судьи занимаемой должности.

В ответ на эту сатиру (что свидетельствует о силе печатного сло-
ва) со стороны обиженного Шалимова последовала жалоба в Сенат,
на что Ахвердов, в свою очередь, в августовском номере журнала
возобновляя атаку на волка-судью, пишет продолжение истории. От
лица реки Муар автор (играя, конечно, а не взаправду) отказывается
от сатиры и переходит на позиции сочувствия и сожаления. Теперь
жанр сатирической басни он заменяет прочувствованно-ироничес-
ким некрологом-эпитафией, построенным с использованием игрово-
го дискурса:

I Io ты, прохожий, стой!
На прах, что под тобой,
Хоть каплю слез пролей;

О добрых нс грусти, о злых жалеть умей
(Иртыш, август 1790, с. 33).
Но отпеванием история волка-судьи не закончилась. Ровно через
год (Иртыш, август 1791) она возобновилась. На сей раз сама редак-
ция журнала сочла необходимым вмешаться в дело. В журнале пуб-
ликуется написанная вольным ямбом сатирическая басня «От Ирты-
ша, превращающегося в Ипокрену. К Муару, 1791 года Гепваря 1
дня», в которой в соответствии с правилами игровой мистификации
погребенный волк был «от смерти свобожден, опять па свет явил-
ся» - в виде ночного волка-вампира. Басня заканчивается советом:
такого ночного волка «заостренным осиновым колом к земле прибей-
те в спину» (Иртыш, август 1791, с. 25). Так, по мнению исследовате-
ля В. Д. Рака, «сибирский журнал принял участие в борьбе с судеб-
ным произволом, заклеймив на своих страницах уголовную палату —
то самое учреждение, которое вскоре стало объектом сатирического
изображения в знаменитой стихотворной комедии В. В. Капниста “Ябе-
да"». Хотя этот эпизод «был единственным случаем, когда “Иртыш"
активно вмешался в общественную жизнь Сибири»4.

Действительно, приходится признать, что доминирующей на стра-
ницах «Иртыша» предстает не столько социальная сатира, с се праг-
матической функцией, сколько забавная и по большей части худо-
жественно бескорыстная и «бесцельная» комика. Вершиной такого
комического искусства становится ироикомическая поэма П. Сума-
рокова «Лишенный зрения Купидон», опубликованная в январском
номере за 1791 г.

Это произведение представляет собой пародию на высокую геро-
ическую поэму, ее комически перелицованный, травестийиый вари-
ант. Поэма неоднократно переиздавалась в альманахе Н. Карамзина
«Аониды», в собрании сочинений П. Сумарокова (1799, 1832). Она
пользовалась вполне заслуженным успехом у читателей, получила
широкое распространение в рукописных копиях, удостоилась даже
нескольких сочувственных слов в обзоре А. Бестужева «Взгляд на
старую и новую словесность в России» (Полярная звезда. СПб., 1823).

Сюжет стихотворной сказки внешне непритязателен: говоря из-
иестнымп пушкинскими словами, «больше ничего / Не выжмешь из
Рассказа моего». Но вся суть комической поэмы-сказки состоит имен-
но в стилистической чересполосице, в игровом совмещении высоко-
Го и низкого, в сказовой структуре иронического повествования,
плане интересующей нас темы особо примечателен один вводный
Фрагмент поэмы — обращение к Фебу, покровителю поэзии, где бо-
1<е позднее указание автора на место написания поэмы («Все сии
сочинения писаны в Сибири») соседствует с колоритной зарисов-
кой сибирской зимы:

О ты! что на Сибирь взираешь исподлобья!

Скажи мне, светлый Феб, за что до нас ты лих?

За то ль, что своего блестящего подобья

Не видишь здесь ни в чем, как лишь почти в одних
Льдяных сосульках
Да в таковых же пульках.

Которы бедная Аврора вместо слез,
От стужи плачуща, бросает к нам с небес?
Но кто ж виновен в том, коль сам ты нас не греешь?
Ты нрава не имеешь
Коситься так на нас.

Услышь же мой к тебе охриплый с стужи глас:
Пожалуй, сделай одолженье!

Просунь сквозь снежных туч
Хотя один свой луч

И мерзлое мое распарь воображенье (Антология, с. 144).

Подключение к комической фабуле поэмы-сказки автобиогра-
фического мотива, причем столь конкретного в своей географичес-
кой специфике, конечно же, не проходит бесследно для трансформа-
ции жанра ироикомической поэмы. Способствует этому и традици-
онный для басни разностопный ямб, впервые использованный в по-
эме «Душенька» И. Ф. Богдановича. Все это позволяет II. Сумаро-
кову артистически передать ироническую манеру повествования, ту
болтовню и балагурство, фривольность стиля, которые формируют
специфический образ автора. Использованный поэтом размер «лег-
кой поэзии», выполняющий фуггкциго «развязной шутливости» (А. Бе-
стужев), забавного эротического слога, уже во многом предвосхища-
ет раскованную «легкость» стиля К. Н. Батюшкова и А. С. Пушкина.

В иерархии жанров высокого классицизма особое место занимает
жанр духовной оды. Как ни странно, но примеры в этом жанре пода-
ют уже известные нам сатирики И. Бахтин и П. Сумароков. Первого
вообще принято воспринимать как последователя Вольтера, «воль-
териста», по его собственному признанию. Позднее в книге «Вдох-
новенные идеи из сочинений Ивагга Бахтина» (1816) сам автор при-
знается: «Я теггерь совершенный в душе моей христианин; во к сты-
ду моему должен признаться, что весьма недавно достиг постепенно
сего благополучного состояния; в тридцать же два года, в тридцать
шесть, даже в сорок, я еще был вольтерист, и Орлеанская девица
I---—

была карманная моя книжка»5. Напомним, что к началу издания
«Иртыша» И. Бахтину было 35 лет. Уже в декабрьском номере за
1789 г. было напечатано его стихотворение «Молигва», датирован-
ное 1780 годом. В нем, в частности, находим следующие признания:

Нет. ты мой Бог и мой создатель.
Да будет власть твоя со мной!
Коль жизни сей мне был податель,
Ты властен век скончати мой.

Но слепо я себя вверяю

Тебе, моих зиждитель дней.

И робко сердце ободряю

Щедротой, благостью твоей

Пылинка я перед тобою,

Я токмо червь и прах земной:
Неужли мстящею рукою
Накажешь мя, Владыко мой?

(Иртыш, декабрь 1789, с. .38-39)

Сравнение человека с пылинкой и земным червем, умаление че-
ловеческой природы, признание своей полной зависимости от Твор-
ца и слепое вверение себя Его власти каноничны для духовной оды
и вырастающего на ее основе жанра стихотворной молитвы.

Поэтому необходимо согласиться с утверждением современного
исследователя, что «...говорить о “вольтерьянстве" в Тобольске как о
выражении свободомыслия пет достаточных оснований», тем более,
что и сами «переводы произведений Вольтера оказались в “Ирты-
ше” лишь эпизодом»6.

К жанру духовной оды принадлежит и «Ода на гордость» П. Су-
марокова (Иртыш, декабрь 1789), прямо перекликающаяся со сти-
хотворением Г'. Р. Державина «Властителям и судиям» (вольное пе-
реложение 81-го Псалма). Семантическая композиция стихотворе-
ния такова: сначала гордый человек сравнивается с «царем приро-
ды»; затем следует резкое осуждение этого тезиса, которое влечет за
собой тему гордого вельможи; по контрасту с заявленной темой вво-
дится образ идеального правителя - сказочно-утопической Фели-
ны, известной опять таки по одноименной оде Державина.

Обращает на себя внимание, что из общего моралистического
плана заявленная тема человеческой гордыни переводится поэтом в
план Социально-политический. Именно здесь сатира П. Сумарокова
достигает наивысшей степени политического радикализма По
ждают это и прямые параллели с духовной одой Державина «в, •
тителям и судиям».

Вельможа, злом сим зараженный.
Рыданью страждущих внемли!

Воспомни, смертный ослепленный
Что ты такая ж горсть земли!

Немедля здесь, о смертный, боле.
Храм гордости забудь навек!

Хотя б ты был и на престоле;
Но царь такой же человек.
Тогда лишь смертных превышает,
Когда их слезы отирает.
Снисходит утешать их сам,
Блаженство сыплет им десницей...
Тогда сравняется с Фелицей
И уподобится Богам

(Иртыш, декабрь 1789, с. 44-51).

Но в тот самый момент, когда обличительно-моралистический
пафос достигает наивысшей отметки, Сумароков (в отличие от «яко-
бинца» Державина) выводит образ идеального правителя, уподоб-
ляя его державинской российской Фелице — Екатерине II. Таким
образом, просветительский миф об идеальном правителе, мудром
отце (или матери) народов продолжает довлеть сознанию поэта.

В научной литературе высказывалось предположение, что напи-
санное в Тобольске А. Н. Радищевым стихотворение «Ты хочешь
знать: кто я? что я? куда я еду?», равно как и известная ода И. Пни-
на «Человек», обращены к II. Сумарокову7 и являются полемичес
ким выпадом против уничижительного отношения к человеческой
природе сибирского поэта:

Воспомни, червячок надменный.
Что и на малом шаре сем
Едва ты точку занимаешь:
Почто ж себя ты называешь
Всех видимых существ Царем?

(Иртыш, декабрь 1789, с. 42)

Но так ли это?

Скорее, пафос уничижения задан самим строем духовной оды, ее
Раздел 6. Аналитика штературы в канун новейшей истории 283
гмЫсловым заданием, присущей ей поэтикой контраста и не содер-
жит в себе однозначного обобщения, определения человеческой при-
роды как таковой. Направленная против человеческой гордости, аб-
со'погизации личностного, эгоистического начала, духовная ода II. Су-
марокова вообще вряд ли могла претендовать па умаление принципа
человеческой свободы. Иначе точно так же (в духе тотального нисп-
ровержения человека) можно интерпретировать знаменитые строч-
ки Г. Р. Державина из оды «Властителям и судиям»:

Цари! Я мнил, вы боги властны.
Никто пред вами нс судья, -
Ио вы, как я, подобно страстны
И так же смертны, как и я.

И вы подобно так падете,
Как с древ увядший лист падет!
И вы подобно так умрете,
Как ваш последний раб умрет!6

Сравнение с «последним рабом» у Державина, равно как и срав-
нение с «надменным червячком» у Сумарокова, преследует только
одну цель — напомнить сильным мира сего об иллюзии человечес-
кой гордыни, о слабости человека в сравнении с Богом, тщетности
человеческих усилий, о трагических путях отступления человека от
заповеданного свыше христианского идеала.

Тема правителя, земного владыки, царя, с ее сатирическим аспек-
том (картины злоупотребления царской властью) и одновременно
учительным пафосом (идеальные рекомендации правителю от лица
придворного философа) типична для русской журналистики после-
дней четверти XVIII в. Не стала исключением данная тема и для
жу р и ал а « И рт ы ш ».

Испытанный вариант этой темы прослеживается в жанре сто-
личной журналистики — так называемой «восточной повести», на-
пример, повесть «Каиб» и письмо о стране Великого Могола из
«Почты духов» И. Л. Крылова, или глава «Спасская нолесть» в
романе Л. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» (о яв-
лении странницы Прямовзоры, снимающей бельма с глаз порочного
правителя). Нечто подобное находим в февральском номере «Ирты-
ша» за 1790 г., а именно восточный анекдот «Троп», переведенный
П. Сумароковым с французского из «Энциклопедического журнала».

Содержание этой притчи, искусно замаскированной автором-пе-
Реводчиком под восточный анекдот, в общих чертах таково. Шут-
284 Литературный процесс на Урале: конец XIV XVIII вв
философ ио имени Беглул взобрался на трон калифа Гаруц-а,
Рашида, чем вызвал насмешки придворных и навлек на себя пало
ные удары стражи, которая согнала шута с трона. Когда Калиф Во
шел в дворцовую залу, он увидел плачущего Беглула. На вопр()с
правителя о причине слез шут-философ ответил:

«Повелитель верных ... я плачу о страшных наказаниях, тебе пред-
стоящих. Меня до полусмерти прибили за то, что я одну минуту
посидел на этом опасном месте: представь же, что небо тебе готовит
тебе, который столь долго — занимал опое. Сколь ты ни добр, Госу-
дарь, но верно на сем троне больше, нежели я, сделал зла» (Иртыш,
февраль 1790, с. 38).

Еще одна перекличка с журнальным вариантом сатиры извес-
тный по «Трутню» Н. Новикова и «Почте духов» И. Крылова жанр
сатирического портрета. В октябрьском номере «Иртыша» за 1791 г.
за подписью Г. Ф. (инициалы председателя палаты уголовного суда
Тобольского наместничества Георгия Христофоровича Фризе) опуб-
ликован прозаический текст «Портрет Ахида Скрягина», сатиричес-
кий герой которого даже своих детей считает незаконно присваива-
ющими его капитал. Верх сатирического обличения — описание кон-
чины Скрягина: на смертном одре он «больше пи о чем пе говорит,
как о процентах, интересах, векселях и должниках» (см.. Иртыш,
октябрь 1791, с. 30-34).

Итак, как мы имели возможность убедиться, жанровая система
классицизма широко представлена на страницах журнала «Иртыш».
Но вместе с тем есть все основания говорить и о септимепталистс-
кой эстетике издания, откликающейся на запросы нового историчес-
кого времени, так называемой «эпохи чувствительности».

Сентиментализм находит выражение преимущественно в прозе.
Новая эстетика чувствительности культивируется прежде всего та-
кими жанрами, как повесть, идиллия (пастораль), драматическая
песня-романс, элегический или драматизированный отрывок.

Присмотримся к переведенному И. Лафиновым с французского
прозаическому отрывку под названием «Пастушеская жалоба» (Ир
тыш, ноябрь 1789, с. 1-9). Вот только небольшой фрагмент из него,
повествующий о любви лирического героя (здесь вполне уместна
эта субъектная форма выражения авторского сознания) к мертвой
возлюбленной (устойчивый мотив в поэзии Петрарки):

«О время! о мечта! как вы пременилися!.... Но что я вижу на коре
сего дерева?.... Почто вы, стихи, начертанные рукою моею, представ-
Раздел 6. Аналитика литературы в канун новейшей истории 285
ляетеся взору моему? Когда Бог любви, споспешествуя страсти моей,
мне внушал вас. и когда острием стрелы моей мы изображаемы были
на коре9 сей: Ниса слышала вас. Ниса тут часто читала вместе со
мною восхитительное повествование любви нашей.. Мучительное

воспоминание потерянного мною блага! Погибните, злощастиые при-
знаки и свидетельства моей нежности!» (Иртыш, ноябрь 1789, с. 7)

Сам стиль, а главное, интонирование фразы, выдают ориентацию
автора на сеитиментал истеку ю концепцию. Устойчивая топика,
субъектная организация художественного мира (проникновенный
исповедальный монолог), субъективно-аффектированная модаль-
ность все это признаки нарождающейся и входящей в моду сенти-
менталистской (предромаптической) эстетики.

В декабрьском номере за 1789 г. будет опубликован перевод
И. Смирнова «Смерть Нарциссы, дочери славного Юнга. Поэма, со-
чиненная им самим». Обращение к произведению Юнга — крупней-
шего английского предромантика — показательно само по себе. Оз-
накомление местной читательской аудитории с сочинением модного
в то время в Европе и практически мало известного в России лите-
ратора выдает установку Н. Смирнова (и журнала в целом) на евро-
пейское Просвещение — в широком смысле этого слова. Не случай-
но основному тексту перевода предпослано «Предуведомление от
переводчика», в котором излагается биография Эдварда Юнга, «од-
ного из славнейших Английских писателей», писавших свою поэму
«над гробом в кладбище... где он был священником». Как уточняет
переводчик, перевод осуществлен им не столько по английскому
оригиналу, сколько на основе «двух переводов оного на французс-
ком и итальянском языках» (Иртыш, декабрь 1789, с. 3, 4).

Смерть Нарцисы, первобрачной дочери супруги своей, Юнг оп-
лакивает в иредромантических тонах, с использованием приемов
гиперболы и суггестии: «Милая дочь моя! Я сообщу горесть мою и
уныние всей вселенной; испрошу тебе слез у всего человеческого
рода» Особенно показателен финал произведения, связанный с об-
разом юноши (неизменно моралистический план, знакомый по «Сель-
скому кладбищу» Грея Жуковского) и призванный заявить мотив
мировой скорби: «Юноша, во всем стремлении страстей и забав сво-
их, прервав свою веселость, придет к себе в сожалении: он пойдет в
унынии и задумчивости, размышляя о тебе посреди гробов!» (Ир
тыщ, декабрь 1789, с. 21. 22).

Концепция трагической любви, излюбленные Юнгом кладбищеп-
ские мотивы непосредственно связаны с ночной темой, которая ста-
ла «визитной карточкой» юнгианства и культуры предромап тизма в
целом. Отрывок фантазия «Ночь» (перевод II. Сумарокова) в этом
плане особенно показателен: «О тихая нощь! Сколь приятно ты меня
застигла!..» Мотив пения соловья («Кто пробудил меня? Не ты чи
Филомела?») дополняется пасторальным мотивом обретения преле-
стнейшей пастушки на драгоценной мураве. По закону эмоциональ-
ного контраста драматически звучат следующие строчки с их сбив-
чивой интонацией: «Где я?.... О Пастушка! Обожаемая Пастушка!
Что я сделал?.... Вскоре пришед в иступление, упоен... Я. Уми-

раю.... Но Боги! Что вижу на сем темном лугу? Пламя играет с
пламенем!» (Иртыш, январь 1790, с. 5). Эмоциональные контрасты
здесь не случайны, они призваны подчеркнуть резкую смену настро-
ения и оттенить философию изменчивости, непостоянства в мире —
краеугольный камень предромантической концепции личности.

Показательна концовка этого сентиментального отрывка-фанта-
зии, призванная в духе сентиментализма снять драматизм ситуации.
Это достигается введением мотива верной дружбы, осложненного к
тому же архаическим мотивом эпикурейства. Используемый авто-
ром гиперболизированный стиль, доходящий подчас до автопаро-
дии, заставляет вспомнить язык «Дневника одной недели» А. Н. Ра-
дищева10: «Ето вы, друзья мои! Я вас вижу! Вы восходите на холм.
Приидите! Увенчаемся виноградными листьями, сядем под сею бе-
седкою, согласим наше пение; да наполнятся оным окрестные рощи,
и да повторяет их эхо другим эхам» (Иртыш, январь 1790, с. 10).

К сеитименталистскому направлению тяготеет и жанр лиричес-
кой песни. Практически в каждом номере журнала «Иртыш» можно
обнаружить песни, положенные па народные голоса: «Для того ль я
дожидалась?», «Поля, леса густые!», «Сколько скорбей и мученья
нам бесплодна страсть сулит», «Желания наши совершились».

Самый яркий и оригинальный поэт-песенник из круга авторов
«Иртыша» — Николай Смирнов. Судьба поэта в высшей степени дра-
матична. Родившись в Москве в семье крепостного (отец его был
управляющим имениями князей Голицыных), он еще мальчиком по-
лучил основательное домашнее образование, а вместе с ним приобрел
любовь к свободе, органическое «омерзение к рабству». Не желая
мириться со своим подневольным положением, Смирнов пытается
упросить господ отдать его хотя бы в солдаты, на что получает отказ.
Тогда, восемнадцати лет от роду, он решается на отчаянный шаг
бежать за границу, чтобы закончить образование в одном из европей-
ских университетов. Но в дороге беглец заболел, был схвачен и поса-
жен в тюрьму. Летом 1785 г. по приказу самой Екатерины II С мирнов
был сдан «в состоящие в Тобольске воинские команды солдатом».
С 1788 г. в звании сержанта он занимается преподаванием в солдатс-
ких училищах, активно сотрудничает в журнале «Иртыш». Драмати-
ческая история жизни Смирнова будет использована А. Н. Радище-
вым в главе «Городня» «Путешествия из Петербурга в Москву».

Boi характерный для Н. Смирнова образец песенного жанра —
«Песня», положенная на голос «Для того ль я дожидалась?», в кото-
рой используются народно-песенный размер четырехстопного хорея,
а также рифмовка лишь четных строчек (нечетные строки остаются
холостыми).

Утомишься ль, рок жестокой
Мучить нежные сердца?

Или бедствам нашим вечно
Не увидим мы конца?

Иль на то лишь мы родились.
Чтобы счастья не видать
И, отрад не обретая,
День рожденья проклинать?

Тщетно нежностью взаимной
Вспламснилась я к тебе;

Можно ль двум сердцам несчастным
Воспротивиться судьбе?

Можно ль все се преграды
Нашей страсти одолеть?
Без надежды осуждении
Мы любовию гореть.

Так! надежды нет нам боле!..

И на что нам уповать?

Наш удел по всеминутно
Новой смертью умирать!

Преходить из казней в казни,
И томиться страстью сей,
Счастье, радость и веселье
Погубя на веки ей.

О предмет моих стенаний,
И виновник горьких слез!
Луч отрады и блаженства
Навсегда для нас исчез.

Он исчез... Что ж нам осталось?

Нам осталось лишь терпеть...
Нет! взнесясь превыше рока,
Презря бедства умереть!

(Иртыш, январь 1790, с. 57-58)

Мотив народного страдания здесь соседствует с проявлением му-
жественного противостояния судьбе; презрение к року оборачивается
способностью к самоубийству как последнему средству освобождения
от жизненных тягот и страданий. Н. Смирнов предстает в своих заме-
чательных песнях как народный интеллигент с глубоко личным и
выстраданным представлением о «самостоянии человека».

В многократно цитируемой нами «Антологии Цеха Поэтов: Рус-
ская поэзия Урала XVIH-XX веков» (М_, 1997) авторство данной
песни по ошибке приписывается Наталье Сумароковой. То, что пес-
ня написана от лица женщины и повествует о горькой женской доле,
не должно смущать. В том же январском номере, наряду с уже отме-
ченной песней Смирнова, опубликована другая «Песня» (на голос
«Поля, леса густые!»), подписанная теми же самыми инициалами
Н: С (что следует прочитывать как Николай Смирнов). Песня напи-
сана от лица героя-мужчины и повествует о еще одном варианте
трагической любви. Вот ее концовка:

Я тем лишь утешался,
Что втайне воздыхал,
Тобою занимался
И слезы проливал.

Но, ах! Всего лишаясь,
Отрад не нахожу:
С тобою разлучаясь.
Во гроб я нисхожу.

Ты ж, смерть мою узкая.
Хоть каплю слез пролей;
Мой пламень вспоминая,
Тогда хоть пожалей!

(Иртыш, январь 1790. с. 59-60)

За этой песней следует трагическое стихотворение Смирнова
«Стихи на смерть». Таким образом, два варианта народной судьбы
Раздел 6. Аналитика литературы в канун новейшей истории 289
как бы подключаются к философской медитации народного интел-
лигента, составляя ее социально-психологическую подоснову, ппо-
вируя принимаемое в ней решение — в результате непосильных стра-
даний добровольно уйти из жизни. Весь большой лирический кон-
текст, вырастающий па основе циклизации, свидетельствует в пользу
единого авторства Н. Смирнова.

Мы рассмотрели оригинальные сочинения на страницах журнала
«Иртыш». Однако приходится признать, что около половины всего
объема журнальных выпусков составили переводные публикации.
Восходят они к иностранным источникам и, прежде всего, к двум
ведущим периодическим изданиям того времени: двадцать шесть
публикаций взяты из «Французского Меркурия» за 1770 — начало
1772 г. и четырнадцать — из «Энциклопедического журнала» за 1780-
1785 гт. Об актуальности переведенных тобольскими литераторами
сочинений свидетельствует, в частности, то, чго находившийся в
Тобольске Л. Н. Радищев позаимствовал для чтения именно «Эн-
циклопедический журнал», за которым следил еще в Петербурге.
Многие сочинения, переведенные в ппокрену журнале, приблизи-
тельно в те же самые годы появились и в центральных российских
изданиях”.

Вообще примечательный факт: авторов и издателей журнала, ка-
залось бы, более волновали сюжеты европейской кульзурной жизни,
чем местные территориальные проблемы. Этим обстоятельством
продиктовано и отсутствие в журнале «Иртыш» сугубо краеведчес-
ких материалов, связанных с историей Сибири. Но, как точно заме-
тил исследователь, «...в данном случае это вряд ли можно считать
недостатком. Тобольские литераторы видели назначение своего жур-
нала в приобщении читателей, в том числе и главным образом жите-
лей глухой сибирской провинции, к общечеловеческим проблемам,
в приближении культуры Сибири к европейскому уровню»12. И в
этом опять-таки сказывается установка на культурный государствен-
ный миф, па нормы просветительского XVIII в. Издание «Иртыша»
не случайно замышлялось как элитарное, имеющее универсальный
просветительский характер, не столько потрафляющее вкусам про-
винциальной публики, сколько возвышающее ее до идеального пред-
ставления о Просвещении. Только такая позиция журнала и могла
сочетаться с задачами культурного государственного мифа.

Но в этом, по всей видимости, коренится и основная причина
закрытия журнала. Причина не столько цензурная, сколько изда-
тельская — «равнодушие к просвещению и к первенцу сибирской
журналистики тех, кто, по замыслу издателей, должен был бы соста-
вить его основную читательскую аудиторию — местных чиновников
и купцов»'3. Однако накопленный при издании журнала опыт (пусть
даже негативный) очень скоро пригодился и повлек за собой суще-
ственную корректировку всей последующей издательской деятель-
ности в Урало-Сибирском регионе.

Последующий опыт журнальных изданий в г. Тобольске строит-
ся с учетом неудавшейся судьбы «Иртыша». Показателен в этом
отношении издаваемый Д. Корнильевым «Исторический журнал, или
Собрание из разных книг любопытных известий, увеселительных
повестей и анекдотов» (1790). Вынесенное на отдельный лист по-
священие «Его превосходительству Александру Васильевичу Алябь-
еву, правящему должность Тобольского наместничества» уже четко
обозначает областническую цель издания. Подтверждает это и так
называемое Обращение издателя, в котором специально подчеркну-
ты географические сюжеты: о Сибири, Камчатке, Америке, Азиатс-
ких народах, о произрастании удивительных в Китае деревьев, о
знатнейших городах, островах, берегах и о коммерции оных с приоб-
щением увеселительных повестей и анекдотов.

Не случайно под первым номером в журнале идет заметка «О Си-
бири». Что касается остальных заявленных сюжетов (общим числом
24, как видно из оглавления), то четыре из них включают в свои
названия прямое упоминание имени Сибири: «О качестве Сибири»,
«Известие о старинных татарских князьях в Сибири и о введении
Кучумом в Сибири Махометанской веры», «Описание прежде быв-
шей крепости Сибири», «О разности земли в Сибири по Сю и по ту
сторону реки Енисея, и описание Барабинской степи». По сравне-
нию с «Иртышем» меняется и жанровый состав журнала: на смену
художественно-публицистическим и философским жанрам (как пра-
вило, элитарного содержания) приходят жанры научно-популярные
и развлекательные, и прежде всего историко-этнографической на-
правленности.

Подобная же тенденция к снижению высокого интеллектуально-
го уровня журнала в угоду широким запросам массовой аудитории
и, более того, в сугубо коммерческих целях расширения круга
подписчиков ио всей России — характеризует журнал П. Сумароко-
ва «Библиотека ученая, экономическая и проч» (1793 1794). Рас-
пространение тиража «Библиотеки» по подписчикам осуществля-
лось следующим образом: 26 экземпляров расходилось в Тобольс-
ком наместничестве, остальные 85 экземпляров - в Санкт-Петер-
бурге, Москве, Колыванской губернии, а также в Пермском, Иркут-
ском, Вятском, Нижегородском, Смоленском, Уфимском, Тамбовс-
ком, Орловском, Харьковском, Рязанском, Тверском, Екатеринос-
лавском, Симбирском, Новгородском, Киевском, Черниговском, Ярос-
лавском и Воронежском намести и чествах. Изменение содержатель-
ной направленности издания, его целей и задач, не могло не сказать-
ся и на его внутренней структуре: внутри журнала было четко про
явлено 5 рубрик, выдержанных в строго определенной последова-
тельности. Вог их логика, установленная самим автором-составите-
лем: первая статья учености, вторая статья домоводства, третья ста-
тья нравоучения, четвертая статья историческая и, наконец, пятая
статья увеселения.

В заключение попытаемся задаться вопросом: можно ли говорить
о сложившемся на базе журнала «Иртыш, превращающийся в Ипок-
рену» областном (или краевом) культурном гнезде?

По мнению исследователя Н. К. Пиксапова, «культурное гнездо в
собственном, точном смысле должно обладать ... тремя постоянными
признаками: определенный круг пптелей, постоянная деятельность
и выдвижение питомцев»14. В случае с журналом «Иртыш» мы, по-
жалуй, в той или иной мере наблюдаем действие всех трех указан-
ных факторов: действительно, за время издания журнала вокруг него
складывается некий литературный кружок; усилиями целого ряда
столичных деятелей культуры, волею судьбы оказавшихся в Тоболь-
ске (П. Сумароков, И. Бахтин, Н Смирнов, И. Лафинов и др. препо-
даватели Главного народного училища), требования большой куль-
туры и европейского Просвещения переносятся на местную област-
ническую почву; наконец, сама эта местная почва, провинциальная
среда выдвигает из своих рядов незаурядные творческие личности
(например, И. Трунина). Кроме того, журнал подготавливает почву
Для других изданий, способствующих развитию самосознания Си-
бирского края. Имеются в виду прежде всего «Исторический жур-
нал, или Собрание из разных книг любопытных известий, увесели-
тельных повестей и анекдотов» (издатель Д. Корнильев) и «Библио-
тека ученая, экономическая, нравоучительная, историческая и увесе-
лительная в пользу и удовольствие всякого звания читателей» (со-
ставитель П. П. Сумароков). Провинциальный журнал «Иртыш, пре-
вращающийся в Инокрену» доказал свою состоятельность, активно
сочетая просветительские задачи местного, областнического масш-
таба с насущными требованиями общероссийского литературного
процесса.

Примечания

1	Ломоносов М В. Стихотворения. М., 1984 С. 84-85.

2	Цитаты из журнала «Иртыш» приводятся в тексте с указанием месяца и года
выпуска по изданиям XVIII в, за исключением тех публикаций, которые известны
по более доступному массовому переизданию нового времени: Антология Цеха По-
этов: Русская поэзия Урала XV1II-XX веков. М , 1997 Т. 2. В тексте статьи даны
сокращенные варианты отсылок к этому источнику с указанием соответствующих
страниц.

3	Живов В М. Государственный миф в эпоху Просвещения и его разрушение в
России в конце века // Из истории русской культуры Т. IV: (XVIII XIX вв.) 2-е
изд. М., 2000. С. 675.

* Рак В. Д Первый сибирский журнал «Иртыш, превращающийся в Ипокре-
ну» // Очерки русской литературы Сибири: В 2 т Т. I Новосибирск, 1982. С 118.

5	Вдохновенные идеи из сочинений Ивана Бахтина. СПб. 1816. С. 10

6	Рак В. Д Распространение просветительских идей в Сибири (источники пере-
водов в тобольских изданиях 1789-1794 гг.) // Рак В. Д. Русские литературные
сборники и периодические издания второй половины XVIII века- (Иностранные ис-
точники, состав, техника компиляции). СПб . 1998. С. 199, 200

7	См.: Очерки русской литературы Сибири. Т. 1. Новосибирск, 1982 С 136; Пав-
лов В Повесть о Панкратии Сумарокове // Урал 2004. № 5 С. 149.

8	Державин Г. Р. Сочинения: Стихотворения. Записки. Письма. Л , 1987 С 32

9	В свете еще ненаписанной «Бедной Лизы» И. М. Карамзина (это произведение
увидит свет лишь в 1792 г ) обращает на себя особое внимание мотив любовной надпи-
си на коре дерева — устойчивый знак пасторальной любви Культ чувствительности,
выразившийся в красноречивых надписях любящих сердец на коре деревьев, докатит-
ся и до романтической эпохи, что отразит известная «Идиллия» А. А Дельвига «Не-
когда Титир и Зоя, под тенью двух юных платанов, / Первые чувства познали любви
и, полные счастья, / Острым кремнем на коре сих дерев имена начертали: / Титир -
Зои, а Титира Зоя, богу Эроту / Шумных свидетелей страсти своей посвятивши. ..»
(Дельвиг А. А Сочинения Стихотворения. Статьи Письма. Л , 1986. С 42).

” У Радищева, к примеру, читаем: «О возлюбленные мои! Я вас вижу, вы все
со мною, сомневаться мне в том не должно, прижмите меня к своему сердцу, почув
ствуйте, как мое бьется, — но что! вы меня отталкиваете! вы удаляетесь, отворачивая
взоры ваши! о пагуба, о гибель1 се смерть жизни, се смерть души» (Радищев А Н
Сочинения. М., 1988 С. 266). Кстати, сопоставление с радищевским текстом дает
дополнительный аргумент в защиту «тобольской» (т. е. начала 1790-х гг.) датировки
«Дневника одной недели» (см об этом: Лебедева О Б История русской литературы
XVIII века. М . 2000 С 361- 365)

11	См. об этом: Рак В Д. Распространение просветительских идей в Сибири.
С 200, 204

12	Там же С. 227

13	Там же. С. 242.

” Пиксанов Н. К. Областные культурные гнезда: Историки краеведный семинар
М ; Л., 1928. С. 62-63.
Глава 2. Поэты Урала «переходной эпохи»
рубежа XVIII-XIX вв. И. И. Варакин

Подходя к рассмотрению поэзии Урала конца XVIII — первой
четверти XIX в., нужно иметь в виду ряд проблем, которые неизбеж'
но встают перед исследователем. Во-первых, литература края этого
периода, да, впрочем, и всей первой половины века до сих пор пред-
ставляет собой мало исследованную «территорию». Причины этого,
в общем, ясны: авторы жили в глубокой, по тогдашним временам,
провинции, хотя Урало-Сибирский регион, охватывавший огромные
пространства от Приуралья до Тихого оксана, называть «провинци-
ей», думается, было бы неверно — само это понятие сложилось го-
раздо позже рассматриваемого нами периода, и собственно Урал
выполнял скорее роль «фроптира» — пограничья России с неизве-
данными и опасными территориями, населенными исконными жи-
телями, далеко не всегда настроенными дружелюбно по отношению
к русским. Культурное обживание края происходило исподволь, и
своих печатных органов здесь долгое время не было — скорее ис-
ключением, чем правилом, следует считать «вспышку» издательской
деятельности в Тобольске конца предшествовавшего столетия. Только
с 1838 г. в Казани, Оренбурге, Перми, как и в других крупных горо-
дах России, начали выходить «Губернские ведомости», причем лишь
«официальная часть» — «неофициальная» появилась значительно
позже1. Правда, в 1811-1820 гг. издавались «Казанские известия», с
1821 г. ставшие «Казанским вестником» при Казанском университе-
те, по это были чисто официальные издания. Более интересен для
нас «Заволжский муравей», в 1832-1834 гг. выходивший в той же
Казани, — журнал, по своей программе близкий, скажем, столичным
«Отечественным запискам» П. П. Свиньина и др., но он просуще-
ствовал крайне недолго. Однако именно в нем впервые в регионе
начнут широко публиковаться провинциальные таланты, которые
до того имели возможность печататься лишь в столице.

Во-вторых, исключительное значение для понимания своеобра-
зия развития литературы на Урале имеет социальный фактор. «Сво-
его» оседлого помещичьего дворянства здесь не было о том, как
происходило формирование этого класса на юге региона, рассказы-
вает, например С. Т. Аксаков («Семейная хроника», «Детские годы
Багрова-внука» и др.), не было и привычных для России форм кре-
постной зависимости. Если средняя часть Урала с центрами в Пер-