В НОМЕРЕ:
Писательская биография: жанр без правил
Из наблюдений над поэтической стратегией
Сергея Гандлевского
Мандельштамовская энциклопедия:
от замысла и словника до «алфавитного корпуса»
Георгий Иванов:
шестнадцать писем к Юрию Иваску
МОСКВА
В ближайших номерах:
Дёрдь Лукач как литературовед,
философ и политик
Проблема перевода в культурной перспективе
Страсти по «Ипполиту»:
И. Анненский в скрытой полемике
с Д. Мережковским
Переписка с М. Гершензоном
Константин Паустовский:
историческая правда и художественный
мир новеллы
I
S
S
N
0
0
4
2
—
8
7
9
5
.
«
В
о
п
р
о
с
ы
л
и
т
е
р
а
т
у
р
ы
»
,
2
0
0
8
,
No
6
,
1
—
3
8
4
.
В
о
п
р
о
с
ы
л
и
т
е
р
а
т
у
р
ы
6


2
0
0
8
Ноябрь — Декабрь 2008

Главный редактор
Л. И. ЛАЗАРЕВ
РЕДАКЦИОННАЯ
КОЛЛЕГИЯ:
К. М. Азадовский, А. Д. Алехин, Н. А. Анастасьев,
С. Г. Бочаров, Г. С. Кнабе, Г. Г. Красухин,
Ю. В. Манн, В. Л. Махлин, Б. М. Сарнов,
И. О. Шайтанов (первый заместитель главного редактора),
Л. М . Шарапкова (ответственный секретарь), К. Эмерсон
1

РЕДАКЦИЯ:
Н. Н. Юргенева (отдел русской классической литературы),
Т. В . Еремеева (редактор), Е. М. Луценко (редактор),
Е. А. Погорелая (редактор),
Е. В . Ефанова (мл. редактор),
Н. В . Кузнецова (тех. редактор), С. Б . Кожина (директор),
А. А. Кабанец (заведующий редакцией)
2

СОДЕРЖАНИЕ
5 О точности, о творчестве, о славе...
ФИЛОЛОГИЯ В ЛИЦАХ
7 И. ВОЛГИН. «Как собеседника на пир...». Эдуард Бабаев:
судьба филолога
ПОЭТИКА ЖАНРА
31 Биография глазами биографа (По материалам круглого стола).
Вступительная статья, подготовка публикации и послесловие
А. Холикова
41 А. ХОЛИКОВ. Писательская биография: жанр без правил
63 Е. ЛУЦЕНКО. Прощание, запрещающее печаль. Биограф и его
критики
ЛИТЕРАТУРНОЕ СЕГОДНЯ
77 А. СКВОРЦОВ. Музыка с улицы Орджоникидзержинского. Из
наблюдений над поэтической стратегией Сергея Гандлевского
ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
119 В. КАНТОР. Трагические герои Достоевского в контексте рус-
ской судьбы (Роман «Подросток»)
ВЕК МИНУВШИЙ
Портретная галерея
152 Н. БОГДАНОВ. Стихи самоубийцы
168 С. ПОВАРЦОВ. Биография, автобиография, жизнь (К портрету
Всеволода Иванова)
Мандельштамовская энциклопедия
190 П. НЕРЛЕР. От замысла и словника – до алфавитного корпуса:
из статей, написанных для Мандельштамовской энциклопедии
201 Избранные статьи
256 Л. ВИДГОФ. Создание Мандельштамовской энциклопедии:
первые плоды
НАД СТРОКАМИ ОДНОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
265 Г. РЕБЕЛЬ. Голос из темноты. «Живые мощи» И. С. Тургенева
ПУБЛИКАЦИИ. ВОСПОМИНАНИЯ. СООБЩЕНИЯ
282 Г. ИВАНОВ. Шестнадцать писем к Юрию Иваску. Вступи-
тельная статья, публикация и комментарии А. Арьева
3

ЗАМЕТКИ. РЕПЛИКИ. ОТКЛИКИ
309 Ю. ОКЛЯНСКИЙ. Колдунья и негодяй (А. Толстой и А. Ах-
матова)
328 В. ЕСИПОВ. «Оставя честь судьбе на произвол...» (Пушкин и
Аглая Давыдова)
336 П. СОЛОВЬЕВ. Почти Иуда или почти Христос? (Об автор-
стве эпиграммы «Н.<иколаю> П.<авловичу>)
340 Б. ФРЕЗИНСКИЙ. Корреспондентка А. Блока и Е. Полонской
ОБЗОРЫ И РЕЦЕНЗИИ
347 М. ЕЛИФЁРОВА. Не стать Каспаром Гаузером
КНИЖНЫЙ РАЗВОРОТ
352 Н. ТАМАРЧЕНКО. Алексей Зверев, Владимир Туниманов.
Лев Толстой;
Д. БАБИЧ. В . Н. Демин. Андрей Белый;
Л. ЕГОРОВА. В . Л . Полушин. Николай Гумилев; Жизнь рас-
стрелянного поэта;
Е. ПОГОРЕЛАЯ. В . Швейцер. Быт и бытие Марины Цветае-
вой;
С. БИРЮКОВ. София Старкина. Велимир Хлебников;
С. БЕЛЯКОВ. В . Н. Демин. Лев Гумилев
376 Содержание журнала «Вопросы литературы» за 2008 год
(N1–6)
4

О ТОЧНОСТИ, О ТВОРЧЕСТВЕ, О СЛАВЕ...
У этого номера есть магистральный сюжет – проблемы совре-
менного биографического жанра. Изначально была идея посвятить
только рубрику «Книжный разворот» серии ЖЗЛ. Среди книг, вы-
пущенных (и любезно предоставленных) издательством «Молодая
гвардия», мы в первую очередь отобрали те, о которых говорят.
Среди них – свежие книги (как только что появившаяся новая био-
графия Льва Толстого), но есть и переиздания, неоднократно уже
допечатанные и, следовательно, все еще пользующиеся спросом на
книжном рынке.
Два отклика (на биографии Д. Мережковского и И. Бродского) пе-
реросли жанр рецензии – и по поднятым в них проблемам, и по своему
объему – и были перемещены в рубрику «Поэтика жанра». Матери-
алы, связанные с вопросами о том, как писать биографию, как цельно
показать творческую личность, представлены практически во всех
рубриках номера начиная с «Филологии в лицах», которой он открыва-
ется.
На страницах «Вопросов литературы» еще в 1980 году (N 9) был
организован «круглый стол», посвященный жанру биографии, матери-
алы которого публиковались под рубрикой «История литературы». В
центре обсуждения его участников (У. Гуральник, В. Сахаров, А. Де-
ментьев, А. Анастасьев и др.) тогда также были новые биографии
русских писателей из серии ЖЗЛ. Проблемный ракурс дискуссии обо-
значила книга И. Золотусского о Гоголе, в те годы вызвавшая бурную
полемику. Спорили о том, что такое современное прочтение классики:
насколько должно быть выверено соотношение факта и вымысла, мо-
жет ли биография быть... неканонической?
В советское время проблема точности документального свиде-
тельства неизбежно воспринималась как следование определенному
канону: инициатива свободной интерпретации
5

вызывала настороженность и часто была наказуемой. Сегодня во всех
сферах творчества канон представляется чем-то архаичным, напо-
минающим то ли об идеологическом присмотре, то ли о нормативной
эстетике. Для большинства авторов, берущихся за написание биогра-
фии, гораздо более привлекательным кажется не установление объек-
тивности, а открытие тайн и разрешение загадок, иногда реальных,
иногда надуманных.
В этой связи проблема точности вновь приобретает актуаль-
ность и понимается как-то иначе, в том числе и в отношении доку-
ментальных источников. Многие биографы забыли, что такое «кри-
тика текста», и предпочитают не то, что вызывает доверие, а то,
что обещает сенсацию. Очень часто биограф начинает с обещания
разрушить мифы, а на деле – творит новые. Вопрос о точности био-
графического повествования возникает на пересечении разных доку-
ментальных свидетельств (какие из них предпочесть: письма, днев-
ники или мемуары?) и одновременно разных способов видения, по-
скольку биография писателя – это не только история жизни, но и ин-
терпретация творчества. Степень возможной объективности здесь
разная, и боязнь интерпретации как субъективного суждения может
стать серьезным препятствием на пути к успеху – к написанию био-
графии, приближенной к смыслу того, что было сделано ее героем.
Эти вопросы постоянно сопутствуют жанру писательской био-
графии и возвращаются в полемике, его сопровождающей. В данном
номере мы публикуем выступления нескольких участников (каждый из
которых не понаслышке знаком с тем, как писать биографию писа-
теля) «круглого стола», прошедшего в Пушкинской гостиной МГУ в
апреле 2008 года. Был поставлен вопрос, в какой мере проблемы био-
графии обновляются в современности? Стоит ли обращаться к био-
графическому опыту прошлого, каким должен стать «взгляд со сто-
роны» и что происходит в тех случаях, когда «вместо постижения
вам предлагают легенду» (Т. С . Элиот)?
Разговор о биографии продолжает также заявленную журналом
тему архивов и комментариев («Вопросы литературы», 2008, N 1,
2, 5).
Широко известно напутствие Пушкина Вяземскому по поводу био-
графии Карамзина: «Напиши нам его жизнь <...> Но скажи все...» Хо-
чется верить, что у каждого «все» (особенно, когда это касается чу-
жой жизни) есть граница и определенная заветная черта. Можно ли
ее переступить? Ответ каждый биограф находит для себя, обеспечи-
вая право на смелость и откровенность мерой собственного дарова-
ния.
6

Филология в лицах
Игорь ВОЛГИН
«КАК СОБЕСЕДНИКА НА ПИР...»
Эдуард Бабаев: судьба филолога
«МЫ С ТОБОЙ НА КУХНЕ ПОСИДИМ...»
У Осипа Мандельштама есть замечательное определение филоло-
гии – как университетского семинара, «где пять человек студентов, зна-
комых друг с другом, называющих друг друга по имени и отчеству,
слушают своего профессора, а в окно лезут ветви знакомых деревьев
университетского сада». Эти слова Э. Бабаев с явным удовольствием
приводит в одной своей поздней – сугубо академической – статье. Дей-
ствительно, в той области гуманитарного знания, которой посвятил
свою жизнь Эдуард Григорьевич, не меньшую роль, чем ученые пре-
ния, играют заглядывающие в окно ветви деревьев. Природа здесь не
отделима ни от истории, ни от литературы. Вот почему «пяти челове-
кам» студентов (или сколько их там наберется) необходимо знать, что
12 марта 1801 года, то есть наутро после убийства императора Павла,
«вышло солнце, с моря подуло весенним ветром», а день коронации но-
вого молодого царя в сентябре того же года «выдался на удивление сол-
нечным и ярким»1. Оратор, сообщающий аудитории эти
Работа выполнена при поддержке РГНФ (грант N 06 – 04 – 0060а).
1 Баб а ев Э. Г . «Высокий мир аудиторий...» Лекции и статьи по истории рус-
ской литературы / Предисл. И. Л . Волгина. (В печати.)
7

полезные сведения, не только «владеет сюжетом». Он знает, что поэт в
России больше, чем поэт. Но и ученый в России, толкующий о поэте,
может быть, больше, чем ученый. Особенно если он соединяет в себе
две эти ипостаси.
Э. Бабаеву выпал завидный жребий. Его упомянутая выше статья
называется «Мандельштам как текстологическая проблема». Ре чь в не й
идет только о текстологии. Автор строго держится в научных рамках и
не позволяет себе никаких лирических отступлений. Между тем об ука-
занном предмете у него имелись собственные воспоминания – причем
очень личного свойства.
.. .Летом 1942 года в Ташкенте пятнадцатилетний Эдик Бабаев и
местный университетский профессор с достоинством беседуют о Пуш-
кине и Данте. Собеседники располагаются на скамейке университет-
ского сада (чьи деревья, надо полагать, «заглядывают в окно»). В кар-
мане одного из беседующих, а именно у Бабаева, обычная школьная
тетрадь с тщательно переписанным «Разговором о Данте», который
еще очень и очень нескоро станет достоянием широкой российской
публики. Высокий диалог прерывает облава, иначе говоря – рутинная
проверка документов: за отсутствием таковых младший из беседую-
щих препровождается в кутузку. Естественно, «вплоть до выяснения»
конфискуется упомянутая тетрадь.
Нет, в мандельштамовском «Разговоре о Данте» не было ничего
крамольного, ничего такого, что могло бы, положим, вызвать подозре-
ние государства, и без того изнемогающего в неравной борьбе. Но это
был самиздат (термин еще не существовал, но смысл его был поня-
тен). Сажали и не за такое, тем паче – в военное время. И лишь благо-
душие юного лейтенанта, принявшего содержание тетрадки за «умное»
школьное сочинение (««Внеклассное», – ответил я уклончиво»), изба-
вило обладателя рукописи от возможных последствий.
Как видим, интерес к текстологии пробудился у Эдуарда Григорье-
вича Бабаева довольно рано.
В другую, обретенную им на Новый 1943 год тетрадь оливкового
цвета Надежда Яковлевна Мандельштам (она вела литературный кру-
жок в Ташкентском доме пионеров и преподавала английский) соб-
ственноручно вписывает ненапечатанные стихи своего бесследно сги-
нувшего в лагерях мужа. Ее уверенный почерк сменяется еще не усто-
явшимся почерком школьника («Фаэтонщик», все Воронежские тет-
ради и т.д.) . Десятилетия спустя эти листки (так называемый Ташкент-
ский список) станут одним из самых авторитетных в мандельштамове-
дении источников. Погребенная в недрах стенного ро-
8

дительского шкафа тетрадь каким-то чудом уцелеет в ташкентском
землетрясении 1966 года (ее подберут среди развалин), чтобы еще че-
рез несколько лет вернуться к владельцу. «Я привезла тебе большую
тетрадь с детскими твоими стихами», – радостно сообщит Эдуарду
Григорьевичу восьмилетняя дочь Лиза. И на недоуменный вопрос отца,
что же именно там написано на первой странице, безмятежно произне-
сет: «Мы с тобой на кухне посидим...»
В «академической» текстологии подобное встречается крайне
редко.
Впрочем, во всех этих перекличках и совпадениях наличествует
своя система. Ибо судьба как бы уготовила Бабаеву такую участь – с
младых ногтей быть хранителем текста. Причем не только допечат-
ного, но и того, который давно составляет основной корпус отечествен-
ной классики.
Его отец и мать – родом из Нагорного Карабаха, из города Шуша, о
котором тот же Мандельштам скажет:
Так, в Нагорном Карабахе,
В хищном городе Шуше
Я изведал эти страхи,
Соприродные душе.
О каких страхах толкует автор стихов об Армении? Не о той ли ме-
тафизической тревоге, которая во все времена сопровождает поэтов?
Но вернемся в военный Ташкент, где случались страхи и совер-
шенно земные.
«Среди всех тревог и ужасов, которые окружали Надежду Яко-
влевну, – пишет Бабаев в своих воспоминаниях, – самой большой тре-
вогой был «рукописный чемодан» под тахтой у двери. В нем хранилось
все, что можно было унести с собой в эвакуацию, в скитания. Самая
мысль о возможности исчезновения этого чемодана приводила ее в от-
чаяние». Вдова Мандельштама страшилась, что, если неотложка увезет
ее в больницу (а болела она довольно часто), рукописи исчезнут. Она
звонила Бабаеву, и просьбы ее «всегда были так пронзительны и неот-
разимы»2, что он немедленно отправлялся к ней на Жуковскую и уно-
сил доверенную ему текстологию к себе домой. Подросток, с «руко-
писным чемоданом» бредущий по ночным переулкам Ташкента, где от-
нюдь не экзотическая встреча с грабителем весьма вероятна, – без этого
«архивного юноши» новейших времен история той литературы,
2 Бабаев Э. Г . Воспоминания. СПб.: Инапресс, 2000. С. 134. В дальнейшем
цитируются с указанием страниц в тексте.
9

которую он впоследствии будет преподавать, была бы неполной3.
Счастлив, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Между тех «всеблагих», собеседником которых окажется Бабаев,
главное место занимает Анна Андреевна Ахматова. В жилище, где она
обитала, в дом N 54 все по той же улице Жуковской, он будет являться
неоднократно – обычно на пару со своим неизменным (как выяснилось,
навсегда) другом Валентином Берестовым, который позднее сподо-
бится стать известным детским писателем. За неразлучность друзей
прозвали Аяксами, за природную веселость характеров – Бимом и Бо-
мом. Прилежный переписчик «Поэмы без героя» – того ее ташкент-
ского варианта, который, по его мнению, был лучше последующих ав-
торских версий, – Эдуард Григорьевич позднее заметит: «Не могу
утверждать, что тогда мне была ясна сама поэма. Но ветер, шевелив-
ший листочки плюща за окном, казался мне ветром истории» (с. 8). Ра-
зумеется, шевелимые ветром листочки – того же происхождения, что и
ветки деревьев университетского сада, заглядывающие в окно. Ветер
истории имеет обыкновение шевелить именно их.
Армянский мальчик, генетически связанный с древней культурой и
безоглядно влюбленный в российскую словесность, он мужает под
звездами Средней Азии, на дальней окраине империи. И самая страш-
ная из войн сводит его с теми, кого при иных условиях и обстоятель-
ствах он никогда бы не смог увидеть, а тем паче войти в этот «назна-
ченный круг».
Итак, школьник, которого все окружающие именуют не иначе как
Эдик (что удивительно для его факультетских коллег, запомнивших
поздний, «профессорский», облик), усердно переписывает вовсе не
школьные (вернее, еще не успевшие стать таковыми) стихотворения.
Кроме того, он избран самой знаменитой ташкентской жительницей в
качестве провожатого («может быть, и потому, что я не донимал ее ли-
тературными разговорами») – Ахматова плохо ориентировалась в го-
родском пространстве. Он многое запомнит из тех ташкентских прогу-
лок и встреч (в частности, беседу Ахматовой с попавшимся на пути по-
чтительно-вальяжным А. Н. Толстым,
3 В 1959 году Н. Мандельштам, будучи проездом в Ташкенте, составила за-
вещание, согласно которому все ее имущество, в том числе авторское право,
отходило к Э. Бабаеву и его первой жене – как к людям, наиболее посвященным
в судьбы мандельштамовского архива.
10

«странную», неотмирную Ксению Некрасову, сильно продвинутого,
как сейчас бы выразились, Мура, сына Марины Цветаевой4, и т.д.) . Да,
у него окажется отличная память – и когда через много лет Ахматова
посетует на безвозвратную утрату не записанного вовремя «De
profundis...», Бабаев скромно прочтет указанное стихотворение вслух.
(Нет сомнений, что он бы запомнил и «Реквием», если бы был посвя-
щен.)
Конечно, Бабаеву повезло. В том смысле, что человек, с юных лет
оказавшийся в подобной компании, был обречен. Он был бы обречен
на служение музам (среди них Клио, которую он называл музой Ахма-
товой, играла не последнюю роль) даже в том случае, если бы его ми-
новала высокая страсть «для звуков жизни не щадить». Но он был
настигнут именно этой страстью. И потому почти как должное прини-
мал фантастические повороты своей судьбы.
Он познакомился с Ахматовой совершенно случайно – его попро-
сили отнести ей авторские экземпляры только что вышедшей книжки.
В знакомстве с Надеждой Яковлевной элемент случайности, хотя и в
меньшей степени, но тоже имеет место: она, как сказано, вела литкру-
жок. С едущим в Москву Бабаевым она передает письмо для И. Эрен-
бурга: волей-неволей приходится посетить мэтра. Одетого в шинель и
обутого в сапоги посланца автор «Падения Парижа» приглашает к себе
в кабинет. Не предлагая, впрочем, раздеться. Исполнив поручение, Ба-
баев читает свои стихи:
Где бы я тогда ни пропадал,
Эшелон тянулся над рекою,
Я не думал о себе, я спал,
Навалившись на кулак щекою.
«Пойдите, снимите шинель!» – говорит Эренбург (с. 121). Талант –
это тоже поручение.
«ГВАРДИЯ РОПТАЛА»
Обретавшийся в Ташкенте К. Чуковский (которому школьная учи-
тельница Бабаева показала переводы из Роберта Бернса и Эдгара По,
выполненные прилежным учеником) наказывает Бабаеву передать в
Москве В. Шкловскому фотокопию репинского портрета Виктора Бо-
рисовича из «Чукоккалы». Отважный провинциал не упускает возмож-
ности посетить одного из отцов-основателей формальной школы (ко-
торая,
4 «...К часу встречусь с симпатичным Эдиком Бабаевым (он ко мне заходил
раза три)...», «Вчера вечером читал Берестову и Бабаеву, пришедшим ко мне,
несколько глав из книги Романа «Приятели» и довел их до упаду от смеха...»
(Эфрон Г. С. Дневники. В 2 тт. Т. 2 . М.: Вагриус, 2004. С. 233, 271).
11

кстати, уже давно не в чести). Знаменитость тоже не прочь послушать
стихи ташкентского гостя. (Что кроме подобной «визитки» может
предъявить он при первом знакомстве?) Уходя, Бабаев сталкивается на
пороге с вошедшей с мороза девушкой, несущей коньки. «Шаркните
ножкой!» – говорит Виктор Борисович, представляя Бабаеву дочь.
Но, судя по всему, сам Шкловский производит на посетителя куда
большее впечатление, нежели его домашние. Особенно его стиль, его
«фирменная» манера письма. Я разумею те самые короткие, вынесен-
ные в отдельный абзац предложения, которые Даниил Гранин – в тер-
минах физики – именует квантами («квантовый стиль»), полагая, что
подобные «спотыкания» отражают «барьерный бег» авторской мысли.
Это «рубленое письмо» характерно и для позднего Шкловского – в
частности, для его «Энергии заблуждения», где он упомянет своего
давнего посетителя:
«Здесь есть книга, изданная к 100-летию со дня выхода романа
«Анна Каренина».
Это книга Э. Бабаева «Роман и время» <...>
Книга хорошая. Ссылок много, убежден, что все они проверены...»
Тут, конечно, можно уловить и некоторую скрытую иронию.
Шкловский не был большим любителем цитирования («Мы ходим, как
слепые, все время трогая стену цитаты...»), он предпочитал, так сказать,
свободное парение эссеистской, не «строго литературоведческой»
мысли. Бабаев, напротив, и в своих научных трудах, и в университет-
ском курсе любил опереться на чужое – художественно или идейно ав-
торитетное – слово. Цитаты у него, как правило, столь уместны, что
становятся частью авторской речи. Они здесь вовсе не «стена», а, ско-
рее, естественные точки опоры, путевые огни, по которым движется
мысль. И вывод оказывается таким, что его, в свою очередь, хочется
цитировать.
В. стилистическом отношении Бабаев порой следует за Шкловским.
Возьмем наугад из бабаевских воспоминаний:
«Обычно с утра директор (Музея Л. Н. Толстого. – И. В .) читал га-
зеты.
За чистым столом в своем уютном кабинете он читал «Правду».
Как тот швейцар у Толстого, который за стеклянными дверями чи-
тал газету «для назидания окружающим».
Чтение захватывало его целиком.
Он вздыхал, качал головой, иногда слышались какие-то восклица-
ния. Захожу я однажды к нему в кабинет, а он весь в какой-то тревоге.
12

– Что случилось? – спрашиваю я.
– В мире неспокойно! – завопил он с такой искренностью, что я
даже удивился.
Это был настоящий, может быть, лучший из читателей «Правды»»
(с. 227).
Подобное членение текста характерно и для университетских лек-
ций Бабаева.
«У Александра I был еще один источник «сильнейшей грусти» –
Михайловский замок, где жил и умер его отец – Государь император
Павел I.
«Государь император Павел Петрович скончался скоропостижно
апоплексическим ударом в ночь с 11 на 12-е число», – объявил Алек-
сандр I.
Но он знал, что это неправда.
Павел I был убит заговорщиками в ночь с 11 на 12 марта 1801 года
в Михайловском замке. Он строил эту крепость как надежное убежище,
а она оказалась для него западней.
Когда составился среди придворных и в гвардии заговор против
Павла I, все были недовольны его правлением. Дружба с Наполеоном
и обсуждение плана совместной экспедиции в Индию с целью освобо-
дить ее от власти Англии вызывали озабоченность в России и в Европе.
Гвардия роптала».
Абзац задает ритм этой «ораторской» прозе – не столь жесткий, как
у Шкловского, не столь рационально-напряженный, более пластичный.
«Межабзацная» пауза здесь напоминает мхатовскую: она исполнена
смысла.
У Бабаева фраза играет роль стихотворной строфы – отдельной, но
при этом сохраняющей лирическую связь с целым.
«В ночь на 12 марта Александр не ложился спать.
В час ночи в покои Александра вошел фон Пален и сказал, что все
кончено. Александр закрыл платком лицо и заплакал.
«Довольно ребячиться, – сказал фон Пален по-французски, – сту-
пайте царствовать!»»
Можно представить, как впечатляюще это звучало с кафедры. Не-
даром все слушатели. Эдуарда Григорьевича сходятся на том, что ему
был присущ истинный артистизм.
Вернемся, однако, к зиме 1946 года, когда восемнадцатилетний Ба-
баев впервые посещает столицу.
НЕЗАБЫВАЕМЫЙ 1946-й: С ЯНВАРЯ ПО АВГУСТ
Зачем, собственно, он приехал в Москву?
Ахматова советовала ему поступить в университет. Чуковский – за-
писаться в хорошую и большую библиотеку. В университетскую – таш-
кентскую – библиотеку он записался; с
13

самим же университетом – пока не сложилось. Окончив школу для де-
тей офицеров Туркестанского военного округа, Бабаев вместе с дру-
гими выпускниками был «передан» в военизированный институт инже-
неров железнодорожного транспорта. Несмотря на несомненные пре-
имущества, которые сулила эта профессия, новоиспеченный студент
тосковал. Это было «странное чувство ностальгии по будущему, кото-
рого не знал и представить себе не мог» (с. 109). Именно «странное
чувство» заставило его всеми правдами и неправдами раздобыть про-
пуск во все еще режимную Москву (где после фронта лечился отец) и
прямо с вокзала пешком отправиться в Университет на Моховой – ра-
зумеется, на филологический факультет.
Что мне юность насказала
В этот вечер ветровой:
Как с Казанского вокзала
Шел пешком до Моховой,
Как я дверь открыл с поклоном,
Сняв ушанку с головы,
Как с попутным эшелоном
Добирался до Москвы.
Энтузиаст, наивно возжелавший в разгар учебного года поступить
в храм наук, мягко говоря, вызывал удивление. К тому же стремительно
истекал срок десятидневного московского пропуска. Рекомендатель-
ные письма – К. Чуковского академику В. Виноградову («Эдуард Ба-
баев – талантливый начинающий поэт. Мало я знаю людей, которые бы
проявляли такую любовь к литературе и так знали ее»), а также В.
Шкловского профессору Н. Гудзию («Эдуард Бабаев – поэт, и способ-
ный. Его послала ко мне Анна Ахматова»), – эта лестная для рекомен-
дуемого лица эпистолярия никогда не будет востребована и останется
(специалист бы выразился, отложится) в личном архиве Эдуарда Гри-
горьевича5.
5 Он все-таки посетит Гудзия и немало удивится тому, что прежде чем от-
крыть дверь, в квартире будут долго передвигать мебель. Оказывается, он по-
стучал с черного хода, которым много лет уже не пользовались. Возможно, в
происшествии заключался намек – о сомнительности обходных путей. Впро-
чем, визит запомнится:
Он привел провинциала
В свой столичный кабинет.
За окном заря мерцала
И горел настольный свет.
Гудзий славный был филолог,
В кабинете у него
Кроме книг и книжных полок,
Нет как будто ничего.
14

Однако московские знакомства этим не ограничились.
В Ташкенте на перроне отъезжающему вручили подстрочник – га-
зели Алишера Навои, предназначавшиеся для антологии узбекской по-
эзии. Бабаеву было вменено в обязанность доставить их переводчику –
Борису Пастернаку. Добросовестный письмоносец, честно исполняю-
щий возложенные на него комиссии, он сразу оказывается на верши-
нах.
Тут по некоторому, хотя и отдаленному, сходству приходит на ум
другой русский путешественник – молодой Николай Михайлович Ка-
рамзин. Посещая Европу, он без особой застенчивости является к силь-
ным (духовно сильным!) мира сего («Я русский дворянин, люблю ве-
ликих мужей и желаю изъявить мое почтение Канту») и вступает с
ними в доверительные беседы. Правда, здесь есть и немалая разница.
Эдуард Григорьевич не осмелился бы по собственной надобности бес-
покоить столь значительных лиц. Являясь к ним, он всегда выполняет
чью-нибудь просьбу.
Судьба, впрочем, знает, что, кому и когда поручать.
Он ринется наугад – в незнакомое, но возвеличенное Пастернаком
Переделкино, едва не заблудится в снежной замети (в последние свои
годы он полюбит проводить летний отпуск в здешнем Доме творче-
ства), но – увы – обнаружит заветную дачу свободной от обитателей.
Пришлось отправиться в Лаврушинский переулок – в тот писательский
дом, где, кстати, обретался и Шкловский.
О посещении Бориса Леонидовича рассказано Эдуардом Григорье-
вичем почтительно и подробно. На сей раз стихи предпочел прочесть
сам хозяин дома. Зато гость был зван к вечернему чаю6.
На книге своих стихотворений Пастернак напишет: «Эдуарду Баба-
еву на счастье в его первых шагах в Москве. 17 января 1946 года». Для
одариваемого это действительно было счастьем.
Впрочем, есть еще картины,
Неизвестные холсты,
Эти жесткие седины,
Эти строгие черты.
6 26 января 1946 года Пастернак напишет Н. Мандельштам: «Спасибо за
письмо. Был Ваш Эдик. Он мне очень понравился. Стремительный, самолюби-
вый. У него прервался голос, и он боролся со слезами, когда рассказывал об Ос.
М. и Казар но вском». Бабаев, судя по всему, был первый, кто поведал Пастер-
наку о предсмертных днях О. Мандельштама, свидетелем которых был поэт Ю.
Казарновский, в последнюю военную зиму попавший в Ташкент прямо с Ко-
лымы. «Но, – добавляет Пастернак, – как он пишет, я еще не знаю, потому что
это отложил» (Пастернак Б. Поли. собр. соч. с прил. В 11 тт. Т. IX. М.: Слово,
2005. С. 441).
15

Ему так и не удастся поступить в Московский университет. Он бу-
дет в нем преподавать. Путь к этому займет едва ли не четверть века и
проляжет через геодезические партии («изучал историю с географией,
видел старые крепости, ходил по руслам высохших рек»), занятия жур-
налистикой, учительство... Прежде чем поступить на филфак – пусть
не Московского, а Среднеазиатского университета, – пришлось один
семестр проучиться на физико-математическом, где, как вспоминает
Бабаев, ему было привито «глубочайшее уважение к точности и крат-
кости в определении каждой мысли» (с. 332). Точность и краткость –
атрибуты не только математического, но и поэтического сознания.
Они, как думается, и сформировали у Эдуарда Григорьевича упомяну-
тый выше «строфический» стиль.
Августовское постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» и
доклад Жданова, где одним из главных фигурантов, подвергнутых ост-
ракизму, была автор «Поэмы без героя», – это партийное urbi et orbi
звучало как заклинание, долженствующее оберечь нацию от нравствен-
ной порчи.
«И потянулись унылые проработки постановления повсюду – от
университета до какой-нибудь обувной мастерской, – вспоминает Ба-
баев (говоря по-пушкински, «от финских хладных скал до пламенной
Колхиды»). – Всюду было одно и то же: и в провинции, и в столице.
Хулители искусств заседали за длинным столом президиума, накры-
тым красной скатертью, с канцелярским графином посередине. Стро-
гие, раздражительные, в очках, косноязычные. Во всем этом было
много прельщения, но не было никакого благообразия» (с. 123, 126).
«Прельщения» не избежал и он сам. В университетском комитете
комсомола ему выписали путевку для чтения лекций на столь злобо-
дневную тему: не куда-нибудь, а в местный зоосад. (В обстановке то-
тального абсурда это выглядело даже логично.) Знакомство лектора с
«полумонахиней-полублудницей» ни для кого не являлось секретом.
Тем убедительней должны были бы выглядеть его обличения. «За сча-
стье быть собеседником Анны Ахматовой, – замечает Бабаев, – надо
было платить». Он подает прошение об увольнении из Университета:
«Я шел по улице и плакал».
Это был момент истины (и момент выбора): возможность остаться
порядочным человеком. Впрочем, никем иным Бабаеву быть не удава-
лось. Приходилось собственной судьбой опровергать открытый Миха-
илом Зощенко «закон подвижного человека»: в хорошие времена – он
хороший человек, в плохие – плохой, в чудовищные – чудовище. В
этом смысле Эдуард Григорьевич был малоподвижен.
16

«ОН ВЫЙДЕТ ПОСЛЕДНИМ»
... Впервые я услышал об Эдуарде Бабаеве в начале 60-х. Мой одес-
ский приятель, впоследствии известный диссидент, а тогда еще просто
убежденный толстовец, автор дипломного сочинения о «неисчерпае-
мой глыбе» (как именовал создателя «Войны и мира» Не шибко гра-
мотный директор Музея Л. Н. Толстого, где в то время работал Эдуард
Григорьевич) специально прибыл к нему в Москву для консультаций.
Кажется, этот приятель нас и познакомил. Позже мы с Бабаевым оказа-
лись на одной кафедре факультета журналистики МГУ, где бок о бок
прослужили долгие двадцать лет.
Эдуард Григорьевич был закрытым человеком. Он избегал душев-
ных излияний и мало кого впускал в свой внутренний мир. При этом
тонко понимал шутку, был ироничен, радовался удачному mot. Про-
шлое, где обретались великие тени, оставалось его нравственным капи-
талом – и он отнюдь не был склонен растрачивать его по пустякам. По-
дробности ташкентской жизни – то есть то, что представляло для меня
чрезвычайный интерес, – я узнал главным образом из его посмертных
воспоминаний. Остается лишь пожалеть, что беседы наши были доста-
точно скоротечны и что мне не удалось заслужить той степени близо-
сти, которая позволила бы взять на себя почтенную роль мемуариста.
В. памяти осталось не главное: похожие одно на другое заседания
кафедры, защиты дипломов, обсуждения диссертаций... Эдуард Григо-
рьевич был мягок, доброжелателен, ровен, говорил скупо и негромко.
Публичное собеседование требовало от него известных усилий. Он
приставлял ладонь к единственному слышащему уху и направлял его в
сторону оратора. Он не любил спорить, во всяком случае, прилюдно7.
(Не без сочувствия приводятся им нравившиеся Толстому слова Юве-
нала о спорщиках, похожих на двух странных мастеровых, своими мо-
лотками заколачивающих гвоздь, который собираются вытащить.)
Если кто-нибудь из выступавших был ему неприятен (а такое случа-
лось), он молча вставал и покидал заседание.
Не помню, кто-то сказал, что интеллигента должно быть мало. К
Эдуарду Григорьевичу это относится в полной мере.
Однажды жена и малолетняя дочь встречали его на вокзале. Вагон
пустел, люди выходили, а Бабаева все не было. Дочь
7 Высо ко ценя слово запечатленное, Э. Г. предпочитал посылать писателям
письменные отзывы об их статьях или книгах. Было бы интересно собрать эту
эпистолярию.
17

с отчаяния заревела. «Не плачь, – успокоила ее мать, – он выйдет по-
следним. Пропустит всех и выйдет».
Этот эпизод приводит в своих (на мой взгляд, замечательных) вос-
поминаниях его бывший студент, писатель Александр Терехов8. Герой
воспоминаний, который всю жизнь толковал о русской литературе,
ныне оказался запечатленным в жесткой и честной прозе.
Но и сам Бабаев сотворил собственный образ. Причем не только в
лирических стихах, что, в общем, естественно для поэта, но и в акаде-
мических штудиях. В них тоже присутствует личность повествова-
теля – несуетного, корректного, заботящегося не об авторском самовы-
ражении как главной цели письма, а об установлении истины.
Говоря о филологической науке, Бабаев настаивает на необходимо-
сти четких границ и пределов. Он полагает, что «введение ограничи-
тельных терминов – проявление добра в самосознании истории литера-
туры». Это скорее относится к инструментарию, к чистоте экспери-
мента, к попытке оградить слово от навязываемых ему невербальных
обстоятельств. Тем более художественное слово, не равное самому
себе. И приведя стихи – «Ангел благого молчания! / Душу от слов
охрани!», – Бабаев добавляет: «Кто бы мог подумать, что от Брюсова
может исходить эта благочестивая молитва истории литературы как
филологической науки!» С другой стороны, необходимо блюсти пол-
ноту литературного пространства, дабы не затерялся ни один значимый
персонаж, то есть, говоря словами Л. Толстого, «стараться не лгать, от-
рицательно умалчивая». Это видимое противоречие – между метафи-
зическим молчанием и необходимостью поименовать всех – снимается
тем, что филология существует в двух ипостасях. «Филологическая
наука как проза, – замечает Бабаев, – признает первородство филоло-
гической науки как поэзии»9. Такое признание обусловлено самой при-
родой того, с чем филолог имеет дело. «Трагедия пишущего о стихах, –
говорит Евгений Винокуров, – состоит в том, что он не может говорить
об алмазе, не превратив его сначала в уголь, – и все, что он говорит,
относится, в сущности, к углю, хотя пишущий и подразумевает в своих
рассуждениях алмаз»10.
8 Терехов А. Бабаев. Воспоминания бывшего студента Московского универ-
ситета // Знамя. 2003. N 1. С. 105.
9 Бабаев Э. Г. «Высокий мир аудиторий...» С. 212, 219, 224.
10 Кстати , Э. Г. долгие годы дружил с Евгением Винокуровым, который це-
нил его как образованного и умного собеседника. Потом у них произошла раз-
молвка. Винокуров (который в свое время наряду с Павлом Антокольским дал
мне рекомендацию в Союз писателей и с которым я был довольно близок)
горько сетовал на Бабаева, не очень
18

Предпочитая «алмаз», Эдуард Григорьевич неизменно ставил зачет
тому из студентов, кто брался прочитать наизусть хотя бы несколько
стихотворных строк. Он полагал, что уже одно это знание свидетель-
ствует в пользу чтеца.
Касаясь в своих работах того или иного писателя, Бабаев как бы
длит те беседы, которые некогда начались под цветущими платанами
Ташкента. Круг беседующих расширяется – к разговору подключаются
Достоевский, Гоголь, Белинский и, конечно, Толстой. Не остаются в
стороне и их позднейшие интерпретаторы – А. Веселовский, А. По-
тебня, Ф. Буслаев, С. Аверинцев... То есть в диалог естественным обра-
зом втягивается «вся литература», которая для Бабаева не столько
предмет изучения, сколько способ существования и образ жизни.
Трудно представить Эдуарда Григорьевича, занимающегося каким-то
иным делом.
В его книгах и статьях присутствует то, что физиолог А. Ухтомский
называл «доминантой на лица других»: способность «видеть равноцен-
ное с собою бытие в мире и в своем соседе»11. Автор не выпячивает
свою творческую индивидуальность («интеллигента должно быть
мало»!), не тянет одеяло на себя, не перебивает собеседников и тем
паче не навязывает им своего просвещенного мнения. Напротив, он
внимательнейшим образом вслушивается в речь каждого из них, сопро-
вождая ее «стимулирующими» репликами. Может быть, то потрясение,
которое овладело им однажды в молодости, когда, увидев вспышки
молнии, он не услышал раскатов грома (что было признаком надвигав-
шейся глухоты), обострило его внутренний слух и избавило от воспри-
ятия «эфирного шума». Он не склонен поражать воображение дерз-
кими гипотезами, завлекать читателя интригующими намеками, пред-
лагать новые концепции и прочтения (хотя, как мы убедимся ниже,
иные прочтения уточнялись). Он никогда не демонстрирует эруди-
внятно излагая при этом причину своего недовольства. Что касается Э. Г., то
он лишь грустно улыбался и разводил руками. Он любил Винокурова. В книге
А. Терехо ва я нашел «версию Бабаева» о причинах ссоры. (Собственно, о том
же рассказывал мне и сам Вино куров – правда, с обвинительн ыми акцентами.)
«Вам (то есть Бабаеву. – И. В.) надо написать монографию про меня, на пять-
десят печатных листов. Чтоб в ней были мои детские фотографии... Вам ведь
н ужны деньги. Договор уже готов, осталось подписать». Очевидно, это посяга-
тельство на его авторскую свободу, а кроме того, почти неизбежный для боль-
шого поэта эгоцентризм и обидели потенциального биографа. Он отверг пред-
ложение. Бабаев нен амного пережил Винокурова (ум. 1993). Кажется, в послед-
ние годы они вновь сошлись.
11 Цит. по: Меркулов В. Л . О влиянии Ф. М . Достоевского на творческие
искания А. А. Ухтомского // Вопросы философии. 1971. N 11.
19

цию как таковую (то есть как отделенную от мысли «голую» принад-
лежность ума) – она естественно входит в состав его рассуждений. Его
авторская позиция заключена в интонации, стиле, обертонах речи.
Мне легко представить Эдуарда Григорьевича, мирно беседующего
с Львом Николаевичем Толстым – как, скажем, беседовал с ним «ти-
хий» Николай Николаевич Страхов. Думается, героям Бабаева было бы
комфортно с ним (в данном случае употребим это «гламурное» слово
для обозначения душевной приязни). Как комфортно читателям, кото-
рые благодарны автору не только за свое приобщение к высокому
кругу, но и за то, что они не чувствуют себя в нем ни обделенными, ни
чужими.
Э. Бабаев – истый гуманитарий, честный посредник, предлагающий
свои профессиональные услуги при знакомстве с литературой. Как
опытный сводник, он подталкивает человека к прекрасному. Он соеди-
няет друг с другом писателей, не ведавших 6 своем родстве. Он не по-
пуляризатор классики и даже не интерпретатор ее. Он – ее доверенное
лицо.
«КТО Я ТАКОЙ, ЧТОБ ГОВОРИТЬ
О НАТАЛЬЕ НИКОЛАЕВНЕ?»
«Надпись на портрете («Победителю-ученику от побежденного
учителя». – И. В.), сделанная Жуковским, – замечает Бабаев, – принад-
лежит к числу классических произведений, вышедших из-под его пера
<...> Побежденный? Нет... Побежденные так не пишут. Столько здесь
веселой энергии и великодушной силы в каждом слове»12. Пожалуй,
автор «Руслана и Людмилы» не стал бы возражать против подобной
трактовки. Как, впрочем, и автор «Светланы».
Вообще, толкуя о Пушкине, Бабаев позволяет себе отдаться чув-
ству, которое, существуя в нашей гуманитарной традиции, выражает
вместе с тем общую национальную потребность – любить. «Он и сам
тогда был юношей и «странником», «странником поневоле»», – пишет
Бабаев об авторе «Цыган», подразумевая, быть может, провиденциаль-
ный характер его скитальчества. (Здесь, пожалуй, уместно перефрази-
ровать известную апофегму Ахматовой – «кудрявому делают биогра-
фию».) И по ходу своих размышлений о «пушкинских страницах» Ах-
матовой замечает: «Как-то я сказал Анне Андреевне: «Если бы Блок не
назвал свое стихотворение «Есть в напевах твоих сокровенных...» – «К
Музе», стали бы искать «утаенную» любовь и нашли бы женщину...» –
«И даже не одну!» –
12 Бабаев Э. К портрету Жуковского // Юность. 1983. N 2 . С. 84
20

ответила Анна Андреевна». Не менее любопытна приводимая Бабае-
вым другая сентенция (кстати, перекликающаяся с отношением к
Фрейду В. Набокова): «У Эдипа не было эдипова комплекса! – воскли-
цала Анна Андреевна. – Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно
прочесть Софокла...» (с. 50, 51).
Счастливый и редкий случай, когда исследователь, говоря о герое,
может включить в процесс исследования собственные воспоминания.
Ученый сам становится очевидцем – и его личные свидетельства обре-
тают статус первоисточника13. В этом отношении весьма интересно
указание Бабаева, что из всей обширной литературы о Пушкине Ахма-
товой были близки «Последние дни» М. Булгакова – пьеса, где главный
герой на сцене отсутствует (что наводит на мысль о возможной пере-
кличке булгаковской пьесы и названия ахматовской «Поэмы без ге-
роя»). Такое отсутствие – проявление, если угодно, высокого профес-
сионального такта. Ахматова чувствовала тот эстетический риск, кото-
рый возникает, когда в художественном произведении появляется пер-
сонаж, уже воспроизведший себя в искусстве. Она небезобидно шу-
тила, что следовало бы привлекать к уголовной ответственности лиц,
которые вкладывают в знаменитые уста якобы изреченные теми мак-
симы14.
Бабаев помнит эти методологические заветы. Поэтому он крайне
осторожен. То, что в его мемуарной (и одновременно литературоведче-
ской) прозе произносит Ахматова, прямо или косвенно подтверждается
иными источниками и вполне согласуется с ценностными дефиници-
ями героини. Можно понять, почему автор «Александрины», не бояв-
шаяся касаться интимных сторон пушкинской жизни, относит себя «к
тем пушкинистам, которые считают, что тема семейной трагедии Пуш-
кина не должна обсуждаться». Не та ли струна позднее
13 Так, выдержки из воспоминаний Э. Бабаева – разумеется, с отрицатель-
ным знаком – приводятся в «разоблачительной» книге Т. Катаевой «Анти-Ах-
матова».
14 Даже подлинная цитата, употребленная в качестве прямой речи в худо-
жественном тексте, может выглядеть фальшиво. Ср.: «Когда Лев Николаевич
Толстой в беллетристическом сочинении начинает изъясняться пространными
цитатами из своих статей, дневников и записных книжек, трудно поверить хотя
бы одному его слову. И это несмотря на безусловную подлинность текста. Ибо
простая раскадровка документа на картинки, сцены и диалоги еще не гаранти-
рует верность исторического звука. Тынянов, великолепно владевший источ-
никами, «выдумывал» пр ямую речь, но она была конгениальна эпохе» (Волгин
И. Л . Возвращение билета. Парадоксы нацио нального самосознания. М.:
Грантъ, 2004. С. 564). Действительно, сколь бы смешно звучало, когда бы,
например, выведенный на сцену Пушкин устно обращался к жене с цитатой из
собственного письма: «Видишь ли, Натали, черт догадал меня родиться в Рос-
сии с душой и талантом». Или Толстой – по поводу кровавых злодейств: «Зна-
ешь, Соня, не могу молчать!»
21

отзовется у Бабаева: «Жаль, что приходится касаться биографий. Кто я
такой, чтоб говорить о Наталье Николаевне?»15
Это историческое целомудрие совсем не похоже на то, что фран-
цузы насмешливо называют pruderie (преувеличенная стыдливость, по-
казная добродетель).
Иногда, чтобы лучше рассмотреть героя, полезно несколько отда-
литься от него. Но при этом пристальнее вглядеться в то, что его окру-
жает. В статье Эдуарда Григорьевича «Что пишут свежие газеты пуш-
кинских времен (1799 – 1810)» практически нет самого поэта. Зато тща-
тельнейшим образом воссоздана атмосфера тех лет, когда юный Пуш-
кин обретался в первопрестольной. Иностранные известия, новости по-
литические, реляции о военных победах, сообщения о въезде государя
в Москву, объявления о полетах на воздушном шаре, погода, наконец,
и т.д . – всем этим наполнен воздух, которым дышит «смуглый отрок»
задолго до того, как будет бродить по царскосельским аллеям.
Конечно, это не просто «отклики прессы».
Излагая газетные слухи о предстоящей коронации Наполеона и за-
тем вести об уже свершившемся акте, Бабаев замечает: «Все эти собы-
тия давались в газетах без особенных комментариев, но с той холодно-
стью, в которой чувствуется пренебрежение к «разбойнику», захватив-
шему чужой трон и надевающему на свою голову чужую корону»16.
«Нетерпеливый герой» властвует над умами: историк литературы обя-
зан знать, как именно это происходило.
Иными словами, историку литературы необходим так называемый
внелитературный контекст. Чем масштабнее изучаемый писатель, тем
больший круг имен и реалий попадает в этот охват. Когда же речь за-
ходит о таких художниках, как Л. Толстой, граница познания удаляется
от познающего подобно линии горизонта17.
Своему излюбленному герою Бабаев, естественно, посвящает глав-
ные труды. Не говорю здесь о его монографиях, но даже в отдельных
статьях, где он касается, как кажется, не самых важных сторон безмер-
ного толстовского мира, он делает это самым тщательным образом и
прочно связывает на первый взгляд проходные сюжеты с определяю-
щим вектором толстовской жизни и судьбы.
Бабаев писал не только о великих романах. Он едва ли не
15 Цит. по: Терехов А. Указ. соч. С. 68 .
16 Бабаев Э. Г. Что пишут свежие газеты пуш кинских времен (1799 – 1810)
/ Публ. Е. Бабаевой // Вопросы литературы. 1999. N 2 . С. 138.
17 У Э. Г. есть запись: «Наука растет как шар. Чем больше радиус, тем об-
ши рнее поверхность соприкосновения с неизвестным» (Бабаев Э. Г. Воспоми-
нания. С. 231).
22

первым вспомнил о полузабытой толстовской «Азбуке», по которой
учились грамоте тысячи русских детей (в том числе маленькая Аня Го-
ренко, будущая Анна Ахматова) и которую сам ее автор ставил выше
«Войны и мира». Бабаев склонен простить Толстому это невольное за-
блуждение.
«Своеобразие Льва Толстого как великого художника и мысли-
теля, – пишет Бабаев, – заключается в том, что всякий раз, когда мы
хотим взять его «как итог», он оказывается проблемой»18. Добавим: в
данном случае – личной. Очевидно, есть глубокий смысл в том, что та-
кой сдержанный, уравновешенный, не любящий крайностей ученый за-
хвачен Толстым, его стихийным, «не приведенным в порядок» харак-
тером, что он хранит верность одному из самых противоречивых, «не-
удобных», не вписывающихся ни в какие координаты возмутителей
мирового спокойствия. Сближение с Толстым (неважно, по сходству
или контрасту) – это всегда соприкосновение с «последними вопро-
сами» – жизни, религии, искусства. Но это – экзистенциальное поле Ба-
баева: как поэта, исследователя и частного лица. Он сам – сокровенный
человек, которому, впрочем, ничто человеческое не чуждо. Не чуждо
ему и «слишком человеческое». В Толстом всего этого – в избытке.
«Простота описаний удивительная!»19 – восклицает Бабаев, при-
ведя две фразы из «Холстомера». Читательский восторг нимало не ме-
шает ему дотошно и педантично (по наборной рукописи!) сверить текст
повести с той версией, которая «по статусу» должна считаться непре-
рекаемой, – с 90-томным (юбилейным) собранием сочинений. И что
же? В статье под незатейливым названием «Из наблюдений тексто-
лога» автор приводит несколько примеров обнаруженных им текстоло-
гических ошибок («молодчик» вместо «мальчик», «плохих» вместо
«тихих», «долго» вместо «дома», «больным» вместо «большим» и
тд.) – эти погрешности существенно искажали смысл толстовского по-
вествования.
Бабаев записывает в дневнике (февраль 1991 года):
«20.II . Среда. Не выходил из дома. Читал, поправлял и сверял с ис-
точниками текст статьи «Лев Толстой: итог или проблема?» для сбор-
ника «Связь времен» <...>
21.II. Четверг. Утром был в музее Л. Н. Толстого. Сверял рукопись
с первоисточниками. Три перепечатки на машинке сильно расшатали
текст <...>
8.IV. Понедельник. Передал в университетское издательство вто-
рую часть моей рукописи. Там было одно затрудне-
18 Баба ев Э . Г . Лев Толстой: итог или проблема? // Связь времен. Проблемы
преемствен ности в русской литературе кон. XVIII – нач. XX в. М: Наследие,
1992. С. 47 – 48.
19 Бабаев Э. Г. Возвращение слова // Русская речь. 1986. N 5 . С. 24.
23

ние, которое разрешилось простейшим образом. Пропала цитата! Все
есть: и год издания, и номер журнала, и страница. А цитаты нет... Ока-
залось, что у журнала две (и даже три) пагинации. Сверка рукописи с
источниками – вот, казалось бы, работа для редактора (в ножки покло-
ниться). Но редакторы заняты другими, как им кажется, более важ-
ными, делами » (с. 233, 237).
Для автора дневника нет дела более важного. И эта научная чест-
ность, скрупулезность, чувство ответственности за слово и перед сло-
вом – фундаментальная черта его характера и таланта.
Что ж, пора сказать о талантах.
ЧЕЛОВЕК, ПРИСЕВШИЙ К СТОЛУ
Эдуард Григорьевич был хорошим ученым и – что совпадает неча-
сто – настоящим поэтом. (Впервые слушающий его А. Терехов: «Я сей-
час решил: он поэт. И поэтому неважно, как писал»20.) Но если в науч-
ной среде его заслуги, в общем, не подвергались сомнению, то в поэти-
ческом цехе (я имею в виду не метафизическую – и в этом смысле не-
контролируемую – реальность, а существовавшую литературную
иерархию) он пребывал далеко не на первых ролях. Приводимый А. Те-
реховым барственно-хамский ответ начальника из «Литературной га-
зеты» (при попытке поместить там некролог) – «я не знаю такого писа-
теля» – вполне адекватен «официальному» представлению о так назы-
ваемом «литературном процессе». Но и сам Бабаев в этом смысле никак
не «позиционировал» себя. Вспомним слова его жены, что из вагона он
выйдет последним.
Между тем у Бабаева-поэта был собственный, пусть и негромкий,
голос. (Но где и когда громкостью определялась мера таланта?) Стихи
были для него душевной потребностью и глубоко личным делом. Он и
в поэзии оставался честным профессионалом. И, конечно, те строки,
которые запомнились многим, уже никуда не денутся из русской поэ-
зии:
Всего-то надо записать два слова,
Присел к столу, глядишь – и жизнь прошла...
Возможно, это отдаленная перекличка с пушкинским «предпола-
гаем жить, и глядь – как раз умрем». Ибо в поэзии – и с этим не стал бы
спорить Бабаев – все аукается и перекликается друг с другом.
Ощущение времени – чувство в значительной мере поэтическое.
Недаром, касаясь «Былого и дум», Бабаев настаивает
20 Терехов А. Указ. соч. С. 65 .
24

на том, что их автор «был в большей степени поэтом и художником,
чем это казалось многим его современникам», и что герценовские «по-
разительные афоризмы, метафоры, сентенции, «холодные наблюдения
ума» и «горестные заметы сердца» представляют собой настоящие фи-
лософские стихотворения в прозе»21. Здесь у Бабаева не столько стро-
гий аналитический прищур, сколько нота литературной симпатии. Ему
близок сам жанр – жанр свободной лирической эссеистики. Обращаясь
к опыту Герцена, он отстаивает право пишущего (в данном случае ис-
следователя) писать так, «как он слышит, не стараясь угодить».
Не секрет, что к подобной манере многие коллеги-гуманитарии от-
носятся с некоторым ученым высокомерием, полагая, что научные ис-
тины могут быть добыты и изложены не иначе как в диссертационном
ключе. Такое отношение огорчало Бабаева, отлично владевшего пером
и вопреки мнению тех, кто владеет им значительно хуже, не считав-
шего это помехой для серьезного научного творчества.
Но славу – впрочем, весьма относительную, не выходящую за уни-
верситетские стены, – принесет ему устный жанр.
О Бабаеве-лекторе вспоминают больше всего. (А. Терехов: «Черный
костюм, очки, осторожные движения выздоравливающего, глуховат,
седеющие усы, седые волосы, отступающие с головы, голос – хрипло-
ватый, задыхающийся, актерский»22.) «Сходить на Бабаева» – это знак
качеству, помета, что не зря посещал Университет. И восхождение на
кафедру, и нисхождение с нее («когда, прерванный звонком, он не-
ловко машет рукой и бормочет: «Ну, прощайте, прощайте»...») – все
это сохранилось в недолгой и весьма избирательной памяти его быв-
ших студентов. Переполненная до отказа аудитория (зрелище; крайне
редкое в наши дни), неизменная палка (проницательно квалифицируе-
мая воспоминателями как трость или посох) и аплодисменты в конце –
внешние приметы того волшебства, которое по сути своей однократно
и, как каждый отдельный театральный спектакль, увы, невоспроизво-
димо. Как невоспроизводим «секрет» таких университетских ораторов,
как Т. Грановский, В. Ключевский, Н. Грот...
Лекции Бабаева – это, конечно, не сумма тех или иных «аргументов
и фактов», а живой образ минувшего времени – очеловеченного, «опей-
заженного», явленного в лицах. Слушатели должны не только слышать,
но и – видеть.
«27 июня Александр I встретился с Наполеоном в Тильзите.
Посреди Немана был установлен на якоре большой плот с
21 Баб а ев Э. Г . Художественный мир А. И. Герцена. Лекции по истории рус-
ской литературы XIX в. М.: Изд. МГУ, 1981. С. 66, 67.
22 Терехов А. Указ. соч. С. 65 .
25

раскинутыми на нем палатками. Здесь и состоялось подписание мир-
ного договора между Францией и Россией.
Оба императора, которые были привезены на плот в царственных
барках с противоположных берегов реки, не уступали друг другу в лю-
безностях.
Наполеон встретил императора Александра при выходе его из
барки. Он приехал несколько ранее.
Зато Александр, как этого требовал этикет, проводил Наполеона до
барки, на которой он приехал. И покинул плот несколько позднее.
«Французы ликовали! – пишет Денис Давыдов, вспоминая те дни. –
Музыканты сочиняли и играли марши и танцы разного рода в честь
достопамятного свидания, в честь дружбы двух великих монархов и
прочее»».
Что это, если не литературный текст? Расчлененный, как и письмен-
ные сочинения Эдуарда Григорьевича, на фонетические и смысловые
периоды, выстроенный по законам исторической прозы, он уже одной
своей необычностью должен был заставить встрепенуться тугое сту-
денческое ухо. Подобный слог слишком хорош для устной профессор-
ской речи (вряд ли аудитория способна была оценить такие, например,
выражения, как «приступы сервильной горячки»). Но сокрытый в «об-
разе речи» художественный подтекст способен включить воображение
слушателя.
«Александр был встревоженный царь тревожного царствования. Во
всех событиях, и в «ребяческих мечтаниях», и в государственных дея-
ниях, чувствуется личность Александра, его характер, душа и образ
мысли.
«Он человек!» – говорил Пушкин, повторяя слова Карамзина. И это
лучшее, что можно было о нем сказать».
Лектор не дает здесь ссылки на источник: он надеется на память и
интеллект слушателей. Продолжим, однако, цитату:
Он человек! им властвует мгновенье.
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал Лицей.
Пушкин поистине царским жестом («манием руки») отпускает им-
ператору Александру его предполагаемые вины. При этом в реестре
императорских заслуг взятие Парижа – событие всемирно-историче-
ское – легко приравнивается к основанию довольно скромного учеб-
ного заведения. Ничего этого Бабаев не произносит, но, может быть,
имеет в виду. Сопоставим с предыдущим другой приводимый им сю-
жет – из Батюшкова: «Аббат В. говорит, что он легче может себе пред-
26

ставить, что русские взяли Париж, чем поверить в то; что у них есть
или когда-нибудь будет великая литература».
Лицей основан, Париж взят, возникла великая литература – Бабаев
напрямую это не сопрягает. Но в контексте лекционного курса эти со-
бытия оказываются в тесном родстве.
Правы те слушатели Бабаева, которые утверждают, что бесполезно
было за ним записывать, а тем паче – запоминать написанное23. Да, по-
жалуй, и цели такой у лектора не было. Для него было важно передать
звук исторического события. В свою очередь, как уже говорилось, он
ждал от экзаменующегося знания стихов. Сего было довольно.
Что же было главным в моноспектаклях Бабаева? Литература? Ис-
тория? Смысл слов? Нет: разумеется, сам Бабаев. Именно он сам был
интересен, поучителен, ждан. Он являл собой на кафедре образ чело-
века, не излагающего словесность, а публично, у всех на виду, прожи-
вающего ее. Он был составной частью того, к чему тщился приобщить
своих слушателей. Сквозь его слабый физический облик просвечивали
вечные лики Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Толстого... И в созна-
ние юных неофитов эти персонажи входили вместе с Бабаевым, гово-
рили его голосом и болели его болью. Можно сказать, что своим реаль-
ным присутствием Бабаев как бы лично свидетельствовал, что русская
литература не только «предмет», но что она действительно суще-
ствует24.
Однажды в откровенную минуту он сказал мне: «Лекцию надо чи-
тать так, как если бы был уверен, что между слушателями сидит Со-
крат». Сократов среди студентов обнаруживалось не так уж много. Но
лучшие пытались-таки вдохнуть этот «воздух мысли», смутно догады-
ваясь о необходимости Бабаева не только «для души», но и для своей
профессиональной карьеры. Недаром Александр Терехов (который, со-
гласно дневниковому пророчеству Бабаева, должен вырасти «в какую-
то замечательную литературную силу») сопровождает учителя
23 Э. Г. говорил, что студенты з аписывают только то, что им знакомо. Как
практикующий лектор с немалым стажем, я мог бы подтвердить это грустное
наблюдение. Особенно рьяно фиксируются – часто с ошибками – имена и даты,
которые можно легко найти в любом учебнике. Что касается мыслей, они при-
влекают куда меньшее вн иман ие – как нечто маргинальное по отношению к
мэйнстриму бесспорных и твердо установленных фактов.
24 По некоторым свидетельствам, Э. Г. каждый год сжигал свои старые лек-
ции (в костре на даче, вороша их палочкой, чтоб лучше горели) и писал новые.
Если это соответствует истине хотя бы частично, то все равно поражает. Оче-
видно, именно так реализовывалось сокрытое в нем творческое начало, так пре-
одолевались почти- неизбежные лекционные штампы и получало выход вечное
недовольство собой.
27

от Университета до дома – по темным и льдистым арбатским переул-
кам. Повесть о Бабаеве еще не написана, но жизнь героя уже подходит
к концу.
«НЕУЖЕЛИ Я НАСТОЯЩИЙ...»
.. .Эдуард Григорьевич пришел в Московский университет сравни-
тельно поздно – когда ему было уже за сорок. У него есть стихотворе-
ние, которое так и называется – «МГУ».
Покажутся наброском смелым
Верхи деревьев и дома.
Посмотришь в окна между делом,
А на дворе уже зима.
Как будто больше стало света,
Метель умерила разбег.
И с лестниц университета
Счищают падающий снег.
Из глубины родных историй
Правдивый вырастет рассказ.
Высокий мир аудиторий,
Он выше каждого из нас.
Лишь веток мерное качанье,
И снегом занесенный след.
И после лекции молчанье
Отрадней дружеских бесед.
А там Москва за снегопадом,
Ее кремлевская стена...
И молча мы стояли рядом
У незамерзшего окна.
Картина довольно идиллическая – «очищенная» как падающим сне-
гом, так и тем чувством, которое автор испытывает к предмету своей
юношеской мечты. В обыденной, «непоэтической» жизни все обстояло
сложнее. Любовь студентов, признательная и бескорыстная (кстати,
Эдуард Григорьевич слыл одним из самых незлобивых экзаменаторов
факультета), конечно, не могла не греть душу. Но любовь эта была эфе-
мерна и преходяща – длиною, как правило, в два семестра, пока читался
курс. Что же касается коллег, с запоздалой горечью надо признать: да-
леко не все из нас относились к нему так, как он этого заслуживал. И
совсем немногие могли по достоинству его оценить. Его упорно пыта-
лись подогнать под общую среднеуниверситетскую гребенку. Лабо-
рантка, заискивающая перед «шестерками» из парткома, откровенно
хамила ему: она знала, что не получит отпора. Лишь однажды Эдуард
28

Григорьевич не выдержал, вышел из себя, застучал палкой («За внеш-
ней сдержанностью, – говорит его жена, – бешеный темперамент. Ко-
пится, копится, а потом – взрыв»); в результате – инфаркт.
Его ученые труды, всегда глубокие и добросовестные, не вызывали
особого шума; его поэтические сборники проходили совершенно неза-
меченными. Первый вариант докторской диссертации, к сочинению ко-
торой его усиленно склоняли (будучи человеком творческим, он не
очень-то к этому и стремился), был написан наскоро и довольно
небрежно («чтобы отделаться»): уровень оказался заметно ниже его
лекций, статей и книг. Я позволил себе на обсуждении высказать не-
сколько замечаний. Кажется, Эдуарда Григорьевича это обидело. Он
мог почесть мою критику нарушением нашего негласного духовного
союза.
Думаю, лекции высасывали из него немалую толику творческой
силы. Да и физической тоже25. Приняв экзамен, он спал много часов
подряд – как после изнурительного труда. «С годами, – говорил он, – я
все больше устаю. Весь материал знакомый, а напряжение ничуть не
проходит. Каждый раз выхожу из аудитории в мокрой рубашке».
. .. Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.
После инфаркта врачи рекомендовали ему оставить педагогику. Он
безропотно согласился – и читал лекции до своего последнего дня. Бог
послал ему легкую смерть: он умер 11 марта 1995 года – забывшись с
приемником на груди, из которого гремел жизнеутверждающий рок.
Его дневниковые записи зимы-весны 1991-го, последнего совет-
ского года, зафиксировали конец уходящей эпохи. Сумрачная, непри-
бранная, похожая на осажденный город Москва, пустые прилавки, де-
магогия уличных «бесов», предчувствие недобрых времен... Бабаев
скуп на эмоции – он «всего лишь» хроникер. Но читая дневник (где ха-
рактер автора отразился с замечательной полнотой), хочется молвить:
Хронист.
«19.II. Вторник. Похолодало. С порывами ветра поднимается ме-
тель от сугробов. Читал на факультете лекцию по расписанию – «И. А.
Крылов и проблема русского литературного языка в начале XIX века».
Слушателей мало. Выдали целый килограмм перловой крупы <...>
25 Знаю по опыту: отчитав пару, чувствуешь себя абсолютно пустым. Древ-
нее изречение «Из пророка, познавшего женщину, семьдесят семь дней не го-
ворит бог» справедливо, пожалуй, и по отношению к оппозиции «лектор –
аудитория» – с соответствующими оговорками, разумеется.
29

22.II . В пушкинской редакции издательства «Книга». Рукопись
очерков «Что пишут свежие газеты пушкинских времен» <...> отло-
жена и чуть ли не забыта. Не до того... Сомневаются не только в изда-
нии той или иной книги, но и в самом существовании издательства. Пу-
стые коридоры без окон, много дверей открытых26 <...>
11.III. Понедельник. Ездил на Воробьевы горы, где когда-то, в сере-
дине 1950-х годов, так меня поразил образ тихой северной весны.
Москва неузнаваема. Черты блокадного быта. Пророки, краснобаи,
провокаторы. Демонстрации и митинги могут быть репетицией граж-
данских столкновений и погромов (как у нас уже бывало), но могут
быть прогулкой, моционом для нетерпеливцев (как это часто водится в
европейских странах).
12.III . Читал лекцию на факультете – «Судьба А. С. Пушкина, или
Последствия одного неисполненного обещания». На улице сыро, хо-
лодно, промозглая изморось. Шел домой через Кисловский, по Соби-
новскому переулку. Пробирался по льду и лужам консерваторскими за-
дами. Двери и окна плотно закрыты. Ниоткуда не слышно музыки» (с.
233 – 235).
«Ниоткуда не слышно музыки» – это напоминает то, что чувствовал
автор «Двенадцати», онемевший потому, что «музыка прекратилась».
Бабаев делает свое дело: читает лекции, правит корректуры, сверяет
цитаты, пишет дневник. Кажется, он не спешит вписаться в новое
время, которое, как он, очевидно, догадывается, не будет одушевлено
высоким и чистым звуком. Его больное сердце дает перебои.
Неужели я настоящий
И действительно смерть придет?
Он прожил честную, достойную, благородную жизнь. Он сумел
остаться самим собой. Ему удалось то, что удается немногим: «ни еди-
ной долькой» не отступиться от лица. И это лицо – деда-мастерового
из Нагорного Карабаха (может быть, не уступавшего в мудрости
насельникам Эчмиадзина) и прирожденного русского интеллигента –
уже неотделимо от той России духа, которую мы потеряли и которую,
хотелось бы верить, когда-нибудь обретем.
26 Хорошо помню описанное – как раз в это время в упомянутом из-
дательстве в серии «Писатели о писателях» готовилась к печати моя
книга «Родиться в России». Она успела выйти, но на ней «закрылась»
серия, существовавшая не один год. Что касается очерка Бабаева, он
был напечатан уже после смерти автора (Вопросы литературы. 1999. N
2).
30

Поэтика жанра
БИОГРАФИЯ ГЛАЗАМИ БИОГРАФА
(По материалам «круглого стола»)
Человеческая жизнь всегда была любопытнейшим из предметов
наблюдения, исследования и, как следствие, описания. Стоит ли в этой
связи удивляться сегодняшней заинтересованности читателя в биогра-
фиях замечательных (и не очень) людей? Однако стоит! Ибо потреб-
ность в биографическом знании испытывает не только массовый чита-
тель, у которого книги из серии ЖЗЛ теснятся на одной полке с журна-
лами «Биография», «Интервью», «Караван историй», но и читатель, ис-
кушенный литературными «деликатесами» (филолог, литератор и даже
писатель). Примечательно, что за последние два года писательские
биографии были дважды удостоены национальной литературной пре-
мии «Большая книга»: в 2006 году – «Борис Пастернак» Д. Быкова
(первая премия), в 2007-м – «Алексей Толстой» А. Варламова (вторая
премия).
Чем же обусловлен возрастающий интерес к биографическому
жанру в целом и писательским биографиям в частности: отсутствием
хорошей художественной литературы или новым витком развития
жанра? Какие проблемы стоят перед современным биографом и как
должна выглядеть биография писателя? На эти и другие вопросы отве-
чали участники «круглого стола», прошедшего недавно в Пушкинской
гости-
31

ной1 филологического факультета МГУ им. М. В . Ломоносова. По-
скольку взгляд изнутри особенно интересен, к открытому обсуждению
были приглашены современные биографы – непосредственные участ-
ники литературного процесса:
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич – писатель, доктор филологи-
ческих наук, профессор филологического факультета МГУ им. М . В .
Ломоносова, лауреат премии Солженицына, аптор биографических
книг о М. Пришвине, Г. Распутине, А. Грине, А. Н. Толстом.
ВОЛГИН Игорь Леонидович – писатель, доктор филологических
наук, профессор факультета журналистики МГУ им. М . В . Ломоносова
и Литературного института им. А. М. Горького, автор многочисленных
исследований о жизни и творчестве Ф. Достоевского, основатель и пре-
зидент Фонда Достоевского.
ИВАНОВА Наталья Борисовна – литературный критик, доктор
филологических наук, первый заместитель главного редактора жур-
нала «Знамя», автор книг о жизни и творчестве Ю. Трифонова, Ф. Ис-
кандера, Б. Пастернака и др.
СОЛНЦЕВА Наталья Михайловна – доктор филологических
наук, профессор филологического факультета МГУ им. М. В . Ломоно-
сова, автор работ о жизни и творчестве С. Клычкова, Н. Клюева, С. Есе-
нина, И. Шмелева и др.
Открыл «круглый стол» писатель, доктор филологических наук,
профессор МГУ им. М. В . Ломоносова, автор многочисленных работ о
жизни и творчестве писателей Серебряного века – КЛИНГ Олег Алек-
сеевич.
О. Клинг. Биография писателя как жанр оказалась поразительно
востребованной в современном литературном процессе. Востребован-
ной и читателями, и народом пишущим. Взять хотя бы возрождение,
казалось, из небытия серии ЖЗЛ. Здесь и тиражи (по нашим временам
неслыханные – семь тысяч, да в три-четыре «завода»), и гонорары (как
признался в стенах Пушкинской гостиной один из авторов – за счет
своего героя крышу на даче покрыл), и премии, причем «большие» в
прямом и переносном смысле этого слова. Произошло это законо-
мерно, но и несколько неожиданно. Все-таки мы помним сомнение
представителей формальной школы (а большинство
1 Пушкинская гостиная была открыта в октябре 1998 года в пред-
дверии 200-летия со дня рождения А. Пушкина. Она стала местом
встречи студентов и преподавателей филологического факультета со
знаменитыми современниками. В гостях у студентов и преподавателей
побывали: Б. Акунин, Т. Толстая, О. Седакова, Л. Улицкая, Т. Бек, Д.
Пригов, В. Маканин, А. Битов, Д. Быков, А. Варламов и многие другие.
32

из нас вышло из той самой «шинели») в необходимости изучения био-
графии писателя. Не случай из жизни, а литературный факт – вот что
важнее. Но Ю. Тынянов позднее уходит в биографические романы
(«Смерть Вазир-Мухтара» – о Грибоедове, «Пушкин»), Б. Эйхенбаум –
в изучение не только творчества, но и жизни Л. Толстого. Сходный сю-
жет развивается на другом витке нашей истории. Ю. Лотман начинает
со структуральной поэтики – текст, текст, текст, а постепенно уходит в
историю литературы с непременным биографическим компонентом.
Его комментарий к «Евгению Онегину» – это выход к биографии не
только поэта, но и его героев – он «вычисляет» год рождения Онегина
(1795), Татьяны и Ленского (1803). Это своего рода квазибиография.
Особую роль играли книги о жизни писателей в советскую эпоху – это
был прорыв на обочине литературного процесса к какой-то, но свободе
слова, наконец, к куску хлеба. Новое поколение, кстати, и не знает, ка-
ким «дефицитом» была любая книга в серии ЖЗЛ – и конвертируемая
валюта, и престиж на книжной полке в чистом виде. О чем нам говорит
возврат к пройденному? Не о возврате ли ко многому другому?! Но и
тогда и сейчас остается вопрос: не миф ли биография писателя? И еще
одно. По аналогии с известным высказыванием Жуковского о перевод-
чике в стихах как сопернике и переводчике в прозе как рабе писателя
можно выделить два типа биографов – соперник и раб. Ведь многие из
писателей создали многотомные мемуары. Самый яркий пример – А.
Белый. И здесь не позавидуешь В. Демину, написавшему все в той се-
рии ЖЗЛ книгу о Белом (2007). Уж очень соперничество обязывающее.
Не трудно попасть и в рабство. Да и жанр биографии писателя в целом
должен избежать любого порабощения – невзыскательным вкусом чи-
тателей и издателей, жаждой своей собственной славы, премий. Об
этом и о многом другом пойдет речь, я думаю, На нашем «круглом
столе».
Н. Иванова. Когда я была студенткой филологического факультета
МГУ, то наименьшим уважением и интересом у нас пользовался жанр
биографии. Мы занимались поэтикой. Конечно, мы не были равно-
душны к биографическому жанру, но в результате мы были правильно
к нему приведены: через поэтику. Я считаю, что поэтика создает в том
числе и жизнь автора. Как говорил Достоевский, жить – это значит, де-
лать художественное произведение из себя. Настоящий поэт или про-
заик – творец жизни. Особенно это касается поэтов, которые создают
миф о себе. Прозаик меньше работает над своей
33

биографией, но тем не менее – сотворяет эту биографию одновременно
с историей и обстоятельствами.
Для настоящей литературной биографии необходимо описать твор-
чество через жизнь и жизнь через творчество. Прекрасный пример
именно литературной биографии – книга Льва Лосева о Бродском.
Знаю его завет: никогда не пишите мою личную биографию, не обра-
щайтесь к моим личным бумажкам, к примерам из моей личной жизни.
Лосев прекрасно, идя через творчество, поэтику, воссоздал жизненный
путь Бродского.
Жанр биографии подразумевает любовь автора к герою, но эта лю-
бовь не должна быть слепой. Необходимо дистанцирование от пред-
мета исследования. В литературоведении это складывается само собой,
а когда говоришь о жанре литературной биографии (не только о писа-
теле, но и написанной писателем), то автора подстерегает много ковар-
ных моментов. Первая книга о писателе была посвящена Юрию Три-
фонову. Я ее начала писать на третий день после смерти Трифонова.
Почему? Мне было важно понять, от чего он шел, к чему пришел, по-
чему критика была так несправедлива к нему, почему его так любил
читатель и что ценного заключено в его творчестве. И опять же, идя
через творчество, я уже открывала какие-то стороны в его биографии,
но касалась их исключительно осторожно, потому что дистанция
должна быть. Слишком любить свой предмет тоже очень опасно. Не
бойтесь «укусить» своего героя, «не впадайте в комплимент»! Вторая
моя книга была о Фазиле Искандере, который, в отличие от Трифонова,
жив. И как раз здесь была большая опасность «впасть в комплимент»,
в полную и растворенную любовь к своему герою. Кстати, я недавно
прочитала работу Сараскиной о Солженицыне. Книга очень добросо-
вестная, в ней собрано невероятное количество фактов, но интерпрета-
ция, сама концепция задана не Людмилой Ивановной Сараскиной, а
Александром Исаевичем Солженицыным. Существует также книга В.
Войновича о Солженицыне. Очень маленькая, резкая и весьма неспра-
ведливая. Не следует бояться критики, потому что работа в жанре «мой
герой лучше всех» опасна.
Что касается работы в архивах, то она абсолютно Необходима, если
это исследования филологические, и не так необходима, если – писа-
тельские. В последнее время, как я увидела, в серии ЖЗЛ чаще выходят
работы компилятивные, пересказывающие. Это тоже очень полезно, но
это совсем другой жанр. Если же говорить о политике этой серии цели-
ком, то в ней сегодня совершенно смазана ценность литератора.
34

Есть очень бездарные, слабые писатели, о которых заказываются и
выходят книги. Это не только портит вкусы людей, это путает картину
литературы. Особенно сейчас, когда никто ничего точно не знает...
Вообще же в биографическом жанре существует много возможно-
стей. Человек неисчерпаем, тем более творческий. Ты впадаешь в та-
кую реку, которая не отпускает. Нужно волевое усилие, чтобы выйти
из-под влияния своего героя.
Интересно также, почему современные писатели обратились к био-
графиям, почему они не оставили это дело историкам и литературове-
дам. Я думаю, это связано с тем, что после того, как мы напечатали
утаенную литературу, в современной литературе возникла лакуна,
ощущение недостаточности сюжетов, судеб и т.д. Ведь писатели – су-
щества мистические. И все, что у нас происходит в литературе и с ли-
тературой, бывает порой важнее; чем то, что происходит сейчас в
жизни. Потому что реализуется! Литература – это будущая жизнь, даже
если она, литература, – о прошлом (и о «прошлых»).
И. Волгин. Спрашивается: зачем нам вообще нужна биография пи-
сателя? Формальная школа, например, игнорировала этот сюжет. Есть
тексты – пожалуйста, изучайте их, изучайте поэтику и т.д . Все осталь-
ное – от лукавого. То есть писатель с его «биографией» как бы попадал
в положение того, к кому великий инквизитор обращает свой сакрамен-
тальный вопрос: «Зачем ты пришел нам мешать?»
Бродский говорит (возможно, скрыто полемизируя со словами Ах-
матовой – «рыжему делают биографию»), что можно пережить бомбар-
дировку Хиросимы или провести четверть века за колючей проволокой
и не написать ни строчки, а можно провести ночь с девицей и написать
«Я помню чудное мгновенье...». Важно, однако, не почему событие от-
разилось в тексте, а кто его отразил. Иначе говоря, кто именно провел
ночь с упомянутой эмпирической девицей.
Нам только мнится, что мы можем написать исчерпывающую био-
графию, которая содержала бы в себе все значения, наличествующие в
реальной жизни. Это иллюзия. На самом деле биография – всегда вер-
сия. Главное, чтобы она подтвердилась.
Итак, для чего нужна биография писателя? Тут много разных под-
ходов. Разумеется, она необходима как комментарий к творчеству:
Пушкин, Лев Толстой, Достоевский и др. – писатели в значительной
мере автобиографические. Но есть и другой аспект. Ведь те же Пуш-
кин, Толстой и Достоевский -
35

в сущности, это мы. Они демонстрируют высший взлет человеческой
природы, крайнее напряжение духа, те предельные возможности, кото-
рыми обладают люди как вид. И вновь Бродский – он замечательно ска-
зал, что поэзия – наша видовая цель. То есть поэтическое восприятие
мира должно рано или поздно стать нашим главным мироощущением.
Изучая гениев, мы по сути изучаем самих себя «в высшем смысле».
Биография – это акт самопознания.
Конечно, любая биография сценарна. И в конце, в смерти, срабаты-
вает тайная мысль всего сценария. Возьмите гибель Пушкина. Казалось
бы, что у нее общего с уходом Толстого? Тем не менее здесь есть некое
типологическое сходство. Пушкин стремился, как говорят каторжники
у Достоевского, «переменить судьбу» – совершить побег «в обитель
дальную...». Он понимал, что после дуэли, если только он останется
жив, жизнь его переломится и будет что-то совсем другое. Во всяком
случае – вне Петербурга (Михайловское, Болдино?). И Толстой, уходя
из Ясной Поляны, тоже стремился «выписаться из широт». А разве До-
стоевский, ввязываясь в 1849 году в безумную затею с подпольной ти-
пографией, не понимал, что это смертельно опасно? Но он подсозна-
тельно шел на это, поскольку, видимо, чувствовал некую исчерпан-
ность своих художественных возможностей. Он мог бы так и остаться
автором только «Бедных людей» и «Белых ночей» – и потому стре-
мился «переменить судьбу», ему был необходим новый биографиче-
ский опыт. Это, конечно, не суицидный синдром, но так или иначе путь
пролег через эшафот. Автор «Идиота» приобрел этот смертный, этот
каторжный «капитал», который оказал такие могущественное воздей-
ствие на его жизнь и судьбу.
Вообще всякий значительный человек обрастает мифами, и писа-
тель – не исключение. Пушкин пишет жене 11 октября 1833 года из
Болдина: «Знаешь ли, что обо мне говорят в соседних губерниях? Вот
как описывают мои занятия: как Пушкин стихи пишет – перед ним
стоит штоф славнейшей настойки – он хлоп стакан, другой, третий – и
уж начнет писать! – Это слава». То есть Пушкин понимал, что его
жизнь еще «при нем» становится мифом. Он упоминает здесь сравни-
тельно невинные байки, а ведь было еще «жужжанье клеветы». Мифо-
логия начинает существовать наравне с реальными фактами. Правда,
иногда писатель сам бывает мифотворцем, он придумывает себе био-
графию. Биограф должен отделить факты от мифа, но может изучать и
собственно мифологию, которая сама по себе представляет любопыт-
нейший феномен, своеобразный сколок общественного сознания.
36

Поскольку, как известно, поэт в России больше, чем поэт, то и
жизнь его обладает сверхличностным смыслом. В отдельных случаях
это часть национальной истории. Попробуйте из «биографии» России
извлечь биографию Пушкина и др. Это будет «биография» уже другой
страны. К тому же в России литературное действо имеет порой харак-
тер события исторического. Например, первый бал Наташи Ростовой
или объяснение Татьяны с Онегиным – не только художественные со-
бытия, но и факты национальной истории. Возможно, отдайся Татьяна
Онегину – и мы бы давно уже примкнули к мировой цивилизации.
Биография писателя не менее важна, чем биографии его героев. Ска-
жем, диапазон духовных движений Достоевского – от петрашевцев к
Пушкинской речи – вмещает в себя едва ли не все интенции нашей ис-
торической жизни.
Деликатный вопрос: в какой мере позволительно биографу касаться
личной сферы, интимных сторон? Ахматова говорила, что она отно-
сится к числу тех пушкинистов, которые считают, что тема семейной
трагедии Пушкина не должна быть обсуждаема. Сейчас, конечно, нет
табуированных тем. Но тот же Пушкин пишет Наталье Николаевне, что
никто не должен быть «принят в нашу спальню». Ныне в «нашей
спальне» круглосуточно дежурит телевизионная камера и ведется пря-
мой репортаж.
Здесь зашла речь о возможности прижизненной биографии. Это, ко-
нечно, очень заманчиво, но и очень рискованно, потому что есть боль-
шое искушение понравиться своему персонажу и, более того, писать
жизнь последнего его же щедрой рукой. Это – агиография. Вспомина-
ется один эпизод из «Голого короля» Е. Шварца – когда Первый Ми-
нистр говорит: «Позвольте мне сказать вам прямо, грубо, по-стариков-
ски: вы великий человек, государь!» Коленопреклоненная позиция по
отношению к герою столь же смешна, как и фамильярное похлопыва-
ние его по плечу.
А. Варламов. Я думаю, что никаких законов и правил, как писать
биографии, не существует. Нужно руководствоваться вкусом. Писать
так, чтобы было интересно. Это главный критерий. Моя авторская за-
дача – как можно меньше показывать себя и как можно больше расста-
вить камер, чтобы изобразить своего героя с разных ракурсов. Поэтому
писать о современниках или о людях, которые умерли недавно, сложно,
ведь многие камеры по этическим соображениям приходится убирать.
Оптимальным является срок как минимум полвека пос-
37

ле смерти героя, чтобы о нем можно было более или менее честно пи-
сать.
Надо ли своего героя непременно любить? Это вопрос спорный. Не
могу сказать, чтобы я очень сильно любил Пришвина, Грина или Алек-
сея Толстого. Скорее они мне были просто интересны. Но вот что обя-
зательно должно быть, так это попытка понимания человека. Понима-
ния, а не осуждения. Почему он себя так вел? Почему совершил по-
ступки, которые в массовом либеральном сознании могут вызывать
протест? Очень важно исторически обусловить писателя, дать мотива-
цию его поступкам. В этом смысле биография любого человека (био-
графия писателя особенно) связана с историей. Занимаясь писателями
XX века, я начинаю понимать, что произошло с Россией, или пытаюсь,
по крайней мере, приблизиться к ответу на этот важный для меня во-
прос не отвлеченно, а личностно. Почему произошла революция? Как
люди к ней относились? Как они выстраивали свои отношения с вла-
стью? Интересно также понятие писательской стратегии, или творче-
ского поведения, о чем говорил Пришвин. Как выстраивает писатель
отношения со своим даром, талантом, судьбой? Насколько он волен
или не волен в своих поступках?
Что касается вторжения в интимную жизнь писателя, то иногда оно
бывает оправдано, потому что писатель сам того хочет. Скажем, При-
швин писал свои интимные дневники, берег их как зеницу ока и больше
всего мечтал о том, чтобы мы их прочли и обсудили. Человек выстав-
ляет напоказ свою жизнь, в том числе личную, потому что считает, что
без этого не будет понят.
Еще один важный момент, когда пишешь биографию, – никому
нельзя верить. Все врут: мемуаристы, современники, потомки, род-
ственники, сами писатели. Врут безбожно, мифологизируя свои
судьбы, иногда вынужденно, иногда произвольно. Увлекательнейшая
задача – заниматься демифологизацией, разбираться, где твой герой
сказал правду, где соврал. Если соврал, то для чего? Просто так или
преследовал какую-то цель? Какую цель? То есть, на самом деле, био-
графия – детектив, а ее автор – следователь. И в идеале любая биогра-
фия (не важно, художественная или научная) – это, прежде всего, ро-
ман, потому что вы берете жизнь. А жизнь – это роман. И если вам
удастся написать роман, тогда вы не засушили своего героя.
Что касается работы в архивах, то, конечно, она важна. Для меня
одни из самых блаженных минут в жизни были, когда я сидел в РГАЛИ
и читал переписку двух жен Алексан-
38

дра Грина. Но все-таки биограф не архивист. Уход в архив иногда за-
слоняет от вас личность героя.
Говорят, что важны только те факты, которые непосредственно от-
разились в творчестве писателя. Но вот случай Михаила Булгакова. У
него было три жены. Первая (Т. Лаппа) не отразилась в его произведе-
ниях никак. По этой логике можно про нее ничего не писать. Но если
бы не было этой женщины, не было бы Булгакова как писателя вообще.
Все факты важны, а руководствоваться при их отборе надо чутьем.
Для меня также важен момент, когда именно писатель почувствовал
себя писателем. Ведь дар есть у каждого, но он не всегда проявляется.
Если вы поймаете точку, когда в человеке этот дар сработал, когда
спусковой механизм был запущен, значит, вам крупно повезло. Когда
я занимался биографией Алексея Толстого, для меня таким спусковым
механизмом оказался момент, когда мой герой узнал, что его родной
отец – граф. Я много внимания уделяю в своей книге этому вопросу,
потому что это важно и, наконец, интересно читателю.
И последнее. Когда я пишу свои книги, то думаю о том, как мои
герои их прочтут. Безо всякой мистики. Просто считаю, что не худо
помнить: ты имеешь дело с реальными людьми и отвечаешь за то, что
пишешь.
Н. Солнцева. В литературной биографии интересны как сюжетные
парадоксы судьбы, так и парадоксы психологические, интеллектуаль-
ные. Но ведь есть писатели с целостным сознанием. И это не менее ин-
тересно. Насколько гармонично творчество Шмелева, даже «Солнце
мертвых», хотя в жизни этого писателя тревог было гораздо больше,
чем умиротворенности. В эмиграции он обрастал конфликтами. Но по
творчеству этого и не скажешь. Александр Иванов – тоже художник с
гармоничным мироощущением, хотя в жизни его было достаточно тя-
желейшей маниакальной подозрительности. Но он творил светлые кар-
тины.
Другой вопрос – о личном присутствии автора в сюжете. Я бы хо-
тела в этой связи обратить внимание на книгу Л. Аринштейна о Пуш-
кине («Непричесанная биография»). Мне было интересно следить за
тем, как автор дозирует свое присутствие в описанной им жизни Пуш-
кина. Там много корректных лирических вставок, но есть и амикошон-
ство. По-видимому, от этого сложно удержаться, когда пишешь об ин-
тимной биографии. Но у таких биографий есть своя тради-
39

ция. Возьмите книги К. Большакова о Лермонтове, Л. Гроссмана о
Пушкине. Я имею в виду не только интимную линию, но и тайную
жизнь.
В работе «круглого стола» участвовали не только биографы. Так, Г.
Москвин, исследователь жизни и творчества М. Лермонтова, поде-
лился своими наблюдениями над «Героем нашего времени» через
призму биографических фактов. Н . Соловьева, специалист по англий-
ской литературе, рассказала о чрезвычайной востребованности литера-
турных биографий в Великобритании, подтвердив при этом близость
проблем, стоящих перед российскими и зарубежными биографами.
Между тем позицию самих биографов трудно назвать единой. Отвечая
на поставленные вопросы, гости Пушкинской гостиной задавали но-
вые, часть из которых уже перешла в разряд «вечных». Что первично:
жизнь или творчество? Нужно ли дистанцироваться от героя? Суще-
ствуют ли непреложные законы жанра или биографу следует руковод-
ствоваться чутьем? Какова мера ответственности автора и может ли он
касаться интимной стороны жизни? В результате обсуждени я кр уг пр о -
блем был очерчен, но не замкнут. И это, судя по всему, главный вывод,
но не итог...
Вступительная статья, подготовка публикации
и послесловие А. ХОЛИКОВА.
40

Алексей ХОЛИКОВ
ПИСАТЕЛЬСКАЯ БИОГРАФИЯ:
ЖАНР БЕЗ ПРАВИЛ
Кажется, само понятие жанра обрекает автора на следование (если
не сказать – подчинение) определенным принципам порождения тек-
ста» Но что делать, если текстом становится жизнь – эта, по определе-
нию Шекспира, «странствующая тень», свободная и непредсказуемая в
своем движении? Можно ли изготовить зеркало, в котором она отра-
зится, не искривившись? А главное – кто отважится на такую работу?
Видимо, тот, для кого чужая жизнь представляет не меньший, а может
быть, и больший интерес, чем своя собственная. Имя ему – биограф.
С легкой руки А. Декурселя, французского писателя, автора «Сло-
варя Фигаро», к биографам, прикрепился ярлык «ветошников исто-
рии». Не потому ли, что многие из них до сих пор руководствуются
единственным правилом – перепродать (да повыгоднее) собранные
лоскутья человеческих жизней? В свое время Г. Винокур, словно поле-
мизируя с Декурселем, писал: «И все же, разумеется, менее всего я
намерен выступать <...> в защиту обычных для нашей биографической
литературы тенденций, которые порождают естественное <...> прене-
брежение к биографии как роду научного труда, иной раз квалифици-
руемого даже, как «биографическое тряпичничество» <...> По отноше-
нию к биографии как науке – это, разу-
41

меется, несправедливо, хотя может быть и применимо ко многим от-
дельным биографам. Но всякую науку можно превратить в тряпични-
чество, а с другой стороны, есть одно условие, выполнение которого
самое тряпичничество может возвести в степень научного знания. Это
условие <...> есть философское отношение к своему предмету»1.
Сегодня стремление отгородиться от окружающих, спрятаться за
железной дверью сочетается в нас с желанием заглянуть в замочную
скважину, окунуться в чужую жизнь. Как будто выполняя социальный
заказ, литература ответила любопытному читателю небывалым коли-
чеством жизнеописаний, особенно писательских. Только в серии ЖЗЛ
за последние несколько лет вышли биографии А. Белого, В. Брюсова,
И. Бунина, А. Грина, Н. Гумилева, М. Зощенко, Г. Иванова, О. Ман-
дельштама, Д. Мережковского, Б. Пастернака, М. Пришвина, А. Тол-
стого, В. Хлебникова... Всего не перечислить. Наверное, прав был А.
Герцен: «Человек любит заступать в другое существование, любит ка-
саться тончайших волокон чужого сердца и прислушиваться к его бие-
нию <...> Он сравнивает, он сверяет, он ищет себе подтверждения, со-
чувствия, оправдания...»2 Однако причина возрастающей популярно-
сти книг-биографий не сводится к праздному любопытству, и жизне-
описания серии ЖЗЛ имеют мало общего с эдакой «желтой прессой»
для утонченного читателя. Есть другие, более серьезные причины. Это
и потребность переосмыслить роль выдающихся писателей в судьбе
России, и желание познакомиться с некогда запрещенными авторами,
и поиск героя, увы, не нашего времени.
Надо заметить, что сегодняшний спрос на биографии замечатель-
ных людей – результат очередного витка в развитии одного из старей-
ших жанров. Не углубляясь в его историю, напомню, что в начале XX
века огромный интерес к жизнеописаниям привел известного русского
психолога Н. Рыбникова3 к мысли об организации Биографического
института. Ученый полагал, что систематическое изучение биографий
имеет столь существенное значение для целого ряда дисциплин, что
для такого изучения должна быть создана особая организация, которая
взяла бы на себя собирание и изучение всевозможных документов, от-
носящихся к жизни как выдаю-
1 Винокур Г. О. Биография и культура. М.: Изд. ЛКИ, 2007. С. 85 – 86.
2 Цит. по: Русские писатели о литературном труде (XVIII-XX вв. ) . В 4 т т. Т.
2. Л.: Советский писатель, 1955. С. 81 .
3 Николай Александрович Рыбников (1880 – 1961) – психолог, член-корре-
спондент АПН РСФСР, доктор психологически х наук, профессор. С 1912 года
до конца своих дней работал в НИИ общей и педагогической психологии АПН
СССР.
42

щихся, так и никому не известных деятелей на различных поприщах
прошлого и настоящего4. А в 1927 году на волне интереса к биографи-
ческому жанру вышло до сих пор актуальное исследование Винокура
«Биография и культура». Ученый высказал собственное представление
о правилах, которыми должен руководствоваться биограф.
Эта историческая справка приведена не с целью подвигнуть совре-
менников к созданию биографических институтов. Тем более что ана-
логи таковых (конечно, не в том смысле, который подразумевал Рыб-
ников) уже существуют. Взять, к примеру, Международный объеди-
ненный биографический центр, основная цель которого – ознакомле-
ние общественности с достижениями выдающихся деятелей нашего
времени и, прежде всего, представителей России и стран СНГ. Зато у
брошюры Винокура, написанной более восьмидесяти лет назад, до-
стойных аналогов в последнее время не появилось5, и это несмотря на
биографический бум. Между прочим, в конце своих рассуждений Ви-
нокур предупреждал, что никакого практического употребления сде-
лать из его работы нельзя. Так, может, и не стоит теоретизировать? Мо-
жет, нет никаких законов и правил, а биографу (будь то ученый или
художник) следует руководствоваться только авторским чутьем?
Чтобы приблизиться к ответу на этот важный вопрос, попробуем
прокомментировать актуальные проблемы биографического жанра,
выбрав в качестве примера одно из недавно вышедших жизнеописаний.
Попытаемся всмотреться в него, как в зеркало, изготовленное биогра-
фом. Что отражается в нем: живое лицо или уродливая гримаса? Кем
предстает биограф – «ветошником» или философом?
***
Среди книг, недавно выпущенных в серии ЖЗЛ, есть биография
Дмитрия Мережковского, написанная Юрием Зобниным (М., 2008).
Она показательна для современного состояния жанра и достаточно ти-
пична. Кроме того, книга Зобнина – первая развернутая биография Ме-
режковского, вышедшая в России. Стоит ли говорить, что в советское
время облик Мережковского искажался до неузнаваемости. Между тем
с его литературной и общественной деятельностью связано становле-
ние русского символизма, зарождение нового рели-
4 Рыбников Н. Биографический институт. М ., 1918. С. 15 .
5 Если не считать очень интересную, но в то же время спорную работу А.
Валевского «Основания биографики» (Киев: Наукова думка, 1993).
43

гиозного сознания. При некогда ошеломляющей популярности у совре-
менников (как на родине, так и за рубежом) жизнь и творчество этого
замечательного, исключительного по своим достоинствам и недостат-
кам человека до сих пор остаются исследованными далеко не полно-
стью.
В соответствии с традиционной классификацией выделяют художе-
ственные, научные, популярные и академические биографии6. При
этом подчеркивается возможное взаимодействие жанровых тенденций
(тип научно-популярной биографии). На самом деле большинство со-
временных биографий и принадлежит к числу так называемых «проме-
жуточных» жанров. Биография Мережковского в этом смысле не ис-
ключение. Ее автор по мере сил пытается совместить научный подход
с доступностью изложения. Не случайно книга Зобнина вышла в серии
ЖЗЛ, которую всегда отличало стремление сблизить науку с искус-
ством, и тем самым обеспечить личное воздействие через биографию
человека прошлого на его потомков7. Однако наличие в числе этих книг
таких качественно разных жизнеописаний, как биография И. Брод-
ского, Д. Мережковского, Б. Пастернака, Ю. Семенова и др. позволяет
говорить о проблемноеTM «промежуточного» жанра, в котором соотно-
шение научного и популярного выходит на первый план. В свое время
Л. Гинзбург удивительно точно заметила, что документальная литера-
тура не пересаживает готовый характер, а, как всякая литература, она
его строит8. Сложность научно-популярных жизнеописаний в том и за-
ключается, что, подобно строителю, биограф, с одной стороны, имеет
объективный материал, а с другой – волен распорядиться им по соб-
ственному усмотрению. Из одного и того же камня кто-то построит
храм, а кто-то – крематорий. Соответственно, одни биографы «воскре-
шают» своих героев, а другие – «сжигают» их.
Любой биограф сталкивается с рядом универсальных задач: поиск,
отбор и обработка материала; построение композиции; выбор языка по-
вествования; реконструкция «белых пятен»; включение творческого
наследия героя в канву пове-
6 Соболевская О. В . Биография // Литературная энциклопедия терминов и
понятий / Под ред. А. Н. Николюкина. М .: НПК «Интелвак», 2003. С. 91. Как
нам представляется, академическая биография, в отличие от научной, стре-
мится не к целостности воссоздаваемого по законам жанра образа, а к полноте
воспроизведенных фактов.
7 См. об этом: Померанцева Г. Е. Биография в потоке времени. ЖЗЛ: за-
мыслы и воплощения серии. М.: Книга, 1987. С. 317.
8 См. об этом: Гинзбург Л. О психологической прозе. Л.: Художественная
литература, 1977. С. 191.
44

ствования; интерпретация. При решении большинства из них автору
предстоит создавать гипотезы, Любая наука (и филология в этом
смысле не исключение) не мыслима без возможности построения гипо-
тез, основанных на объективном материале, здравом смысле и интуи-
ции. В статье «О точности литературоведения» Д. Лихачев предупре-
ждал: «В попытках обрести точность нельзя стремиться к точности как
таковой и крайне опасно требовать от материала такой степени точно-
сти, которой в нем нет и не может быть по самой его природе <...> Ху-
дожественное творчество «неточно» в той мере, в какой это требуется
для сотворчества читателя, зрителя или слушателя»9. Литературовед –
это прежде всего читатель, а значит и соавтор, стремящийся к точности
понимания, не достигающий ее, но углубляющий предмет своего ис-
следования. Во многом за счет интуиции. В этой связи (следуя моде
последних лет) можно вспомнить слова другого ученого – М. Бахтина.
«Предмет гуманитарных наук, – утверждал он, – выразительное и го-
ворящее бытие. Это бытие никогда не совпадает с самим собою и по-
тому неисчерпаемо в своем смысле и значении»10. Таким образом,
«критерий здесь не точность познания, а глубина проникновения»11.
Читая книгу Зобнина о Мережковском, невольно «спотыкаешься» о
проблемы, характерные для научно-популярной биографии. Рассмот-
рим наиболее значимые из них, но сразу оговоримся, что частные про-
счеты будут занимать нас только как указатели на более общие тр уд но-
сти жанра.
***
Первый проблемный узел чрезвычайно важен. Он связан и с вопро-
сом композиционного построения биографии, и с проблемой включе-
ния творческого наследия героя в канву повествования, и, наконец, с
интерпретацией. Речь идет об уровнях, на которых может быть познана
личность писателя. Таких уровней как минимум три: бытовой, сверх-
бытовой и сущностный.
Бытовой и сверхбытовой уровни предполагают наличие двух аспек-
тов личности автора: биографического, выраженного в мемуарах, пись-
мах, дневниках, публицистике, философских трудах, а также имма-
нентного (о нем говорится применительно к художественному творче-
ству). Конечно, такое
9 Лихачев Д. С. О точности литературоведения // Литературные направле-
ния и стили / Под ред. П. А. Николаева, Е. Г. Рудневой. М: Изд. МГУ, 1976. С.
15, 17.10 Бахтин М. М. К философским основам гуманитарных наук // Бахтин М.
М. Собр. соч. Т. 5. М.: Русские словари, 1997. С. 8 .
11Тамже.С.7.
45

разделение форм проявления автора биографического и имманентного
слишком грубо. Иногда в эпистолярии (например, в деловом письме)
биографический автор выражен слабее, чем в собственной лирике.
Хотя в большинстве случаев диктат жанра сохраняется. Получается,
что на бытовом и сверхбытовом уровнях творческая личность в глазах
биографа не едина.
Иначе дело обстоит с сущностным, или корневым, уровнем. Здесь
перед нами неделимая личность, представленная во всех своих текстах
независимо от их жанровой принадлежности. От жанра в данном слу-
чае зависит только степень проявленности творческой личности писа-
теля. Если на сверхбытовом уровне описываются жизнь и творчество
писателя в их взаимных влияниях друг на друга (биограф следует так
называемому принципу «соответствий», довольно распространенному
в филологической науке), то на сущностном уровне задействуется не
менее известный принцип «писатель – это его стиль». В стиле проявля-
ется индивидуальность творческой личности (под индивидуальностью
понимается неповторимое своеобразие на уровне текста). Соответ-
ственно, развитие творческой личности предполагает возрастание сте-
пени ее индивидуальности.
Удачным примером решения этих непростых для исследователя за-
дач может служить недавняя книга Е. Орловой «Литературная судьба
Н. В . Недоброво» (2004). «Но эта книга, – признается автор, – не жиз-
неописание. Во всяком случае меня интересует не столько личная био-
графия Н. В . Недоброво, сколько его внутренняя биография, история
идей, прежде всего литературно-этических, как она отразилась в поэ-
тическом, литературно-критическом и научном творчестве Недоб-
рово»12. Е. Орлова напрасно отказывается назвать свою книгу жизне-
описанием, но, делая это, она по сути признает, что в массовом созна-
нии границы биографического жанра размыты. Деятельность совре-
менного биографа все чаще напоминает работу «ветошника», коллек-
ционирующего истории (зачастую далекие от литературы, но удовле-
творяющие любителей «клубнички» или сенсационных разоблачений)
и располагающего их в свободной последовательности.
Менее удачным примером ответа на поставленные вопросы явля-
ется разбираемая биография Мережковского. Первое, что бросается в
глаза, – нечеткость композиционного построения книги.
Традиционным для биографий можно считать хронологи-
12 Орлова Е. И. Литературная судьба Н. В . Недоброво. Томск – М.: Водолей
Publishers, 2004. С. 6.
46

ческий (или линейный) принцип повествования. Но несмотря на то, что
биография любого писателя начинается с его рождения, большинство
жизнеописаний открывается рассказом о родителях и иных предках за-
мечательного человека, дабы не упустить из виду тот фундамент, кото-
рым закладываются координаты судьбы (биография Мережковского и
в этом смысле не исключение). Далее в основе композиции могут ле-
жать события как «внешней», так и «внутренней» жизни писателя. При
этом между ними должна обнаруживаться связь. В противном случае
смешение фактов жизни с фактами творчества в композиционном
плане редко оказывается успешным.
Биография Мережковского, написанная Зобниным, преимуще-
ственно строится с опорой на события «внешней» жизни писателя:
дружба с С. Надсоном, сотрудничество в «Отечественных записках»,
гимназия и так далее. Однако биографу не всегда удается осуществить
переход от события «внешнего» к событию «внутреннему» и обнару-
жить между ними связь. Это приводит к тому, что, например, в четвер-
той главе за частью «Мережковский – литературный критик и историк
культуры» почему-то следует разговор о ««Любовном треугольнике»
1897 года». Читателю остается гадать: как критическое дарование Ме-
режковского связано с любовными похождениями Зинаиды Гиппиус?
Используя тот же принцип внешней деятельности для построения
биографии Мережковского, можно, однако, выстроить эти внешние со-
бытия более последовательно и логично. В этом случае биография пи-
сателя могла бы быть представлена следующими периодами: 1) 1865 –
1875 (детство); 2) 1875 – 1883 (гимназия); 3) 1883 – 1888 (университет);
4) 1888 -1901 (литературная «карьера»); 5) 1901 – 1906 (религиозно-об-
щественные проекты); 6) 1906 – 1908 (пребывание в Париже); 7) 1908 –
1919 (последние годы перед эмиграцией); 8) 1919 – 1941 (жизнь в эми-
грации). Мне кажется, что подобная периодизация позволила бы Зоб-
нину точнее выстроить переход от событий внешней деятельности к
внутреннему развитию личности Мережковского.
В таком случае начальный период формирования личности Мереж-
ковского должен быть отнесен к 1865 – началу 1880-х годов. За ним
последует бурное увлечение народничеством, которое, на первый
взгляд, логично закончить 1892 годом, то есть временем выступления
Мережковского с лекцией «О причинах упадка русской литературы»13.
Однако кризис народни-
13 26 октября 1892 года Мережковский прочел в Русском литератур-
47

ческих настроений у Мережковского возник не позднее 1889 года, о
чем свидетельствует появившаяся в то время статья «Дон Кихот и
Санчо Панса». Кроме того, лекция не открывала новых сторон дарова-
ния Мережковского, а подводила итог его критическим и философским
исканиям конца 1880-х – начала 1890-х годов.
Что касается третьего периода, то его можно было бы назвать сим-
волистским и разделить как минимум на два этапа: декадентский (а
точнее – ницшеанский) и собственно символистский. Переходом от
«новой красоты» к «новой церкви» и будет ознаменовано начало сле-
дующего этапа деятельности художника слова.
Начавшийся в конце 1890-х годов четвертый период не может быть
завершен 1919 годом. Вряд ли отъезд за границу на постоянное житель-
ство ознаменовал конец развития «новых религиозных идей» и поло-
жил начало последнему этапу, продолжавшемуся до 1941 года.
Необходимо также разграничивать художественно-религиозную и
религиозно-общественную деятельность писателя. Рубежным в этом
отношении могло бы быть названо время проведения «Религиозно-фи-
лософских собраний» в Петербурге (1901 – 1903), когда Мережковский
окончательно пришел к «действенному» взгляду на религию.
Нельзя забывать и о том, что отход Мережковского от народниче-
ства в конце 1880-х годов не был окончательным. Оно вновь дало о себе
знать (правда, уже в другой форме) во время подготовки к написанию
последней части трилогии «Христос и Антихрист»; а религиозные идеи
начали волновать писателя если не раньше, то одновременно с народ-
ничеством. Вот почему «символизм» Мережковского (а шире – «петер-
бургский» символизм) несколько отличался от «символизма» В. Брю-
сова и других «москвичей».
Не менее сложным, чем композиционное построение, является во-
прос о включении художественного творчества героя в канву повест-
вования. Мы вряд ли получим единственно верный ответ на него. Од-
нако некоторые соображения по этому поводу высказать стоит.
В свое время Ю. Лотман предупреждал, что «смешение этих двух
типов книг – биографии автора и анализа им созданных произведений –
редко приводит к удаче»14. Но су-
но м обществе в Петербурге лекцию «О причинах упадка русской литературы»,
а в 1893 году выпустил брошюру «О причинах уп адка и о новых течениях со-
временной русской литературы».
14 Лотман Ю. Биография – живое лицо // Новый мир. 1985. N 2. С. 228.
48

ществует немало примеров их гармоничного сочетания. В частности,
«Жизнеописание Михаила Булгакова» М. Чудаковой, которая обраща-
ется к творчеству лишь в той мере, в какой возможным оказывалось
увидеть его связи с биографическими фактами.
Как источник биографических сведений художественное творче-
ство рассматривают не все, но должно быть очевидно, что изучать
наследие писателя без обращения к фактам жизни в полной мере невоз-
можно. Как правило, литературное произведение заставляет нас обра-
щаться к личности творца (хотя возможен и обратный процесс). В том
числе – за интерпретацией. Конечно, смысл произведения – это не со-
всем то, что хотел сказать автор. И все-таки всякое толкование является
контекстуальным. Ш . О. Сент-Бев писал: «Любое сочинение любого
автора обретает весь свой исторический и литературный смысл, обна-
руживает подлинную меру своей оригинальности, новизны или подра-
жательности лишь тогда, когда оно рассмотрено и изучено указанным
образом, то есть полностью, когда оно помещено в соответствующую
рамку, окружено обстоятельствами, сопутствовавшими его появлению,
так что в этом случае, вынося о нем суждение, мы не подвергаемся
риску приписать ему ложные красоты или совершенно невпопад
прийти в восхищение, что неизбежно случается, когда мы руководству-
емся чистой риторикой»15.
Спустя годы ученик Р. Барта А. Компаньон, преодолевая известную
альтернативу «текст или автор», пришел к разумному заключению.
«Истолкование произведения, – пишет он, – предполагает, что это про-
изведение отвечает чьей-то интенции, представляет собой продукт не-
которой человеческой инстанции. Отсюда не следует, что мы обязаны
искать в произведении одни лишь интенции, просто смысл текста свя-
зан с авторской интенцией, вернее даже смысл текста и есть его автор-
ская интенция <...> Извлечь произведение из его литературно-истори-
ческого контекста – значит сообщить ему другую интенцию (другого
автора – читателя), сделать из него другое произведение, а стало быть
и интерпретации здесь подвергается уже не то произведение»16.
Сделав круг, литературная теория не смогла окончательно изба-
виться от принципов биографического подхода. Расту-
15 Сент-Бёв Ш. О . Шатобриан в оценке одного из близких друзей в 1803 г.
[Определение «биографического метода»] // Зарубежная эстетика и теория ли-
тературы XIX-XX вв. Трактаты, статьи, эссе / Сост., общая редакция Г. К. Ко-
сикова. М.: Изд. МГУ, 1987. С. 44.
16 Компаньон А. Демон теории. М .: Изд. им. Сабашниковых, 2001. С. 111 .
49

щий научный и читательский интерес к жанру писательской биогра-
фии – наглядное тому подтверждение17. При этом ученый-биограф
даже на сверхбытовом уровне не должен ограничиваться реконструк-
цией фактов, непосредственно влиявших на творчество, поскольку
жизнь писателя самоценна во всех проявлениях, равно как жизнь лю-
бого иного жившего (или живущего) человека. В то же время нельзя
забывать о словах Бродского, признававшего зависимость жизни от
творческой деятельности. «Нет ничего бездарней, – утверждал поэт, –
чем рассматривать творчество как результат жизни, тех или иных об-
стоятельств»18. И до бав л ял : «...в моем бизнесе, в литературе, работа так
или иначе проецируется на жизнь. И жизнь начинает зависеть от того,
что ты делаешь на бумаге»19. Как же при этом противоречии поступать
биографу?
Проще всего было бы «спросить» самого героя биографии, обратив-
шись к сохранившимся письмам, дневникам, воспоминаниям. К сожа-
лению, это не всегда возможно. И тогда исследователю предстоит «до-
капываться» до автобиографического пласта.
Ситуация с Мережковским иная. Писатель не вел дневник, не оста-
вил мемуаров, а на одну из просьб написать автобиографию ответил:
«Глубокоуважаемый Модест Людвигович20, простите за долгое молча-
ние. Но Ваша просьба поставила меня в большое затруднение. Я не
верю в прижизненные биографии. Что же касается до автобиографии,
то лучшая из них – сами произведения писателя. Как лица своего, так и
жизни своей никто не знает. Говорить о внешнем – скучно, а внутрен-
него передать невозможно: тут всегда наталкиваешься на две тайны,
которые нельзя раскрыть – самое значительное в каждой человеческой
жизни – пол и религия. Но неодолимый стыд мешает человеку говорить
от первого лица о своем
17 Впрочем, «неоформалистские» тенденции остаются сильными и по сей
день. «Расхожее убеждение, – считает В. Тюпа, – будто «углублении в автор-
скую личность, <...> позволяет достичь полного понимания произведения», со -
вершенно ошибочно. И дело не только в том, что вглубь авторской личности
нас ни кто не приглашает и не впустит. Самому автору подлинный смысл его
собственного шедевра открыт не более, чем нам открыта душа нашего взрос-
леющего ребенка. Авторское право распространяется только на текст. Перед
лицом его смысла автор остается всего лишь одним из читателей, – быть может,
наиболее пристрастн ым» (Тюпа В. И. Аналитика художественного (введение в
литературоведческий анализ); М.: Лабиринт, РГГУ, 2001. С. 18).
18 Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М .: Эксмо, 2006. С. 268 .
19 Там же. С. 301.
20 Модест Людвигович Гофман (1887 – 1959) – известный филолог, пушки-
нист.
50

поле и о своей религии, – да и зачем говорить, когда вся его жизнь
только раскрытие этих двух тайн. Как я любил и как я верил, не могу
сказать, а в этом вся жизнь моя. Ваша просьба автобиографии есть
просьба или показать мои старые одежды, из которых я вырос и кото-
рые суть никому нелюбопытный хлам, или раздеться и выйти голым на
улицу. Ни того, ни другого я сделать не могу и не хочу. А потому вели-
кодушно простите меня и не считайте мое молчание за невнимание к
Вашей просьбе»21. Впрочем, для «Русской литературы XX века» (под
редакцией С. Венгерова) Мережковский сделал исключение и написал
автобиографическую заметку, которую Зобнин активно использует в
своем труде. Да и к художественному творчеству Дмитрия Сергеевича
биограф обращается неоднократно. Благо, на это имеется санкция са-
мого Мережковского. Однако не следует забывать, что высказывания
писателя о себе иногда тоже требуют критики.
На каком бы уровне – бытовом, сверхбытовом или сущностном –
биограф ни пытался познать личность писателя, ему приходится иметь
дело с интерпретацией, которая составляет фундамент литературоведе-
ния и в то же время является его ахиллесовой пятой. Беспредельность
интерпретаций, их полярность, зависимость от экстралитературных
факторов ставят под сомнение самое существование науки о литера-
туре.
Положение литературоведа-биографа осложняется тем, что ему
предстоит интерпретировать не только литературные, но и жизненные
факты. Иными словами, биограф обязан дать оценку как творческому
наследию писателя, так и его человеческим поступкам. Что касается
творчества, то его интерпретационные пределы все-таки ограничены.
«Ведь состоятельное произведение искусства, – по точному замечанию
И. Роднянской в беседе с Т. Касаткиной, – многозначно, но не сколь-
угодно-значно...»22 Работа интерпретатора сродни работе судей, кото-
рые должны вынести вердикт, основанный не только на внутреннем
убеждении, но и на полном, всестороннем и объективном рассмотре-
нии материалов. В этой связи, во-первых, удивляет легкость, с которой
Зобнин в своей книге игнорирует противоположную точку зрения при
оценке некоторых произведений Мережковского (например, пьесы
«Пав е л I»), и , в о -вторых, общее желание биографа в отдельных случаях
выдать мнения пристрастных современников (В. Брюсова, Н. Мин-
ского и других) за истину в последней инстанции.
21ОРРГБ.Ф.386.К.94.Ед.хр.46.Лл.1–2.
22 Роднянская И. Б . Движение литературы. В 2 тт. Т. 1 . М.: Знак, Языки сла-
вянских культур, 2006. С. 9.
51

Когда же дело касается оценки тех или иных поступков писателя,
Зобнин берет роль верховного судии на себя. В частности, признавая
склонность четы Мережковских к наставничеству и проповедничеству,
биограф начинает говорить словами православной сотериологии (уче-
ния о спасении) и на полном серьезе утверждает, что Мережковские
«впали в прелесть» (с. 183)23, после чего подробнейшим образом опи-
сывает это состояние: «Прелесть является сатанинской уловкой – «пре-
льщенный» человек становится агрессивным, перестает слушать дру-
гие мнения, не видит себя со стороны, начинает противоречить не
только заповедям христианства, но и здравому смыслу, как правило,
исторгает сам себя из Церкви и, в конце концов, чаще всего гибнет
(нравственно, а подчас и физически) либо получает глубокую психиче-
скую травму (но вместе с ней и опытность)» (с. 183).
Какое отношение все сказанное имеет к Мережковским, критико-
вавшим церковь, но посещавшим ее и признававшим ее истинность?
«Подлинность и святость «исторической» христианской церкви, –
утверждает Гиппиус, – никем из нас не отрицалась. Но вопрос возникал
широкий и общий: включается ли мир-космос и мир человеческий в
зону христианства церковного, т.е . христианства, носимого и храни-
мого реальной исторической церковью?»24 И едва ли вердикты подоб-
ного рода уместны со стороны ученого-биографа.
***
Проблемы, о которых речь пойдет дальше, напрямую связаны с по-
иском, отбором и обработкой материала. Очевидно, что это едва ли не
главный этап в работе любого биографа. Хорошо, если обилие матери-
ала позволяет автору жизнеописания проявлять избирательность и
останавливаться только на значимых сведениях. Плохо, если это обо-
рачивается подтасовкой фактов или непозволительными умолчаниями.
Речь не идет об ошибках, от которых, как известно, никто не застрахо-
ван. «Когда мы видим, что кто-нибудь совершает ошибки, следует
спросить самого себя, подобно Платону: а не похож ли я на него?» Хо-
телось бы, чтобы это напоминание-французского писателя Антуана де
Ривароля учитывалось современными зоилами. К тому же, ошибка
ошибке рознь.
23 Здесь и далее номера стран иц приводятся в скобках по изданию: Зоб-
нин Ю. В. Дмитрий Мережковский: Жизнь и деяния. М .: Молодая гвардия,
2008.
24 Гиппиус З. Дмитрий Мережковский // Гиппиус З. Ничего не боюсь. М .:
Вагриус, 2004. С. 78.
52

Нельзя забывать, что в работах исторического характера (а биогра-
фия – это прежде всего исторический труд) иной ляпсус окупается вер-
ной трактовкой.
Создавая биографию Мережковского, Зобнин опирается на множе-
ство авторитетных источников. Среди них статьи, дневники и воспо-
минания современников писателя (Г. Адамовича, А. Белого, В. Брю-
сова, З. Гиппиус и др.), произведения самого Дмитрия Сергеевича, ис-
следования ученых (Т. Пахмусс, А. Соболева, В. Хрисанфова и др.),
эпистолярное наследие, архивные материалы. Однако задача биографа,
как известно, не сводится к простому разыскиванию источников. Необ-
ходим концептуальный отбор, сопровождающийся профессиональной
критикой собранных материалов. А с этой задачей биограф Мережков-
ского справляется далеко не полностью. В результате мы имеем еще
три проблемных узла;
Первый касается ответа на вопрос, в какой мере в биографии может
сочетаться крупный и общий план изображения. Вопрос этот связан с
пониманием сути биографического жанра. К сожалению, определение
биографии как «жанра жизнеописания» недостаточно, поскольку за де-
финицию мы принимаем буквальный перевод слова. Еще недавно счи-
талась, что биография «дает картину жизни человека, развитие его лич-
ности в связи с обществ<енными> обстоятельствами эпохи»25. Те-
перь же, согласно «Литературной энциклопедии терминов и понятий»,
биография «предполагает художественное или научное осмысление ис-
тории жизни личности, нацеленное на поиск и выявление истоков об-
щественно значимой деятельности человека в его индивидуальном
биографическом опыте»26 (в обеих цитатах курсив мой. – А. Х .) . Как
видим, произошло существенное смещение акцентов. Если в первом
случае упор делается на связи с общественными обстоятельствами, то
в последнем – на поиск истоков общественно значимой деятельности
человека (применительно к творчеству речь, вероятно, идет о генезисе).
Со времен Плутарха биография является «слабо конституирован-
ным»27 жанром, который «обнимает собою сочинения различных
жанров»28. Прав был С. Аверинцев: «Попытка отыскать непреложные
законы и четкие границы подобного жанра
25 Литературный энци клопедический словарь / Под ред. В . М . Кожевни-
ко ва, П. А. Николаева. М.: Советская энциклопедия, 1987. С. 54 .
26 Соболевская О. В. Указ. соч. С. 90.
27 Аверинцев С. С. Плутарх и античная биография // Аверинцев С. С. Образ
античности. СПб.: Азбука-классика, 2004. С. 240 .
28 Андроников И. Ступени человеческого опыта // Вопросы литературы.
1973. N 10. С. 57.
53

обречена на неудачу»29. Тем не менее, можно говорить о наличии
устойчивых признаков биографического жанра наряду с ведущей осо-
бенностью – стремлением третьего лица (в отличие от автобиографии)
воссоздать словесными средствами целостный процесс становления и
развития личности. Определить сущность биографии писателя в его
«чистом» виде невозможно. Но, думаю, не будет заблуждением под
биографией писателя понимать один из способов познания и рекон-
струкции творческой личности в ее становлении и развитии.
Разумеется, личность не может развиваться изолированно. И хоро-
ший биограф, будучи в известном смысле художником, с одной сто-
роны, должен владеть приемом «репрезентативного портрета», окру-
жая своего героя предметами и атрибутами, помогающими раскрыть
его образ. А с другой стороны, биография – это еще и коллективный
портрет. При этом личность писателя не должна потеряться на общем
фоне, среди прочих лиц.
В книге Зобнина довольно много места уделено информации о
жизни окружавших Мережковского людей. Например, непросвещен-
ному читателю нужно объяснить, кто такой Николай Михайловский.
Но не совсем понятно, зачем в сноске на двух страницах (с. 46 – 47)
пересказывать жизненный путь прославленного критика, когда инфор-
мация о нем более чем доступна? Почему бы не сделать такие же «ки-
лометровые» сноски на всех, с кем Мережковский так или иначе пере-
секался? Другое дело, если речь идет о малоизвестных личностях. Та-
ких, например, как Людмила Николаевна Вилькина, письма к которой
составляют, по верному замечанию Зобнина, самый «лирический» эпи-
столярный цикл Мережковского (с. 80). Однако при первом упомина-
нии имени Вилькиной читатель мало что узнает о личности волновав-
шей Мережковского особы. Биографическая сноска появляется значи-
тельно позже (с. 205). Из нее-то мы и узнаем судьбу «женщины рус-
ского декадентства», а вот когда речь заходит об отношениях Вильки-
ной с Мережковским, автор отсылает нас к работе В. Быстрова, опуб-
ликовавшего их переписку в Ежегоднике Рукописного отдела Пушкин-
ского Дома за 1991 год (СПб., 1994). Возникает резонный вопрос: по-
чему бы не рассказать читателю историю отношений главного героя
биографии с малоизвестной, но немаловажной для понимания лично-
сти писателя дамой? Тем более что увлечение Мережковского нашло
прямое отражение в его творчестве. Или Зобнин искренне полагает, что
Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома
29 Аверинцев С. С. Указ. соч. С. 241.
54

непросвещенному читателю раздобыть легче, чем биографическую
справку о Михайловском?
Колоссальное внимание в своей книге Зобнин уделяет жене Мереж-
ковского – З. Гиппиус. Биограф отчасти прав, утверждая, что современ-
ники не отделяли супругов друг от друга, воспринимая их неким еди-
ным существом (хотя и отзывались о них порой по-разному). И все-
таки объединение под одной обложкой двух (пусть даже близких) лю-
дей не способно привести к осмыслению их индивидуальности. А это –
одна из основных задач. Безусловно, общность взглядов Мережков-
ского и Гиппиус нужно отметить. «По совести должна сказать, – при-
знавалась Зинаида Николаевна, – что никогда не отрицала я влияния
Мережковского на меня уж потому, что сознательно шла этому влия-
нию навстречу, – но совершенно так же, как он шел навстречу моему.
Из этой встречности нередко рождалось новое, мысль или понимание,
которые уже не принадлежали ни ему, ни мне, может быть, – «нам»»30.
Известно также, что некоторые произведения Гиппиус были опублико-
ваны под именем Мережковского31, Однако близость супругов не сле-
дует возводить в абсолют, Временами при чтении книги Зобнина скла-
дывается впечатление, что перед нами жизнеописание не Мережков-
ского, а Гиппиус.
Отправив любопытствующего читателя в библиотеку за Ежегодни-
ком Рукописного отдела Пушкинского Дома, в одном из выпусков ко-
торого можно узнать о платонических отношениях главного героя био-
графии с Л. Вилькиной, Зобнин освободил место для более важных, с
его точки зрения, сюжетов. «Как уже говорилось, – читаем в биографии
Мережковского, – одной из примечательных черт в характере Зинаиды
Николаевны Гиппиус было пристрастие ко всевозможным «платониче-
ским» романам, каковые она заводила с необыкновенной легкостью,
ибо обаяние этой удивительно красивой, умной и ироничной женщины,
одаренной к тому же блистательным литературным дарованием, было,
судя по всему, неотразимо (злые языки поговаривал даже, что Гиппиус
специально «влюбляла» в себя женатых мужчин для того, чтобы полу-
чить от них доказательство страсти <...> обручальные кольца, из кото-
рых потом делала ожерелье)» (с, 138 – 139). Далее рассказывается ис-
тория «платонических» отношений Гиппиус с Акимом Волынским и
даже цитируется одно из
30 Г иппиус З. Н . Автобиографическая заметка // Русская литература XX века
(1890 – 1910). В 2 кн. Кн. 1 / Под ред. проф. С . А. Венгерова. М .: Издательский
дом «XXI век – Согласие», 2000. С. 174.
31 См.: Гехтман М. В . Библиография прижизненных изданий и публикаций
З. Н. Гиппиус. М: НПК «Интелвак», 2007, С. 153.
55

любовных посланий: «Дружок, радость моя, люблю вас бесконечно,
умираю от того, что вы не едете, не приедете до субботы, что не увижу,
не могу, не могу!.. Ради Бога, скорее, скорее, и будем жить в радости, в
мире и любви. Я только этого и хочу. Честное слово, у меня внутри что-
то рвется, когда вам так несправедливо печально. Ведь люблю, люблю
вас, неужели это мало? Неужели за это нельзя быть около меня, не по-
кидать меня на три дня, не мучить так Зину, вашу Зину, совсем вашу»
(с. 140). Еще через несколько страниц читаем: «...Гиппиус влюбляется
в Философова и у них возникает тайный «роман». Казалось, что повто-
ряется история с Волынским» (с. 199). Действительно, история повто-
ряется, и биограф выбирает самые пикантные фрагменты из писем Фи-
лософова и Гиппиус (прежде всего, касающиеся «падения» супруги
Мережковского), не забывая при этом упомянуть и об интимной
дружбе Философова с Дягилевым (с. 201). Важны ли эти сюжеты для
понимания личности Мережковского? Не заслоняют ли они главного
героя?
***
Следующий проблемный узел накрепко связан с предыдущим, по-
тому как ради включения в текст дополнительных сюжетных линий
биографу приходится кое-чем жертвовать. Например, письмами самого
Мережковского, которым предпочитаются иные источники.
Вопрос о сравнительной роли писем, дневников, а также мемуаров
или воспоминаний стоит перед биографом особенно остро. Это видно
и на примере биографии Мережковского, в которой особое место
должна занимать переписка с современниками.
Зобнин справедливо замечает, что в своих поздних воспоминаниях
Белый не скрывает огромной роли, которую сыграло в становлении его
творческой индивидуальности общение с Мережковским, и не без ос-
нования характеризует мемуары Белого как «во многом несправедли-
вые и пристрастные» (с. 176), однако это не мешает ему исключить из
поля зрения сохранившиеся и уже опубликованные32 письма Мереж-
ковского к Белому и ограничиться пересказом пристрастных мемуаров.
Все, что мы узнаем из книги Зобнина об отношениях Мережковского с
Андреем Белым, умещается менее чем на странице (с. 176). Между тем
в эпистолярном наследии Ме-
32 «Боря, Боря, мальчик мой любимый, единственный...» Пись ма Д. С . Ме-
режковского Андрею Белому / Вступительная статья, публикация и коммента-
рии А. Холикова // Вопросы литературы. 2006 . N 1 .
56

режковского послания к Андрею Белому представляют интереснейший
материал для исследователя. История взаимоотношений обоих писате-
лей стала неотъемлемой частью Серебряного века. За сюжетной линией
«Белый – Мережковский» стоят события, задававшие ритм времени.
Кроме того, письма имеют колоссальное значение для понимания лич-
ности писателя. В них проявилась гениальная способность Мережков-
ского прельщать, заманивать нужных людей в собственные сети. Перед
нами настоящий политик от литературы, ловец человеческих душ. «У
Мережковских, – вспоминает В. Злобин, – была привычка «спасать»
своих друзей (от гибели духовной, конечно). «Спасали» Мережковские
даже в том случае, когда «погибающий» вовсе этого не желал, будучи
убеждены, что делают доброе дело»33.
Опираясь только на дневниковые записи, Зобнин сводит роль К. Чу-
ковского в судьбе Мережковского к сочувственному киванию на жа-
лобы писателя в адрес «двурушника» Горького: «Свои обиды Мереж-
ковский в этот год изливал Корнею Ивановичу Чуковскому (который и
рекомендовал его в редколлегию «Всемирной литературы»):
– Горький – двурушник, такой же, как Суворин. Он азефствует ис-
кренне. Когда он с нами – он наш. Когда он с «ними» – он ихний. Та-
ковы талантливые русские люди. Он искренен и там, и здесь.
Чуковский сочувственно кивал» (с. 294).
А вот что написано непосредственно в дневнике Чуковского от 17
ноября 1919 года: «...Был Мережковский. Жалуется, что хочет уехать
из Питера. Шуба у него – изумительная. Высокие калоши. Шапка собо-
лья. Говорили о Горьком. «Горький – двурушник: вот такой же, как Су-
ворин. Он азефствует искренне. Когда он с нами – он наш. Когда он с
ними – он ихний. Таковы талантливые русские люди. Он искренен и
там, и здесь». С Мережковским мы ходили в «Колос» – там читал
Блок – свой доклад о музыкальности и цивилизации, который я уже
слышал»34. Далее в записи Чуковского ни слова о Мережковском.
Во-первых, любопытно, почему цитируемый фрагмент не заключа-
ется биографом в кавычки и подвергается пусть незначительному, но
изменению35 ? Разве перед нами художест-
33 Злобин В. А. Тяжелая душа. М .: НПО «Интелвак», 2004. С. 327.
34 Чуковский К. И . Дневник. 1901 – 1969. В 2 тт. Т. 1 . Дневник. 1901 – 1929.
М: ОЛМА-ПРЕСС Звездный мир, 2003. С. 142.
35 К сожалению, это не единственный пример вольного обращения с источ-
никами (ср. описание встречи с Горьким в книге Зобнина (с. 274) и воспомина-
ниях Гиппиус «Дмитрий Мережковский»).
57

венная биография? Если же незакавыченная цитата понимается как
средство беллетризации, то почему ученый (каковым, безусловно, яв-
ляется Зобнин) позволяет себе вольности, которые не допускает иной
писатель? Возьмите биографию А. Н. Толстого, недавно вышедшую
из-под пера современного прозаика Алексея Варламова и получившую,
кстати сказать, литературную (!) премию. Чужая речь в ней исправно
закавычивается, И это нисколько не затрудняет чтение.
Более того, в дневниковой записи Чуковский, скорее, иронизирует
над «бедственным» положением Мережковского, но уж никак не со-
чувствует ему. Подтверждает это и другая выдержка из дневника Чу-
ковского от 9 июля 1919 года: «Был сегодня у Мережковского. Он по-
вел меня в темную комнату, посадил на диванчик и сказал:
– Надо послать Луначарскому телеграмму о том, что «Мережков-
ский/умирает с голоду. Требует, чтобы у него купили его сочинения.
Деньги нужны до зарезу».
Между тем не прошло и двух недель, как я дал Мережковскому
пятьдесят шесть тысяч, полученных им от большевиков за «Алек-
сандра», да двадцать тысяч, полученных Зинаидой Н. Гиппиус. Итого
76 тысяч эти люди получили две недели назад. И теперь он готов уни-
жаться и симулировать бедность, чтобы выцарапать еще тысяч сто»36.
В другом месте Мережковский вообще сравнивается Чуковским со
«старой бабой»37. Какое уж тут «сочувствие»?! Кроме того, из приве-
денной цитаты следует, что в «двурушничестве» (не напрямую, а кос-
венно) обвиняется сам Мережковский, публично проклинавший боль-
шевиков и не гнушавшийся их денег. Однако дело не в искажении ци-
таты, а вместе с ней – реального положения дел. Суть в том, что био-
граф ограничивается дневниковыми записями Чуковского и обходит
стороной интереснейшие письма к нему Мережковского. Проще го-
воря, Зобнйн не дает высказаться главному герою биографии.
В доказательство значимости писем Мережковского для понимания
внутреннего мира писателя приведу только один фрагмент из послания
1907 года: «Глубокоуважаемый Корней Иванович, мне иногда кажется,
что я, действительно, не умею иначе смотреть, как «сквозь» людей и
что у меня нет подхода к человеческой личности. Другими словами,
мне иногда кажется, что я погиб не только временною, здешнею, но и
вечною погибелью. Ибо какое же спасение человеку, который людей
не видит и, следовательно, не может иметь любви к
36 Чуковский К. И. Указ. изд. С. 130.
37 Там же. С. 115.
58

людям, единственного пути к спасению?»38 И далее: «...Вам, критику,
нужно бы найти в моем существе какую-то силу положительную, ка-
кую-то возможность высшей нормы, которая преодолевала бы мое
уродство, мое реальное жизненное одиночество. Вот мне всегда каза-
лось, что такая сила во мне – мое религиозное сознание. Я знаю по ре-
альнейшему внутреннему опыту, что у меня бывали и бывают мгнове-
ния глубокого религиозного прикосновения к человеческим лично-
стям. В этом смысле я могу любить (подчеркнуто Мережковским. – А.
Х.) людей»39. Примечательно, что спустя двенадцать лет, уже перед
бегством из страны, Мережковский напишет именно Чуковскому: «На
тот случай, если бы мы не увиделись, благодарю Вас за все, что Вы для
нас сделали: ведь, мы больше всего Вам обязаны нашим отъездом, и
поверьте я этого никогда не забуду»40.
Итак, очевидно, что роль Чуковского в судьбе Мережковского не
может сводиться к сочувственному киванию, которое в тот момент едва
ли имело место. А предпочтение дневниковых записей современника
письмам главного героя вряд ли оправдано. Такой жанровый прием,
скорее, мешает глубинному постижению героя, который, в сущности,
неисчерпаем.
***
Еще одна современная проблема жанра касается мифов, которыми
обрастает писатель как при жизни, так и посмертно. Рассуждениям об
их природе можно посвятить отдельное исследование. Мы же коснемся
этой темы применительно к одному Мережковскому.
Странно, что биограф, стремящийся противопоставить «многочис-
ленным мифам, возникшим вокруг фигуры писателя, историческую
фактологию» (фраза из аннотации книги), не останавливает внимание
читателя на одной неточности в мемуарах Гиппиус (хотя дальнейшее
изложение событий в книге Зобнина все же противоречит словам жены
Мережковского). В воспоминаниях Гиппиус признается: «...мы про-
жили с Д. С. Мережковским 52 года, не разлучаясь, со дня нашей сва-
дьбы в Тифлисе, ни разу, ни на один день»41. В биографии Мережков-
ского Зобнин доверчиво повторяет: «Союз Мережковских – удивитель-
ное явление в истории русской культуры. Современники не отделяли
их друг от друга, воспринимая
38ОРРГБ.Ф.620.К.68.Ед.хр.12.Л.1.
39 Там же. Лл. 1об. -2.
40 Там же. Л. 20.
41 Гиппиус З. Дмитрий Мережковский... С. 15 .
59

неким единым существом. «.. .Мы прожили с Д. С. Мережковским 52
года, не разлучаясь, со дня нашей свадьбы в Тифлисе, ни разу, ни на
один день», – напишет Гиппиус, начиная свои воспоминания о муже»
(с. 84). Конечно же, Гиппиус преувеличивает, когда говорит о том, что
не разлучалась с Мережковским «ни на один день». В дневнике самой
Зинаиды Николаевны читаем: «Но тут случилось вот что (здесь и да-
лее курсив Гиппиус. – А. Х): Дмитрий Сергеевич захотел опять ехать в
Москву, на один день, без меня, чтобы проститься с Образцовой, кото-
рая уезжала в Крым.
И при этом требовал, чтобы я сказала, что ему нужно ехать, что это
хорошо для Главного (!!), чтобы сама его отправила.
Я потерялась. Это очень было трудно. Я спросила у Философова,
что мне делать. Но ему это, кажется, просто надоело и стало скучно.
А Дмитрий Сергеевич говорил: «Если ты меня отправишь, как я за
то буду потом молиться!» Я чувствовала, что бледнею от страха. Но он
ребенок иногда.
Он и уехал, а я осталась и прожила три дня в молчании, одиночестве
и ужасе близкой смерти»42.
Как видим, супруги все-таки разлучались (и не на один день). Од-
нако, не заостряя внимания читателя на этом факте, Зобнин подробно
останавливается на эпизоде, связанном с выступлением Мережков-
ского по радио, в котором тот приветствовал нападение гитлеровских
войск на СССР и даже сравнил Гитлера с Жанной д'Арк.
Биограф пытается доказать, что «никакой речи о нападении Гер-
мании на СССР по парижскому радио Мережковский не произно-
сил» (с. 386), что источником «мифа о радиообращении» стала несо-
хранившаяся речь Дмитрия Сергеевича, произнесенная на его юбилей-
ном чествовании 14 августа 1941 года и направленная как против боль-
шевиков, так и против немцев (с. 383). В доказательство произнесения
такой речи Зобнин приводит воспоминания Н. Тэффи и рассказ И. Одо-
евцевой. А «миф о радиообращении» якобы возник в результате слу-
хов, циркулирующих в кругах «русской Франции» (с. 384). Кроме того,
по мнению биографа, Мережковский не мог произнести речь по радио,
потому как «в июне – августе 1941 года был в Биаррице, а для такого
выступления тогда требовалось личное присутствие выступающего в
радиосту-
42 Гиппиус З. О Бывшем (1899 – 1914) // Гиппиус З. Дневники. В 2 кн. К н. 1
/ Под общ. ред. А. Н. Николюкина. М .: НПК «Интелвак», 1999. С. 103 – 104.
60

дии» (с. 386). Соответственно, заключает Зобнин, «ни о каком «обще-
ственном бойкоте» Мережковского, разумеется, говорить не прихо-
дится» (с. 387).
Мы помним о том, что Зобнин пытается противопоставить истори-
ческую фактологию многочисленным мифам, возникшим вокруг фи-
гуры писателя. По всей видимости, эпизод с радиовыступлением Ме-
режковского должен принадлежать к числу таких разоблачений. Но так
ли это на самом деле? С логикой Зобнина можно согласиться, если при-
нять во внимание его же мнение о том, что статья «Большевизм и чело-
вечество», считающаяся текстом радиообращения и опубликованная
уже после смерти писателя, на самом деле «представляет собой изго-
товленную в пропагандистском ведомстве фашистской Италии компи-
ляцию из фрагментов искаженного текста неопубликованного эссе Ме-
режковского «Тайна русской революции» (о «Бесах» Ф. М . Достоев-
ского) с включением инородных фрагментов» (с. 386). Звучит впечат-
ляюще, но малоубедительно. Прежде всего потому, что в качестве ар-
гументации Зобнин предлагает не текстологический анализ, а «хро-
мую» логику. Якобы весной 1942 года Муссолини нужна была публи-
цистическая статья, «свидетельствующая, что лучшие представители
русской творческой интеллигенции (каковым, несомненно, был в гла-
зах большинства итальянцев Мережковский) поддерживают войну
Германии против СССР и видят в союзниках Гитлера освободителей»
(с. 386). Удивительно только, почему до сих пор не установлено ита-
льянское издание, в котором была опубликована статья, предназначен-
ная для широкого воздействия на массовую аудиторию? А что если не
было никакой статьи на итальянском языке, а компиляцию составили в
профашистском «Парижском вестнике», опубликовавшем текст обра-
щения в январе 1944 года? И почему биограф решил, что именно «дан-
ный текст был «озвучен» по итальянскому радиовещанию» (с. 386)?
Но даже если предположить, что Мережковский не произносил ни-
какой речи в поддержку Гитлера, то кем бы ни была написана статья
«Большевизм и человечество», она мало чем отличалась от предыду-
щих выступлений самого Мережковского. Как и в прежние годы, писа-
тель с легкостью мог выступить не за Гитлера, а против большевиков.
Не против России, а против Советского Союза. По верному замечанию
одного из исследователей, «слабость к Пилсудскому или Муссолини
Мережковским в вину не ставилась. Но вот когда их взоры вполне ло-
гично обратились в сторону нового потенциального противника боль-
шевиков – гитлеровской Германии, – отношение к ним изменилось»43.
Общеизвестно, что Мережковский оставался верен своим антибольше-
вистским убеждениям до конца дней и всегда выступал «за интервен-
цию»44. Нужно ли биографу в таком случае бравировать малоубеди-
тельными разоблачениями «мифов»? Оставляем этот вопрос откры-
тым.
61

***
Разграничение уровней познания творческой личности, совмеще-
ние общего и крупного планов ее изображения, преимущества эписто-
лярного наследия писателя, разоблачение сложившихся вокруг его фи-
гуры «мифов» – вот лишь немногие проблемы, открывающиеся при
чтении жизнеописания Мережковского. Они без преувеличения могут
называться типичными для современного жанра писательской биогра-
фии, и их решение далеко от «тряпичничества». Труд биографа тяжел
и ответственен. Чем пристальнее всматриваешься в лица, отразившиеся
в зеркалах современных жизнеописаний, тем яснее проглядывает
мысль: биография за свою многовековую историю проделала большой
путь и уже не может считаться «жанром легковесным и недостаточно
почтенным»45. А высказанные в этой статье замечания заставляют л иш-
ний раз задуматься над значимостью «правил», которые, как известно,
не учат тому, что надо делать, но зато указывают на то, чего следует
избегать.
43 Королев О. Большевизм и человечество. Посмертная статья Д. С . Мереж-
ко вского // Независимая газета. 1993. 23 июня. С. 5 .
44 Гиппиус З. Дмитрий Мережковский... С. 238 .
45 Именно так в 1 в. до н.э. Корнелий Непот обобщил отношение своих со-
временни ков к жанру биографии.
62

Е. ЛУЦЕНКО
ПРОЩАНИЕ, ЗАПРЕЩАЮЩЕЕ ПЕЧАЛЬ
Биограф и его критики
Гете в последние годы жизни беседовал с Эккерманом, доверяя ему
идеи, которым уже не было суждено развиться в его произведениях.
Бэкон утверждал, что никто лучше Гоббса не мог записать его мыслей,
приходивших на ум во время прогулок по рощам. Исаак Уолтон на ос-
нове писем и документов написал биографию Донна... Бродскому в
этом смысле повезло вдвойне – у него есть и свой Эккерман – Соломон
Волков, и свой биограф – Лев Лосев. Однако, несмотря на постоянно
творимый миф о себе, предполагал ли Бродский в последние годы
жизни, когда смерть неотступно следовала за ним, что именно Л. Лосев
станет его биографом?
Л. Лосев не знает ответ на данный вопрос, но интуитивно модели-
рует реакцию Бродского: «Может быть, мне и не стоило писать эту
книгу <...> Более тридцати лет ее герой был моим близким другом, а
отсутствие дистанции не способствует трезвому подходу. И уж точно
Иосиф не одобрил бы эту затею. Но и не запретил бы. Сказал бы, как
он говорил в таких
63

случаях, пожимая плечами: «Ну, если тебе это интересно»»1. Интона-
ция Л. Лосева очень органична, отчасти потому, что она сходна с инто-
нацией самого Бродского. По выражению А. Немзера, оценившего эту
книгу в терминах В. Шкловского, «...именно поэтический дар и жиз-
ненный опыт поэта (Л. Лосева. – Е. Л.) <...> позволили Л. Лосеву так
спокойно, ясно и сердечно рассказать о трагическом мироощущении
Бродского, позволили увидеть за деревьями – лес, за сцеплением горь-
ких сюжетов – судьбу»2. На протяжении книги Л. Лосев часто прогова-
ривает какие-то мысли за Бродского, в иных местах вставляет его фир-
менные словечки («психика садится» и др.). Портретные характери-
стики сведены до минимума – черно-белые фотографии, которыми
снабжен текст, говорят больше, чем слова.
В центре жизнеописания – слово «бродский» (оно же было самым
частотным на судебном разбирательстве, по воспоминаниям био-
графа). Тем самым Л. Лосев полностью опровергает мысль Я. Шенк-
мана о загадочном влиянии Бродского на собеседников, когда «едва ли
не каждый, взявшийся о нем писать, говорит о себе. Проговаривается
по Фрейду»3. Л. Лосев к числу данного рода людей не относится ни в
коей мере. Если и говорит в некоторых местах о себе, то исключи-
тельно в третьем лице, как например, в рассказе о ленинградских лите-
ратурных кружках и поэтах, которые собирались у Л. Виноградова, В.
Уфлянда и у самого Л. Лосева.
Отрицательное отношение Бродского к написанию биографий об-
щеизвестно, равно как и его предостережение – просьба к родным и
близким не сотрудничать с журналистами и будущими биографами.
Казалось бы, Бродский негласно запретил излагать факты его биогра-
фии, делать ее достоянием общественности. Хотя в различных интер-
вью и выражал свою позицию по многим аспектам (в том числе и био-
графического характера) достаточно открыто. Может, в таком случае и
не стоило Л. Лосеву брать на себя столь ответственную роль?
Смакуемый прессой запрет на биографию Бродского, якобы нало-
женный Фондом Бродского, Л. Лосев назвал в интервью «Огоньку»
«маленьким, но очень живучим мифом», неле-
1 Лосев Л. Иосиф Бродский. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 12. Далее номера
страниц этого издания книги Л. Лосева приводятся в тексте.
2 Немзер А. Там, вн утри. Лев Лосев написал книгу об Иосифе Бродском //
Время новостей. 2006. 19 сентября.
3 Шенкман Я. EX-LIBRIS. 2006. Сентябрь. N 32 (381).
64

постью, не имеющей юридической силы. Правда, биограф подтвердил,
что «за несколько месяцев до смерти Бродский написал письмо в отдел
рукописей Российской национальной библиотеки в Петербурге, в кото-
ром попросил закрыть на 50 лет доступ к его <...> письмам и семейным
документам...»4.
Не будем лукавить. Вопрос о необходимости написания биографии
Бродского, по сути, праздный вопрос. Несмотря на то, что все пони-
мают, что «биография писателя в покрое его языка», магическая фор-
мула «ниоткуда, с любовью, надцатого мартобря» мало что говорит чи-
тателю или исследователю о жизни поэта как череде конкретных собы-
тий. Вряд ли Бродский этого не понимал. Л . Лосев даже склоняется к
мысли о том, что в последние годы поэт допускал «необходимость ком-
ментария для молодых читателей» (с. 11). Кроме того, жанр биографии
как таковой Бродский как будто не отрицал, решительно не признавал
только биографий-бестселлеров и бульварных биографий.
Скорее всего, он боялся неправильно расставленных акцентов, да-
тировок, фактов. Все это достаточно щепетильные вопросы. Не секрет,
что в основе биографии как жанра лежит хронология: биограф непо-
средственно опирается на знание дат и рассматривает их как опреде-
ленный жизненный и творческий password, расшифровка (интерпрета-
ция) которого осознается как цель работы. Отсюда дата – фактор не
только внешний, но и внутренний, так как, согласно Деррида, она «вся-
кий раз указывает на говорящего»5.
Бродский сопротивлялся идее написания собственной биографии
еще и потому, что разум его был устроен иррационально, то есть не
признавал превосходства последовательности, жестких рамок. Это
вполне объяснимо. Дата неизбежно привязывает к определенному ме-
сту и времени, заставляет мыслить рационально, психологически ме-
шает. В этой позиции Бродский не одинок: П. Целан, к примеру, любил
давать подробные указания места и времени написания своих текстов,
а потом избавлялся от этой отвлекающей информации.
Бродский прекрасно осознавал все «величье замысла» заготовлен-
ной для него судьбы, особенно в свете нескольких
4 Разрешенный Бродский (Беседа Ю. Васильена с Л. Лосевым). Огонек.
2006. N 37. С. 52.
5 Об этом более подробно см.: Вирус Хендрик. Перечитывая «Шибболет –
для Пауля Делана» Жака Деррида // Вопросы литературы. 2007. N 5 .
65

известных – уже хрестоматийных – ахматовских фраз, одна из кото-
рых – самая растиражированная – «вошла в персональный миф Брод-
ского как момент инициации» (с. 69), а другая («Какую биографию, од-
нако, делают нашему рыжему!» – с. 97), перекроенная Ахматовой из
реплики Сельвинского о Есенине, трактуется Л. Лосевым как прови-
денциальная. Но в разговоре о позиции Бродского важнее, пожалуй,
иной психологический фактор – амбивалентность позиции поэта. С од-
ной стороны, «Бродский действительно отказывал жизни в структури-
рованности» (как подчеркивает Л. Лосев) и относительно себя любил
повторять: «Что сказать мне о жизни? / Что оказалась длинной» (с. 11).
С другой стороны, еще в 1965 году поэт писал Я. Гордину: «Жизнь от-
вечает не на вопрос: что? а: что после чего? И перед чем? Это главный
принцип. Тогда и становится понятым «что»» (с. 109). Все дело в том,
что в иррациональном сознании оба эти утверждения сосуществуют, не
кажутся прямопропорциональными.
Некоторые события жизни Бродского (норенский сюжет, в особен-
ности) как будто подпадают под известную современную пиар-фор-
мулу. Так мог бы прочитываться с точки зрения сегодняшнего дня суд
над Бродским. Однако отстранение пожимающий плечами Бродский не
мыслил в таких категориях и вряд ли стал бы примерять на себя модное
выражение «человек-проект», «поэт-проект». По Л. Лосеву, уже после,
суда Бродский воспринимался как человек-легенда, а поступок Видго-
ровой – как некое жертвоприношение. Весь мир знал, что «есть в Ле-
нинграде молодой поэт, которого бросили в тюрьму, ошельмовали,
принудили к тяжелому труду на холодном Севере только за то, что он
писал стихи» (с. 126). Однако Бродского в этот период жизни больше
волновали совсем другие вопросы: он «радовался, что его выпустили,
был по-прежнему озабочен запутанными отношениями с возлюблен-
ной <...> о полутора годах мытарств старался думать как можно
меньше» (там же).
Вообще, индифферентность отношения Бродского ко многим собы-
тиям, как юности, так и зрелости (согласно точке зрения биографа) про-
воцирует на мысль о том, что подобная позиция – всего лишь маска по-
эта. Вряд ли выражение, которое цитирует Л. Лосев в качестве первой
реакции Бродского на известие о присуждении ему Нобелевской пре-
мии («Now for a year of being glib», с. 254), может претендовать на пол-
ноту ощущения: нет ничего победного или радостного в том, чтобы
стать поводом для сплетен и болтовни. Хочется задать вопрос: неужели
нобелевский лауреат испытывает только чувство самоиронии?
66

В жизнеописании Л. Лосев целенаправленно отвечает на вопрос,
волновавший Бродского, – действительно ли время милует поэта за то,
что писал хорошо? И насколько чутко эпоха, а значит, и страна, чув-
ствуют своего поэта? Жизнь Бродского действительно делится на два
огромных пласта – до 1972 года и после. Л. Лосев неоднократно под-
черкивает – рожденный в советское время, безумно любящий Ленин-
град поэт Иосиф Бродский никогда не чувствовал себя советским чело-
веком. Не выносил «советского кошмара», не вписывался ни в одну из
советских реальностей. Меньше всего – в поэтическую, так как не мог
и не хотел говорить на «эзоповом языке» (с. 129). Бродский Л. Лосева
предстает как фигура, стоящая особняком по отношению к школе лю-
бых официальных литкружков. Об этом ярко свидетельствует эпизод
знакомства Бродского с Рыбаковым, Твардовским и другими мэтрами.
Не мог и не хотел общаться с чужими для него людьми, чужой по
мироощущению страной. Хотя Л. Лосев и пишет, что Бродский не ис-
пытывал негативного чувства по отношению к родине, в это не очень
верится. Если простил, почему же после вручения Нобелевской премии
акцентировал внимание на том, что премию «получила русская литера-
тура, и ее получил гражданин Америки» (с. 257)? Почему сказал всему
миру в эссе «Полторы комнаты», что пишет о родителях по-английски,
ибо хочет «даровать им резерв свободы» (с. 249)? И в какой мере можно
было испытывать добрые чувства к стране, которая для начала лишила
права печататься, заниматься любимым делом, а потом навсегда ли-
шила возможности увидеть близких людей?
Бродский явно не чувствовал себя своим на родине. Стал ли он
своим на Западе? – это одна из проблемных точек в осмыслении его
жизни. Эмиграция для Бродского (в разговоре постфактум, разуме-
ется) – счастливый подарок судьбы, материал для «персонального
мифа»? Может быть, и то и другое? Этот вопрос остался дискуссион-
ным не только для прессы, но и для самого поэта. Никто не может ска-
зать наверняка, как сложилась бы судьба поэта, если бы он не был вы-
нужден эмигрировать. По словам Л. Лосева, Бродский не выжил бы,
«загнулся бы», «умер бы на двадцать лет раньше»6. От нищеты, посто-
янного нервного напряжения и т.д .
Данная «дефинитивная биография на ближайшие лет двадцать» (так
оценил книгу Л. Лосева С. Волков) написана по-русски.
6 Разрешенный Бродский... С. 53 .
67

Однако выглядит адресованной не только русской, но и зарубежной
аудитории. Русскому читателю подробнейше излагаются особенности
работы иностранных издательств, система преподавания в американ-
ском университете, объясняется, что значит быть poet-in-residence;
иностранному – странности и крайности советского времени, «средне-
вековые пытки советского режима» и другие эксперименты (с. 91) не
только государственной системы, но и русского стихосложения.
Реакцию зарубежного читателя мы не можем моделировать, по
крайней мере, до тех пор, пока не появится перевод этой- биографии на
английский (и не только) язык. Однако вполне уместно поговорить о
том, как встретила книгу Л. Лосева наша пресса. (Напомним, что пер-
вое издание вышло в 2006 году.)
Встретила по-разному. Одна из проблемных рецензий прошлого
года написана А. Ранчиным7, правда, начинается она в странном срав-
нении с книгой Д. Быкова. Сложно соотносить быковскую биографию
Пастернака и лосевского Бродского, ставить этих биографов в один
ряд, уповая на нестранное сближение. Однако и сам Ранчин уверен, что
сходство данных текстов заканчивается (собственно, и не начинаясь)
утверждением о том, что Быков написал бестселлер. Впрочем, о книге
Д. Быкова «Вопросы литературы» уже отзывались8.
Безусловную Полемику с Л. Лосевым вызвал вопрос эмиграции и
невозвращения – А. Ранчин считает, что в основе последнего события –
поэтический запрет, наложенный самим Бродским и воспринимаемый
им как часть мифа о самом себе. Запрет на биографию, поэтический
запрет – не слишком ли много запретов? И в какой мере поэзия дей-
ствительно (а не только в воображении поэта) могла определять по-
ступки? Запрет неизбежно связан в сознании с определенными ограни-
чениями, несвободой. Космополит Бродский сознательно обрекал себя
на зависимость от этих факторов?
Некоторые интонации Ранчина не очень понятны, к примеру, не-
сколько фамильярно заявленное родство душ Бродского и Лосева:
«были на дружеской ноге», «пусть и не по -хлестаковски»9. И, Наконец,
совсем не ясно, почему биография Бродского могла бы стать сюжетом
«авантюрным или психологи-
7 Ранчин А. Филологическая биография (рец. на кн.: Лосев Л. Иосиф Брод-
ский. М., 2006) // НЛО. N 82. 2006.
8 См.: рецензию А. Сергеевой-Клятис (Вопросы литературы. 2006 . N 3).
9 Ранчин А. Указ. соч. С. 476.
68

ческим» и можно ли «писать о Бродском «просто как о человеке», за-
быв, что он автор стольких-то стихов»10?
Читая некоторые газетные рецензии, узнаешь много нового о Брод-
ском, такого, чего Л. Лосев и не предполагал. Так, Н. Елисеев считает,
что Бродский Л. Лосева – Мартин Идеи с Литейного проспекта, едино-
личник и капиталист, а вся его жизнь – американский сюжет. Впрочем,
я не ставлю своей целью разбирать каждую газетную рецензию, но
лишь намечу некоторые аспекты той точки зрения, что была высказана
в прессе по поводу данной биографии.
На мой взгляд, сильно преувеличена степень остраненности Л. Ло-
сева в изложении фактов, несмотря на то, что это литературная биогра-
фия.
Сложно выявить законы, по которым должна строиться biographia
literaria, так как, в сущности, их никто не формулировал. Собственно,
biographia literaria – это даже и не жанр в чистом понимании этого тер-
мина. Общеизвестно, что таковым было латинское название, которое
дал своему произведению Колридж. Но Колридж в виду обстоятельств
не писал эту книгу – он надиктовал ее Моргану, в семье которого про-
вел несколько лет, уже будучи тяжело болен. Кроме того, английский
поэт задумывал этот текст как предисловие к одному из своих поэтиче-
ских сборников. У Колриджа Л. Лосев заимствует только общий прин-
цип («не история человека, а история его творчества»). Иного сходства
нет. Для Колриджа biographia literaria – способ освоения литературной
эссеистики и разговора о ней. Этот текст иногда трактуют как литера-
турную автобиографию, потому что Колридж ведет повествование от
первого лица.
Думается, что Л. Лосев работает где-то на пересечении двух жан-
ров – традиционного жизнеописания и литературного. Сколь бы фило-
логичной ни казалась данная биография, тем не менее, на первом плане
в ней – судьба человека, частью которой – пусть и неотъемлемой, и
определяющей – является поэзия. Тем более что «Бродский не хотел,
чтобы стихи рассматривались как непосредственная реакция на жиз-
ненные перипетии» (с. 12). Остраненно, подчас скупо и бесстрастно, о
Бродском пишет не просто исследователь эпохи, а близко знавший его
человек, друг. Из этого логически выверенного, пунктуального текста
вдруг пробивается интимно-личное впечатление, на основе которого
строится образ поэта. Вот вам Бродский, сидящий в избушке, смотря-
щий на кур и топкую дорогу и читающий «Памяти У. Б . Йейтса». Или
Бродский,
10 Ратин А. Указ. соч. С. 477.
69

работающий, сидя на дереве в Массачусетсе («ему страшно понравился
домик на ветвях старого дуба – американцы часто строят такие дома
детям для игры» – с. 183), и т.д.
Комментарий Л. Лосева к событиям жизни Бродского дает взгляд
изнутри. Отсюда такое внимание к детали, важность к мелочам – в о п и -
сание неизменно попадает то, что было дорого Бродскому. Самое цен-
ное в книге Л. Лосева – это совсем не то, как биография преломилась в
поэзии (с этой задачей вполне справляются бродсковеды и литературо-
веды), а то, как бережно и тонко (практически в манере сфумато) он
изложил факты биографии Бродского, ничего не извратив и не исковер-
кав. Иногда излишне кропотливый разбор поэтики Бродского суще-
ственно тормозит текст, и хочется лучше узнать (именно узнать, абсо-
лютно не претендуя на излишнее) Бродского-человека, нежели Брод-
ского-поэта. Хотя, Л. Лосев вполне успешно попытался рассказать, ка-
ким был Бродский и что означало «болтать о пустяках в духе Иосифа»,
то есть «о девушках, о жизни, обо всем» (с. 254).
Бродский – автор хотя и культовый, но не массовый. Биография,
написанная Л. Лосевым, – также продукт элитарный. Это текст раз-
мышляющий, расставляющий акценты очень аккуратно: факт не при-
бит к факту намертво. Хочется заглянуть в мастерскую биографа и
спросить, чем явилось в его жизни создание данного текста, изменился
ли для него образ Бродского после написания биографии – теперь
Бродский не только близкий друг, но еще и герой произведения, пусть
и биографического. Л. Лосев этот момент пропускает, мне же этот сю-
жет кажется психологически интересным, как частный аспект вопроса
о позиции биографа по отношению к писателю.
В интервью «Огоньку» Л. Лосев признался, что написал эту книгу
за лето и вроде как случайно (!). Предположу, что эта счастливая слу-
чайность явилось результатом его длительной работы над комментари-
ями к двухтомнику Бродского в серии «Новая библиотека поэта», ре-
зультатом погружения в мир Бродского. Летом он скорее всего записал
текст, который долго вынашивал.
Л. Панн в своей рецензии назвала эту книгу «биографией сознания»,
экзистенциональной биографией11. Мне же кажется, что текст Л. Ло-
сева явился своего рода valediction, прощанием в духе метафизического
стиля, которым был так увлечен сам Бродский и который (в преломле-
нии к поэтике Бродско-
11 Панн Л. Лев Лосев. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии //
Знамя. 2007. N 6. С. 212.
70

го) есть предмет анализа для Л. Лосева. Потому что написать о чем-то
означает в какой-то степени закрыть для себя тему, отпустить ее в веч-
ность.
Л. Лосев написал биографию своего близкого друга, человека, с ко-
торым переплелись, как корни дерева, пути. Это был непростой шаг, но
не только потому, что сложно быть первым на этом пути или «про-
биться через пошлость монумента», по выражению А. Немзера12, или
считаться с мнением тех, кто знал Бродского. Когда человек уходит,
момент прощания с ним осознается далеко не сразу. Окончательно про-
ститься с ним, дистанцироваться от него сложно – держат воспомина-
ния и встречи. Изложить их на бумаге – как будто прожить еще раз и
только после этого подвести черту.
Воспоминание об ушедшем – это всегда попытка наполнить лич-
ным смыслом зияние, обозначенное тире между двумя датами. При
этом неизбежно утрачивается камерность (об этом начнут говорить – и
не всегда корректно – филологи и журналисты), но обретется необхо-
димое «торжество справедливости» (выражение Бродского). Послед-
ний фактор с объективной позиции важнее, поэтому подобное проща-
ние, безусловно, запрещает любую печаль.
***
В судьбе Бродского угадывается несколько драматических сюже-
тов, среди которых с точки зрения формирования его личности осо-
бенно важны несколько путеводных встреч. В сюжете о Бродском Л.
Лосеву действительно удалось показать «взаимную необходимость
разных жизней» (Ю. Лотман). Это стало основным приемом повество-
вания: поэта и его эпоху мы зачастую видим не глазами биографа, но
через отношение современников13. Там, где Л. Лосев солидарен с ними,
он практически не дает своего комментария, является как будто немым
свидетелем той или иной сцены. Стоит, однако, каким-либо свидетель-
ствам чуть-чуть уклониться от заданного «бродского» курса, Л. Лосев
вступает в спор, и чем больше амплитуда отклонения, тем строже мне-
ние биографа. Тремя характерными чертами лосевских комментариев
я бы назвала тонкость, ироничность и интеллектуальность.
12 Немзер А. Указ. соч.
13 По свидетельству Лосева, лучшие мемуар ные источ ни ки на русском
языке – книга Штерн «Бродский: Ося, Иосиф, Joseph», «Бродский глазами со-
временни ков» под ред. В. Полухиной, а также записи А. Сергеева.
71

Позиция Л. Лосева в отношении личной жизни Бродского и его ин-
тимной лирики непреклонна. Праздному читателю, безусловно, был бы
очень интересен любовный ракурс, донжуанский список (если таковой
имелся) и т.п. Л. Лосев считает, что подобного рода информация
должна оставаться за кадром, ее можно разве что приоткрыть. Не
только потому, что архив Бродского закрыт до 2045 года. Из чувства
такта и по закону valediction (из стихотворения Донна «Прощание, за-
прещающее печаль», которое перевел. Бродский) поведать непосвя-
щенным (laity) о личном означает это личное осквернить. Вот поэтому
книга Л. Лосева совершенно не написана «в стиле «все, что вы хотели
узнать о Бродском, но боялись спросить» – если боялись спросить
«все» не про жену, а про метафизику»14.
Известно, что работая над сюжетом Басманова-Бродский, Л. Лосев
не обращался к возлюбленной поэта лично («с какой стати я стал бы
вторгаться в ее частную жизнь, если она этого не хочет») и осветил
личную драму Бродского лишь в той мере, в какой это комментирует
лучшие образцы русской любовной лирики второй половины XX века –
обращенные к М. Б . «Новые стансы к Августе». Л. Лосев предполагает,
что именно общение с Басмановой повлияло на формирование эстети-
ческих взглядов поэта: «Басманова была дочерью талантливых худож-
ников <...> которые в свою очередь в молодости были учениками Ка-
земира Малевича. Бродский всю жизнь скептически относился к эпа-
тажной <...> стороне авангарда <....> Когда в 1990 году друзья предло-
жили ему отпраздновать пятидесятилетие в нью-йоркском Гуттенхей-
мовском музее современного искусства, он сказал: «Согласен при од-
ном условии – чтобы все картины повернули лицом к стене» <...> Об-
щение с Басмановой, которая, как это принято у художников, не рас-
ставалась с орудиями ремесла и постоянно тренировала руку и глаз эс-
кизами, повлияло <...> на поэтическую практику Бродского. Он не рас-
ставался с пером и записной книжкой и оставил большое количество
незаконченных набросков» (с. 76). Итог отношений Бродского с люби-
мой женщиной подведен в книге Л. Лосева стихами самого Бродского –
этот путь они прошли «насквозь/ И черным ходом в будущее вышли».
Для Л. Лосева неприемлемо восприятие интимной лирики Брод-
ского Э. Лимоновым, писавшем о том, что «Бродский не знает, как ве-
сти себя в моменты интимности – пытаясь быть свободным и муже-
ственным – он вдруг грязно ругается».
14 См.: Панн Л. Указ. соч. С. 212 .
72

Л. Лосев возражает, объясняя «завистливому Лимонову» (с. 214),
что резкие речения Бродского совершенно не определяют его поэтику,
так как слово в поэтической речи функционирует далеко не так, как в
речи повседневной.
Однако в иных местах излишняя ироничность Л. Лосева кажется не
совсем оправданной. Так, он приводит «безобидное» стихотворение С.
Орлова о тыкве как пример «умиления и подражания» на занятиях ли-
тературных кружков (к которым Бродский не хотел иметь отношения).
Следствием подобной позиции явился, по Л. Лосеву, поэтический за-
стой. Но не очень верится: неужели именно детское стихотворение
«школьника Сережи Орлова», хотя и высоко оцененное мэтрами на
юношеском конкурсе, было способно завести традицию в тупик?
Многие комментарии Л. Лосева к событиям жизни Бродского ин-
теллектуальны. Такова его оценка ставшей известной всему миру
сцены суда. Сперва Л. Лосев дает этот сюжет глазами И. Меттера:
«...Обшарпанная, со стенами, окрашенными в сортирный цвет, с затоп-
танным, давно не мытым дощатым полом комната, в которой едва по-
мещались три продолговатых скамьи для публики... Лицо его выражало
порой рассеянность оттого, что его никак не могут понять, а он в свою
очередь тоже не в силах уразуметь эту странную женщину, ее безмолв-
ную злобность; он не в силах объяснить ей даже самые простые, по его
мнению, понятия» (с. 88). Это так называемый внешний пласт, зритель-
ная картинка, претендующая на объективность. Теперь биограф внесет
свой акцент. Смысл суда, по его мнению, в полной мере поняла только
Ахматова. Известно, что суд над Бродским называли кафкианским из-
за отсутствия правовой логики, абсурдности выдвинутых обвинений,
однако, считает биограф, «...процесс Кафки не только в том, что чело-
века могут судить и казнить непонятно за что, но и в том, что человек,
непонимающий, за что его судят, тем не менее ощущает свою винов-
ность <...> Это общечеловеческое чувство экзистенциальной вины, не
обязательно связанное с иудеохристианским представлением о перво-
родном грехе, всегда присутствовало в поэзии и вообще в интеллекту-
альной жизни Бродского <...> Тем более, что в этике и поэзии Брод-
ского с темой виновности неразрывно связана тема прощения. Слова
Ахматовой «Ты не знаешь, что тебе простили...» – он пронес сквозь
всю жизнь, как талисман» (с. 103).
В этом биографическом повествовании все время чувствуется рука
друга – любые нападки на Бродского отскакивают, как мяч от стенки.
Это не значит, что Бродский – сплошь и.
73

рядом положительный герой, но пожимающему плечами поэту очень
повезло с биографом. Бродскому вообще везло на встречи. Случайные
сближения имели для него провиденциальное значение. К таковым,
безусловно, стоит отнести знакомство с Ахматовой и Оденом. Однако,
по Л. Лосеву, стоит избегать соблазна нарисовать красивую Эмблему
«...вроде той, которую Бродский изобразил в стихах «На смерть Т. С .
Элиота», где над могилой поэта симметрично склоняются Америка и
Англия» (с. 182). Л. Лосев считает, что на самом деле симметрии нет:
Бродский долго общался с Ахматовой, тогда, как разговоры с Оденом
были краткими и односторонними, Оден стал поэтическим образцом,
Ахматова – моральным.
Л. Лосев убедительно показывает закономерность всех «странных
сближений» и странных невстреч (Набоков, Солженицын) в жизни
Бродского. Так, единственный личный контакт Набокова и Бродского
подан Л. Лосевым с завидной долей иронии – имеются в виду письмен-
ный отзыв Набоковых на поэму «Горбунов и Горчаков» и презент Веры
Набоковой: «Бродский получил в подарок от Набокова пару джинсов
<...> Американские джинсы были труднодоступны и высоко ценились
в Советском Союзе» (с. 216).
Встреча Ахматова-Бродский в интерпретации Л. Лосева предстает
как более непредсказуемое сближение, нежели общение с Оденом. Л.
Лосев пишет, что.когда Бродский попал к Ахматовой, он мало знал ее
стихи и был к ним равнодушен, а в день поездки в Комарове просто
согласился прокатиться за город. Изменившееся после знакомства от-
ношение поэта к Ахматовой Л. Лосев демонстрирует словами самого
Бродского: «Мы шли к ней, потому что она наши души приводила в
движение, потому что в ее присутствии ты как бы отказывался от себя
<...> от «языка», которым ты говорил с действительностью, в пользу
«языка», которым пользовалась она <...> мы толковали о литературе
<...> конечно же, мы бегали за водкой, слушали Моцарта и смеялись
над правительством. Но, оглядываясь назад, я слышу и вижу не это...»
(с. 69).
Сюжет об Одене подан трезво и очень объективно. Несмотря на то,
что «Уистан хлопотал над ним как наседка, на редкость добрая и пони-
мающая наседка» (с. 181) (Чарльз Осборн), «встречу эту никак нельзя
назвать встречей равных», – комментирует Л. Лосев, – «что, в общем,
вполне объяснимо психологическими ролями, которые занимают млад-
ший и старший современник по отношению друг к другу <...> Встреча
с Бродским не была исключительно важным событием в жизни Одена.
Появление Бродского на Западе со-
74

провождала некоторая шумиха в масс-медиа, но Оден был слишком
умен, чтобы такие вещи производили на него впечатление. В перспек-
тиве жизни Одена Бродский был одним из нескольких десятков моло-
дых поэтов и не-поэтов, кого Оден морально или материально поддер-
жал» (с. 181). Кстати, Л. Лосев рассказал журналистам, что цитируе-
мый им в книге распорядок дня Одена, шутливо описанный Брод-
ским, – единственный материал дневникового характера из подлежа-
щих «запрету», который он все-таки использовал. Этот отрывок при-
надлежит сюжету Лосев-Бродский: он взят из письма поэта Л. Лосеву
в июне 1972 года, поэтому Фонд не возражал против публикации.
Сутью лосевского разговора с Бродским становится театральный
жест подавления эмоции. В момент эмоционального напряжения он,
как хороший актер, не «мотает» слезы, скуп в выражениях и жестах,
каждое слово отпускает словно нехотя – тогда и только тогда он вол-
нует зал. Особенно под занавес повествования. Шаг за шагом, глава за
главой Л. Лосев двигается к развязке – к девятой главе «Невозвраще-
нец», название которой уже установило соотношение двух планов: зем-
ного и небесного. Бродский будет отшучиваться, но никогда не придет
умирать на Васильевский остров. Он невозвращенец не только потому,
что боится вернуться в страну, по потому, что его путь пройден почти
до ко нца, проходит его время. Нет ничего мощнее и страшнее простоты
финала, предложенного Л. Лосевым: «Вечером в субботу 27 января
1996 года он набил свой видавший виды портфель рукописями и кни-
гами, чтобы завтра взять с собой в Саут-Хедли. В понедельник начи-
нался весенний семестр. Пожелав жене спокойной ночи, он сказал, что
ему нужно еще поработать, и поднялся к себе в кабинет. Там она и об-
наружила его утром – на полу. Он был полностью одет. На письменном
столе рядом с очками лежала раскрытая книга – двуязычное издание
греческих эпиграмм. В вестернах, любимых им за мгновенную спра-
ведливость, о такой смерти говорят одобрительно: «Не died with his
boots on» (Умер в сапогах)» (с. 283).
«Венеция – идеальное место для могилы Бродского, поскольку Ве-
неция нигде», – словами Сюзан Зонтаг Л. Лосев заканчивает рассказ о
Бродском. Хочется заметить: не только поэтому. Итальянская Венеция
наверняка напоминала ему родную северную Венецию – Петербург,
нерасторжимая связь с которым заявлена еще юношескими стихами о
Васильевском острове. Прогулки по Петербургу Бродского или вместе
с Бродским могли бы стать не менее интересным кинематографиче-
ским событием, нежели венецианские. Не случайно, в
75

самом начале повествования Л. Лосев приводит цитату из В. Вейдле,
заметившего, что Бродский, хотя и родился в 40-м году, «...помнит, он
сквозь мглу смертей и рождений, помнит Петербург двадцать первого
года, тысяча девятьсот двадцать первого лета господня, тот Петербург,
где мы Блока хоронили, где Гумилева не могли хоронить» (с. 18).
Лукавый тезис «Poetry makes nothing happen» принадлежит Одену.
И легко опровержим – поэзия заставляет говорить о поэте. Провоци-
рует на написание биографии. Значит, уже нельзя сказать, что ничего
не происходит. Л. Лосев раскрыл мир Бродского. Создал (по Лотману)
«портрет в манере сфумато», когда «одно просвечивает сквозь другое,
вдохновенье – сквозь глыбы жизненных обстоятельств, свет – сквозь
дым»15...
15 Лотман Ю. Биография – живое лицо // Новый мир. 1985. N 2. С. 236.
76

Литературное сегодня
А. СКВОРЦОВ
МУЗЫКА С УЛИЦЫ
ОРДЖОНИКИДЗЕРЖИНСКОГО
Из наблюдений над поэтической стратегией
Сергея Гандлевского
Бухгалтерия и поэтический размах сочетались
на замусоленных страницах в таких пропорциях,
что вывести формулу этой скрупулезно вычислен-
ной сумятицы взялся бы разве что беззаботный
болван с ученой степенью.
Сергей Гандлевский «<НРЗБ>»
Сергей Гандлевский – один из немногих современных поэтов, чьи
творчество и литературная стратегия вызывают интерес и уважение у
читателей и авторов, отстаивающих разные художнические убеждения.
В ситуации полного эстетического плюрализма и почти столь же пол-
ного отсутствия консолидирующих мнение аудитории фигур такое от-
ношение к поэту – скорее исключение, чем правило.
Поэзия Гандлевского не обойдена вниманием критики1,
1 Айзенберг М. Вместо предисловия // Личное дело N. М .: Союз-театр, 1991;
Айзенберг М. Разделение действительности // Личное дело N; Зорин А. Альма-
нах – взгляд из зала // Личное дело N; Кузнецова О. Представление продолжа-
ется [О книге стихов С. Гандлевского «Праздник»] // Новый мир. 1996. N 8;
Куллэ В. Сергей Гандлевский: «Поэзия... бежит ухищрений и лукавства» //
Знамя. 1997. N 6; Шульпяков Г. Пейзаж Питера Брейгеля // Арион. 1997. N 3;
Панн Л. Печаль
77

тогда как недостаток филологических работ, посвященных ему, ощу-
щается все более явно. Последовательно к творчеству Гандлевского об-
ращается едва ли не один А. Жолковский2, в других же исследованиях
имя поэта возникает спорадически3.
Начало филологическим наблюдениям над стихами Гандлевского
положил М. Безродный. Он выявил ряд существенных подтекстов сти-
хотворения «Устроиться на автобазу...» и по ходу анализа, в частности,
заметил: «Из авторов сборника «Личное дело» (М., 1991) недостаточно
оценен С. Гандлевский, а между тем по разнообразию и оригинально-
сти приемов «игры в классику» он, кажется, не знает себе равных <...>
Клоунада и кричалки Пригова, цитатные фейерверки Кибирова и кар-
точные фокусы Рубинштейна, конечно, много эффектнее. Вопрос, что
раньше «вечности жерлом пожрется»»4. Если в момент опубликования
этих слов они могли показаться броским «рекламным» заявлением, то
спустя годы мнение М. Безродного воспринимается как первое в ряду
аналогичных высказываний, смысл которых емко подытожил В. Кула-
ков: «...более «классического» поэта, чем Гандлевский, в нашей совре-
менной словесности, наверное, не сыскать. Если, скажем, Бродский –
классицистттчён, то Гандлевский именно классичен»5.
В статье внимание обращено преимущественно на стихи автора и
лишь в малой степени – на его эссеистику и прозу. Лирика Гандлев-
ского – ключ ко всему его творчеству. Он поэт par exellence, его худо-
жественный мир ощутимо целен по своим образам, мотивам и темам.
Все созданное им помимо
узнавания // Нескучный сад. Tenafly (N.J.): Hermitage Publishers, 1998; Генис А.
Лестница, п риставленная не к той стенке // Гепис А. Иван Петрович умер. М.:
Новое литературное обозрение, 1999; Вайл ъ П. Свиток соответствий. Плат-
форма Марк. Толкование сновидений.Сердечный приступ //Вайлъ П. Ст ихи
про меня. М .: КоЛибри, 2006. С. 602 – 608, 641 – 647, 679 – 681, 684 – 687.
2 Жолковский А. К. К проблеме инфинитивной поэзии (Об интертекстуаль-
ном фоне стихотворения С. Гандлевского «Устроиться на автобазу.») // Изве-
стия Российской академии наук. Серия литературы и языка. Т. 61. 2002. N 1;
Жо л ко в с ки й А . К . Избранные статьи о русской поэзии: Инварианты, структуры,
стратегии, интертексты. М .: Изд. РГГУ, 2005. С. 461, 471, 475, 477, 590; Жол-
ковский А. К. Махалонка с НРЗБ // НРЗБ. Allegro mafioso. М.; ОГИ, 2005.
С. 192 – 195.
3 Лекмапов О. А. Пропущенное звено // Лекманов О. А . Книга об акмеизме
и другие работы. Томск: Водолей, 2000; Зубова Л. В. Современная русская по-
эзия в контексте истории языка. М: НЛО, 2000. С. 313, 333.
4 Безродный М. В . Конец цитаты. СПб.: Изд. Ивана Лимбаха, 1996. С . 71,
72–73.5 Кулаков В. Постфактум. Книга о стихах. М .: Новое литературное обозре-
ние, 2007. С. 50 .
78

стихов (эссеистика, пьеса «Чтение», повесть «Трепанация черепа» и ро-
ман «<НРЗБ>») направлено на объяснение и утверждение уже суще-
ствующих и еще не написанных стихотворений.
Принципиальная установка работы – предлагать выводы общего ха-
рактера наряду с привлечением широкого эмпирического материала. В
разговоре о современном художнике внимание к части и частному мо-
жет, оказаться ничуть не менее важным, чем абстрактные представле-
ния о целом. Поэтому читателю предлагается не полемический или
апологетический взгляд, а результат попытки аналитического истолко-
вания поэтики конкретного автора. Общей задачей было осмысление
состоявшегося художественного явления путем изучения верифициру-
емых данных6. О том, как Гандлевский воспринимается читателями,
критика писала много. О том, как устроен его поэтический мир, ска-
зано пока явно недостаточно.
Стремясь проанализировать общие черты поэтики Сергея Гандлев-
ского, следовало бы учитывать как их сугубо формальные аспекты, так
и содержательные, сущностные. Что касается первых,, то здесь уместен
стиховедческий подход, когда изучается даже не столько «алгебра»,
сколько «арифметика» гармонии: метрика, ритмика, строфика, гра-
фика, фоника, рифма и синтаксис. Это – предмет отдельного исследо-
вания. В статье внимание концентрируется на иных уровнях поэтики и
особенностях художественной стратегии автора: индивидуальной фра-
зеологии, лейтмотивах лирики, границах поэтического мира, образе ли-
рического героя, подтекстах ряда произведений и социокультурном ас-
пекте творчества. Частично об этом приходилось писать ранее7, здесь
же внимание
6 Стихи и проза С. Гандлевского цитируются по следующим изданиям:
Гандлевский С. М. Порядок слов: стихи, повесть, пьеса, эссе. Екатеринбург: У-
Фактория, 2000; Гандлевский С. М. <НРЗБ>. М .: Иностранка, НФ «Пушкинская
библиотека», 2002; Гандлевский С. М. Найти охотника. СПб.: Пушкинский
фонд, 2002; Гандлевский С. «Чтоб к социальному протесту...» // Квадратное ко-
лесо. 2004. N 1(2); Гандлевский С. М. Некоторые стихотворения: Новые и из-
бранные. СПб.: Пушкинский фонд, 2008.
Постраничные ссылки для облегчения библиографического аппарата в
журнальной версии статьи не приводятся. Также снято большинство ссылок на
издания других авторов, указываются только названия произведений.
7 Скворцов А. Э . Миф о поэте в творчестве С. Гандлевского // Литература:
миф и реальность. Казань: Изд. КГУ, 2004. С. 62 – 67; Скворцов А. Э. Игра в
современной русской поэзии. Казань: Изд. КГУ, 2005. С. 224 – 251, 346 – 354.
79

обращается на проблемы малоизученные или вовсе не затрагиваемые
прежде.
Гандлевский создал поэтику, соединяющую естественность художе-
ственного жеста с культурной рафинированностью. Внешняя «про-
стота» его стиля – результат сокрытия сложности. Иногда и самому ав-
тору начинает казаться, что он вырвался из-под власти искусственно-
сти искусства, но для него это лишь кратковременная иллюзия: «...пи-
шешь – думаешь, уникальное, а оказывается, работаешь в каноне»8.
Сам поэт обозначил свой эстетический идеал как «критический сен-
тиментализм»9. По его мысли, это попытка преодолеть крайности па-
ниронического и неумеренно пафосного стилей. Однако собственно
сентиментальность в прямом значении слова, понимаемая как чувстви-
тельность и гемютность, проявляется у Гандлевского редко, он пестует
драматически напряженную и одновременно сдержанную речь.
Результаты творческого возделывания культурного слоя в поэзии
Гандлевского значительны. Но прежде чем говорить о том, что вклю-
чено в границы его художественного мира, имеет смысл их очертить.
Осознание того, что автор оставляет без внимания, также способствует
лучшему постижению творческой индивидуальности.
Гандлевский индифферентен к мифологической атрибутике и – осо-
бенно – тематике. В его стихах практически полностью отсутствуют
соответствующие аллюзии и реминисценции, если не считать редчай-
ших случаев: иронического упоминания «Бхагаватгиты» («Мое почте-
ние. Есть в пасмурной отчизне...»), причем в толстом томе, подобно
Манилову, лирический герой одолел только «четырнадцать страниц»;
пародийного элегического дистиха «Ай да сирень в этом мае! Выпук-
локрупные гроздья...», где упоминается аллегорический Амур, хотя бо-
жок не назван по имени и перифрастически изображается как «голый
дошкольник»; или единичного обращения к перевозчику через Стикс –
при этом у Гандлевского мрачный мифологический персонаж смело
русифицируется и тем самым отчасти «одомашнивается», став «Харо-
ном Паромычем» («Раб, сын раба, я вырвался из уз...»), чем драпиру-
ется его трагическая аура.
Скупо представлены у Гандлевского и библейские образы и мо-
тивы. Их больше, чем отсылок к античности, но в основ-
8 Жолковский А. К. Махаловка с НРЗБ // НРЗБ. Allegro mafioso. M.: ОГИ,
2005. С. 193 (признание С. Гандлевского – А. С.).
9 Гандлевский С. М. Кр итический сентиментализм // Гандлевский С. М. По-
рядок слов: стихи, повесть, пьеса, эссе. Екатеринбург: У-Фактория, 2000.
С. 293 – 298.
80

ном это либо лексика и фразеология, давно вошедшая в разговорный
обиход, иногда почти междометная («Ах ты, Господи Боже ты мой!»),
либо библейские цитаты и аллюзии, обычно прочно связанные еще и с
какой-то историко-культурной ассоциацией: «Как ангел, проклятый за
сдержанность свою, / Как полдень в сентябре – ни холодно, ни жарко,
/ Таким я сделался, на том почти стою, / И радости не рад, и жалости не
жалко» («Как ангел, проклятый за сдержанность свою...»). Мотив из
Откровения Иоанна Богослова органично соединяется со знаменитой
максимой Мартина Лютера – «на том стою, и не могу иначе». Автор
здесь намеренно отступает от библейской традиции: ангел, строго го-
воря, был «проклят» вовсе не за «сдержанность», скорее, за равноду-
шие: «14 И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь,
свидетель верный и истинный, начало создания Божия: 15 Знаю твои
дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! 16
Но так как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст
Моих» (Отк. 3, 14 – 16).
Едва ли не единственный «рудимент» традиционной мифопоэтиче-
ской эмблематики, устойчивый в поэтике Гандлевского, – образ музы.
Но и он по сравнению с каноном претерпел существенную трансфор-
мацию, о чем еще пойдет речь ниже.
ПОЭТИЧЕСКАЯ ИДИОМАТИКА
Словоупотребление у Гандлевского оставляет ощущение благород-
ной изысканности, хотя сама лексика редко выходит за пределы обще-
распространенной разговорной или традиционно литературной, восхо-
дящей к арсеналу поэтических формул конца XVIII – начала XIX века.
Механизм достижения автором эффекта лексико-фразеологической но-
визны довольно сложен.
Есть поэты, самый словарь которых отчетливо индивидуален. Та-
ковы, например, В. Маяковский или Б. Пастернак. Достаточно приве-
сти два коротких ряда лексем – «пресволочнейшая», «выкипячивая»,
«изъиздеваюсь» в одном случае и «многогорбой», «араукарий», «туго-
плавкость» в другом, чтобы любой читатель, знакомый с их стилем,
безошибочно определил принадлежность этих слов лексикону того или
другого автора. У Гандлевского дело обстоит иначе, подобных ярких
словесных блесток из его поэтической ткани не надергаешь, постиже-
ние его поэтического материала требует кропотливого статистического
анализа, где подспорьем послужил бы тезаурус языка поэта. По форму-
лировке М. Гаспарова, подоб-
81

ный реестр – не что иное, как ««художественный мир» в переводе на
язык филологической науки»10.
Тезаурус, построенный на сходстве (чувства к чувствам, оружие к
оружию и проч.), определяется как формальный. Тезаурус, который
«группировал бы чувства <...> и оружие <...> по текстовым ситуациям
<...> был бы тезаурусом, построенным на смежности – смежности са-
мой различной степени, как в рамках фразы, так и в рамках целого про-
изведения или группы произведений <«> можно назвать <...> тезауру-
сом функциональным»11.
Ни формального, ни тем более функционального частотного сло-
варя стихов Гандлевского пока нет. Это делает любые рассуждения на
тему лексического состава его стихов приблизительными, а выводы –
гипотетическими, но некоторые наблюдения имеет смысл изложить
даже в отсутствие объективных данных.
Будущий составитель тезауруса поэта встанет перед трудной зада-
чей: индивидуальны у автора не столько отдельные лексемы, которые
сравнительно легко распределить по соответствующим рубрикам, и
даже не идиомы, фразеологизмы, клише, сколько структуры более вы-
сокого порядка – способы синтеза стилистически различной лексики и
устойчивых словосочетаний. Причем в отрыве от контекста они чаще
всего необратимо теряют важные оттенки семантики или даже вложен-
ный в них смысл вообще. И здесь исследователю сможет помочь уже
не столько точный метод, сколько, скорее, инструментарий мотивного
анализа.
Как замечено, «для истории и типологии поэтического языка наибо-
лее значима поэтическая идиоматика <...> В принципе, в поэтическом
языке всякое свободное сочетание может «идиоматизироваться» и
начать восприниматься как примета >стиля, жанра, школы или манеры
конкретного автора»12. С этой точки зрения особого внимания у Ганд-
левского заслуживают принципы взаимосуществования пластов тради-
ционной поэтической фразеологии и современных сниженно-разговор-
ных выражений.
Стилистический диапазон лексикона поэта включает в себя как «аб-
солютный верх» в разных вариантах – от библейских
10 Гаспаров М. Л . Художествен ный мир М. Кузмина. Тезаурус формальный
и тезаурус функциональный // Гаспаров МЛ. Избранные труды; Т. II. О стихах.
М.: Языки русской культуры, 1997. С. 416 .
11 Там же. С. 417.
12 Пильщиков И. А . Из наблюдений над генезисом и поэтикой элегий Бара-
тынского // Известия Российской академии наук. Серия литературы и языка.
Т.66.2007.N3.С.57.
82

цитат и старославянизмов до возвышенно-романтических клише
(«Храни меня, Господь», «Под сводами последнего Суда», «ангел
мой»), та к и «абсолютный низ», в том числе обсценную лексику и блат-
ную феню («мешок дерьма», «взлом мохнатого сейфа», «старая б...»).
Если у автора изредка встречаются экзотические названия или язы-
ковые раритеты, то они всегда мотивированы контекстом и жестко при-
вязаны к воссозданной ситуации, к сюжету или персонажу. Вообще
Гандлевский ценит подробности, точность реалий и психологическую
убедительность образов. Иногда эта тенденция проявляется открыто:
при упоминании Эльбруса тотчас добавляется «а я там был» (право на
произнесение красивого названия, неизбежно влекущего за собой аль-
пинистско-романтические ассоциации, немедленно предъявлено, и эк-
зотика оказывается лишенной возвышенного флера), а иногда конкрет-
ная отсылка бывает убрана в подтекст: «И курю в огороде на корточках,
время теряю» (с помощью упоминания одной точной детали, изна-
чально сугубо лагерной привычки курения на корточках, впоследствии
ставшей общераспространенной, мгновенно воссоздается атмосфера
позднесоветской эпохи, где даже повседневная жизнь граждан под-
спудно пропитана влиянием тяжелого прошлого).
Не считая атрибутируемых цитат и аллюзий (отверз... уста, рек... в
сердце своем (Библия), веселие есть питие (Повесть временных лет),
зеницы отверзаю, над златом чахнешь, кликов лебединых, очарованье
очей (Пушкин), господин из Пиндемонти (Бунин плюс Пушкин), туск-
лый огнь (Тютчев плюс Набоков) и т.д .), Гандлевский охотно уснащает
свою поэтическую речь хорошо известными, иногда даже избитыми
образчиками высокого слога и соответствующей фразеологией: рок,
лёта, доблесть, юнец, отрок, дитя (в значении «юная девушка»), ду-
шемутительный, вольнодумец, жнец, гордец, херувим, поруганной,
напасть, объемлет, пестовать, ужели, вчуже, хандра, безделка, без-
делица, длань, брань (в значении «ругань»), исчадье, мор и глад, свое-
нравные лета, дивных странствий, небесного света, чудную дымку,
питомец муз, вырвался из уз, на... бесконечном пиру, грозный пыл,
скорбь тайную, существо небесное, предмет любви, ужасной клятвой,
блажен, кто..., людского суда, не надрывай мне сердце, разбитое
сердце и др.13.
Взятый в отрыве от контекста, такой перечень выглядит
13 Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, курсив, в ц итатах мой. –
А. С.
83

уступкой общепоэтическим, особенно романтическим клише. Но в
каждом конкретном стихотворении поэт разнообразно преодолевает
лексически-образную заштампованность, синтезируя ее с лексикой и
выражениями из иных семантико-стилистических рядов: «херувим на
горшке» (о фото ребенка), «Трус, мор и глад – в Нью-Йорке. / А здесь
последний свет погас – / Сопровский, я и «три семерки»», «ангел участ-
ковый», «Разговор о Великом Авось» (вместо привычного торжествен-
ного «Может Быть»), «ангел, Аня, исчадие Польши » (в одной строке
героиня характеризуется оксюморонными субстанциональными при-
знаками, почти по аналогии с «ангел мой хранитель или коварный ис-
куситель»), «Неряха, вундеркинд, гордец, / Исчадье книжной доблести
и сплина» (о покойном друге, поэте А. Сопровском) и т.д.
Время от времени Гандлевский эффектно обыгрывает откровенно
ювенильно-романтические, книжно-сказочные образы: «Я люблю бес-
прекословно / Все творения Твои. / Понимаю снег и иней, / Но понять
не хватит сил, /Как ты музыкою синей / Этих троллей наделил!» («Дру-
зьям-поэтам»); «Так мы воспрянем из бессилья /Ив ночь воинственной
стеной / Нас вынесут упырьи крылья / Вальпургиевы за спиной» («О,
если б только не бояться...»); «.. .альбом колониальных марок в голубом
налете пыли, шелковый шнурок...» («Картина мира, милая уму...»).
«Шнурок» и многоточие после него намекают на возможность эстет-
ского суицида. Упоминание потенциального орудия самоубийства –
отсылка к стихам А. Ахматовой: «...Мне не страшно. Я ношу на счастье
/ Темно-синий шелковый шнурок» («Здесь все то же, то же, что и
прежде...»).
Одно из ярких описаний алкогольных приключений изображается с
привлечением лермонтовского персонажа, обретшего пушкинскую го-
рячность: «Смиряя свистопляску рук, / Он выпил, скорчился – и вдруг
/ Над табором советской власти / Легко взмывает и летит, / Печальным
демоном глядит / И алчет африканской страсти» («Рабочий, медик ли,
прораб ли...»). В другом стихотворении лирический герой утверждает,
что не боится ничего, «разве только ленивых убийц в полумасках»
(«Дай Бог памяти вспомнить работы мои...») – в советском хронотопе
начала восьмидесятых образ киношных киллеров смотрится экстрава-
гантно. Наконец, зрелый герой вспоминает, как в ранней юности он
мечтал предстать «Мерзавцем форменным в цилиндре и плаще» («Ни
сика, ни бура, ни сочинская пуля...»). Такие образы всегда подаются
отстраненно-иронически, но постоянство, с которым возникают «сор-
няки» романтизма, заставляет сделать вывод, что игра с литератур-
ными штампами – важный и дорогой автору мотив.
84

Отдельного рассмотрения заслуживают лексемы, обретающие у
Гандлевского индивидуальную семантическую окраску, – например,
«праздник», «трамвай», «шум». И первая среди них – «музыка».
«Музыка» у поэта – один их тех немногих образов, что перешел к
нему по наследству не столько от пушкинского времени, сколько от
Серебряного века, причем в этом существительном отчетливо слышны
символистские обертоны.
Образ музыки как квинтэссенции всего, что есть в поэзии лучшего,
подлинного, суггестивного и в принципе непознаваемого, стал популя-
рен у французских символистов, а позднее перекочевал к их русским
последователям. Пратекст здесь – знаменитый манифест П. Верлена
«Искусство поэзии»: «За музыкою только дело. / Итак, не размеряй
пути../ Почти бесплотность предпочти / Всему, что слишком плоть и
тело <...> Хребет риторике сверни. / О, если б в бунте против правил /
Ты рифмам совести прибавил! / Не ты, – куда зайдут они?» и т.д . (пе-
ревод Б. Пастернака). «Противопоставление музыки красноречию по-
сле Верлена стало традиционным», хотя «Art poetique» «...демонстри-
рует те самые качества, которые поэт отвергает»14.
В прозе Гандлевского, в романе «<НРЗБ>», творчество, поэзия
также прямо связаны с мотивом музыки – впрочем, для главного героя,
Льва Криворотова, недостижимой: «С незажженной сигаретой в углу
рта замер, пытаясь сберечь душемутительное обаяние сна, пока не вы-
дохлось. Какая счастливая мука, как сладко поет внутри! Лучше всякой
музыки, всяких стихов. Куда девается при пробуждении его сновидче-
ский гений? Суметь бы наяву намарать что-нибудь подобное!». Любо-
пытно, что этот фрагмент романа, где персонаж пытается уловить на-
яву зыбкую музыку стиха, вероятнее всего, восходит не к кому-нибудь,
а к Верлену: «Чуть ночь, я спать ложусь и, так как суть моя / В том,
чтоб мечтать, – во сне я о стихах мечтаю, / Прекрасных, не таких, что
наяву кропаю, / – О чистых, блещущих, как горный ключ, стихах, / Вы-
соких, вдумчивых, без пустозвонства, – ах! / Чтоб в них прославил мир
меня, совсем иного... / Но, пробудясь, из них не помню я ни слова!»
(«Городской пейзаж», перевод Г. Шенгели).
У высокой музыки есть и травестийный двойник – «музычка», пош-
ловато-инфернальный призрак подлинной гармо-
14 Абсолютное стихотворение. Маленькая антология европейской поэзии /
Составление, комментарий и подстрочный прозаический перевод Бориса Хаза-
но ва. М .: Время, 2005. С. 169.
85

нии: «Играет музычка, мигает лампочка, / И ну буфетчица зевать, / Что
самое-де время лавочку / Прикрыть и бабки подбивать» («Цыганка вва-
лится, мотая юбкою...»). Сюда же можно отнести и дискредитирован-
ную для многих горьковско-ленинским отзывом «Аппассионату» Бет-
ховена: «И умолкнут над промышленной рекой / Звуки музыки нече-
ловеческой» («Мама чашки убирает со стола!..»). Оба этих стихотворе-
ния действительно отталкиваются от музыкально-песенной основы,
причем от улично-фольклорной – «Цыпленок жареный, цыпленок па-
реный...» и «Камаринская». Кроме того, первое стихотворение ритми-
чески близко к хиту Б. Окуджавы 1950-х – «Из окон корочкой несет
поджаристой...», поскольку оно также восходит к «Цыпленку...».
Примыкает к двум последним случаям и «окуджававская пла-
стинка» с улицы Орджоникидзержинского. Это амбивалентный образ –
не совсем та музыка, какую хотелось бы услышать лирическому герою,
но уж какая есть, все же лучше, чем ничего, а «угрюмые дяди и глупые
тети» иного не заслужили. Автор словно констатирует: у меня для
вас/нас другой музыки нет.
Навязчивая, негармоничная, прерванная музыка, тихие звуки, шо-
рох и шепот, звуки, сходящие на нет, и, наконец, полное отсутствие
всякого живого звука ассоциируются в стихах поэта с тревогой или
даже потусторонним ужасом: «...действие без звука. / Мой тяжкий сон,
откуда эта мука?» («Сегодня дважды в ночь я видел сон...»); «Для чего,
моя музыка зыбкая, / Объясни мне, когда я умру, / Ты сидела с недоб-
рой улыбкою / На одном бесконечном пиру...» («Самосуд неожиданной
зрелости...»); «Присядет и она, не проронив ни звука. / Отцы, учители,
вот это – ад и есть!» («Все громко тикает. Под спичечные марши...» –
здесь обыгрывается цитата из «Братьев Карамазовых»: «Отцы и учи-
тели, мыслю: «Что есть ад?» Рассуждаю так: «Страдание о том, что
нельзя уже больше любить»»).
Напротив, «шум», обилие звуков всегда связаны с жизнью и пре-
одолением дисгармонии, пусть и на мгновение: «Детство в марте. Союз
воробья и вербы. / Бедное мужество музыки. Старческий гам» («Дав-
ным-давно забрели мы на праздник смерти...») – здесь музыка перекры-
вает стандартность сексуальных подростковых переживаний и выводит
героя на иной виток восприятия бытия; «Апреля цирковая музыка – /
Трамваи, саксофон, вороны – / Накроет кладбище Миусское / Запани-
брата с похоронной» («Элегия»); «Нарастает стук колес и душа идет в
разнос. / На вокзале марш играют – слепнет музыка от слез» («На
смерть И. Б .») – горечь постижения
86

смертности или национальной трагедии перекрывается музыкой
жизни; «Растроганно прислушиваться К лаю, / Чириканью и кваканью,
когда / В саду горит прекрасная звезда, / Названия которой я не знаю»
(«Растроганно прислушиваться к лаю...»); «Был месяц май, и ливень
бил по жести / Карнизов и железу гаражей. / Нет, жизнь прекрасна, что
ни говорите» («Мне тридцать, а тебе семнадцать лет...» – здесь воз-
можна отсылка к «Верблюду» Тарковского: «А все-таки, жизнь хо-
роша, / И мы в ней чего-нибудь стоим»).
Мажорное восприятие музыки более характерно для раннего Ганд-
левского. Только в семидесятые годы он мог завершить стихотворение
утвердительной формулой, снимающей мотив важности личной траге-
дии: «А если кто и выронит смычок, / То музыка сама себе ответит»
(«Декабрь 1977»).
Выразительный пример восприятия музыки как спасительной сти-
хии, синонимичной поэзии, дает стихотворение, уже в первой строке
которого заветное существительное то ли сознательно, то ли нет, пред-
ставлено анаграмматически: «Опасен майский укус гюрзы...». Путеше-
ствуя в одиночку по среднеазиатской пустыне, лирический герой за-
плутал и мог бы вообще погибнуть, но Господь послал ему попутчика,
благодаря которому он вышел к железной дороге. Попутчик оказался
уголовником, при первой же возможности укравшим у героя френч и
сгинувшим в ночи. В момент, когда это случилось, герой видит сон:
«Этой ночью снилось мне всего / Понемногу: золото в устье ручья, /
Простое базарное волшебство – / Слабая дудочка и змея».
Сон и есть ключ к разгадке смысла поэтической притчи. Во-первых,
золото в устье ручья, самородок – это золото поэзии, возникающее
само по себе. Во-вторых, как смертельно опасную кобру гипнотизи-
руют сладостные звуки слабой дудочки, так и герой избегает самого
страшного; впечатлив урку просто-напросто фактом своего существо-
вания. Уголовник не тронул героя по одной простой причине: тот –
поэт. Почувствовав его особую ауру, опасный сосед всего лишь утащил
его одежду, а не сделал чего похуже. Искусство нейтрализует зло.
Итак, несмотря на употребление в стихах практически всех стили-
стических слоев языка от абсолютного верха до абсолютного низа, ав-
тор стремится не к их бурлескному, контрастному столкновению, а к
прямо противоположному эффекту – внешне гармоническому стилю,
исполненному при этом скрытого драматизма, во многом создавае-
мому именно за счет диффузии стилистически разнородных элементов.
87

СВЯЗЬ С ПОЭЗИЕЙ СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА
И С ПОЭЗИЕЙ СОВРЕМЕННИКОВ
Гандлевский неоднократно утверждал, что советская поэзия, вклю-
чая опыт поколения шестидесятников, прошла мимо него как чита-
теля15, что «объективно – «советскими» писателями на поверку эстети-
кой окажутся многие субъективно порядочные и далеко не бесталант-
ныелюди<...>Яихнесужу–янебылнаихместеивихшкуре<...>
Но с точки зрения искусства они ломились в открытые двери»16, и что
сам он пишет «в расчете на мастеров прошлого <...> бывает, что смот-
ришь на собственное стихотворение глазами Баратынского или Хода-
севича, спрашиваешь с надеждой: вам понравилось?»17.
Его собственное творчество – наиболее убедительное подтвержде-
ние последнему высказыванию, но все же изолированность Гандлев-
ского от советской поэзии не стоит преувеличивать. Конечно, вписан-
ным в советский контекст автором в 1970 – 1980-е он не был и к тому
совсем не стремился: «Советскую поэзию я <...> просто не знал. Если
и была жесткая этическая установка – это такое пренебрежительное от-
ношение ко всей советской поэзии»18. Но отголоски поэзии советского
периода в его стихах есть.
Гандлевский не принадлежит к художникам, творящим в историче-
ском вакууме, и как в его стихах встречаются точные предметные и
ментальные реалии времени, так же естественно в них включаются и
различные приметы недавнего прошлого. Важность связи настоящего
поэта с современностью исчерпывающе описал В. Ходасевич: «Отра-
жение эпохи не есть задача поэзии, но жив только тот поэт, который
дышит воздухом своего века, слышит музыку своего времени. Пусть
эта музыка не отвечает его понятиям о гармонии, пусть она даже ему
отвратительна – его слух должен быть ею заполнен, как легкие возду-
хом. Таков закон поэтической биологии»19.
Так или иначе, у Гандлевского есть ссылки на ряд авторов, которых
с разной степенью определенности можно считать советскими. Прак-
тически все подобные намеки выдержаны в дистанцированно-ирониче-
ском ключе.
15 Алехин А. , Гандлевский С. Поэтический ландшафт эпохи голоцена //
Арион. 1994. N 4. С. 11 – 12.
16 Гандлевский С. М. Поэтическая кухня: Эссе. СПб.: Пушкинский фонд,
1998.–С. 53.
17 Там же. С. 67.
18 Цит. по: Куллэ В. Сергей Гандлевский... С. 215 .
19 Ходасевич В. Ф. Собр. соч. в 4 тт. Т . 3 . Проза. Державин. О Пушкине. М .:
Согласие, 1997. С. 371.
88

Скрыто или прямо упоминаются в стихах Б. Слуцкий, К. Симонов,
а из прозаиков – В. Катаев: «Сдается мне, я старюсь. Попугаев / И без
меня хватает. Стыдно мне / Мусолить малолетство, пусть Катаев / За-
сахаренный, в старческой слюне / Сюсюкает...» («Давным-давно мы за-
брели на праздник смерти...» – здесь очевидна и аллюзия на «Бориса
Годунова»); «Хватишь лишку и Симонову в унисон / Знай бубнишь по-
маленьку: «Ты помнишь, Алеша?»» («Дай Бог памяти вспомнить ра-
боты мои...»). А прозаичные «часовые строительного управленья» из
последнего стихотворения – ответ возвышенным «часовым любви» Б.
Окуджавы.
В стихотворении «На смерть И. Б .» упоминается слог Слуцкого:
«Мы «андроповки» берем, что-то первая колом – / Комом в горле,
Слуцким слогом, да частушечным стихом». Стиль Слуцкого принято
считать намеренно шершавым, что неоднократно подчеркивал и он
сам. Ироническое и, казалось бы, не идущее здесь к делу поминание
поэта-фронтовика подготавливает появление образов, связанных с Ве-
ликой Отечественной.
Но в значительной мере аллюзии на советских авторов связаны не
столько с литературным, сколько с общеизвестным песенным фондом.
Вовсе необязательно было читать, например, Л. Ошанина или В. Лебе-
дева-Кумача, но вольно или невольно знанием их текстов обладал едва
ли не каждый гражданин СССР.
Есть отголоски советской песенной традиции и у Гандлевского. В
стихотворении ««Расцветали яблони и груши...»» подразумеваются
сразу двое песенников – М. Исаковский и А. Фатьянов: «Под сиренью
в тихий час заката / Бьют, срывая голос, соловьи. / Капает по капельке
зарплата, / Денежки дурацкие мои». Ср.: «Я хожу в хороший час заката
/ У тесовых новеньких ворот, / Может, к нам сюда знакомого солдата /
Ветерок попутный занесет?» (А. Фатьянов, «Где же вы теперь, друзья-
однополчане?»). Кроме того, у Фатьянова имеются и одни из самых по-
пулярных соловьев в русской поэзии: «Соловьи, соловьи, не тревожьте
солдат, / Пусть солдаты немного поспят...» («Соловьи»). Параллель с
Фатьяновым поддерживается и тем, что у Гандлевского стихотворение
начинается с прямой закавыченной цитаты из другой знаменитой дово-
енной песни – «Катюши» Исаковского: ««Расцветали яблони и
груши», – / Звонко пела в кухне Линда Браун. / Я хлебал портвейн, раз-
весив уши. / Это время было бравым».
Густая пародийная цитатность из советской поэзии, столь важная
для некоторых авторов из поколения Гандлевского, ему самому
несвойственна, но единичные примеры подобного
89

встречаются. Так, раннее стихотворение «Цыганскому зуду по-
корны...» – своеобразный «антипатриотический» ответ на шлягер М.
Исаковского: «Цыганскому зуду покорны, / Набьем барахлом чемодан,
/ Однажды сойдем на платформы / Чужих оглушительных стран <.»>
Под старость с баулом туристским / Заеду – тряхну стариной – / С ли-
цом безупречно австрийским, / С турецкой, быть может, женой». Ср.:
«Летят перелетные птицы / В осенней дали голубой, / Летят они в жар-
кие страны, / А я остаюся с тобой, / А я остаюся с тобою, / Родная
навеки страна! / Не нужен мне берег турецкий, / И Африка мне не
нужна» (М. Исаковский, «Летят перелетные птицы»).
Жена малоазиатского происхождения взялась в позднейшем тексте
с турецкого берега предшественника, за безупречно австрийское лицо
фонически несет ответственность жаркая Африка, и по той же логике
паронимических ассоциаций «берег турецкий» вынудил героя Ганд-
левского посетить некогда покинутые им края «с баулом туристским».
Есть у Гандлевского и пример прямого «переписывания» стихотво-
рения советского автора, когда первоисточник очищается от «лириче-
ской воды», избыточности, амплификации, и его сентиментальный
лейтмотив аранжируется иным контекстом, словно оправдывающим
утешительную интонацию, хотя и остается в основе своей неизменным:
«Ты не плачь, не плачь, не плачь. Не надо. / Это только музыка] Не
плачь. / Это всего-навсего соната. / Плачут же от бед, от неудач. /
Сядем на скамейку. / Синевато / Небо у ботинок под ледком. / Это
всего-навсего соната – / Черный рупор в парке городском. / Каплет с
крыши дровяного склада. / Развезло. Гуляет черный грач... / Это всего-
навсего соната! / Я прошу: не плачь, не плачь, не плачь» (Е. Винокуров,
«Не плачь»). Ср.: «Скрипка-невеличка, а рояль огромный, / Но еще
огромней тот орган загробный. / Глупо огорчаться, это лишь такая /
Выдумка, забава, музыка простая <...> Полно убиваться, есть такое
мненье, / Будто эти страсти, грусти, треволненья – / Выдумка, при-
чуда, простенькая полька / Для начальной школы, музыка – и только»
(«Ливень лил в Батуми. Лужи были выше...»). Симптоматично, что, ви-
димо, ощущая советскую «пуповину» сочинения, сам автор впослед-
ствии в повести «Трепанация черепа» назвал свое детище «слабым
слюнявым стишком»20.
Для полноты картины следует по контрасту привести пример аллю-
зии на автора, начинавшего в правильно-советском духе и завершив-
шего свою жизнь сугубым антисоветчиком,
20 Гандлевский С. М. Порядок слои... С. 180 .
90

возможно, наиболее яростным и последовательным из поэтов второй
половины XX века, – А. Галича: «Кострома ли, Великие Луки – / Но в
застолье в чести Воркута» («Что-нибудь о тюрьме и разлуке...»); «С
детьми играют в города – / Чита, Сучан, Караганда» («Вот наша улица,
допустим...»). Поминаемые здесь названия плохо вяжутся с правилами
игры в города, но зато спаяны железной логикой лагерных ассоциаций.
Кроме того, они неоднократно упоминались в наиболее острых песнях
барда: «Не солдатами – номерами / Помирали мы, помирали. / От Ка-
раганды по Нарым – Вся земля как сплошной нарыв! / Воркута, Йнта,
Магадан! / Кто вам жребий тот нагадал?!» («Песня о синей птице»);
«Сколько раз на меня стучали, / И дивились, что я на воле... / Ну, а если
б я гнил в Сучане, / Вам бы легче дышалось, что ли?» («Черновик эпи-
тафии»). Галич – автор из актуального литбагажа Гандлевского, уваже-
ние и любовь к нему он выразил в эссе «Двадцать лет спустя».
Популярные в советское время русские песни, особенно «о тюрьме
и разлуке», также вплелись в канву поэзии Гандлевского. В стихотво-
рении «Когда волнуется желтеющее пиво...», насыщенном аллюзиями
из классиков (Лермонтов, Козьма Прутков, Набоков, Ахматова, Тар-
ковский, Мандельштам), скромно затесался и «Вечерний звон» Т.
Мура, с легкой руки И. Козлова ставший поистине народным: «Того
гляди, сгребут, оденут в мешковину, / Обреют наголо, палач расправит
плеть. / Уже не я – другой – взойдет на седловину / Айлара, чтобы вниз
до одури смотреть». Ср.: «Лежать и мне в земле сырой! / Напев унылый
надо мной / В долине ветер разнесет; / Другой певец по ней пройдет, /
И уж не я, а будет он / В раздумье петь вечерний звон!». В . Кулаков
видит здесь отголоски влияния «лермонтовской кавказской экзо-
тики»21, и такое предположение не противоречит ни тексту, ни подтек-
сту (стихотворение начинается с обыгрывания мотивов Лер-монтова-
Ламартина22), но все же прямая отсылка осуществлена именно к Коз-
лову-Муру.
Помимо названных имен Гандлевский ссылается и на поэтов, к нор-
мативизму советскости отношения не имеющих, но в той или ино й сте-
пени присутствовавших в подцензурной литературе – А. Тарковского,
Б. Окуджаву, Д. Самойлова, Ю. Мориц, О. Чухонцева, а также на авто-
ров андеграунда и
21 Кулаков В. Постфактум. С. 7 .
22 Гаспаров М. Л. «Когда волнуется желтеющая нива...»: Лермонтов и Ла-
мартин // Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. II . О стихах. С. 48 – 57.
91

эмиграции – Л. Лосева, А. Цветкова, Б. Кенжеева. Особенно значимы
связи его поэзии с Тарковским и Чухонцевым.
В эссе «Мэтр», посвященном А. Тарковскому, поэт писал: «Наш то-
варищеский круг, за исключением Алексея Цветкова, любил Тарков-
ского. А я тем более: хитросплетение моей жизни связало в то время
воедино сильную неразделенную любовь и его стихи»23. Такое призна-
ние автора дорогого стоит: он вообще крайне неохотно указывает на
свои литературные пристрастия.
Внимательное прочтение Тарковского более или менее явственно
отзывается в разных стихах его младшего современника: «Это празд-
ник. Розы в ванной <...> Праздник. Все на свете праздник – / Черный,
красный, голубой». Здесь «окликнуты» сразу два стихотворения Тар-
ковского: «Хорош ли праздник мой, малиновый иль серый, / Но все мне
кажется, что розы на окне...» («25 июня 1935 года») и «Оперенный риф-
мой парной, / Кончен подвиг календарный, – / Добрый путь тебе, про-
щай! / Здравствуй, праздник гонорарный, / Черный белый каравай!»
(«Поэт»). Разумеется, более явные, но менее значимые аллюзии здесь –
на детские стихи, имитирующие принцип считалок – например, «Мяч»
С. Маршака, «Пузыри» Е. Благининой или «Воздушные шары» Э.
Успенского.
Но, пожалуй, наиболее интересный и важный случай опоры на поэ-
тику Тарковского – пример ориентации целого стихотворения на текст-
предшественник. «Опасен майский укус гюрзы...» имеет ряд точек со-
прикосновения с «Затмением солнца, 1914». Это и общая притчевость
сюжета, и мотив встречи лирического героя со странным человеком,
обладающим тревожной аурой (уголовника в одном случае и дезертира
в другом). Краткое общение с ним неожиданно приводит героя к катар-
сическому состоянию и желанию воздать благодарность бытию в
форме признания необычайной долготы жизни – она вбирает в себя так
много событий и впечатлений, что кажется значительно длиннее реаль-
ного земного срока: «Так вдвоем и ехали по пескам. /Хорошо так ехать.
Да на беду / Ночью он ушел, прихватив мой френч, / В товарняк порож-
ний сел на ходу, -/ Товарняк отправился на Ургенч. / Этой ночью сни-
лось мне всего / Понемногу: золото в устье ручья, J Простое базарное
волшебство – / Слабая дудочка и змея. / Лег я навзничь. Больше не мог
уснуть. / Много все-таки жизни досталось мне. / «Темирбаев, плат-
формы на пятый путь», / Прокатилось и замерло в тишине». Ср.: «В то
23 Гандлевский С. М. Порядок слов... С. 382 .
92

лето народное горе / Надело железную цепь, / И тлела по самое море /
Сухая и пыльная степь <...> А утром в село на задворки / Пришел де-
зертир босиком, / В белесой своей гимнастерке, / С голодным и темным
лицом. / И, словно из церкви икона, / Смотрел он, как шел на ущерб /
По ржавому дну небосклона / Алмазный сверкающий серп <...> И стало
темно. И в молчанье, / Зеленом, глубоком как сон, / Ушел он и мне на
прощанье / Оставил ружейный патрон. / Но сразу, по первой примете, /
Узнать ослепительный свет... / Как много я прожил на свете! / Столе-
тие! Тысячу лет!».
Даже самый потаенный, почти сакральный образ, стихотворения
Гандлевского – «золото в устье ручья» – отклик на «алмазный сверка-
ющий серп» со «ржавого дна небосклона» Тарковского.
О единократном упоминании Окуджавы в стихотворении «Вот
наша улица, допустим...» речь уже шла. Есть еще одна параллель: «Ко-
гда задаром – тем и дорого – / С экзальтированным протестом / Трубит
саксофонист из города / Неаполя. Видать, проездом» («Элегия»). Ср.:
«Заезжий музыкант целуется с трубою, / пассажи по утрам, так про-
сто, ни о чем...» (Б. Окуджава, «Заезжий музыкант целуется с тру-
бою...»). Здесь важно и то, что пронзительный звук духового инстру-
мента связан в поэзии Гандлевского с отчетливыми апокалиптиче-
скими ассоциациями: «Нас смоет с полотняного экрана. / Динамики
продует медный вой. / И лопнет высоко над головой / Пифагорейский
воздух восьмигранный» («Сегодня дважды в ночь я видел сон...», см.
также «Поездка: автобус, безбожно кренясь...»).
А. Цветков, говоря о парадоксальном сравнении Гандлевского с
Окуджавой, отмечает: «Гандлевский пересекся с Окуджавой в одной
точке, исключительно важной для всего культурного вектора России в
прошлом веке <...> Окуджава, более чем кто бы то ни было, воспитал
поколение шестидесятых, людей, полагавших, что если зажмуриться,
то все, в сущности, красиво. Гандлевский отдал команду, распустив-
шую это поколение, хотя они тогда не услышали»24.
В самом деле, упоминание поэтического мира Окуджавы внутри ху-
дожественного универсума Гандлевского – ироничное и безвозвратное
расставание с идеалами шестидесятников, то есть прощание с теми
представлениями о мире, о стра-
24 Цветков А. Сергею Гандлевскому // Воздух: Журнал поэзии. 2006 . N 3 .
С. 9.
93

не, о себе и об искусстве, которые кажутся иллюзиями следующему за
Окуджавой культурному поколению.
В поколении Гандлевского многие привыкли относиться к Д, Са-
мойлову, поэту «поздней пушкинской плеяды », так, как это зафиксиро-
вал В. Куллэ, отнюдь не разделяющий приводимую точку зрения: «Са-
мойлов неактуален, и вообще это довольно посредственный советский
стихотворец...»25. Еще более выразительно признание О. Юрьева, со-
держащееся в глубоком эссе о Бродском, где речь идет о взаимоотно-
шениях таланта и ума: «Великими называются стихи, которые ощуща-
ются великими, великий же поэт – тот, кто их написал, вне зависимости
от обстоятельств и личностей. В этом смысле Александр Ривин с его
двумя с половиной стихотворениями равен Гомеру. А автор «Сороко-
вых-роковых» – Лермонтову, как в этом ни прискорбно признаться»26.
Такое утверждение Самойлова великим, но с оговоркой, что призна-
ваться в подобном «прискорбно», само по себе многое сообщает о
структуре современной литературной иерархии у авторов разных гене-
раций.
Как бы то ни было, переклички с Самойловым у Гандлевского несо-
мненны. Одна из них уже отмечалась27: «Но стихи не орудие мести, /
А серебряной чести родник». Ср.: «А слово – не орудье мести! Нет! /
И, может, даже не бальзам на раны. / Оно подтачивает корень драмы, /
Разоблачает скрытый в ней сюжет» (Д. Самойлов, «А слово – не орудье
мести! Нет!..»).
Имеется, как минимум, еще одно примечательное совпадение: «Рас-
троганно прислушиваться к лаю, / Чириканью и кваканью, когда / В
саду горит прекрасная звезда, / Названия которой я не знаю» («Растро-
ганно прислушиваться к лаю...»). Ср.: «Зима. Среди светил вселенной /
Звезда, как камень драгоценный. / Я звездной карты не знаток, / Не
знаю, кто она такая. / Против меня передовая / Глядит на северо-во-
сток» (Д. Самойлов, «Звезда»).
Эти связующие нити между стихами Гандлевского и поэзией стар-
ших современников заставляют подвергнуть сомнению его тезис о не-
знакомстве с авторами советского периода. Подобные признания сви-
детельствуют скорее о следовании
25 Куллэ В. Апофеоз неактуальности // Новый мир. 2007. N 5 . С. 197.
26 Юрьев О. Ум // Нева. 2006. N 5. С. 197.
27 Скворцов А. Э. Игра в современной русской поэзии. С . 348. На ату же
параллель указал В. Куллэ (Куллэ В. Апофеоз неактуальности // Новый мир.
2007. N 5. С. 200).
94

определенным правилам игры, принятым в андеграундной среде, для
которой ничего советского не существовало, а интерес к нему воспри-
нимался как моветон. Примеры неочевидной работы поэта с советской
традицией отчетливей обозначают его индивидуальную систему запре-
тов и добровольную ориентацию на шкалу оценок своего круга, важ-
ную для автора и после устранения барьера официоз/андеграунд.
Текстуальные и тематические переклички Гандлевского со стихами
О. Чухонцева – отдельная интересная тема. Определенное сходство их
поэтик впервые было отмечено Г. Кружковым28, но еще В. Куллэ при-
вел характерный пример образного совпадения29 – «Одиночество сви-
щет в кулак» у Чухонцева («Послевоенная баллада») А «Расстояния
свищут в кулак» у Гандлевского («Что-нибудь о тюрьме и разлуке...»).
Параллелей существует значительно больше. Обозначим здесь еще не-
которые.
Стихотворение Гандлевского «Сегодня дважды в ночь я видел
сон...» тематически представляет собой развернутую вариацию на две-
надцать строк В. Ходасевича «Все жду, кого-нибудь задавит...», но есть
и некоторые текстуальные параллели со стихотворением Луиса Симп-
сона «Я видел себя в городе безлюдном» в переводе О. Чухонцева30. С
последним его связывают также мотив видения-сна и размер – белый
пятистопный ямб, который Гандлевский затем переводит в рифмован-
ный.
Едва ли не самый примечательный случай скрытой ссылки на сочи-
нение Чухонцева – стихотворение С. Гандлевского «Косых Семен. В
запое с Первомая...». Его финал восходит к финальному фрагменту по-
эмы Чухонцева «Однофамилец»: «Вот вам герой – в пустой витрине. /
Вот – факт. Куда ни заведет / рассказ, где за героем следом / влетит и
автор в анекдот / за сходство, так сказать, с портретом. / А все четырех-
стопный ямб, / к тому же с рифмой перекрестной / а-б-а-б – и хром, и
слаб, / такой, как утверждают, косный, / а нам как раз, но если нас /
издевкой и зацепят едкой, / что ж, не обрамить ли рассказ / пушкини-
анскою виньеткой? / Хоть так: за праздничный разбой / муж на год
осужден, условно, / о чем
28 Кружков Г. В снежных сумерках на опушке века... // Арион. 1999. N 1.
С. 19.
29 «...Мне хватает жизни без прикрас». Беседа Сергея Гандлевского с Вик-
тором Куллэ // Звездам 1997. N 6. С. 222.; см. также: Куллэ В. Сергей Гандлев-
ский...
30 Современная американская поэзия. Антология. М .: Прогресс, 1975.
С. 302.
95

жена, само собой, / жена жалеет безусловно. / Что до другого и других,
/то все осталось как и было, / волна прошла – и омут тих...». Ср. у Ганд-
левского: «И – высказался я. Но тем упрямей / Склоняют своенравные
лета / К поруганной игре воображенья, / К завещанной насмешке над
толпой, / К поэзии, прости за выраженье, / Прочь от суровой прозы. /
Но, тупой, / От опыта паду до анекдота. / Ну, скажем так: окончена ра-
бота, / Супруг супруге накупил обнов, / Врывается в квартиру, смотрит
в оба, / Распахивает дверцы гардероба, / А там – Никулин, Вицин, Мор-
гунов ».
Сходства двух отрывков следующие: иронические отсылки к Пуш-
кину и декларируемый отказ от пафоса; мотив «анекдота», что также
ассоциативно отсылает к Пушкину («Домик в Коломне»); переход к из-
девательскому краткому пересказу истории – «Хоть так» у Чухонцева
и «Ну, скажем так» у Гандлевского; упоминание героя-мужа и «жены»
у Чухонцева, «супруга и супруги» у Гандлевского; мотив супружеской
неверности, поданный открыто иронически у обоих; кроме того, в це-
лом для этих произведений одним из ключевых оказывается общий мо-
тив пьянства, причем чухонцевский герой – «косой» Семенов – пьет с
седьмого ноября, а Косых Семен Гандлевского «в запое с Первомая» –
в текстах фигурируют два основных советских праздника; наконец, су-
ществует и фоническое сходство фамилии «Косых» и эпитета «кос-
ный» у Чухонцева.
Чухонцев близок Гандлевскому, в первую очередь, сходным для
обоих поэтов глубоким интересом к прозаизации стиха – как бы ни по-
нимать это выражение. Наиболее любопытными случаями прозаизации
можно считать те, где «проза» входит в качестве неотъемлемого ингре-
диента в «поэзию», растворяясь в ней и ее обогащая – именно такое яв-
ление позволяет установить типологические связи между Чухонцевым
и Гандлевским.
Если говорить упрощенно и сжато, оба поэта принадлежат
постпушкинской традиции, и для них понятие «проза» в стихах уже не
есть «презренный бытовой сор, недостойный стать предметом поэзии».
Более того, в определенной степени для ряда авторов она даже в чем-
то предпочтительней слишком возвышенной, архаичной и пафосной
«поэзии». И во многих случаях явно не следует толковать это суще-
ствительное как формальную оппозицию «стиху». Контекстуально оно
может прочитываться различно: «приметы реальной жизни, ценные
сами по себе, точно увиденные и переданные подробности существо-
вания» с о дной стороны и «драгоценные признаки стабильности и уюта
в окружении враждебного мира» – с
96

другой, и «зрелость, трезвый, взрослый взгляд на жизнь без иллюзий и
максималистского разочарования» – с третьей, – иногда даже «безжа-
лостно трезвый». Это душевный опыт, приобретаемый по мере роста
поэта и ничуть не отвергающий поэтичность как таковую.
КЛАССИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
Тема влияния Пушкина на Гандлевского настолько обширна, что в
рамках общей статьи целиком охватить ее невозможно. Здесь имеет
смысл ограничиться краткими соображениями, тем более, что имя
солнца русской поэзии в разговоре о творчестве Гандлевского так или
иначе упоминалось и еще не раз возникнет.
Пушкин в понимании Гандлевского – недосягаемый образец для со-
временного русского поэта. Он не просто первый – он единственный.
Пишущим после него в определенном смысле повезло: «...Пушкин из-
бавил всех, идущих за ним, от республиканских искушений и иллюзий.
Тем бескорыстнее поприще русской поэзии, что на нем всегда состяза-
лись люди, заведомо обреченные на непризовые места, потому что
главная победа уже была одержана»31.
Говоря об отношении Гандлевского к Пушкину, нельзя не упомя-
нуть существенный факт: в немецком переводе романа «<НРЗБ>» его
название выглядит как «Warten auf Puschkin» – «В ожидании Пуш-
кина».
Поиск «пушкинского следа» в «<НРЗБ>» требует отдельного иссле-
дования. Исключительно важный в романе мотив непонимания женщи-
нами сути поэзии с одновременным врожденным «лирическим чутьем»
к реальности тоже есть развитие соответствующей идеи Пушкина:
«Очень по-женски лишенная всякого чутья и вкуса к поэзии, Аня была
поэтически зряча в живой жизни»32. Ср. у классика: «Природа, одарив
их (женщин. – А. С.) тонким умом и чувствительностию самой раздра-
жительною, едва ли не отказала им в чувстве изящного. Поэзия сколь-
зит по слуху их, не досягая души; они бесчувственны к ее гармонии;
примечайте, как они поют модные романсы, как искажают стихи самые
естественные, расстроивают меру, уничтожают рифму. Вслушивайтесь
в их литературные суждения, и вы удивитесь кривизне и даже грубости
их понятия... Исключения редки»33.
31 Гандлевский С. М. Порядок слов... С. 369.
32 Гандлевский С. М. <НРЗБ>. С. 90.
33 Пушкин А. С . Отрывки из писем, мысли и замечания // Пушкин А. С . Полн.
собр. соч. в 10 тт. Т. 7. Л.: Наука, 1978. С. 38.
97

Что касается пушкинских аллюзий в стихах Гандлевского, то при-
ведем здесь лишь три выразительных примера из десятков существую-
щих.
Одна из наиболее лестных – и редких! – автохарактеристик лириче-
ского героя Гандлевского (правда, данная якобы от третьего лица) вос-
ходит к пушкинскому отзыву об известном эпизоде «Сентименталь-
ного путешествия» Л. Стерна: «Стерн говорит, что живейшее из наших
наслаждений кончится содроганием почти болезненным. Несносный
наблюдатель! знал бы про себя; многие того не заметили б»34. Ср.: «Бог
в помощь всем. Но мой физкультпривет писателю. Писатель (он поэт),
несносных наблюдений виртуоз, сквозь окна видит бледный лес берез,
вникая в смысл житейских передряг, причуд, коллизий. Вроде бы пу-
стяк по имени хандра, и во врачах нет надобности, но и в мелочах видна
утечка жизни. Невзначай он адрес свой забудет или чай на рукопись
прольет, то вообще купает галстук бархатный в борще. Смех да и
только» («Картина мира, милая уму...»). Характеристика героя наме-
ренно неоднозначна: апелляция к Пушкину и Стерну возводит его в
один ранг с классиками, но в то же время он оказывается по-житейски
беспомощным и, таким образом, высокое звание поэта уравновешива-
ется его неподготовленностью к прозаическим нуждам низкой жизни.
Во втором случае (в «Стансах») хрестоматийный пушкинский образ
возникает в еще более неожиданном контексте: «Об пол злостью, как
тростью, ударь, шельмовства не тая,./ Испитой шарлатан с неизменною
шаткой треногой...» (немаловажна и отсылка к «Под землею» Ходасе-
вича: «И злость, и скорбь моя кипит, / И трость моя в чужой гранит /
Неумолкаемо стучит»).
Причем здесь тренога, и что вообще имеется в виду? Образ дву-
смыслен: его можно воспринимать и в приземленном значении «при-
способление для фиксирования некого предмета в нужном положении,
используемое преимущественно профессионалами», и – контексту-
ально – в старом поэтичном: «треножник», отвлеченный эмблематиче-
ский образ высокого искусства, жертвенного огня поэзии. «Шаткая тре-
нога» – это перевод на язык современной презренной прозы пушкин-
ского и ходасевичевского, то есть обобщенно классического «колебле-
мого треножника».
Есть у Гандлевского и пример скрещенных аллюзий на
34 Пушкин А. С. Указ. изд. С. 38.
98

Пушкина и Боратынского – «На смерть И. Б .». Ведущим мотивом об-
ращения к покойной возлюбленной или женщине, вернуться к которой
невозможно, стихотворение ориентировано на классические первоис-
точники: «Напрасно чувство возбуждал я: / Из равнодушных уст я слы-
шал смерти весть, / И равнодушно ей внимал я» (А. Пушкин, «Под не-
бом голубым страны своей родной...»); «Напрасно я себе на память
приводил / И милый образ твой, и прежние мечтанья: / Безжизненны
мои воспоминанья...» (Е. Боратынский, «Притворной нежности не тре-
буй от меня...»).
В своей новейшей элегии Гандлевский скрыто полемизирует с клас-
сическими, каковые, в свою очередь, сами находятся одна с другой в
сложных отношениях притяжения-отталкивания35. Ситуация, анало-
гичная воссозданной в стихотворении, имеет место в романе
«<НРЗБ>»: ««Из равнодушных уст я слышал смерти весть...», но вни-
мал ей не равнодушно, нет. <. ..> Стало быть, умерла. Пренебрегала
мною при жизни, умерла сама по себе – какое бешенство, тоска, пу-
стота». Ср.: «Не ослышался – мертва. Пошла кругом голова. / Не лю-
била меня отроду, но ты была жива».
Присутствие Боратынского у Гандлевского менее отчетливо, чем
пушкинское. Оно проявляется как на формальном, так и на смысловом
уровнях. Боратынский единожды прямо упоминается у Гандлевского в
контексте, где соединены фамилии трех выдающихся поэтов XIX века:
«Боратынский, Вяземский, Фет и проч. / И валяй, цитируй, когда не
лень. / Смерть, – одни утверждают, сплошная ночь, / А другие божатся,
что юрьев день» («Боратынский, Вяземский, Фет и проч....»).
У всех трех названных авторов действительно есть стихи, в которых
отстаиваются точки зрения на смерть как на освобождение vs. небытие
(см., например, «Смерть» Боратынского, «Смерть жатву жизни косит,
косит...», «Нет, нет, я не хочу и вовсе мне не льстит...», «Из собрания
стихотворений «Хандра с проблесками»» Вяземского, «А. Л. Брже-
ской», «Смерть», «Смерти», «Никогда», «Жизнь пронеслась без явного
следа...» Фета).
Однако наиболее существенно Боратынский повлиял на Гандлев-
ского своим способом изображения диалектики
35 Семенко И. М. Поэты пушкинской поры. М.: Художественная литера-
тура, 1970. С. 235; Гинзбург Л. Я . О лирике. М.: Интрада, 1997. С. 72 – 73.
99

чувств. Метод поэтического анализа душевных движений Боратын-
ского И. Семенко назвала «дифференцирующим». У Гандлевского
также важную роль играют уточнение впечатлений и эмоций и разли-
чение понятий. Говоря о духовной основе поэзии Боратынского, Се-
менко отмечала: «Проповедь Баратынского – это проповедь сомнения;
у него «откровенья» – «откровенья» преисподней; его незримый – дол-
жен оправдаться перед «сердцем и умом» людей <...> Но именно в этом
и заключалась сила его духа, именно это наложило печать бесстрашия
на поэзию Баратынского, сумевшего «улыбнуться ужасу»»36.
Человек в лирике Гандлевского терзаем сомненьями не меньше, чем
у Боратынского, но он не столь духовно безогляден. Внутренний мир
его героя добровольно ограничен проблемами сугубо частного пережи-
вания одиночества и человеческой разъединенности. По Гандлевскому,
личность в физическом мире отчетливо ощущает присутствие иной,
высшей сущности, но поэт позволяет себе лишь ходить «вокруг да
около небес», говорить о Бытии только обиняками, ироническими
намеками и кратчайшими формулами: «Если жизнь дар и вправду, о
смысле не может быть речи. / Разговор о Великом Авось». Не забудем,
что «авоеъ значит вовсе не то же, что просто «возможно» или «может
быть». Если слова может быть, возможно и подобные могут выра-
жать гипотезы относительно прошлого, настоящего или будущего, то
авось всегда проспективно, устремлено в будущее и выражает надежду
на благоприятный для говорящего исход дела»37 – раблезианское «Ве-
ликое Может Быть» приобретает у поэта национальную окраску.
Лирика Гандлевского последовательно обходит метафизику по ка-
сательной: поэт сознательно исследует и воссоздает область не столько
духовного, сколько душевного38. Его лирический герой либо индиффе-
рентен к метафизике (выражение «метафизические враки» из стихотво-
рения последних лет «В черном теле лирику держал...» – отнюдь не
случайная проговорка), либо, чаще всего, хочет дать понять, что она,
быть
36 Семенко И. М. Указ. изд. С. 290.
37 Шмелев А. Д . Лексический состав русского языка как отражение «русской
души» // Зализняк А. А. , Левонтина И. Б., Шмелев А. Д . Ключевые идеи русской
языковой картины мира. М .: Языки славянской культуры, 2005. С. 32 .
38 О разграничении духа/души в русской языковой картине мира см.: Шме-
лев А. Д. Дух, душа и тело в свете данных русского языка // Зализняк А. А. , Ле-
вонтина И. Б., Шмелев А. Д . Ключевые идеи русской языковой картины мира.
100

может, вообще слишком далека от современного человека, или, во вся-
ком случае, от человека советской-постсоветской эпох. Позиции Ганд-
левского чужда игра на травестийное понижение высоких материй.
Сам он предпочитает деликатное невмешательство в дела высших ин-
станций.
Такой герой исторически и психологически достоверен: рисуя поэ-
тический автопортрет, автор, по сути, создает художественный доку-
мент эпохи, пишет душевный портрет позднесоветского интеллигента,
не приукрашивая его и не ударяясь в разоблачение. Это и трезвая само-
оценка, и – рикошетом – оценка определенного исторически конкрет-
ного типа личности.
Поэзия Вяземского отразилась у Гандлевского редкими скрытыми
цитатами. Опосредованное же влияние классика существенней: его
смелые опыты по прозаизации стиха не могли не заинтересовать совре-
менного автора, оттого и аллюзии из Вяземского имеют отношение к
тематике прозы жизни.
Возвращаясь к стихотворению, упоминающему Вяземского в ряду
имен других великих, добавим, что у самого Петра Андреевича есть
аналог подобной строки в «Поминках»: «Дельвиг, Пушкин, Боратын-
ской, / Русской музы близнецы...». В них говорится только о покойных
русских поэтах, а стихотворение Гандлевского посвящено именно
смерти.
Теперь обратим внимание на случаи иных отсылок. Стихотворение
«Чтоб к социальному протесту...», представляющее собой краткий
экфразис «Бурлаков на Волге» И. Репина и медитации на тему картины,
содержит перекрестную аллюзию на два текста Вяземского: «Привет,
ребята! Ни на йоту / Не изменились вы с поры, / Когда мы классную
работу / Превозмогали, школяры. / Мы изменились. Нам знакома / Те-
перь поденщины истома / И лямка долга на плече, / И чем здесь пахнет
вообще». Ср.: «Нет, не Помпея ты, моя святыня, нет, / Ты не развалина,
не пепел древних лет, – / Ты все еще жива, как и во время оно: / Источ-
ником живым кипит благое лоно, / В котором утолял я жажду бытия. /
Не изменилась ты, но изменился я» («Приветствую тебя, в минувшем
молодея...»); «Вот хоть бы я: давно и даже / Давно за срок и зауряд / С
житейской лямкой я на страже, / А все же я плохой солдат» («Див-
люсь всегда тому счастливцу...»).
Автокритический мотив «плохого солдата», неважного ученика
жизни, при удобном случае стремящегося сбросить с себя ее тяжкий
груз, отозвался и в другом стихотворении Гандлевского: «мой народ
отличает шельмец оргалит от фанеры / или взять чтоб не быть голо-
словным того же меня / я в
101

семью возвращался от друга Валеры / в хороводе теней три мучитель-
ных дня» («близнецами считал а когда разузнал у соседки...»). Ср.:
«Вот хоть бы я: давно и даже...».
МОДЕРНИСТСКАЯ ТРАДИЦИЯ
Эпоха Серебряного века – в отличие от Золотого – повлияла на
Гандлевского преимущественно на текстуальном, а не идейном уровне:
поэт сознательно отстраняется от проблематики жизнестроительства и
«театра для себя», столь важной для большинства модернистов. Без-
условными поэтическими ориентирами для автора среди классиков
начала XX века предстают О. Мандельштам и В. Ходасевич. Обраще-
ния же к наследию Г. Иванова, Б. Пастернака и А. Ахматовой чаще
всего полемичны.
Аллюзий на Мандельштама у Гандлевского не больше, чем, напри-
мер, на Тарковского, но его влияние отнюдь не сводится к конкретным
текстуальным перекличкам. Главное, чему поэт научился у классика, –
это умению органически переплавлять «чужую песню» «в свою» и м ак -
симально широко обыгрывать «упоминательную клавиатуру». Ман-
дельштамовский принцип сложного скрещения подтекстов и их одно-
временной строгой обусловленности логикой поэтических ассоциаций
Гандлев-ский впитал в полной мере и сделал одним из ведущих в своей
поэтике.
Характеризуя исследовательский подход К. Тарановского, пионера
изучения подтекстов у классика, О. Ронен писал: «Для поэтики Ман-
дельштама характерна строгая мотивированность всех элементов поэ-
тического высказывания не только в плане выражения и в семантиче-
ских явлениях, связанных с тыняновским понятием «тесноты стихо-
вого ряда» <...> но и в плане содержания на самых высших его уров-
нях»39. Эти слова могут быть отнесены и к поэзии Гандлевского, во
многом постакмеистической, и – шире – к его творчеству вообще.
О трансформации «колеблемого треножника» у Гандлевского речь
уже шла. Но плавный переход от сугубо поэтического образа тренож-
ника к восприятию его в качестве детали быта, в частности, кухонного,
наблюдается уже у Мандельштама: «Несозданных миров отмститель
будь, художник, – / Несуществующим существованье дай; / Туманным
облаком
39 Ронен О. Поэтика Осипа Мандельштама. СПб.: Гнперион, 2002. С. 14–15.
102

окутай свой треножник / И падающих звезд пойми летучий рай» («Я
знаю, что обман в видении немыслим...»), но «Я давно полюбил ни-
щету, / Одиночество, бедный художник. / Чтобы кофе сварить на
спирту, / Я купил себе легкий треножник» («Я давно полюбил ни-
щету...») – сохранение в последнем четверостишии знаковой рифмы
«художник/треножник» весьма примечательно.
В поздних стихах Гандлевского образ закипающего кофе, поданный
отчасти в духе раннего Мандельштама, подспудно связан с «треножни-
ком», но по умолчанию заменен кофейником – здесь видна тяга к еще
большей прозаизации прежнего образа «шаткой треноги»: «В черном
теле лирику держал, / Споров о высоком приобщился, / Но на кофе,
чтобы не сбежал, / Исподволь косился. / Все вокруг да около небес – /
Райской спевки или вечной ночи. / Отсебятина, короче, / С сахаром и
без. // Доходи на медленном огне / Под метафизические враки. / К
мраку привыкай и тишине, / Обживайся в тишине и мраке. / Пузыри
задумчиво пускай, / Помаленьку собираясь с духом, / Разом перелиться
через край – / В лирику, по слухам» («В черном теле лирику держал...»).
Другая, более явная аллюзия на Мандельштама представлена в сти-
хотворении «Среди фанерных переборок...»: «. ..Утоптанная снежная
дорога. / Облупленная школьная скамья. / Как поплавок, дрожит и то-
нет сердце. / Крошится мел. Кусая заусенцы, / Пишу по буквам: «Я уже
нем»». Ср.: «О, широкий ветер Орфея, / Ты уйдешь в морские края – /
И, несозданный мир лелея, / Я забыл ненужное «я»» (О. Мандельштам,
«Отчего душа так певуча...»).
Именно это стихотворение Мандельштама завершается знамени-
тым риторическим вопросом «Неужели я настоящий / И действительно
смерть придет?». Гандлевский цитирует последние строки в «Трепана-
ции черепа»: «...на сорок втором году я впервые с полной достоверно-
стью ощутил, что смерть действительно придет и «я настоящий»; и все
мелочи и подробности моей немудрящей жизни предстали мне вопию-
щими и драгоценными». Вероятность отсылки косвенно подтвержда-
ется и тем, что стихотворение Гандлевского написано в 1974 году – а
за год до того вышел «синий, с предисловьем Дымшица» «томик» из-
бранного Мандельштама в «Библиотеке поэта» и, следовательно, был
еще животрепещущей культурной новостью.
Ходасевич оказался единственным поэтом, которому Гандлевский
посвятил отдельное стихотворение («О-да-се-вич?..
103

Переспросил привратник...»). В нем повествуется о посещении могилы
классика на Новом Биянкурском кладбище под Парижем.
Так же, как и в случае с Мандельштамом, влияние Ходасевича про-
слеживается не столько в прямых цитатах или аллюзиях, сколько в бо-
лее существенном сходстве двух поэтических миров. У Ходасевича
Гандлевский подхватил тему нелюбви лирического героя к себе, жест-
кой самооценки, хрестоматийно запечатленной в шедевре «Перед зер-
калом». Кроме того, Ходасевич безусловно близок современному поэту
своей обращенностью на культуру Золотого века и умением скрыто мо-
дернизировать стих под видом тщательной реставрации традиции:
««Старомодная» лирика Ходасевича напоминает: никакого новатор-
ства самого по себе, художественной дерзости вообще, приема, годного
на любой случай, не существует. Любить новаторство или нелюбить
новаторства – все равно, что любить или не любить китайцев, это – не-
умно»40.
Сомнениям героя Гандлевского в возможности выразить любой че-
ловеческий опыт поэтически также легко найти аналогию у Ходасе-
вича: «Обо всем в одних стихах не скажешь / Жизнь идет волшебным,
тайным чередом...» (В. Ходасевич, «Обо всем в одних стихах не ска-
жешь...»). Ср.: «Зазнайка-поэзия, спрячем тетрадь / Есть области мира,
живые помимо / Поэзии нашей, – и нам не понять, / Не перевести хрип-
лой речи Памира» («Здесь реки кричат как больной под ножом...»).
К Ходасевичу восходит и мотив мучительного желания преобразо-
вать видимую сумятицу жизни в гармоническое единство творения, не
покидающее поэта до смертного одра: «О если бы я мог, осмелился на
йоту / В отвесном громыхании аллей / Вдруг различить связующую
ноту / В расстроенном звучанье дней!» («Бывают вечера – шатаешься
под ливнем»). Ср.: «О, если б мой предсмертный стон / Облечь в отчет-
ливую оду!» (В. Ходасевич, «Жив Бог! Умен, а не заумен...»). Здесь
необходимо учитывать и перекрестные отсылки к Мандельштаму и Па-
стернаку: «Да обретут мои уста / Первоначальную немоту, / Как кри-
сталлическую ноту, / Что от рождения чиста!» (О. Мандельштам,
«Silentium»); «О, если бы я только мог / Хотя отчасти, / Я написал бы
восемь строк / О свойствах страсти» (Б. Пастернак, «Во всем мне хо-
чется дойти...»).
В заключительном стихотворении своей последней поэтической
книги «Европейская ночь» Ходасевич словно сквозь
40 Гандлевский С. М. Порядок слов... С. 367.
104

зубы признавался: «Нелегкий труд, о Боже правый, / Всю жизнь воссо-
здавать мечтой / Твой мир, горящий звездной славой / И первозданного
красой» («Звезды»). В начале творческого пути Гандлевский завершил
одно из произведений, написанных тем же размером, в чем-то сходным
признанием: «В конце концов, не для того ли / Мы знаем творческую
власть, / Чтобы хлебнуть добра и боли – / Отгоревать и не проклясть!»
(«Без устали вокруг больницы...»).
Гандлевский действительно нигде не проклинает мир, как это иной
раз делает Ходасевич – «Он был превосходный поэт одной темы –
неприятия мира»41, – но все недовольства внешними и внутренними об-
стоятельствами жизни обращает на своего лирического героя.
Традиция Г. Иванова, как и в случае с Мандельштамом или Ходасе-
вичем, абсорбирована Гандлевским не столько в плане прямого или
скрытого цитирования этого поэта, сколько в учитывании его опыта
центонной поэзии и знаменитой темы презрения к себе. Как в свое
время заметил В. Марков в статье с симптоматичным заглавием «Рус-
ские цитатные поэты: Заметки о поэзии П. А. Вяземского и Георгия
Иванова»:, «Вообще поэтов можно делить на цитатных и нецитат-
ных»42. Иванов, безусловно, относится к первой категории.
Кроме собственно цитатности Гандлевский, как и многие авторы
его поколения и его круга, не прошел мимо опыта бесстрашного «за-
земления» высокой классики, последовательно проводимого Ивано-
вым. Например, «кощунственные» строки «...Фитиль, любитель керо-
сина, / Затрепетал, вздохнул, потух – / И внемлет арфе Серафима / В
священном ужасе петух» («Голубизна чужого моря...») написаны от-
нюдь не иронистом или концептуалистом конца XX века, тем не ме-
нее – по бестрепетному характеру обращения с хрестоматийным насле-
дием – они кажутся взятыми именно из позднесоветского контекста.
У Гандлевского вообще не так много раскавыченных цитат, тем бо-
лее цитат-строк, полностью совпадающих с первоисточником. В этом
смысле Иванову в его стихах особенно повезло: один выразительный
пример точного цитирования есть в стихотворении «Скрипит? А ты
лоскут газеты...»: «Еще осталось человеку / Припомнить все, чего он
не, / Дорогой, например,
41 Чуковский Н. К . О том, что видел: Воспоминания. Письма. М.: Молодая
гвардия, 2005. С. 126 .
42 Марков В. Ф. О свободе в поэзии. СПб.: Изд. Чернышева, 1994. С. 216 .
105

в аптеку / В пульсирующей тишине. / И, стоя под аптечной коброй, /
Взглянуть на ликованье зла / Без зла, не потому, что добрый, / А по-
тому, что жизнь прошла». Ср.: «Все тот же мир. Но скука входит / В
пустое сердце, как игла» / Не потому, что жизнь проходит, / А потому,
что жизнь прошла» (Г. Иванов, «Все тот же мир. Но скука входит...»).
Иванов во второй строфе стихотворения цитирует «Разуверение» Бора-
тынского: «И хочется сказать – мир чуждый, / Исчезни с глаз моих ско-
рей – / «Не искушай меня без нужды / Возвратом нежности твоей!»» –
о любви Гандлевского к цитатным перспективам речь уже заходила не-
однократно.
Здесь героя вместе с витальными силами покидает, по крайней мере,
и боль, наступает состояние индифферентности, тогда как чаще всего
при введении макабрических мотивов Гандлевский не упускает случая
описать нравственные Муки своего героя – например, во вполне ива-
новском по духу финале другого стихотворения: «И жизнь моя была б
ничуть не хуже, / Не будь она моя!» («Найти охотника. Голово-
ломка...»).
В художественном мире зрелого Гандлевского человек одинок, но
вдвойне одинок художник, которому примирение с миром дается от
случая к случаю – и всегда на краткие мгновения. По мере продвиже-
ния к финалу мыслящее существо не успокаивается от правильной и
плавной реализации жизненной задачи, а со все большей тревогой и
раздражением усиливает бремя саморефлексии и самоосуждения. Та-
кая позиция лирического героя Гандлевского довольно близка иванов-
ской, но у современного автора полностью отсутствует важный для
Иванова мотив претензий к миру и констатации бессмысленности, а
иной раз и неприемлемости традиционно христианских религиозно-
философских идеалов. Иванов мог вызывающе добавить к устойчи-
вому словосочетанию «вечный покой» эпитет «отвратительный», Г а н д -
левскому подобное чуждо.
Отвечая на вопрос А. Гениса о самых главных для него именах в
русской литературе XX века, Гандлевский наряду с Мандельштамом,
Набоковым и Бродским назвал Пастернака: «...Хотя он далеко не самый
любимый мною поэт. Но он открыл такой темп, так смял синтаксис,
приблизив письменную речь к разговорной, что не учитывать этого, ко-
гда занимаешься поэзией, просто нельзя»43. Набоков-поэт весьма
скромно
43 Гандлевский С. М. Поэтическая кухня. С. 59.
106

представлен в цитатном поле Гандлевского, а аллюзивные связи с
Бродским и того слабее44. В этом сказывается стремление к упорной
самостоятельности и нежелание подражать любимым авторам, а также,
возможно, и иной распространенный эффект, когда, по словам Д. Са-
мойлова, «читал того, а подвергся влиянию этого»45.
В интервью В. Куллэ поэт признался: «Меня раздражают интелли-
гентство и гемютность Пастернака, хотя отдаю должное его врожден-
ному гению»46. Неоднозначное отношение к Пастернаку вполне отчет-
ливо представлено и в стихах Гандлевского. Так, стихотворению «Ко-
гда, раздвинув острием поленья...», одному из тех немногих у автора,
что с изрядной долей условности можно отнести к острополитическим,
предпослан эпиграф из Пастернака: «...То весь готов сойти на нет / В
революцьонной воле». В оригинале одна строка выглядит несколько
иначе, здесь даже смягчена экспрессивность источника: «И так как с
малых детских лет / Я ранен женской долей, / И след поэта – только
след/Еепутей,неболе,/Итаккакялишьейзадет/Иейунасраздолье,
/ То весь я рад сойти на нет / В революцьонной воле» («Весеннею по-
рою льда...»).
Пастернак критически упоминается и в контексте этого стихотворе-
ния Гандлевского: «Когда по радио в урочную минуту / Сквозь пение
лимитчиц, лязг и гам / Передают, что выпало кому-то / Семь лет и пять
в придачу по рогам, / Я вспоминаю лепет Пастернака. / Куда ты завела
нас, болтовня? / И чертыхаюсь, и пугаюсь мрака...». «Лепет» и «бол-
товня» классика о «женской доле» и «революцьонной воле» с горечью
оцениваются позднейшим автором как лепта Пастернака в общее дело
создания коллективного советского мифа.
Но если идеологически Гандлевский иной раз готов резко возразить
предшественнику, то эстетически он отчасти опирается на его опыт.
Помимо прямых отсылок, стилистического и эвфонического влияния
поэтика Пастернака наложила отпечаток на построение отдельных ме-
тафор и рифм у Гандлевского и на его ритмику.
Намеки на Пастернака особенно характерны для стихов Гандлев-
ского 1970 – 1980-х годов: «Есть старый флигель угловатый / В одной
неназванной глуши. / В его стенах живут два
44 На сегодняшний день выявлен лишь один бесспорный подтекст из Брод-
ского – см.: Лекманов О. А. Пропущенное звено // Лекмапов О. А. Книга об ак-
меизме и другие работы. Томск: Водолей, 2000. С.» 358 – 361.
45 Самойлов Д. С. В кругу себя. М.: ВИМО, 1993. С. 26 .
46 «...Мне хватает жизни без прикрас». Беседа Сергея Гандлевского с Вик-
тором Куллэ. С. 223.
107

брата, /Два странных образа души» («Есть старый флигель углова-
тый...»). Ср.: «Льет дождь. На даче спят два сын а , / Как только в раннем
детстве спят» (Б. Пастернак, «Вторая баллада»).
Уже упоминавшаяся «Элегия» своим размером определенно указы-
вает на Пастернака с характерным для него чередованием в четырех-
стопном ямбе дактилических и женских окончаний: «В лесу казенной
землемершею / Стояла смерть среди погоста, / Смотря в лицо мое умер-
шее, / Чтоб вырыть яму мне по росту» (Б. Пастернак, «Август»). В этом
смысле один строфоид «Элегии» кажется горько-ироническим продол-
жением-развитием «Августа»: «А ты живешь свою подробную, / Теря-
ешь совесть, ждешь трамвая, / И речи слушаешь надгробные, / Шарф
подбородком уминая». Е сть здесь и другая пастернаковская метка: «Но
жизнь, как тишина / Осенняя, – подробна» (Б. Пастернак, «Давай ро-
нять слова...»). К Пастернаку же восходят и наиболее яркие рифмы сти-
хотворения: «музыка-Миусское» и «дышится-Дымшица», но во всем
остальном оно от эстетики Пастернака далеко.
В стихотворении «Самосуд неожиданной зрелости...», написанном
трехстопным анапестом, в одной из строк встречается усеченная третья
стопа: «Или прятать кухонное лезвие / В ящик письменного стола».
Трехстопники Пастернака как раз дают классические образцы неожи-
данного «сжимания» размера одной строки, например: «Глухая пора
листопада. / Последних гусей косяки. / Расстраиваться не надо: / У
страха глаза велики» («Глухая пора листопада...»).
П. Вайль, вспоминая строки «Выйди осенью в чистое поле, / Ветром
родины лоб остуди. / Жаркой розой глоток алкоголя / Разворачивается
в груди» («Что-нибудь о тюрьме и разлуке...»), писал: «Семисложный
глагол движется медленно и плавно, лепесток за лепестком раз-во-ра-
чи-ва-ет-ся – разливаясь горячей волной после стакана, приступая к
сердцу, обволакивая душу»47. Яркий глагол также имеет непосред-
ственное отношение к Пастернаку. Употребление Гандлевским в
начале строк многосложных слов, особенно глаголов, причастий и де-
епричастий, с ударением на четвертом или даже на пятом слоге с
конца – также пастернаковское влияние48. От-
47 Вайль П. Сердечный приступ // Вайль П. Стихи про меня. М .: КоЛибри,
2006. С . 684 . О мастерском использовании этого глагола ранее писал А. Зорин
(Зорин А. Альманах – взгляд из зала // Личное дело N. М.: Союзтеатр, 1991.
С. 253 – 254).
48 Шапир М. И . Эстетика небрежности в поэзии Пастернака (Идеология од-
ного идиолекта) // Известия Российской академии наук. Серия литературы и
языка. 2004. Т. 63. N 4. С. 43.
108

сюда и разворачивающаяся алкогольная роза Гандлевского, и пропуски
у него двух метрических ударений в четырехстопном ямбе, и появле-
ние рамочного ритма в строках с глаголами, причастиями и дееприча-
стиями. Достаточно сравнить начальные строки стихотворения «Све-
тало поздно. Одеяло...» со следующими фрагментами из «Волн»: «Све-
тало. За Владикавказом / Чернело что-то. Тяжело / Шли тучи. Рассвело
не разом. / Светало, но не рассвело»; «Мне хочется домой, в огром-
ность / Квартиры, наводящей грусть. / Войду, сниму пальто, опомнюсь,
/ Огнями улиц озарюсь. // Перегородок тонкоребрость / Пройду
насквозь, / Пройду как свет, / Пройду, как образ входит в образ / И как
предмет сечет предмет». Ср.: «Светало поздно. Одеяло / Сползало на
пол. Сизый свет / Сквозь жалюзи мало-помалу / Скользил с предмета
на предмет».
Сизый свет Гандлевского осторожно проникает в жилое помеще-
ние, так же, как, самоуподобленный свету, проникает в квартиру герой
Пастернака. Пять анжамбеманов Гандлевского в начальных строках
стихотворения нельзя назвать приемом из типичного пастернаковского
арсенала, но, тем не менее, и они приводят к «Волнам».
В стихотворении Гандлевского с его иронико-ностальгическим кав-
казским колоритом упоминаются даже отдельные, пастернаковские то-
понимы: «Обнявший, как поэт в работе, / Что в жизни порознь видно
дв ум, – / Одним концом – ночное Поти, / Другим светающий Батум»
(В. Пастернак, «Волны»). Ср.: «Экскурсионный теплоход / «Сухум-Ба-
тум,» с заходом в Поти».
Так, «с заходом в Пастернака», откристаллизовывалась поэтика
Гандлевского, впоследствии по-прежнему учитывавшего опыт пастер-
наковской фоники, но оставшегося холодным к роскошно-избыточной
метафоричности раннего Пастернака и к некоторым его идеологемам.
Гандлевский неоднократно открыто выражал свое критическое от-
ношение к А. Ахматовой, причем не столько к стихам, сколько к ее мо-
нументальному имиджу: «Ахматова <...> в поздние годы дала себя убе-
дить, что она – царскосельская статуя, и это напрочь лишило ее есте-
ственности жеста...»49.
Пристрастное отношение современного поэта к Ахматовой объяс-
нимо: она из тех авторов, кто создал не только свою
49 Алехин А. , Гандлевский С. Поэтический ландшафт эпохи голоцена. С . 14 .
109

поэтику, но и социокультурную стратегию поведения. Последняя мо-
жет нравиться или нет, но не признать факт ее существования нельзя 50.
Тем не менее, отклики на собственно стихи Ахматовой в творчестве
Гандлевского все же есть. Это и «строфическая цитата» из «Поэмы без
героя» в стихотворении «Грешный светлый твой лоб поцелую...», и –
что особенно интересно – подтекст из четвертой «Северной элегии»,
скрытый в первых абзацах романа «<НРЗБ>»: «Долго плутал он, Лев
Криворотое, по коммунальной захламленной квартире в поисках вы-
хода <...> И раз, и два, и три пробовал Криворотое какие-то двери, но
одни оказывались заперты, другие вели в очередное ответвление кори-
дора <...> Славянский шкаф замыкал собою один из тупиков комму-
нального лабиринта, и, желая перехитрить логику бредовых обстоя-
тельств, Криворотов вошел в шкаф <...> он развел руками одежду, шаг-
нул из последних сил и вышел насквозь – в свет и воздух. Снаружи был
ранний вечер <...> К причалу <...> подошел пассажирский катер, и
они – Лев Криворотов и любимая до неузнаваемости женщина – <...>
взошли на него <...> И тогда Криворотов нельзя теснее припал к своей
спутнице и «я люблю тебя»» – сказал то ли ей, то ли вообще, содрогаясь
на каждом слоге, – и проснулся». Ср.: «И нет уже свидетелей событий,
/ И не с кем плакать, не с кем вспоминать. / И медленно от нас уходят
тени, / Которых мы уже не призываем, / Возврат которых был бы стра-
шен нам. / И, раз, проснувшись, видим, что забыли / Мы даже путь в
тот дом уединенный, / И, задыхаясь от стыда и гнева, / Бежим туда, но
(как во сне бывает) / Там все другое: люди, вещи, стены, / И нас никто
не знает – мы чужие. / Мы не туда попали... Боже мой! / И вот когда
горчайшее приходит: / Мы сознаем, что не могли б вместить / То про-
шлое в границы нашей жизни, / И нам оно почти что так же чуждо, /
Как нашему соседу по квартире; / Что тех, кто умер, мы бы не узнали,
/ А те, с кем нам разлуку Бог послал, / Прекрасно обошлись без нас – и
даже / Все к лучшему...» («Северные элегии», 4).
Подтекст из Ахматовой имеет прямое отношение не только к зачину
повествования, где, как и в «Северных элегиях»,
50 См. наиболее известные работы последних лет о жнзнестроительстве Ах-
матовой и о выстраиваемом ею собственном образе: Богомолов Н. А. От Пуш-
кина до Кибирова. Статьи о русской литературе, преимущественно о поэзии.
М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 323 – 332; Жолковский А. К. Из-
бранные статьи о русской поэзии: Инварианты, структур ы, стратегии, интер-
тексты. С. 159 – 174; Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. М.: Водолей
Publishers; Toronto: The University of Toronto, 2005.
110

есть мотив поиска своего прежнего жилья, прежних связей и мотив вос-
поминаний и снов, но и к одной из главных линий романа – безответ-
ной любви его главного героя, Льва Криворотова, к девушке Ане, ко-
торая также прекрасно обошлась без него: «Пренебрегала мною при
жизни, умерла сама по себе...».
ЛИРИЧЕСКИЙ ГЕРОЙ
Гандлевский – один из немногих современных поэтов, примени-
тельно к творчеству которых можно говорить о присутствии у них об-
раза лирического героя, именно героя, а не абстрактного субъекта. «В
подлинной лирике всегда присутствует личность поэта, но говорить о
лирическом герое имеет смысл тогда, когда она облекается устойчи-
выми чертами – биографическими, сюжетными»51. В лирике Гандлев-
ского в полном соответствии с традиционно понимаемым образом ли-
рического героя «личность – не только субъект, но и объект произведе-
ния, его тема, и она раскрывается в самом движении поэтического сю-
жета»52.
Для самоидентификации лирического героя Гандлевского харак-
терна жесткая самоирония. Сводный список самоопределений из сти-
хов за тридцать с лишним лет говорит сам за себя. Он открывается срав-
нительно мягкими примерами: «очарованный странник с пачки «Па-
мира»», «старый лицедей», «изгой», «испитой шарлатан», «перестарок
и межеумок», «бирюк», «питомец муз». Последнее не должно смущать
невписанностью в общую картину: именуясь так, герой без обожания
разглядывает себя в зеркале (мотив Есенина и Ходасевича). Изредка о
лирическом герое речь идет в третьем лице, иногда даже он предстает
персонажем текста в тексте: «чуть-чуть безумец, несколько эстет, пре-
ступник на свободе, симпатяга» (герой рисунка из стихотворения
«Найти охотника. Головоломка...»), но и в таких случая х «он» оказыва-
ется необычайно близок лирическому «я». Список определений про-
должается следующими автохарактеристиками: представитель «бичей,
карнавальной накипи оседлых сословий», «чужой, сутулый, в прошлом
многопьющий», один из «угрюмых дядь», «придурковатый подпасок»,
«раб, сын раба». И завершается он не менее впечатляющим рядом:
«придурок», «дурак дураком», который в юности испытывал желание
«заделаться... мерзавцем форменным в цилиндре и плаще», в итоге ат-
тестует себя как художника «от слова худо», который в горькую
51 Гинзбург Л. Я . Указ. соч. С. 146 .
52 Там же. С. 150.
111

минуту утверждает, что он «труженик позора» и «в общем целом ме-
шок дерьма».
Положительных характеристик лирического героя значительно
меньше, все они относятся к ранним стихам, описывающим его детство
и юность, и в экспрессивности безусловно уступают пейоративным
(см. «Среди фанерных переборок...», «Декабрь 1977», «Я был зверком
на тонкой пуповине...»).
Собранный воедино, этот ряд суровых самоаттестаций напоминает
почти заклинание, заговор, произносимый с тайной целью скрыть ис-
тину и отвести от себя сонм уродливых фантомов – настолько он чрез-
мерен. Из поэтов более молодого поколения подобным может щеголь-
нуть разве что поэзия Д. Новикова и Б. Рыжего. Но если у первого жест-
кие самооценки выглядят органично и искренно, то у второго, в соот-
ветствии с общими принципами его поэтики, это уже явная литератур-
ная игра.
Душевное самообнажение лирического героя поэта имеет сложный
и глубоко укорененный в русской культурной традиции смысл. Изучив
семантику сугубо русского понятия «надрыв», исследователи пришли
к выводу, что по отношению к нему можно говорить о двух типах мыш-
ления и поведения – «дворянском», не допускающим не только душев-
ной распущенности, но и малейшего неребарщивания с сентименталь-
ностью, что осознается как моветон, и «разночинском», при котором,
напротив, «выворачивание души наизнанку» по поводу и без повода
последовательно культивируется53.
В этом смысле лирический герой Гандлевского особенно примеча-
телен. С одной стороны, он порой не чужд демонстрации достоевско-
есенинского душевного надрыва, а с другой – всегда подает его в духе
пушкинско-набоковской аристократической чуждости разночинскому
самокопанию. Таким образом, две существенно важные для русской
культуры нового времени антагонистические тенденции оказываются
в равной степени востребованными современным автором, более того –
можно сказать, что они диалектически сосуществуют в его художе-
ственном мире.
В свое время А. Зорин отметил: «Лирика Гандлевского на редкость
густо заселена персонажами, и ее творец – плоть от плоти окружающей
людской массы»54. С одной стороны, это действительно так. В его сти-
хах встречаются такие персона-
53 Левонтина И. Б. «Достоевский надрыв» // Зализняк А. А., Левонтина И.
Б. , Шме ле в А. Д . Ключевые идеи русской языковой картины мира. С . 247 – 258.
54ЗоринА.Альманах – взгляд из зала // Личное дело N. М.: Союзтеатр,1991.
С. 251.
112

жи, как студенты, интеллигенты, деревенские старухи, бытовые алко-
голики, рабочие, домохозяйки, люмпен-пролетарии, обыватели, уго-
ловники... С другой стороны, стихов, где лирический герой выводится
за скобки, немного, и большинство из них игровые, масочные («Бал-
лада», «Устроиться на автобазу...», «Отечество, предание, герой-
ство...»). Кроме того, персонажи редко изображаются с какими-нибудь
характерными подробностями (см., например: «Это праздник. Розы в
ванной...», «Картина мира, милая уму...», «Дай Бог памяти вспомнить
работы мои...», «Зверинец коммунальный вымер...»). Центральная
точка зрения у Гандлевского всегда принадлежит самому лирическому
герою. Поэт «одновременно и художник, и модель; и мастер, и мате-
риал. Он сам свой объект»55, тогда как прочие персонажи при всем их
впечатляющем числе (несколько десятков) все же периферийны. Даже
в тех случаях, когда герой «физически» отсутствует в стихах, именно
его взгляд на действительность и его личная аксиология доминируют.
Раннюю лирику Гандлевского отличает повышенный интерес лири-
ческого героя к самому себе и к своему месту в универсуме, причем его
отношения и с собой, и с миром можно с определенными оговорками
назвать гармоничными. Это по большому счету лирика восторга, ра-
достного приятия мира, хотя ноты светлой элегической грусти вполне
допускаются. Здесь отсутствует «густонаселенность», появление пер-
сонажей не оказывается поэтической доминантой. С конца 70-х по ко-
нец 80-х приходит период трезвой оценки окружающей действитель-
ности, и вот здесь-то как раз резко возрастает степень социальных по-
дробностей и количество типажей, попадающих в поле зрения протаго-
ниста. Приблизительно с начала 90-х «персонажность» идет на спад,
герой вновь погружается в самосозерцание, но его взгляд на себя и на
мир уже далек от веселья юности.
Существенная общая черта лирики Гандлевского – принадлежность
его персонажей и связанных с ними мотивов и образов советскому хро-
нотопу. Никаких менеджеров среднего звена, гламурных красоток или
бывших научных работников, торгующих на базаре шмотками, то есть
героев постсоветской России, в его стихах» нет. Не обнаруживает там
себя и желание расширить границы поэтической географии, выйдя за
пределы территории исчезнувшего СССР. Даже в произведениях по-
следних лет, где фигурируют какие-либо герои, речь всегда идет только
о взгляде на легко узнаваемую советскую
55 Айзенберг М. Вместо предисловия. С. 8 .
113

(если не по времени, то по духу) реальность. Когда в стихах упомина-
ется «диспут ночной / Чернокнижников Кракова и Саламанки» («Дай
Бог памяти вспомнить работы мои...»), происходит он в андеграундном
кругу, и место его проведения – советская бытовка; а если лирический
герой в поздних стихах уже вполне реально путешествует по «какой-
нибудь Чехии, Польше», то «чужие оглушительные страны», на плат-
формы которых он в конце концов сходит, оказываются не более чем
фоном для переживаний персонажа. Их функцию без ущерба для худо-
жественного мира поэта могла бы выполнить репродукция иноземного
пейзажа на стене.
Заметно, как с течением времени в поэтическом космосе Гандлев-
ского возрастает степень дисгармоничности, трагизма и бремени само-
осуждения. Если еще в середине 80-х лирический герой мог «Растро-
ганно прислушиваться к лаю, / Чириканью и кваканью...» и «любую
ерунду» брать «на веру», то к концу 90-х тональность его откровений
меняется: «и уже не поверят мне на слово добрые люди / что когда-то
я был каждой малости рад» («близнецами считал, / а когда разузнал у
соседки...») – эволюция знаменательная.
Идейный стержень творчества Гандлевского – изнурительное выяс-
нение отношений поэта со своей музой, ответы на вопрос, что есть по-
эзия и внутренняя жизнь творца. При этом все ипостаси музы у Ганд-
левского объединяет одно: ни в каком ее воплощении с нею нельзя со-
единиться надолго. Либо она чересчур юна и неискушенна («Мы знаем
приближение грозы...», «Будет все. Охлажденная долгим трудом...»),
либо отталкивающе-отвратительна («Неудачник. Поляк и истерик...»),
либо прекрасна, но отстраненно-холодна («Так любить – что в лицо не
узнать...»). Во всех случаях подспудно проводится единая идея: вдох-
новение – лишь краткий миг, и та счастливая гармония в отношениях
поэта и музы, классический пример которой дал Пушкин, для совре-
менного автора невозможна: «Красавица ли за сорок с лицом / Таким,
что совесть оторопевает, / Дитя ли вздорное – в карманах руки, / Раз-
бойничья улыбка на губах (Лолита? – А. С .) – /Кто б ни была ты, ангел
мой, врасплох / Застигнут будет старый лицедей...» («Весной, проез-
дом, в городе чужом...»). Лирический восторг у автора всегда мучи-
тельно выстрадан.
Образ музы у Гандлевского парадоксален: она возбуждает вдохно-
вение поэта, но сама при этом не является носителем поэтического
взгляда на мир. Кроме того, обладание ею почти всегда постыдно, ибо
незаконно (она никому не принадлежит).
114

Конструируемый Гандлевским миф о поэте есть, с одной стороны,
демифологизация сложившейся романтической социокультурной мо-
дели творческого и жизненного поведения художника, а с другой – со-
здание некоего нового мифа постромантического толка, поскольку без
мифологизации, по всей видимости, цельная творческая стратегия су-
ществовать не может. Новый миф о поэте – это представление не о ша-
мане-медиуме или сильной романтической личности, а «постброд-
ский» миф о частном человеке, самостоятельном и независимом, име-
ющем дело не с потусторонними силами или музой, а с реалиями, мен-
тальностыо и языком своей эпохи.
Подобный идеал, тем не менее, имеет довольно сложное отношение
к нынешнему положению вещей, поскольку, по мысли Гандлевского,
современный автор зачастую пытается встать на прежние, уже не соот-
ветствующие действительности позиции, и эти «срывы» не идут на
пользу ни самим поэтам в реальной жизни, ни их творчеству. По
Гаидлевскому, современный стихотворец должен как можно скорее
смириться со своим скромным, но достойным положением, быть адек-
ватным самому себе и не требовать от окружающего мира немедлен-
ного отклика и приятия его творчества.
В то же время, несмотря на явное неприятие романтической пози-
ции, тема одиночества человека и особенно творческой личности, столь
привычная у романтиков, исключительно важна и для Гандлевского.
Единственный способ преодоления одиночества для художника – со-
чинительство, само созерцание творческого акта, непредсказуемое и
краткое: «О, искуситель-змей, аптечная гадюка, / Ответь, пожалуйста,
задачу разреши: / Зачем доверил я обманчивому звуку / Силлабику ума
и тонику души?» («Когда волнуется желтеющее пиво...»).
Шутливое или холодное дистанцирование лирического героя Ганд-
левского от «философии общего дела» среднего обывателя встречается
в его стихах сплошь и рядом (см. «Дай Бог памяти вспомнить работы
мои...», «Отечество, предание, геройство...», «Устроиться на авто-
базу...» и др.) . По мысли автора, единственное дело, достойное поэта,
за которое ему предстоит расплачиваться своей судьбой, – это жизнь в
поэзии и жизнь поэзии. Мотив вызывает прочные и закономерные ас-
социации с пушкинским отношением к творчеству, которое мыслится
как самодостаточное явление, чуждое привязке к «пользе».
Гандлевский последовательно и настойчиво разводит искусство и
жизнь: «Совершенное искусство имеет очень мало точек соприкосно-
вения с обыденной жизнью; совершенство и
115

предполагает самодостаточность. А вот недоискусство как раз любит
вторгаться в жизнь»56.
Вместе с тем Гандлевский далек от стремления абсолютизировать
или, тем более, сакрализировать искусство. Со свойственной ему бес-
компромиссностью, особенно по отношению к себе, он констатировал
еще в ранних стихах: «А вошедшая в обыкновение ложь / Ремесла по-
тягается разве что с астмой / духотою» («Будет все. Охлажденная дол-
гим трудом...»). Не «иллюзия» искусства, а именно «ложь» – ни больше
ни меньше. Но по сравнению с чем же искусство ложно – с обыденной
жизнью или более высокими, чем оно, духовными идеалами? Как ни
странно, верны оба ответа. Рядом с повседневной, обычной жизнью,
рядом с прозаическим бытом искусство может/ казаться эскапизмом,
рядом с высотами духа оно выглядит некоей искусственной полуме-
рой. И тем не менее более чем ясно представляя себе ограниченность и
уязвимость искусства, поэт не отступает от него: «Почему мы любим
искусство? <...> Нас берут в со-Авторы, и новое, не свойственное нам
зрение различает просвет: и мы утешаемся, не обманываясь. Это дра-
гоценное самочувствие я рискну назвать истиной. Но понимаемой не
как формула или, чего доброго, руководство, а как состояние»57 (здесь
курсив автора).
Квинтэссенцией соответствующих идей автора стал роман
«<НРЗБ>» о великом (или кажущимся великим) поэте Викторе Чигра-
шове. Главную пару героев романа – Криворотов/Чиграшов – вообще
можно рассматривать как раздвоение лирического героя Гандлевского,
своего рода два полюса личности, достоинства и недостатки которой
гиперболизированы. Первый садомазохистски рефлексирует, второй с
иронической надменностью бережет свое privacy, доверяя лишь малую
часть интимных переживаний дневнику, не предназначенному ни для
чьих глаз, и о его внутреннем мире читатель может лишь догадываться.
А. Цветков в эссе, посвященном Гандлевскому, также говорит об орга-
ническом «раздвоении» лирического героя поэта на две ипостаси – «ро-
мантика» и «циника», распространяя это разделение на всю его ли-
рику58.
Сознательно или бессознательно поэт опирается на пушкинский ху-
дожественный и жизненный опыт. Современный исследователь Пуш-
кина, мотивируя амбивалентную связь Гринева со Швабриным и Мо-
царта с Сальери, заключает:
56 Гандлевский С. М. Найти охотника. СПб.: Пушкинский фонд, 2002. С .
131.57 Гандлевский С. М. Порядок слов... С. 405, 407.
58 Цветков А. Сергею Гандлевскому. С. 10 .
116

«Раздвоение личностного мира автора в обнаженном виде выступает,
например, в «Моцарте и Сальери» <...> Сегодня уже мало кто сомнева-
ется в том, что оба героя суть проекция одной души – души автора. Кто
же как не Пушкин мучительно задумывался над соотношением алгебры
и гармонии, кто завидовал Мицкевичу и Грибоедову, кто с ужасом осо-
знавал злодейские стороны своего гения?»59.
Поэтому не случайно Криворотов, поминая Чиграшова через много
лет после его смерти, проговаривается: «...так и я жил год за годом по-
читай половину жизни, урывками корпя над бумагами Чиграшова, и
видит Бог, часы, проведенные в этих, наверняка слишком личных для
филолога, изысканиях, были далеко не худшими часами изо всего от-
пущенного на мой век. Быть может, опыт тихой и, всепоглощающей
страсти подвиг меня написать в один присест либретто к мюзиклу
«Презренный металл» по «Скупому рыцарю». (А вовсе не по «Моцарту
и Сальери», что, вроде бы, напрашивается!)».
В романе подспудно проводится мысль: все существенное о себе
поэт сообщает в стихах, а на долю исследователей их жизненных об-
стоятельств остается лишь более или менее мифологизированная био-
графия. Общий итог «<НРЗБ>» драматичен: жизнь поэта тревожна и
печальна всегда/независимо от степени его даровитости, но только у
талантливых авторов несправедливые (да и несправедливые ли?) зиг-
заги судьбы слабо компенсируются настоящими стихами, и никакого
иного утешения у стихотворца нет и быть не может.
В сцене «поэтической схватки» гения и бездарности, когда Чигра-
шов редактирует стихи Криворотова, живой классик с экспрессией и
раздражением выражает свое видение поэтического дела. Он сердится
на Криворотова не только за лелеемые им пошло-романтические пред-
ставления, но и за то, что тот заставил Чиграшова выражаться слишком
патетично: «Поэзия – довольно небольшое дело <...> приучите себя хо-
рошенько к мысли, что единственный человек, кому ваша лирика по-
настоящему нужна и интересна, – вы сами и есть <...> Не надо брать
публику в расчет вовсе».
По мысли автора, Виктор Чиграшов проводит в жизнь нетривиаль-
ную модель существования истинного поэта в современном мире, то-
гда как Лев Криворотов способен только бесконечно и бесполезно
штамповать прежние, отжившие формы поведения «свободного ху-
дожника».
59 Листов В. С. Автобиографическое в «Капитанской дочке» // Philologica.
2001/2002. Vol. 7. N 17/18. С. 162.
117

***
Как заметил М. Гаспаров, в рассуждениях о самых «общих особен-
ностях развития поэтики <...> трудно быть доказательным и можно
лишь стараться быть убедительным»60, но если стремиться охарактери-
зовать творчество поэта в целом, подобных суммирующих выводов,
усредняющих и неизбежно упрощающих эмпирическое разнообразие
уникальных эстетических объектов, все же не избежать.
Лирика Сергея Гандлевского – скрупулезно точное, литературно
изощренное и одновременно стилистически разговорно-естественное
изображение внутренней и внешней жизни частного человека, рус-
ского интеллигента позднесоветской закалки, поэта, зачастую мучи-
тельно переживающего свое одиночество, живущего hie et nunc в реа-
листически и психологически достоверно воссозданном современном
хронотопе, окруженного соответствующими предметными и языко-
выми реалиями и. персонажами, каковые, однако, никогда не засло-
няют собой лирического героя и не выходят на авансцену, личности,
которая находится в постоянной горько-иронической авторефлексии и
героически пытается преодолеть свое стабильное место в этом мире,
ограниченность собственного опыта и своего «я», но всякий раз остро
осознает утопичность подобных попыток.
Гандлевскому удалось то, чего достигает далеко не каждый автор: с
помощью сугубо индивидуального поэтического мыслечувствия эсте-
тически впечатляюще передать разделяемый многими его современни-
ками образ своей эпохи.
60 Гаспаров М. Л. Марина Цветаева: от поэтики быта к поэтике слова// Гас-
паров М. Л. О русской поэзии. Анализы. Интерпретации. Характеристики.
СПб., 2001. С. 136.
118

История русской литературы
Владимир КАНТОР
ТРАГИЧЕСКИЕ ГЕРОИ ДОСТОЕВСКОГО
В КОНТЕКСТЕ РУССКОЙ СУДЬБЫ
(Роман «Подросток»)
РУССКИЕ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ: ПАРАДИГМА ХРИСТА
Трагические герои Достоевского, к тому же еще герои-идеологи,
возникли в результате очень сложных духовных взаимодействий
внутри русской культуры. Понять их происхождение – значит, увидеть,
как российские общественно-духовные структуры получили вторую
жизнь в романной поэтике великого писателя.
В 40-е годы XIX столетия в России едва ли не впервые за всю ее
историю начинается напряженный и – главное – открытый культурно-
философский диалог, просыпается рефлексивное общественно-истори-
ческое самосознание. Кружки и салоны становятся частью нормальной
столичной жизни. А там можно было высказываться, не предавая свои
тексты печати. Опыт А. Радищева и П. Чаадаева был печально поучи-
телен. Но в эти годы впервые возникает центральная проблема русской
мысли. Юные любомудры пытались понять место Рос-
Работа была подготовлена при поддержке РГИФ (проект Ms 08 – 03 –
00103а).
119

сии «в общем порядке мира» (П. Чаадаев), как религиозном, так и со-
циокультурном. При этом, что было явной духовной новацией, произо-
шла смена ориентиров – вместо французов интеллектуальными учите-
лями становятся немцы. Любопытно, что «француз» П ушки н р ад о вался
этому обстоятельству, хотя и называл немецкую ученость – туманной.
Русские полемисты строили свои концепции, опираясь на сложнейшие
философские системы, бывшие на тот момент в высшей точкой запад-
ноевропейской мысли.
Имена Гете, Шиллера, Гегеля, Шеллинга, братьев Шлегелей стано-
вятся родными для русской культуры. Обращение именно к немецкой
философии в попытке самосознания было совсем неслучайно. Будучи
сами окраиной Европы и европейскими маргиналами, немцы искали
общеевропейский смысл развития, чтобы ухватить ведущую тенден-
цию западной цивилизации. Немецкая философия, писал Н. Берков-
ский, обдумывала, приводила в логический порядок немецкие дела в
связи с делами всей Европы. Именно в этом и видел важность немецкой
философии Пушкин.
Но если немецкая философия и литература оказали влияние на рус-
скую духовность 40 – 50-х годов XIX века, то к концу столетия мы
наблюдаем доминирование русской культуры на Западе. Как это про-
изошло? Упомянув о воздействии гегельянства на русскую мысль в 30-
е и 40-е годы, В. Соловьев писал: «Странно сказать: это философское
движение избранных умов, начавшись с таким блеском и одушевле-
нием, кончилось – по крайней мере, для философии – ровно ничем»1.
Быть может, и так. Но это движение мысли родило великие философ-
ские романы. В свою очередь русский философский роман иницииро-
вал самобытные проблемы отечественной философии (чему пример
сам Соловьев, Бердяев и др.) .
Как писали критики в 60-е годы: «Появление людей сороковых го-
дов есть момент истинного умственного пробуждения России <...> Не-
смотря на свое иностранное и немецко-философское воспитание, люди
сороковых годов были наиболее русские люди, каких только видела до
тех пор Россия <...> От этих людей собственно ведет свое умственное
начало теперешняя передовая Россия»2. Был задан уровень духовного
напряжения, в котором начинали действовать русские мыслящие люди.
Мыслители этих десятилетий стали «духов-
1 Соловьев В. С. Россия и Европа // Соловьев В. С. Соч. в 2 тт. Т. 1. М.:
Правда, 1989. С. 345.
2 Шелгунов Н. В . Литературная критика. Л .: Художественная литература,
1974. С. 64, 66.
120

ными отцами » нового поколения «детей-нигилистов». Первым художе-
ственно тему «отцов и детей», как известно, разработал И. Тургенев.
Но его больше интересовали «дети», их непривычное поведение и за-
просы. Для Достоевского, прежде всего в «Бесах» и «Подростке», ва-
жен духовный первотолчок, порождающий молодую Россию.
Не раз прототипами героев Достоевского называли и Чаадаева, и
Бакунина, и Герцена, и Грановского. Это были люди, прошедшие
школу немецкой философии и ставшие в результате ферментом рос-
сийских духовных борений, провоцирующих движение русской идей-
ной и социальной жизни. Этот тип интеллектуалов, выразивший самые
болезненные проблемы российского развития, прежде всего столкно-
вение западных смыслов с незападной традицией, под пером Достоев-
ского оказался ключом к прогностическому анализу российской и ев-
ропейской истории. Его романы, его герои, описанные им конфликты
стали в свою очередь художественно-философским объяснением буду-
щих катаклизмов Европы в XX веке.
Чтобы понять интерес писателя к героям-интеллектуалам, надо,
наконец, отчетливо осознать, что общественное движение, в том числе
и к христианской истине, а не просто к народу, или к народу лишь как
носителю христианской истины3, Достоевский связывал с развитием
образованности в России. После возвращения с каторги он сформули-
ровал это кредо и потом мало изменял ему: «Но где же точка соприкос-
новения с народом? Как сделать первый шаг к сближению с ним, – вот
вопрос, вот забота, которая должна быть разделяема всеми, кому до-
рого русское имя, всеми, кто любит народ и дорожит его счастием. А
счастие его – счастие наше. Разумеется, что первый шаг к достижению
всякого согласия есть грамотность и образование. Народ никогда не
поймет нас, если не будет к тому предварительно приготовлен. Другого
нет пути, и мы знаем, что, высказывая это, мы не говорим ничего но-
вого. Но пока за образованным сословием остается еще первый шаг,
оно должно воспользоваться своим положением и воспользоваться
усиленно. Распространение образования усилен-
3 Сошлюсь здесь на К. Леонтьева: «Мужика он любил, не по тому только,
что он мужик, не потому, что он человек рабочий и небогатый; нет – он любил
его еще больше за то, что он русский мужик, за то, что религиозен <...> У До-
стоевского народ хорош не потому только, что он простой народ и бедный
народ, а потому, что он народ верующий, православный»-(Леонтьев К. Н. До-
стоевский о русском д ворянстве // Леонтьев К. Н . Избранное. М .: Papon.. Мос-
ковский рабочий, 1993. С. 304 – 305).
121

ное, скорейшее и во что бы то ни стало – вот главная задача нашего
времени, первый шаг ко всякой деятельности»4. Соединение с наро-
дом – грамотность и образование, то есть превращение народа в интел-
лигенцию, в образованное общество. Отсюда его интерес к грамотеям
из народа – таким, как Макар Долгорукий. Однако положительно пре-
красные герои его романов, выразители православного идеала (князь
Мышкин, старец Зосима, Алеша Карамазов) – отнюдь не люди из
народа, а представители образованного общества.
Эти христоподобные герои в творчестве Достоевского не случайны.
Он не раз повторял, что если выбирать между истиной мира сего и Хри-
стом, он выбирает Христа. Не забудем, что Христос очевидный интел-
лектуал, споривший с самыми учеными людьми своего племени, его
речь изобилует цитатами, он без конца ссылается на Ветхий Завет, по-
вторяя: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков; не
нарушить пришел Я, но исполнить» (Мф. 5, 17). Но и еще более важ-
ное – это трагическое взаимоотношение Христа с собственным наро-
дом, не принявшим его. По сути дела первый трагический герой, при-
знанный практически всем европейским человечеством, был Христос.
Трагичен и Прометей, но в нем сильна нагрузка культурного героя, да
и сдача его на милость Зевса снимает с него изрядную долю трагизма.
Есть и еще одно чрезвычайное отличие. Ни один трагический герой до
Христа не имеет двойника. У Христа он есть – это антихрист. Именно
здесь возникает парадигма двойничества. Все мифологии знают откры-
тых противников (Ормузд и Ариман, Саваоф и Сатана и т.д.). Анти-
христ, на первый взгляд, разделяет идеалы Христа, он почти Христос,
он такой же... Разница одна: трагический герой всегда терпит пораже-
ние. С тех пор в европейской христианской культуре трагический герой
почти всегда имеет своего спутника. Двойник питается соками героя,
без этой подпитки он просто не может существовать. Это важно. Но
двойник – не обязательно антихрист, как и герой не обязательно Хри-
стос (напомню хотя бы г. Го-лядкина-старшего и г. Голядкина-млад-
шего – они далеки от христианской проблематики). Это некий тип вза-
имоотношений – в пределе идущий к своим сакральным прообразам.
Что же происходило в России?
А. Панченко связывал появление темы двойника с эпохой Николая
Первого. В частности, «двойничество проявлялось и
4 Достоевский Ф. М. Объявление о подписке иа журнал «Время» на 1861 г.
// Достоевский Ф. М. Собр. соч. в 30 тт. Т. 18 . Л.: Наука, 1978. С. 36 – 37. В
дальнейшем все ссылки в тексте даны на это издание.
122

в противопоставлении Москвы Петербургу»5. Он видел двойничество
и в обострении полемики славянофилов и западников. Но именно в эту
эпоху возникает противопоставление народа образованному обществу.
Тоже система надлома и двойного понимания жизни, в котором обра-
зованное общество почти априорно было поставлено в положение Го-
лядкина-старшего, путь которого не к власти, а в сумасшедший дом.
Хотя, забегая немного вперед, стоит отметить одну принципиальную
особенность двойничества, открытого Достоевским. В первом романе
с этой проблематикой, в «Двойнике», фиксирован важный момент от-
ношения героя к своему двойнику. Герой ему без конца помогает, а
двойник оборачивает эту помощь, разумеется, себе в пользу, но что еще
важнее, выворачивает ее так, что унижает героя. Помощь героя двой-
нику ведет к унижению героя.
КТО ОНИ – ПРОТОТИПЫ
ТРАГИЧЕСКИХ ГЕРОЕВ ПИСАТЕЛЯ?
Именно от союза интеллигенции и народа ждал Достоевский благо-
творного преображения России, разумеется, интеллигенции, приняв-
шей всем сердцем Христа: «Прямо скажу: вся беда от давнего разъеди-
нения высшего интеллигентного сословия с низшим, с народом нашим.
Как же помирить верхний пояс с море-океаном и как успокоить море-
океан, чтобы не случилось в нем большого волнения?» (27, 20). А по-
тому так важен был для писателя вопрос, какая интеллигенция сложи-
лась в России в XIX веке. Есть ли шанс, что она изберет христианский
путь? Второй вопрос, будет ли она искать контакт с народом? И тре-
тий – можно ли найти христианских подвижников в народе, кто они?
Чтобы оценить эту проблему, напомню, что в «Дневнике писателя»
Достоевский после «Бесов» снова вспоминает людей 40 – 50-х годов
без прежней резкости. Потом в 1875 году выходит роман «Подросток».
Отзывы о нем были в первое время, скорее, вялые. Скажем, Страхов
отнесся к роману скептически. ««Подросток» ему не совсем нравится, –
сообщал Достоевский жене 8 февраля 1875 года. – Он хвалит реализм,
но находит несимпатичным, а потому скучноватым» (29, кн. 2, 12).
Критика была в растерянности, увидев в демократическом журнале ро-
ман писателя, весьма известного своей враждой к радикальной запад-
нической мысли, начиная с Грановского, Белинского, Герцена и т.д . К
тому же в романе герой
5 Панченко Александр. Николай I // Звезда. 2007. N 6 . С. 184 .
123

западнического типа не изображался злодеем, не совершал ставрогин-
ских преступлений, это был самый доброжелательный из романов До-
стоевского. Это не обычный пророческий роман Достоевского, где он
обрушивается на современников с обвинениями и предупреждениями,
это скорее своеобразное художественное исследование.
Я обращаюсь к этому, одному из поздних романов, о котором пи-
сали немало, но который все же не стал предметом резких идейных по-
лемик, как «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Ка-
рамазовы», – к «Подростку», не только роману-исследованию, но и ти-
пичному роману воспитания. Вопрос тут, однако, даже не, в том, кто
воспитуемый, а кто воспитатель. Весь роман посвящен решению соб-
ственно одной задачи – исследованию типа человека 40 – 50-х годов.
Вся структура текста говорит об этом, начиная с образа рассказчика,
подростка Аркадия Макаровича Долгорукого, главная цель которого –
разобраться, кто таков его настоящий отец, Андрей Петрович Верси-
лов, начинавший свою жизнь с принятия идеалов, усвоенных из «Ан-
тона-Горемыки» и «По-линьки Сакс». Кстати, сразу характерная черта:
он готов следовать вычитанным, книжным идеалам. Подросток почти
в первых строках сообщает: «...этот человек, столь поразивший меня с
самого детства, имевший такое капитальное влияние на склад всей
души моей и даже, может быть, еще надолго заразивший собою всё мое
будущее, этот человек даже и теперь в чрезвычайно многом остается
для меня совершенною загадкой. Но, собственно, об этом после. Этого
так не расскажешь. Этим человеком и без того будет наполнена вся тет-
радь моя».
Быть может, лучший отечественный специалист в проблемах са-
кральных и евангелических мотивов творчества Достоевского Т. Касат-
кина увидела в замысле и деле Аркадия вариант евангельского письма,
а в Аркадии тип евангелиста. Она цитирует и выделяет слова Аркадия
о причине такого огромного труда по записыванию этой истории:
«Вследствие внутренней потребности: до того я поражен всем со-
вершившимся». И комментирует их, на мой взгляд, очень точно и глу-
боко, заметив, «что если бы авторы многочисленных Евангелий, напи-
санных вскоре после Вознесения Иисуса или позже, решили объяснить
цель своих действий, то первое объяснение, которого следовало бы
ожидать, было в точности такое, как в выделенной фразе. Именно по-
раженность совершившимся была необходимым условием всего по-
следующего, в том числе – для распространения Благой Вести». Она
дает остроумную характеристику евангельского писания: «Нам пред-
стает
124

действующее лицо, выдвигающее на первый план другое действующее
лицо»6.
О ком же весть? Кто поразил Аркадия?
Очевидно, что это не Макар Долгорукий, которого наша критика
называет идеальным человеком, подлинным выразителем народа, и
главным смысловым героем романа. Ему отведена хорошо, если два-
дцатая часть текста. Но дело даже не в объеме о нем написанного. Дело
в том, что он практически не интересует Аркадия, хотя и является его
юридическим отцом, и именно его фамилию носит Подросток. Но уж
слишком несимпатично выглядел в глазах Подростка отказ законного
мужа от жены в пользу Версилова: «Версилов, выкупив мою мать у
Макара Иванова (курсив мой. – В. К .), вскорости уехал и с тех пор, как
я уже и прописал выше, стал ее таскать за собою почти повсюду <...>
Но с Макаром Ивановичем сношения все-таки никогда не прекраща-
лись. Где бы Версиловы ни были, жили ли по нескольку лет на месте
или переезжали, Макар Иванович непременно уведомлял о себе «се-
мейство». Образовались какие-то странные отношения, отчасти торже-
ственные и почти серьезные. В господском быту к таким отношениям
непременно примешалось бы нечто комическое, я это знаю; но тут
этого не вышло. Письма присылались в год по два раза, не более и не
менее, и были чрезвычайно одно на другое похожие. Я их видел; в них
мало чего-нибудь личного; напротив, по возможности одни только тор-
жественные извещения о самых общих событиях и о самых общих чув-
ствах, если так можно выразиться о чувствах: извещения прежде всего,
о своем здоровье, потом спросы о здоровье, затем пожелания, торже-
ственные поклоны и благословения – и всё. Именно в этой общности и
безличности и полагается, кажется, вся порядочность тона и всё выс-
шее знание обращения в этой среде».
Аркадия интересует Версилов. Самое любопытное, что и исследо-
ватели, даже назвав Макара Ивановича смысловым центром романа,
никуда не могут деться от Андрея Петровича Версилова.
Как» правило, основной интерес исследователей заключается в вы-
яснении прототипов его образа. К сожалению, часто ищутся сюжетные
подобия судеб, меж тем, как Достоевский решал проблемы пересече-
ния и развития мировоззрений в русском обществе. По справедливому
замечанию М. Бахтина,
6 Касаткина Т. А. Образы и образа. «Подросток» // Касаткина Т. А. О тво-
рящей природе слова. Онтологичность слова в творчестве Ф. М . Достоевского
как основа «реализма в высшем смысле слова». М.: ИМЛИ РАН, 2004. С. 276,
277.
125

«Не типы людей и судеб, объектно завершенные, а типы мировоззре-
ний (Чаадаева, Герцена, Грановского, Бакунина, Белинского, нечаев-
цев, долгушинцев и т.п .) . И мировоззрение он берет не как абстрактное
единство и последовательность системы мыслей и положений, а как по-
следнюю позицию в мире в отношении высших ценностей. Мировоз-
зрения, воплощенные в голосах. Диалог таких воплощенных мировоз-
зрений, в котором он сам участвовал. В черновиках на ранних стадиях
формирования замысла эти имена (Чаадаев, Герцен, Грановский и др.)
называются прямо, а затем, по мере формирования сюжета и сюжет-
ных судеб, уступают место вымышленным именам. С начала замысла
появляются мировоззрения, а уже затем сюжет и сюжетные судьбы ге-
роев»7. Версилов – не исключение, это очень много говорящий персо-
наж.
Его прототипами называют и Чаадаева, и Герцена, и Тютчева, и
Чацкого, и даже пушкинского Сильвио (отложенная дуэль). Об этом
писали А. Долинин, А. Бем, К. Мочульский, Г. Мондри, С. Неклюдов,
А. Гачева и др., и каждый находил свою параллель. Однако, не отказы-
ваясь от этих возможных параллелей с выдающимися деятелями рус-
ской культуры, стоит понять целостный тип русского мыслителя, со-
стоявшегося в 40 – 50-е годы. Скажем, очевидны, особенно поначалу,
отсылки к образу Чаадаева (проповедь «царства Божия», религиозная
экзальтация, наименование «бабий пророк», цитаты из «Горя от ума»,
обращенные к Чацкому-Чаадаеву-Версилову), однако весь дальнейший
разворот образа – несколько браков, дети, с которыми он ищет общий
язык, страсть к женщине, доводящая героя до реального безумия, а не
навязанного ему обществом или царем, -тут скорее можно увидеть сек-
суальную активность Герцена (или Тютчева?), тем более что и атте-
стует себя Версилов («Je suis gentilhomme avant tout et je mourrai
gentilhomme!»8) почти как в главке «Старые люди» («Дневник писа-
теля») Достоевский называет Герцена («gentilhomme russe et citoyen du
monde»9). Но это очевидно и не Герцен, ибо Версилов против молодых
радикалов, подсмеивается над ними. У него другая, как писал С. Ас-
кольдов, «общественно-историческая идея – идея будущего человека.
Идея эта у него своеобразно связана с славянофильством»10.
7 Бахтин М. М. К переработке книги о Достоевском // Бахтин М. М. Эсте-
тика словесного творчества. М.: Искусство, 1979. С. 321 .
8 Я прежде всего дворянин и дворянином умру (франц.) .
9 русский дворянин и гражданин мира (франц.).
10 Аскольдов С. Психология характеров у Достоевского // Ф. М. Достоев-
ский. Статьи и материалы. Под ред. А. С . Долинина. Сборник второй. Л. -М.:
Мысль, 1924. С . 20.
126

Его мучает мысль «о предназначении России»11, о том, что Россия
живет не для себя, а для мысли и, в конечном счете, для Европы. В этом
ее великая миссия. И сам Версилов скорее похож на человека, стремя-
щегося появиться там, где есть некая нужда (таков, скажем, приход его
к будущей самоубийце Ольге, попытка женитьбы на больной девушке,
беременной от другого, отказ от уже выигранного наследства и т.д.) .
Человек, пытающийся нести добро.
Забегая вперед, скажу: Версилов трагичен потому, что ставит себе
слишком высокие задачи, которые не может выполнить не только он,
не может выполнить Россия. Вот в чем проблема.
Весь роман строится, как попытка Подростка понять, что такое, кто
таков его отец – человек 40 – 50-х годов. Поначалу Подросток видит
отца ярким, но абсолютно безнравственным человеком, человеком «без
идеи», хотя ему и рассказывают об его идеях, но все это кажется чи-
стым актерством перед женщинами, поэтому ироническое «бабий про-
рок», прозвище, пущенное князем Сокольским, врагом Версилова, зву-
чит для Аркадия убедительно. Впрочем, так звали и Чаадаева, а уж
Языков просто назвал его духовным совратителем «строптивых душ и
слабых жен»12. И поскольку биографические штрихи чаадаевского об-
раза тоже использованы писателем, то роман, по сути дела, есть опро-
вержение Языкова, более того, апология русского интеллектуала 40 –
50-х годов. Замечу, что Макар Долгорукий отказывается от законной
жены Софьи – Софии – христианской мудрости, хранящейся, по мысли
писателя, в народе. Софийность была проблемой практически всех рус-
ских религиозных мыслителей после Достоевского. София отдана пи-
сателем Версилову. Через нее Версилов соприкасается с лучшим, что
создала Россия, – с русской женщиной. А подобная связь с высшей
народной мудростью, простите, более интимная, чем может быть у лю-
бого идеолога.
Замечу, что Софья – любимое женское имя у русских драматургов
со склонностью к классицизму и что она не досталась одному из про-
тотипов Версилова – Чацкому.
11 Аскольдов С. Указ. изд. С. 20.
12 Ср. у Н. Языкова в стихотворении «К Чаадаеву»
Своё ты всё презрел и выдал,
Но ты ещё не сокрушён;
Но ты стоишь, плешивый идол
Строптивых душ и слабых жён!
127

ПОЭТ-ИДЕОЛОГ
Но кто же, что же Версилов? У Достоевского часто намек на смысл
образа дает его фамилия. Интересную трактовку можно найти в работе
Т. Касаткиной: «Фамилия родового дворянина – Версилов – заключает
в себе идею вращения, оборачивания, поворота, свернутости и свихну-
тости, неустойчивости и беспорядка, ускользания, уворачивания от
упорядочения и, возможно, извращения и оборотничества: verso (are)
(лат.) – катить, катать; кружить, вращать; вертеть, поворачивать; ме-
таться от одного решения к другому; а также: беспокоить, тревожить;
терзать, мучить – но и: излагать, толковать; versor (ari) (лат.) – кру-
житься, вращаться, вертеться, метаться. Фамилия человека из народа –
Долгорукий – указывает на способность к собирательству земли Рус-
ской, на способность к «дальнему» действию, не ограниченному кру-
гом сословным или иным, на способность к тому, на что так истово
уповал Достоевский, утверждая, что народ «спасет и себя и нас»»13.
Но, кажется, вряд ли Достоевский стал бы искать в латинских сло-
варях некие слова для выражения метаний (латынь не была его языком,
это язык юных нигилистов), естественнее в поисках фамилии обра-
титься к языку, которым он владел свободно, которым говорят его ге-
рои (от Верховенского до Версилова) – к французскому. С перевода
бальзаковской «Евгении Гранде» он начинал свою литературную карь-
еру, многие реминисценции романов Бальзака и Гюго очевидны в его
творчестве. Тема Парижской коммуны – явная тема его романов. На
парижской баррикаде погибает Рудин, герой, к которому присматри-
вался Достоевский в момент писания «Подростка». Герои его рома-
нов – люди 40 – 50-х годов – постоянно вставляют французские сло-
вечки, одного из прототипов Версилова – Герцена – он называет по-
французски «gentilhomme russe et citoyen du monde». По-французски
писал свои историософские статьи Тютчев. Версилов вспоминает в
ключевом идеологическом эпизоде картину Клода Лоррена, француз-
ского художника, так что все ведет нас к поиску французского корня
фамилии героя. Vers (га) (франц.) – 1) стих 2) стихи, поэзия; faire des
vers – сочинять, писать стихи; mettre en vers – облечь в стихотворную
форму; faiseur de vers – стихоплет. И этот смысловой корень фамилии
весьма подходит герою. Версилов – поэт, мечтатель, рассказ о
13 Касаткина Т. А. Роман Ф. М . Достоевского «Подросток»: идея автора в
повествовании героя // Касаткина Т. А. Указ. изд. С. 430 .
128

золотом веке по картине Клода Лоррена он заканчивает стихотворе-
нием Гейне, немецкого поэта, значительную часть жизни прожившего
во Франции. Николай Семенович, резонер романа, пытаясь подвести
итоги исповеди подростка, замечает о Версилове проницательно: «Он
истинный поэт и любит Россию, но зато и отрицает ее вполне». Здесь
как раз обозначена та двойственность мыслителей, среди которых
начинал свою деятельность Достоевский и загадку которых всю жизнь
разгадывал.
Можно (и это, наверно, не менее продуктивно) искать смысл имени
героя не только в иностранных словах. Поскольку фамилия сочинена
писателем, в Ней позволительно увидеть два русских слова: Версилов –
вер'а + сил'а14. Иными словами, сила веры. Есть она у Версилова или он
только ищет ее? Возможно, и ищет, как искал Тютчев: «Приди на по-
мощь моему безверью». В этой фразе И. Аксаков видел основной тон
философии Тютчева. Но все же «поэт» для Достоевского объединяет
многое, в том числе и поиск веры. Шекспир, Пушкин для него – про-
роки, посланные Богом, сказать правду о человеке и душе человече-
ской. И сам он тоже поэт, «осанна» которого прошла «сквозь горнило
сомнений», как он писал о себе.
И слово «поэт» много объясняет не только в образе Версилова (по-
эзия, по Шеллингу, выше философии), но и позволяет подтвердить
справедливость предположения А. Гачевой о прототипе Героя, прото-
типе, духовно близком Достоевскому, чьи строки он цитировал в своей
идеологически выверенной Пушкинской речи. А. Гачева пишет:
«Стоит внимательно всмотреться в Версилова, и начинаешь замечать в
его облике что-то неуловимо тютчевское. Бросаются в глаза рассеян-
ность и некоторая леность героя (черты характера Тютчева, не раз от-
мечавшиеся как его современниками, так и самим поэтом-мыслите-
лем), отношения с Софьей, в которых отчетливы отзвуки «денисьев-
ской истории», наконец, вдохновенные речи о будущем России и ее
значении для судеб Европы, в которых оживает голос Тютчева-публи-
циста»15.
О близости Достоевского и Тютчева писали не раз. Об их замирании
перед открывающейся духовному взору бездной почти во всех их про-
изведениях. Достоевский пытался эту
14 Подсказано автору его дочерью, филологом-германистом, М. В . Киселе-
вой.
15 Гачева А. Г . Тютчев и Версилов (Еще к вопросу об источниках образа
«русского европейца») // Гачева А. Г. «Нам не дано предугадать, Как слово
наше отзовется...» (Достоевский и Тютчев). М.: ИМЛИ РАН, 2004. С. 323 .
129

бездну победить, его любимый поэт эту бездну принимал. Разумеется,
это противостояние в решении проблемы отразилось и в прозе: «Создав
образ Версилова, Достоевский косвенно упрекнул Тютчева в духовной
лени, в недостатке энергии порыва»16. Действительно, Версилов (хотя
Касаткина и говорит о «возможности осуществления Версилова как
христоподобного героя»17) не весьма активен, но, кажется, мы застаем
его на излете жизни и упрек здесь не очень уместен. Да и какова может
быть активность поэта? Стать революционером? Промышленником? В
своей сфере, сфере умственной работы, Версилов не менее активен,
чем Тютчев. Активность ведь не определяется количеством написан-
ного. Христос вообще ничего не писал, только говорил, за ним записы-
вали ученики.
ПРОБЛЕМА РУССКОГО ЕДИНСТВА И ДВОЙНИЧЕСТВА
Если же искать варианты прочтения фамилии Долгорукий, тут оче-
виден отсыл к Юрию Долгорукому, но не забудем, что собирателем
Русской земли этот князь не был, он переходил из города в город, как
и странник Макар Долгорукий, попутно основал Москву, но собирате-
лем Руси стал все же Иван Калита, сидевший сиднем дома. Так что па-
раллель очевидна, но стоит поискать в ней другой смысл. Я не берусь
утверждать, но возможно, что речь идет о двух ориентациях: москов-
ской (Макар Долгорукий) и петровской (Версилов – Петрович). Про-
блема соединения интеллигенции и народа в каком-то смысле равна
проблеме нахождения единства между Москвой и Петербургом, то есть
преодоления двойничества культуры, увиденного в этом контексте А.
Панченко. Это та самая мечта, о которой в «Петербургских письмах.
4338» (1835, 1840) писал В. Одоевский, предвидя возникновение еди-
ного мегаполиса на основе Москвы и Петербурга. Творчество Одоев-
ского, «русского Фауста», Достоевский знал весьма хорошо. Эпиграф
к «Бедным людям» он взял именно из Одоевского. Создание единого
города на основе двух прежних столиц приводит, по мысли Одоев-
ского, к тому, что Россия становится средоточием и вершиной будущей
цивилизации. Об этом и Достоевский мечтал. Должен решить эту про-
блему, конечно, русский Фауст, связь с которым образа Версилова
16 Померанц Г. С. Открытость бездне: Встречи с Достоевским. М .: Совет-
ский писатель, 1990. С. 367.
17 Касаткина Т. А. Роман Ф. М . Достоевекого «Подросток». С. 424 – 425.
130

может быть вполне прослежена. Достоевский не случайно вводит в
текст романа эпизод с сочинением мальчиком Тришатовым оперы по
гетевскому «Фаусту», отсылая нас тем самым к проблематике великой
трагедии, давая как бы некую подсветку образу Версилова. Об этом
слишком прямолинейно, но в целом справедливо сказано в статье М.
Педько: «В образе Андрея Петровича Достоевский воплотил глубокие
гетевские смыслы противоречивости Фауста»18.
Но как возникает этот персонаж? Словно бы ниоткуда. Жил себе
строгих правил женатый дворовый человек, и вдруг его жена влюбля-
ется в барина, начитавшегося гуманных книжек вроде «Антона-Горе-
мыки» и желающего жить по совести. Барин во всем признается Ма-
кару, плачет у него на плече и полностью меняет его жизнь. Макар Ива-
нович – ментальное создание поэта Версилова, как мужик Марей –
фантазм Достоевского, как тютчевская Россия, которую исходил «в
рабском виде Царь Небесный» – выдумка поэта. Сам Тютчев и недели
в деревне прожить не мог. Макар не действует, а произносит значи-
тельно благоглупости, которым наученные Версиловым внимают бла-
гоговейно его родственники. Как и Смердяков, Макар скорее всего им-
потент. Он не мог быть реальным мужем Софьи. Первый ее ребенок –
Аркадий – сын Версилова.
Странник – Макар, странник в результате действий барина, скита-
лец – Версилов, но по собственному желанию, в поисках истины но-
сивший вериги. Интересны иногда проблески понимания реального со-
отношения дел, но как-то вскользь, ибо исследователям мешает идео-
логически устоявшаяся трактовка образа: «История морального паде-
ния и в перспективе морального возрождения Аркадия, соотнесенная с
душевной историей Версилова, имеет свои два полюса. Один полюс –
это авантюрист Ламберт, крайний полюс падения, до которого докаты-
ваются и Аркадий, и Версилов. Другой полюс – это странник Макар
Долгорукий, полюс «благообразия», которого страстно жаждет Арка-
дий и которое живет в душе Версилова» (курсив мой. – В. К .)19. Вслу-
шаемся: «полюс благообразия, которое живет в душе Версилова». Ма-
кар по сути дела – отраженный свет Версилова. А еще жестче – его
двойник. Если Версилов – христоподобен, то его двойник может нести,
хотя может и не нести, другие коннотации.
18 Педько М. В . Опера Тришатова в романе Ф. М. Достоевского «Подро-
сто к»: гетевские смыслы в литературном и музыкальном контексте // Вестник
молодых ученых 5' 2004. Серия: Филологические науки.
19 Чирков Н. М. О стиле Достоевского. М .: Наука, 1967. С. 205 .
131

Стоит привести высказывание Мережковского, в крови революции
1905 года совсем иначе увидевшего мужика Марея. Вот слова Мереж-
ковского о Достоевском и его фантазме: «Он думал, что «неправослав-
ный не может быть русским», а ему нельзя было ни на минуту отойти
от России, как маленькому Феде, напуганному вещим криком «волк бе-
жит!», нельзя было ни на минуту отойти от мужика Марея. Маленький
Федя ошибся: этот вещий крик раздался не около него, а в нем самом;
это был первый крик последнего ужаса: Зверь идет, Антихрист идет!
От этого ужаса не мог его спасти мужик Марей, русский народ, кото-
рый, сделавшись «русским Христом», двойником Христа, сам превра-
тился в Зверя, в Антихриста, потому что Антихрист и есть двойник
Христа»20. Но, кстати, не забудем соловьевского антихриста, гуманиста
и филантропа. Отличие антихриста от Христа одно: Христос миром не
принят, он трагичен, а антихрист принят.
Вряд ли Макара Долгорукого можно назвать антиподом Христа. Но
вот известную несамостоятельность увидеть можно. Впрочем, в «Бра-
тьях Карамазовых» есть замечательное рассуждение в связи со Смер-
дяковым о мужике, который, задумавшись, может село спалить, а мо-
жет, в Иерусалим спасаться пойти. А может, добавляет писатель, и то,
и другое вместе. Не зря столько времени пробыл он между каторжни-
ков, и «дерзновенность» мужика была ему вполне внятной. В «Под-
ростке» Макар просто персонифицирует религиозные представления
Версилова.
Ламберт – двойник Аркадия, в этом сходятся все исследователи, он
передает своего двойника отцу, и тот берет, ибо много сходства между
отцом и сыном. Но и отец передает своего двойника сыну – Макара
Долгорукого. У Д. Чижевского есть работа о двойничестве. И, как он
полагал, «проще всего в своей схематике тема двойника дана в «Под-
ростке»»21. Правда, Чижевский обращает внимание в основном на
слова самого Версилова о его психологической раздвоенности, хотя и
видит в проблеме онтологическую существенность: «Судорожные ис-
кания «места», своего места героями Достоевского являются выраже-
нием той бесконечной жажды конкретности, своей реализации в ж иво м
«где-то», человека, утратившего свою онтологическую существен-
ность. Конкретное «где-то» –
20 Мереж ковский Д. С . Пророк русской революции // О Достоевском. Твор-
чество Достоевского в русской мысли 1881 – 1931 годов. Изд. подготовили В.
М. Борисов, А. Б . Рогинский. М .: Книга, 1990. С. 100 .
21 Чижевский Д. И. К проблеме двойника (Из книги о формализме в этике)
// О Достоевском. Сборник статей. Под ред. А. Л. Бема. Прага, 1929. С. 17.
132

необходимый элемент этического акта, но при «потере себя» оно начи-
нает играть несоответственно значительную и центральную роль»22. Н о
онтологическая существенность предполагает и реальное бытие двой-
ника.
При неустойчивости главного героя он обрастает двойниками, ко-
торые могут предъявить ему свою устойчивость. Вспомним молодого
Версилова, когда он сошелся с Софьей и искренно каялся перед Мака-
ром, закручивая для всех новую жизнь: «Человеку, который приехал с
«Антоном Горемыкой», разрушать, на основании помещичьего права,
святость брака, хотя и своего дворового, было бы очень зазорно перед
самим собою, потому что, повторяю, про этого «Антона Горемыку» он
еще не далее как несколько месяцев тому назад, то есть двадцать лет
спустя, говорил чрезвычайно серьезно. Так ведь у Антона только ло-
шадь увели, а тут жену! <...> Уж одни размеры, в которые развилась их
любовь, составляют загадку, потому что первое условие таких, как Вер-
силов, – это тотчас же бросить, если достигнута цель. Не то, однако же,
вышло. Согрешить с миловидной дворовой вертушкой (а моя мать не
была вертушкой) развратному «молодому щенку» (а они были все раз-
вратны, все до единого – и прогрессисты и ретрограды) – не только воз-
можно, но и неминуемо, особенно взяв романическое его положение
молодого вдовца и его бездельничанье. Но полюбить на всю жизнь –
это слишком. Не ручаюсь, что он любил ее, но что он таскал ее за собою
всю жизнь – это верно». Однако любил, как выясняется дальше, той
высшей любовью, которая связывает мужчину с женщиной более
сильно, чем самая яростная страсть. Отношение Версилова к Софье
строилось в контексте исканий русских юных философов-идеалистов,
начитавшихся немецкой философии: «Во всем этом была своего рода
наивность, потому что все это было совершенно искренно. Человек, ко-
торый шел гулять в Сокольники, шел для того, чтоб отдаваться панте-
истическому чувству своего единства с космосом; и если ему попадался
по дороге какой-нибудь солдат под хмельком или баба, вступавшая в
разговор, философ не просто говорил с ними, но определял субстанцию
народную в ее непосредственном и случайном явлении. Самая слеза,
навертывавшаяся на веках, была строго отнесена к своему порядку: к
«гемюту» или к «трагическому в сердце»...»23 Софья стала для него
символом России, символом вечной женственности, если угодно, в
22 Чижевский Д. И. К проблеме двойника... С. 32.
23ГерценА.И.Былоеидумы//ГерценА.И.Собр.соч.в30тт.Т.9.М.:АН
СССР, 1956. С. 19 – 20.
133

русском и православном (не как Татьяна Ларина) ее воплощении, со-
фийность. Она-то в конце концов и обещает ему устойчивость. Куда бы
ни ходил, возвращается к ней. Но именно в этом личном переживании
отвлеченных немецких формул открывался смысл русской мысли и
русского бытия.
Вдумаемся, почему Версилов не отказывал от дома Макару, позво-
лял реальной своей жене, матери своих детей, общаться с бывшим, но
остававшимся законным мужем. Тот в качестве странника, носителя,
как говорил Достоевский, народной (христианской) святости, правед-
ника, без которого и надеяться в России не на что было бы, очень при-
влекал Версилова. Повторю вопрос: почему? Теоретические схемы
конструировались в жизни, он искал реального воплощения своего хри-
стианского идеала, как славянофилы, как Тютчев, как сам Достоев-
ский, – и находил этот идеал в отправленном им же странствовать дво-
ровом слуге. Очевидно, не очень доверяя себе, что он сам может вы-
держать этот искус отказа от светской жизни и ее благ, «раздать все»
по совету Христа, и Макар для него – символ этой возможности нрав-
ственной жизни страны. Но уже после смерти Макара он формулирует
идею, в которой обозначен для России новый носитель святости, тип
«боления за всех». Версилов имеет в виду себя и подобных ему носи-
телей «высшей русской идеи». Достоевский не раз писал, что христи-
анство предполагает свободу и ответственность. Свободный человек
Версилов принимает на себя всю меру ответственности. Двойник из
народа перестает ему быть нужным.
Когда Версилов разбивает икону, он пытается преодолеть фальшь
своих отношений с Макаром Ивановичем, который на самом деле яв-
ляется его двойником, порожденным его поведением, фантазией и пр.
Человеку свойственно желать избавиться от двойника, неважно, несет
тот зло или добро. Иван Карамазов не сумел избавиться от своего двой-
ника Смердякова (кстати, читавшего перед смертью книгу знаменитого
православного мыслителя «Святого отца нашего Исаака Сирина
слова»). Зависимость Ивана от двойника привела к катастрофе, где уже
неясно, кто виноват. Нужно же, полагает писатель, даже в своих ошиб-
ках брать ответственность на себя. И Версилов ее берет. Кстати, писа-
тель несколько раз подчеркивает, что икона написана до раскола, то
есть истинно православная. Раскалывая ее, Версилов вовсе не превра-
щается в раскольника. Фамилия Раскольников у Достоевского неслу-
чайна. Из раскольников и мрачный Парфен Рогожин. И все же это не
законченные злодеи. Писатель, кажется, понимал и продуктивное зна-
чение старообрядчества в русской жизни.
134

Весьма важно, что Версилова прощает Софья, более того он пыта-
ется даже вернуться в церковную жизнь, правда, у него это не получа-
ется. А тема раскольничьей иконы была Достоевскому известна, он
анализировал рассказ Н. Лескова «Запечатленный ангел», где право-
славная икона, хранимая раскольниками, выявила на свет и насилие
власти над церковью, и несмелость русских иерархов, что вынудило
Достоевского к следующей жесткой ламентации. Нельзя же требовать,
заметил он в статье о Лескове «Смятенный вид», от православного свя-
щенника «энергии первых веков христианства, хотя бы и желалось
того. Мы вообще наклонны обвинять наше духовенство в равнодушии
к святому делу; но как же и быть ему при иных обстоятельствах? А
между тем помощь духовенства народу никогда еще не была так насто-
ятельно необходима. Мы переживаем самую смутную, самую неудоб-
ную, самую переходную и самую роковую минуту, может быть, из всей
истории русского народа» (21, 57 – 58). Так что невозвращение Верси-
лова к обрядно-православной жизни тоже понятно.
Кажется, в этом контексте раздвоенности России на Москву и Пе-
тербург (как и на народ и образованное общество) возможно прочтение
и двойного образа расколотой иконы (писатель ведь не рассказывает,
кто или что именно на ней изображено). Можно, конечно, вообразить,
что там св. Андрей и св. Макарий (это вариант Касаткиной), но основа-
ний для подобного рода догадки текст романа не дает. Одним из аргу-
ментов святости Макара Долгорукого становится в том числе толкова-
ние имени Макар: «блаженный, счастливый» (греч.). Но Достоевский
был знатоком русского фольклора в не меньшей степени, чем святцев.
В фольклорном прочтении имени Макар говорится скорее о его ущерб-
ности. Заглянем в специальный словарь. Там имя «Макар» ассоцииру-
ется с бедным, несчастным человеком, крайним неудачником. Приве-
дем пословицы: «На бедного Макара все шишки валятся» или «Не рука
Макару калачи есть». В XIX веке «макарами» в народной речи прозы-
вались плуты, а «макарыгами» – попрошайки. Напомню и то, что герой
первого романа писателя «Бедные люди» Макар Девушкин был как раз
из тех Макаров, на которых все шишки валятся. Вряд ли Достоевский
не учитывал значение имени героя из своего первого и наиболее при-
знанного критикой романа. Макар Долгорукий тоже слаб, бессилен, не
способен к активному христианскому и жизненному действию.
Нельзя не заметить, что Версилов, слушавший старца с вниманием,
но как бы выполняя свой долг, на похороны его не пошел, а пришел в
тот день к Софье – разбить икону. При
135

этом в тексте романа сказано о разбитии иконы на две ровные поло-
винки следующее: «Когда Татьяна Павловна перед тем вскрикнула:
«Оставь образ!» – то выхватила икону из его рук и держала в своей
руке. Вдруг он, с последним словом своим, стремительно вскочил,
мгновенно выхватил образ из рук Татьяны и, свирепо размахнувшись,
из всех сил ударил его об угол изразцовой печки. Образ раскололся
ровно на два куска...» И далее Версилов добавляет: «Не прими за алле-
горию, Соня, я не наследство Макара разбил, я только так, чтоб раз-
бить... А все-таки к тебе вернусь, к последнему ангелу! А впрочем,
прими хоть и за аллегорию; ведь это непременно бы ло т ак!..» Версилов
осужден близкими, осужден литературоведами. В мнении окружаю-
щих трагический герой по своим моральным качествам всегда кажется
ниже своего двойника. Ведь как неприятен для сослуживцев г. Голяд-
кин-старший и как им мил младший!
Я бы прочитал эту аллегорию как указание на невозможность един-
ства образованного общества и народа, причем не простого народа, а
того, близкого к образованным, в которых Г. Федотов видел создателей
духовных стихов, слой промежуточный между дворянством, церковью
и крестьянством. Именно этот слой определял умонастроение простого
народа. Но путь Версилова трагичен, это путь одиночки, который сам
создал (почти придумал) святость народа, но сам этим путем следовать
не мог. Версилов определяет и направленность будущей образованной
России – Подростка, который пишет, что «появление этого человека в
жизни моей, то есть на миг, еще в первом детстве, было тем фатальным
толчком, с которого началось мое сознание. Не встреться он мне то-
гда – мой ум, мой склад мыслей, моя судьба, наверно, были бы иные,
несмотря даже на предопределенный мне судьбою характер, которого
я бы все-таки не избегнул».
ПОДРОСТОК, ВЕРСИЛОВ, МАКАР ДОЛГОРУКИЙ
Стоит ли забывать, что, ища святости в народе, Версилов и сыну
указывает этот путь как возможный вариант жизни. Достоевский искал
образ русского Христа, попытка увидеть его, прежде всего, – это
Алеша Карамазов. Если Аркадий являет собой тип современного еван-
гелиста, тогда понятно направление мысли Достоевского, понятна роль
Версилова. Она проясняет и отношения Версилова и Аркадия к Макару
Ивановичу. Подчеркну еще раз, что на старца обращает внимание Под-
ростка его реальный отец, воспитывая его. Не Макар Долгорукий вли-
яет на Аркадия, а Версилов указывает Подростку
136

положительные черты Макара: «признаюсь, без Версилова я бы многое
пропустил без внимания и не оценил в этом старике, оставившем одно
из самых прочных и оригинальных воспоминаний в моем сердце», – за-
мечает Аркадий.
Стоит напомнить читателю, что Макар Иванович первый раз явля-
ется Аркадию после тяжелой болезни того, почти в бреду, как некий
старец из мифологического контекста: «С легкостью, которую я и не
предполагал в себе (воображая до сих пор, что я совершенно бессилен),
спустил я с постели ноги, сунул их в туфли, накинул серый, мерлуше-
чий халат, лежавший подле (и пожертвованный для меня Версиловым),
и отправился через нашу гостиную в бывшую спальню мамы. То, что я
там увидел, сбило меня совсем с толку <...> Там сидел седой-преседой
старик, с большой, ужасно белой бородой, и ясно было, что он давно
уже там сидит. Он сидел не на постели, а на маминой скамеечке и
только спиной опирался на кровать. Впрочем, он до того держал себя
прямо, что, казалось, ему и не надо совсем никакой опоры, хотя, оче-
видно, был болен. На нем был, сверх рубашки, крытый меховой тулуп-
чик, колена же его были прикрыты маминым пледом, а ноги, в туфлях.
Росту он, как угадывалось, был большого, широкоплеч, очень бодрого
вида, несмотря на болезнь, хотя несколько бледен и худ, с продолгова-
тым лицом, с густейшими волосами, но не очень длинными, лет же ему
казалось за семьдесят. Подле него на столике, рукой достать, лежали
три или четыре книги и серебряные очки. У меня хоть и ни малейшей
мысли не было его встретить, но я в тот же миг угадал, кто он такой,
только все еще сообразить не мог, каким это образом он просидел эти
все дни, почти рядом со мной, так тихо, что я до сих пор ничего не рас-
слышал».
Надо сказать, что из слов Подростка становится понятно его не-
сколько снисходительное отношение к старику, понятна роль Верси-
лова в ломке фанаберии сына в восприятии человека из народа: «Вер-
силов как бы боялся за мои отношения к Макару Ивановичу, то есть не
доверял ни моему уму, ни такту, а потому чрезвычайно был доволен
потом, когда разглядел, что и я умею иногда понять, как надо отнестись
к человеку совершенно иных понятий и воззрений, одним словом,
умею быть, когда надо, и уступчивым и широким. Признаюсь тоже (не
унижая себя, я думаю), что в этом существе из народа я нашел и нечто
совершенно для меня новое относительно иных чувств и воззрений, не-
что мне не известное, нечто гораздо более ясное и утешительное, чем
как я сам понимал эти вещи прежде. Тем не менее возможности не
было не выходить иногда просто из себя от иных решительных пред-
рассудков, которым
137

он веровал с самым возмутительным спокойствием и непоколебимо-
стью (курсив мой. – В. К .) . Но тут, конечно, виною была лишь его не-
образованность; душа же его была довольно хорошо организована, и
так даже, что я не встречал еще в людях ничего лучшего в этом роде».
Выразительная словесная отстраненность Подростка: «существо из
народа». Так можно сказать об инопланетянине. Аркадий, правда,
нашел в старце «благообразие», но не надо забывать, что это выкрики
больного Подростка, униженного, с позором выброшенного из свет-
ской компании. Более того, все свое общение со старцем он проводит
между «рецидивами болезни» и «сильнейшими лихорадочными при-
падками».
Надо сказать, Достоевский очень хорошо знал городскую бедноту,
но почти никогда не обращался к образам людей «из народа». Да и Ма-
кар Иванович отнюдь не представитель народа. Он, по сути, вышел из
того же социального слоя, что и Смердяков24. Версилов поясняет Ар-
кадию: «Макар Иванович прежде всего – не мужик, а дворовый чело-
век, – произнес он с большою охотою, – бывший дворовый человек и
бывший слуга, родившийся слугою и от слуги. Дворовые и слуги чрез-
вычайно много разделяли интересов частной, духовной и умственной
жизни своих господ в былое время. Заметь, что Макар Иванович до сих
пор всего больше интересуется событиями из господской и высшей
жизни. Ты еще не знаешь, до какой степени интересуется он иными со-
бытиями в России за последнее время. Знаешь ли, что он великий по-
литик? Его медом не корми, а расскажи, где кто воюет и будем ли мы
воевать. В прежнее время я доводил его подобными разговорами до
блаженства. Науку уважает очень и из всех наук любит больше астро-
номию. При всем том выработал в себе нечто столь независимое, чего
уже ни за что в нем не передвинешь. Убеждения есть, и твердые, и до-
вольно ясные... и истинные. При совершенном невежестве, он вдруг
способен изумить неожиданным знакомством с иными понятиями, ко-
торых бы в нем и не предполагал. Хвалит пустыню с восторгом, но ни
в пустыню, ни в монастырь ни за что не пойдет». Речь Макара теат-
рально торжественна, он говорит банальности, но скорее не говорит, а
глаголет ожидая, что другие ему внимают. Совет же Версилову после
его смерти жениться на Софье, поскольку венцом все прикроется, тоже
не выглядит сакральной мудростью, как многие хотят это видеть.
Обычный житейский совет.
24 См. об этом мою статью: «Кого и зачем искушал чёрт? (Иван Карамазов:
соблазны «русского пути»)» // Вопросы литературы. 2002 . N 2 .
138

Но особенно страшен умиленно произнесенный Макаром Иванови-
чем лубочно-сентиментальный рассказ о купце Скотобойникове, погу-
бившем одну семью, где из пяти детей четверо умерли от болезней бед-
ности. Тогда он вроде раскаялся, последнего мальчика к себе взял, одел
как генеральского сына, но держал в таком страхе, что, когда мальчик
случайно разбил фарфоровую лампу, то бросился вон из дома к реке. И
все бы, может, и обошлось, но «вдруг Максим-то Иванович над ним
сверху: «А! Вот ты где! Держи его!» (До того озверел, что сам без
шапки из дому погнался за ним). Мальчик, как вспомнил про всё,
вскрикнул, бросился к воде, прижал себе к обеим грудкам по кулачку,
посмотрел в небеса (видели, видели!) – да бух в воду! Ну, закричали,
бросились с парома, стали ловить, да водой отнесло, река быстрая, а
как вытащили, уж и захлебнулся, – мертвенький. Грудкой-то слаб был,
не стерпел воды, да и много ль такому надо?». А потом снова покаялся,
церковь его простила, а, стало быть, по мысли Макара, и Бог простил,
и мать ребенка за него замуж вышла, чтобы купцу родить такого же
мальчика. Стоит вспомнить слова Ивана Карамазова о генерале, затра-
вившем собаками мальчика и его вопрос, что неужели мать обнимется
с убийцей ее сына. И слова Алеши: «Расстрелять». И сколько таких ис-
торий о детях в «Дневнике писателя» самого Достоевского! Это была
та реальность, которая мучила писателя, приводила его в содрогание,
заставляя по-новому писать свою теодицею в «Братьях Карамазовых».
Макар Иванович умиленно же заканчивает рассказ о купце: «Ночью
скрытно вышел, и уже более не возвращался. А, слышно, подвизается
в странствиях и терпении даже до сегодня, а супругу милую извещает
ежегодно...». Трудно вообразить такое умиление по поводу убийцы де-
тей у мучающихся нравственными проблемами героев Достоевского.
Вообще образы детей у Достоевского, их мучения – показатель нрав-
ственной позиции его взрослых героев.
Конечно, Подросток в противовес житейскому кошмару и кругу, в
котором он оказался (беременность сестры от князя Сережи Соколь-
ского, дававшего ему деньги «за позор сестры», мошенник и доносчик
Стебельков, юные нигилисты, игра в карты в салоне для высшего об-
щества, где его обвиняют в воровстве, его собственные подлые призна-
ния негодяю Ламберту о тайне, которой он владеет, и т.д .), хочет чего-
то другого, того, что он называет «благообразием». Отсюда и его воз-
гласы: «Для меня, господа, – возвысил я еще пуще голос, – для меня
видеть вас всех подле этого младенца (я указал на Макара) – есть без-
образие. Тут одна лишь святая – это мама, но и она...». В результате его
выкриков старцу становится
139

плохо. И мне кажется, что Аркадий, несмотря на заверения многих ли-
тературоведов, воспринимает Макара как некую необычность – не бо-
лее того. Даже в конце своего рассказа он поминает о страннике Ма-
каре, называя его «младенцем», лишь в связи в Версиловым, который
«получил «дар слезный», как выразился незабвенный Макар Иванович
в своей повести о купце». Вот, пожалуй, и все о влиянии на Подростка
его официального отца. А далее икона разбита, и двойник ушел. Ушел
через этот кощунственный поступок, но больше в романе он не дей-
ствует. По интересному наблюдению Е. Курганова, «РАСКАЛЫВАЯ
икону, Версилов уничтожает, «снимает» РАСКОЛ в себе»25. Дальше
рисуется трагедия Версилова, и все переживания Аркадия связаны с его
судьбой, ибо именно природный отец и есть основная тема его повест-
вования.
Но стоит указать на еще один момент, вырастающий из наблюдений
Курганова. Для Курганова принятие официального православия ка-
жется омертвением Версилова. Продолжу рассуждение исследователя:
«Как русские великие князья, чувствуя приближенье смерти, уходили
в монастырь, так и Версилов рубит раскольничью икону и наконец-то
воссоединяется со святой матерью Аркадия Долгорукого (недаром он
часто целует ее портрет как икону и внутренне просветляется), воссо-
единяется тем самым с православной церковью, обрывая насиль-
ственно живые силы своей натуры»26. Для автора данного исследова-
ния сопряжение Версилова с официальной церковью означает конец
личностной энергийности героя; став инертным, безвольным, покор-
ным, он обращается в лоно православной церкви, но сам же Курганов
замечает, что официальные обряды не для Версилова, он их в итоге не
принимает. На самом деле здесь, на мой взгляд, едва ли не в первый раз
до соловьевских идей о Софии, породивших софийную струю русской
мысли, с огромной художественной силой изображен путь к православ-
ной софийности (Версилов целует портрет Софьи как икону). Скорее
всего, это был один из путей выхода из российского религиозного кри-
зиса, к которому присматривался как к духовной возможности Досто-
евский. Хотя, как показал исторический опыт, он оказался не менее
утопическим, нежели все иные пути, предложенные великой русской
литературой.
25 Курганов Ефим, Ритуальный подтекст эпизода с иконой в романе «Под-
росток» // Курганов Ефим. Роман Ф. М. Достоевского «Идиот». Опыт прочте-
ния. СПб.: Изд. журнала «Звезда», 2001. С. 168 .
26 Там же. С. 169.
140

ИДЕЯ КАК ОСНОВА ТРАГЕДИИ ВЕРСИЛОВА
И, надо сказать, что и к Богу Подростка приводит не Макар, а Вер-
силов. Напомню замечательный их разговор, когда Подросток спраши-
вает:
«...я хочу знать, что именно мне делать и как мне жить?
– Что тебе делать, мой милый? Будь честен, никогда не лги, не по-
желай дому ближнего своего, одним словом, прочти десять заповедей:
там всё это навеки написано <...>
– Вы только смеетесь! И притом, что я один-то сделаю с вашими
десятью заповедями?
– А ты их исполни, несмотря на все твои вопросы и сомнения, и бу-
дешь человеком великим.
– Никому не известным.
– Ничего нет тайного, что бы не сделалось явным».
А далее и уж совсем напрямую: «Я приставал к нему часто с рели-
гией, но тут туману было пуще всего. На вопрос: что мне делать в этом
смысле? – он отвечал самым глупым образом, как маленькому: «Надо
веровать в Бога, мой милый»».
Версилов – человек свободы, он и сыну своему не навязывает своих
мнений, он дает ему полную свободу выбора, хотя и беспокоится за его
поведение: «- Если б вы мне зараньше сказали! Вы и теперь мне гово-
рите точно мямлите.
– Если б я зараньше сказал, то мы бы с тобой только рассорились, и
ты меня не с такой бы охотою пускал к себе по вечерам. И знай, мой
милый, что все эти спасительные заранее советы – всё это есть только
вторжение на чужой счет в чужую совесть. Я достаточно вскакивал в
совесть других и в конце концов вынес одни щелчки и насмешки. На
щелчки и насмешки, конечно, наплевать, но главное в том, что этим
маневром ничего и не достигнешь: никто тебя не послушается, как ни
вторгайся... и все тебя разлюбят». Но это ведь, по Достоевскому, основ-
ная христианская идея, – дать человеку свободу выбора, в такой уста-
новке на свободу упрекает Христа Великий инквизитор. А где свобода,
там и трагедия, о чем знали уже и древние греки.
Еще Феофраст, кажется, говорил, что трагедия – это изображение
«превратностей героической судьбы». В лекция х по «Философии рели-
гии» Гегель писал: «Подчинены необходимости и трагичны в особен-
ности те индивиды, которые возвышаются над нравственным состоя-
нием и хотят совершить нечто особенное. Таковы герои, отличающиеся
от остальных своей собственной волей, у них есть интерес, выходящий
за пределы спокойного состояния, гарантируемого властью, правле-
нием Бога; это те, кто хочет и действует на свой страх и риск, они
141

возвышаются над хором, спокойным, постоянным, не раздвоенным
нравственным течением событий. У хора нет судьбы, он ограничен
обычной жизненной сферой и не возбуждает против себя ни одной из
нравственных сил»27. В новое время они, как правило, связаны с идей-
ной установкой героя по отношению к народному духу, к субстанцио-
нальному бытию той или иной страны. В чем же героизм версиловской
судьбы?
Разумеется, в мерцающем, двоящемся мире Достоевского, как в
саду расходящихся тропок, можно двинуться по привычной тропинке,
каковой очень часто в романах является любовная тропа. Любовь,
страсть к роковой женщине Катерине Николаевне Ахмаковой, в кото-
рую влюблены Версилов и его сын Подросток (предвестие будущего
соперничества Мити и Федора Павловича) – вот вроде бы основа тра-
гедии. Но даже там, где из-за любви совершалось преступление
(«Идиот», «Братья Карамазовы»), мы отчетливо понимаем, что не лю-
бовь первопричина событийного накала. Хотя, надо сказать, эту абер-
рацию с романом «Подросток» можно найти в текстах весьма крупных
русских философов.
Скажем, Вяч. Иванов говорил о ведущей весь роман теме любви в
образе Версилова. Еще определеннее Бердяев: «Подросток хочет рас-
крыть тайну Версилова. Тайна эта скрыта в глубине человека. Все чув-
ствуют значительность Версилова, все поражены противоречиями его
природы, всем бросается в глаза что-то глубоко иррациональное в его
характере и в его жизни. Загадка сложного, противоречивого, ирраци-
онального характера Версилова с его странной судьбой, загадка не-
обыкновенного человека есть для него загадка о человеке вообще. Вся
сложная фабула, сложная интрига романа есть лишь способ раскрытия
человека Версилова, открытия о сложной человеческой природе, об ан-
тиномических ее страстях. Тайна природы человеческой всего более
раскрывается в отношениях мужчины и женщины. И вот о любви уда-
лось Достоевскому открыть что-то небывалое в русской и всемирной
литературе, у него была огненная мысль о любви. Любовь Версилова к
Катерине Николаевне вовлекает в стихию такой огненной страсти, ка-
кой нигде и никогда не бывало. Эта огненная страсть схоронена под
внешним обличием спокойствия. Временами кажется, что Версилов –
потухший вулкан. Но тем острее врезывается в нас образ версиловской
любви. Достоевский вскрывает противоречие, полярность и антино-
мичность в самой природе огненной страсти. Самая сильная любовь
неосуществима на земле, она безнадежна, безысходно трагична, она
27 Гегель Г. В. Ф. Эстетика в 4 тт. Т. 4 . М.: Искусство, 1973. С. 265 .
142

рождает смерть и истребление. Достоевский не любит брать человека в
устойчивом строе этого мира. Он всегда показывает нам человека в
безысходном трагизме, в противоречиях, идущих до самой глубины.
Таков высший тип человека, явленный Достоевским»28. Но любо-
пытно, что Подросток, разгадывая тайну Версилова, интересуется не
его отношением к Ахмаковой, оно ему понятно, он даже вполне созна-
тельно пытается купировать эту страсть. Да и вспыхивает она лишь в
конце романа. Подростка интересуют идеи отца.
Какие же идеи у этого главного героя, почему я называю его траги-
ческим? В чем трагизм Версилова, этой квинтэссенции русских интел-
лектуалов? Тут, не отходя далеко от религиозно-философских концеп-
ций Тютчева, которые, быть может, и вправду основа версиловского
образа, обратимся к социальной сути идей героя Достоевского. Здесь
можно вспомнить не только Тютчева, но и Герцена с его утверждением
важности культурного слоя русского дворянства для русской истории.
Напомню его мысль: «...с петровского разрыва на две Руси начинается
наша настоящая история; при многом скорбном этого разъединения,
отсюда все, что у нас есть, – смелое государственное развитие, выступ-
ление на сцену Руси как политической личности и выступление рус-
ских личностей в народе; русская мысль приучается высказываться, яв-
ляется литература, является разномыслие, тревожат вопросы, народная
поэзия вырастает из песней Кирши Данилова в Пушкина... Наконец, са-
мое сознание разрыва идет из той Же возбужденности мысли; близость
с Европой ободряет, развивает веру в нашу национальность, веру в то,
что народ отставший, за которого мы отбываем теперь историческую
тягу и которого миновали и наша скорбь и наше благо, – что он не
только выступит из своего древнего быта, но встретится с нами, пере-
шагнувши петровский период. История этого народа в будущем; он до-
казал свою способность тем меньшинством, которое истинно пошло по
указаниям Петра, – он нами это доказал!..»29. Таким образом, прокла-
мируется необходимость «европеизма» не только для движения вперед,
но и как фактор, способствующий развитию национального самосозна-
ния, а сами западники воспринимаются как представители народа, с ко-
торым они вскоре объединятся.
Именно о европеизме как центре русской мысли говорит и Верси-
лов: «Нас таких в России, может быть, около тысячи
28 Бердяев Н. А . Откровение о человеке в творчестве Достоевского // Бер-
дяев Н. А. О русских классиках. М.: Высшая школа, 1993. С. 57 – 58.
29 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. Указ. изд. Т. V.
С.24–25.
143

человек; действительно, может быть, не больше, но ведь этого очень
довольно, чтобы не умирать идее. Мы – носители идеи, мой милый!»
Что же это за идея? «Тогда особенно слышался над Европой как бы
звон похоронного колокола. Я не про войну лишь одну говорю и не про
Тюильри; я и без того знал, что всё прейдет, весь лик европейского ста-
рого мира – рано ли, поздно ли; но я, как русский европеец (курсив
мой. – В. К.), не мог допустить того <...> Как носитель высшей русской
культурной мысли, я не мог допустить того, ибо высшая русская мысль
есть всепримирение идей. И кто бы мог понять тогда такую мысль во
всем мире: я скитался один. Не про себя, лично я говорю – я про рус-
скую мысль говорю. Там была брань и логика; там француз был всего
только французом, а немец всего только немцем <...> Тогда во всей Ев-
ропе не было ни одного европейца! Только я один <...> как русский,
был тогда в Европе единственным европейцем. Я не про себя говорю я
про всю русскую мысль говорю». Заметим, что у Макара Долгорукого
идей нет. А мысль Версилова повторил Достоевский в речи о Пушкине.
Тут, разумеется, не только Тютчев и Герцен. Это установка всей
русской мысли, включая и славянофилов. Скажем, центральной исто-
риософской идеей Тютчева была идея о России как второй Европе. Да
и сам он был бесспорный русский европеец. Можно вполне поддержать
пожелание исследовательницы, что необходимо «утвердить поэта и
мыслителя Федора Тютчева одним из прототипов образа Андрея Вер-
силова, «русского европейца» и «истинного поэта» (вот она последняя
черточка, увенчивающая сравнение типа и прототипа!)»30. Достоевский
постоянно подчеркивает, что дело не в Версилове-персонаже, а в прин-
ципиальной установке русской мысли – стать центром и выразителем
самого духа Европы, ее квинтэссенции. Таков, скажем, смысл идеоло-
гемы XV века «Москва – третий Рим», утверждавшей, что именно Мос-
ковия является хранительницей истинного христианства, то есть сути
европеизма. Об этом же писал и знаменитый славянофил Хомяков, лю-
бивший западную Европу как прекрасное прошлое Европы, но будущее
Европы видевший в России: «Мы – центр в человечестве европейского
полушария, море, в которое стекаются все понятия»31. Конечно, это
иной уровень размышлений, нежели у Макара Долгорукого.
30 Гачева А. Г. Тютчев и Версилов С. 336 .
31 Хомяков А. С . Несколько слов о философическом письме // Хомяков А. С .
Соч. в 2 тт. Т. 1 . Р аботы по историософии. М .: Московский философский фонд,
изд. Медиум, 1994. С. 450.
144

ТИП ВСЕМИРНОГО БОЛЕНИЯ ЗА ВСЕХ
Именно выход на европейскую духовную авансцену знаменовали
собой русские мыслители 40 – 50-х годов. Россия в их лице поднялась
на уровень европейской рефлексии. Более того, они внесли в мировую
культуру и утвердили то, что до сих пор не существовало в качестве
жизненной составляющей этой культуры (или презиралось, как визан-
тийская, изрядно, кстати, обворованная Западом) – восточноевропей-
ский вариант христианства. Напомню мысль Тютчева: «В течение ве-
ков европейский Запад совершенно простодушно верил, что кроме него
нет и не может быть другой Европы. Конечно, он знал, что за его пре-
делами существуют еще другие народы и государства, называющие
себя христианскими; во время своего могущества Запад даже затраги-
вал границы сего безымянного мира, вырвал у него несколько клочков
и с грехом пополам присвоил их себе, исказив их естественные нацио-
нальные черты. Но чтобы за этими пределами жила другая, Восточная
Европа, вполне законная сестра христианскою Запада, христианская,
как и он (курсив мой. – В. К .), правда не феодальная и не иерархическая,
однако тем самым внутренне более глубоко христианская; чтобы суще-
ствовал там целый Мир, Единый в своем Начале, прочно взаимосвязан-
ный в своих частях, живущий своей собственной органической, само-
бытной жизнью, – вот что было невозможно допустить, вот что многие
предпочли бы подвергнуть сомнению даже сегодня... Долгое время та-
кое заблуждение было извинительным; веками движущая сила этой
жизни дремала посреди хаоса: ее действие было замедленным, почти
незаметным; густая завеса скрывала неспешное созидание нового
мира... Наконец времена свершились, рука исполина сдернула завесу,
и Европа Карла Великого оказалась лицом к лицу с Европой Петра Ве-
ликого...»32.
Стоит акцентировать вроде бы второстепенный образ романа –
немца Крафта, влюбленного в Россию, трагически переживающего ее
тогдашний разлад: «Все точно на постоялом дворе и завтра собираются
вон из России; все живут только б с них достало...» Но идея русскости
в ее, так сказать, чистом виде вне исторического и европейского кон-
текста, как показывает писатель, заставляет переживать слишком остро
временные неудачи и недостатки России, что приводит героя к гибели.
По справедливому соображению исследовательницы, «Крафт концен-
трирует в себе трагическое самоощущение
32 Тютчев Ф. И . Россия и Германия // Тютчев Ф. И . Полн. собр. соч. и
письма в 6 тт. Т. 3. М.: Классика, 2003. С. 118.
145

русскости, доходящее до экстатического катастрофизма как бы погло-
щающего самого героя без остатка. Собственно, в лице Крафта Досто-
евский словно прослеживает, что может статься с человеком, истово
отдающего всего себя переживанию судьбы России и ее исторической
миссии»33. Немец Крафт кончает с собой, отдав всего себя идее русско-
сти и вдруг почувствовав вторичность России. Вообще тема немецкой
русофилии, тема немцев, желающих видеть в России идеальную и выс-
шую общественную структуру здесь любопытна, передача этой (скорее
всего своей) любви немцу говорит об интеллектуальной и художе-
ственной трезвости писателя. Мысль Достоевского проста, но чрезвы-
чайно важна в сцеплении образов романа: упиваться идеей собствен-
ной национальной исключительности – черта не русская, ибо основа
русскости – это всечеловечность. Характерно, что образ немца-русо-
фила Крафта появляется в романе как контраст с идеей русского евро-
пеизма, выраженной в Версилове.
Именно в русской Европе, полагал писатель, рожден был тип чело-
века, по пафосу своему подобный первохристианам, которые осмели-
вались брать на себя все грехи мира. Версилов говорит Подростку:
«- Да, мальчик, повторю тебе, что я не могу не уважать моего дво-
рянства. У нас создался веками какой-то еще нигде не виданный выс-
ший культурный тип, которого нет в целом мире, – тип всемирного бо-
ления за всех. Это – тип русский, но так как он взят в высшем культур-
ном слое народа русского, то, стало быть, я имею честь принадлежать
к нему. Он хранит в себе будущее России. Нас, может быть, всего
только тысяча человек – может, более, может, менее, – но вся Россия
жила лишь пока для того, чтобы произвести эту тысячу. Скажут – мало,
вознегодуют, что на тысячу человек истрачено столько веков и столько
миллионов народу. По-моему, не мало» (курсив мой – В. К.).
Что это означало – эта позиция? Принятие на себя ответственности
за весь мир, чувство столь же наднациональное, сколь и укорененное в
высшем слое русского образованного общества. Можно сказать, что
чувство это навеяно имперской мощью России. Возможно, отчасти так
и есть. Но было бы вульгарно находить прямую связь между соци-
ально-политической ситуацией и духовной. Что же касается позиции
Достоевского, то в этом романе он, скорее всего, неожиданно для
33 Бойко М. Н. Процесс самоопределения героя в русском романе второй
половины XIX в. //Искусство и цииилизационная идентичность. М .: Наука,
2007. С. 260.
146

себя, спел панегирик русскому образованному обществу. Желая про-
клясть, благословил. Ситуация известная из Библии. Когда-то Моавит-
ский царь Валак призвал пророка Валаама, чтобы тот проклял народ
Израилев. Но «взглянул Валаам и увидел Израиля, стоящего по коле-
нам своим, и был на нем Дух Божий» (Числа. 24, 2). И Валаам трижды
благословляет тех, кого должен был проклинать. Аналогичную ситуа-
цию мы видим почти во всех романах Достоевского. Любопытно, что
странник Макар Иванович перед смертью (как бы уже духовными
очами) так видит Версилова: «Хотел было я и вам, Андрей Петрович,
сударь, кой-что сказать, да Бог и без меня ваше сердце найдет». Его
трагические герои – искатели, проходящие «сквозь горнило сомнений»
(как сам Достоевский), а стало быть, и носители духа Божия. Это была
попытка установления не общинного, не коллективного, а очень лич-
ного соприкосновения с Божественным смыслом. И писатель понимал
трагизм этих людей – абсолютно одиноких внутри своей страны.
Годом позже после выхода романа он отрефлектировал в «Дневнике
писателя» эту ситуацию. В февральской тетради «Дневника писателя»
за 1876 год Достоевский выговорил весьма важную формулу: «А по-
тому и я отвечу искренно: напротив, это мы должны преклониться пе-
ред народом и ждать от него всего, и мысли и образа; преклониться
пред правдой народной и признать ее за правду, даже и в том ужасном
случае, если она вышла бы отчасти и из Четьи-Минеи. Одним словом,
мы должны склониться, как блудные дети, двести лет не бывшие дома,
но воротившиеся, однако же, все-таки русскими, в чем, впрочем, вели-
кая наша заслуга. Но, с другой стороны, преклониться мы должны под
одним лишь условием, и это sine qua поп: чтоб народ и от нас принял
многое из того, что мы принесли с собой. Не можем же мы совсем перед
ним уничтожиться, и даже перед какой бы то ни было его правдой;
наше пусть остается при нас, и мы не отдадим его ни за что на свете,
даже, в крайнем случае, и за счастье соединения с народом. В против-
ном случае пусть уж мы оба погибаем врознь. Да противного случая и
не будет вовсе; я же совершенно убежден, что это нечто, что мы при-
несли с собой, существует действительно, – не мираж, а имеет и образ
и форму, и вес» (22, 45). Пусть «оба погибаем врознь»! Страшные
слова, страшное предчувствие, что народ оттолкнет русское образован-
ное общества, что приведет к общероссийской катастрофе. И вместе с
тем необходимо отстаивать свою интеллектуальную правду, особенно
если она ведет к Христу.
Вспомним удивление и ужас русских христианских мыс-
147

лителей, увидевших в революцию далекость народа от христианства. В
1918 году С. Булгаков резюмировал устами одного из персонажей сво-
его знаменитого сочинения «На пиру богов» (вошедшего позднее в
сборник «Из глубины»): «Как ни мало было оснований верить грезам о
народе-богоносце, все же можно было ожидать, что церковь за тысяче-
летнее свое существование сумеет себя связать с народной душой и
стать для него нужной и дорогой. А ведь оказалось то, что церковь была
устранена без борьбы, словно она не дорога и не нужна была народу, и
это произошло в деревне даже легче, чем в городе <...> Русский народ
вдруг оказался нехристианским...»34. Двойник, рожденный ментально-
стью великих русских писателей, оказался, как и положено двойнику,
совсем не тем, за кого его принимали. Сын священника, большой рус-
ский писатель Варлам Шаламов, вспоминал: «Поток истинно народных
крестьянских страстей бушевал по земле, и не было от него защиты.
Именно по духовенству и пришелся самый удар этих прорвавшихся
зверских народных страстей»35. Достоевский задавался вопросом, смо-
жет ли русский человек «черту переступить»? И вот, «переступив
черту» христианства, всколыхнулась и пошла гулять по необъятным
просторам России российская вольница, российская стихия. Этот про-
цесс закономерно завершился возникновением жесточайшей сталин-
ской диктатуры. И в этой ситуации уже можно говорить о явлении ан-
тихриста, рожденного народной стихией, выступавшего от лица народа
и его именем уничтожавшего русских интеллектуалов – «врагов
народа». Как замечательно было показано у Шварца, Тень погибает
только после гибели Героя-ученого. Уничтожив российских интеллек-
туалов, народ подписал себе смертный приговор. Об этом сразу после
революции написал Розанов: ««Мужик-социалист» или «солдат-социа-
лист», конечно, не есть больше ни «мужик», ни «солдат» настоящий.
Все как будто «обратились в татар», «раскрестились». Самое ужасное,
что я скажу и что очевидно,– это исчезновение самого русского
народа»36. Сегодня нет того социально-культурного феномена, кото-
рый бы в духе прошлого века можно было бы назвать народом. Оста-
лись ностальгические мифы о народной
34 Булгаков С. Н. На пиру богов // Булгаков С. Н. Соч. в 2 тт. Т.2. М.: Наука,
1993. С. 609.
35 Шаламов В. Четвертая Вологда // Шаламов В. Несколько моих жизней.
М.: Республика, 1996. С. 346.
36 Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. М.: Республика, 2000. С . 313 .
148

мудрости. Но в мировой культуре по-прежнему существуют достиже-
ния русской мысли и русского искусства.
Характерна привившаяся в советской науке и сохранившаяся до-
ныне подозрительность к «сильным героям» Достоевского, их всегда
так или иначе требуется принизить, ибо личность, как считается и как
утвердилось в отечественном достоеведении, никогда не права, прав
народ. Сама тема Достоевского словно требует подобного жертвопри-
ношения. Вот, к примеру, рассуждения специалиста высокого класса:
«В одной из ранних записей к будущему роману Достоевский характе-
ризует прообраз (? – В. К.) Версилова как «героический тип», который
«выше публики и ее живой жизни» (т. 16, с. 7). В окончательном тексте
сам Версилов говорит о «богатырстве», о том, что оно «выше всякого
счастья» (т. 13, с. 174) <...> Достоевский здесь разрабатывает и в зна-
чительной степени развенчивает архетип героя (как можно развенчать
архетип? – В. К.). В ранних записях этот «героический тип» уже рису-
ется сотканным из противоположностей <...> Он жаждет дела и не
имеет настоящей веры, делает зло и раскаивается – все из-за отсутствия
почвы»37. Но интересно, есть ли в мировой культуре хоть одна герои-
ческая личность без противоречий и слабостей? Прометей, сдавшийся
Зевсу? Тесей, предавший Медею? Геракл, сгоревший в огне от ревно-
сти? Александр Македонский, убивший лучшего друга? Илья Муро-
мец, пускавший каленые стрелы по маковкам церквей? Да сам Христос,
в конце концов, оторвавшийся от почвы, от народа, требовавшего Его
распятия, распятия Спасителя, Христос, взмолившийся о том, чтоб
чашу страданий пронесли мимо Него? Не говорю уж о том, что внима-
тельное чтение романа не находит ни одного злого дела за Версиловым,
хотя подозрений много. Но все они распадаются к славе героя. Безум-
ная страсть Версилова к Ахмаковой? Но даже и тут злого дела он не
совершил. Не вспомнить ли, кстати, и безумную страсть самого Досто-
евского к Аполлинарии Сусловой, когда он умчался в Европу за любов-
ницей, оставив на родине тяжело больную жену? Наверно, и он грешен,
уж во всяком случае «соткан из противоречий», пользуясь выражением
Мелетинского. А разбитие иконы – деяние слишком спорное, чтобы
можно было отнести к очевидно злому делу. Было иконоборчество, был
великий религиозный философ Владимир Соловьев, в юности выбро-
сивший в окно иконы... Если же говорить об «отсутствии почвы» у Вер -
силова (хотя ему дана София), то и в этом
37 Мелетинский Е. М. О литературных архетипах. М.: РГГУ, 1994. С. 106 .
149

случае надо не бояться сказать, что герой как раз преодолевает почву,
он ее одухотворяет, иначе он не герой, во всяком случае, не трагиче-
ский герой. Герой всегда противоречив, если это только не назначен-
ный сверху герой-символ.
Русские мыслители и писатели, трагические герои своей эпохи,
были своего рода демиурги, творившие интеллектуальные смыслы Рос-
сии, определявшие ее культурные приоритеты. Но повлиять на народ
не сумевшие, не успевшие. Они были отвергнуты своим народом, как
когда-то Христос своим. А ненависть к буржуазной Европе стала опре-
деляющей в Советской стране и так далекой от европеизма русских ин-
теллектуалов. Характерно, что Достоевский в своей речи о Пушкине
повторяет основные тезисы своего героя Версилова: «Да, назначение
русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать
настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит
только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, все-
человеком, если хотите. О, всё это славянофильство и западничество
наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически
и необходимое. Для настоящего русского Европа и удел всего великого
арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей
родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом
приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к вос-
соединению людей» (26, 147).
И дело было не в дворянстве как социальном слое, как полагал К
Леонтьев38. У Достоевского речь шла о другом, о возникновении куль-
турного типа России, тип этот возник в дворянстве прежде всего в ре-
зультате некоего духовного усилия по переработке культурных смыс-
лов мировой, в основном европейской цивилизации. Этот тип и пред-
ставлял Россию в мире. Беда и историческая трагедия была в том, что
наработанные им смыслы были отринуты, а их носители изгнаны из
страны, так что смыслы эти ушли из русской жизни. Но вот они верну-
лись, во многом определяя не политику, не социальную жизнь, а то, что
они и должны определять, – нашу духовную жизнь.
38 Напомню его мысль: «Глубоко верный русский инстин кт подсказал До-
стоевскому, что дворянство русское нужно, что нужен особый класс русских
людей, более других тонкий и властный, более других изящный и рыцарствен-
ный («чувство чести»), более благовоспитанный, чем специально ученый, и т.д.
<...> Не такое, разумеется, какое в «Подростке», а какое-то все-таки нужно
<...> Если из того убеждения, что дворянство нужно, он не вывел нигде, что
необходимы и политические привилегии для его сохранения, то это ничего не
значит; не успел, случайно не додумался» (Леонтьев К. Н. Указ. соч. С. 305–
306).
150

В стихотворении «Каталог «Современных записок»» (1962) Наум
Коржавин очень просто и ясно выразил эту ситуацию:
Не себя возносили,
Хоть открыли немало, –
Были знаньем России!..
А Россия – не знала.
А Россия мечтала
И вокруг не глядела,
А Россия считала:
Это плёвое дело.
Шла в штыки, бедовала –
Как играла и игрушки.
...И опять открывала,
Что на свете был Пушкин.
Рассуждая о трагизме бытия и необходимой гибели героев, Гегель
писал: «Таково вообще во всемирной истории положение героев, зачи-
нающих новый мир, принцип которого находится в противоречии с
прежним принципом и разрушает его: они представляются насиль-
ственными нарушителями законов. Индивидуально они поэтому гиб-
нут, но лишь индивид, а не принцип уничтожается в наказании; и дух
афинского народа не восстановился посредством уничтожения индиви-
дуальности Сократа. Неистинная форма индивидуальности устраня-
ется, и притом насильственно, как наказание, но сам принцип позднее
проложит себе путь, хотя и в другой форме, чтобы возвести себя до об-
раза мирового духа»39.
Иными словами, трагическая судьба индивида и дает – через ги-
бель – толчок духовному развитию. Человечество потом обращается к
духовному опыту трагических героев. Именно это и происходит уже
полтора столетия с идеями героев-мечтателей Достоевского.
39 Гегель Г. В. Ф. Указ изд. Т. 4. С. 191.
151

Век минувший
Портретная галерея
Николай БОГДАНОВ
СТИХИ САМОУБИЙЦЫ
Посвящается – О. Ю .
Русский читатель никогда не был и, даст Бог,
никогда не будет холодным эстетом,
равнодушным «ценителем прекрасного»,
которому мало дела до личности поэта.
Георгий Иванов. «Петербургские зимы»
«Поэты говорят обыкновенно об одном из трех: или о страдании,
или о смерти, или о красоте» – писал Иннокентий Анненский в своих
«Книгах отражений»1. И тут же с бесстрашной, разоблачительной ис-
кренностью (на которую, кажется, только он и был способен) призна-
вался, что страдание в поэтическом творчестве лишь симулируется:
ведь само по себе оно не способно породить поэзию. Что ж, маститому
критику больше хотелось говорить о красоте. Согласимся, что только
ею и может быть уравновешена в искусстве «отрицательная, болезнен-
ная сила муки». Больше того, именно это равновесие и оправдывает са-
мое существование искусства, давая человеку хоть какую-то опору в
жизни...
Между тем в русской литературе, сверкающей десятками, даже сот-
нями блестящих, разнообразнейших имен, есть одно
1 Символы красоты у русских писателей. Книги отражений. Книга II. Цит.
по: Анненский И. Избранное. М.: Правда, 1987. С. 335 .
152

(ныне, кажется, совершенно забытое), теснейшими узами связанное,
причем самым прямым, самым непосредственным образом, как раз с
темой смерти. И правда, стихи этого поэта не могут не вызывать ост-
рейшего, смешанного с болью и ужасом любопытства. Ведь некоторые
из них рождались... всего за несколько часов до очередной попытки са-
моубийства!
Вот, например, строки, писавшиеся тоскливейшим январским день-
ком последней мирной зимы в жизни еще той – старой, патриархальной
России. Через полгода грянет страшная бойня Первой мировой войны,
а затем и апокалиптические революционные перевороты, знаменую-
щие собой подлинный конец XIX века. Впрочем, их несчастный поэт
уже не увидит...
Мучительно сознать, что мы из серых нитей
Плетем свою канву, ненужные творцы;
И в библиотеке стыдится дух открытий
Средь сотен тысяч книг, где спят их близнецы.
Любой покойник знал все наши сны и речи
И лавры древних слов хранит любой экстаз...
Мы открываем Бог, как будто мы Предтечи,
Мы плачем, мы творим, как будто просят нас...
Наверно человек когда-нибудь устанет
Блуждать за новизной под добрый смех веков;
Быть-может, некогда земля безмолвной станет,
И люди будут жить с иронией богов.
И в библиотеке улыбкой сфинкса ранит
Брат брата своего средь саркофагов слои.
31 января 1914 г., Петербург2.
Думается, цитированное стихотворение привлечет внимание не
только врачей-психиатров. С неменьшим волнением прочтут его и
люди, далекие от проблем профессиональной суицидологии, но не ли-
шенные способности к сопереживанию. В самом деле: нет ли в этих
строфах чего-нибудь такого, что позволило бы заранее предугадать
назревающую в душе человека катастрофу? Предугадать – и не дать
разразиться варварской попытке самоубийства. Сначала у одного – вот
этого, а потом и у другого несчастного, также одержимого страшной
манией саморазрушения...
Взгляд профессионала прежде всего отметит использование во вто-
ром четверостишии слова «покойник». Согласимся:
2 Автограф. Российский государственный архив литературы и искусства
(РГАЛИ). Ф. 293. Оп. 1 . Ед. хр. 17. Стихотворение опубликовано без даты и
каких-либо комментариев в сборнике поэта «Троттуар» (Пг., 1916. С. 7).
153

именовать так ушедших предков довольно странно, хотя мы, разуме-
ется, ясно сознаем, что жизненный путь этих людей уже закончен. В
унисон отмеченному слову зазвучит и трагическая метафора «сарко-
фагов слов», болезненным акцентом завершающая все стихотворение.
В переводе с греческого саркофаг означает буквально – «пожирающий
мясо», говоря шире – «тело», «плоть». Считается, что своим происхож-
дением термин обязан недоумению древнего человека перед загадоч-
ной для него трансформацией, со временем полностью преображаю-
щей тело покойника, помещенное в каменную античную гробницу:
мягкие ткани оказываются гораздо менее долговечными в сравнении с
костяком. Но как будет выглядеть при такой трансформации (буде она
возможна) слово? Потеряет ли оно в своем качестве? Или, напротив, в
нем проступят какие-то новые, куда более важные смыслы? И, потом,
разве книги для слов – гробницы?
Давно замечено: мучительные, неотвязные размышления о смерти
и обо всем, что с ней связано (включая и атрибуты похорон), чрезвы-
чайно характерны для потенциальных самоубийц. Причем, смерть как
бы и манит к себе, и отталкивает, порождая самые причудливые, под-
час совершенно противоположные в своей сути образы – от прекрас-
ных и возвышенных до гадких и отталкивающих. Близкой к этой теме
оказывается и заявленная уже в первых строфах тема сна, по давней
традиции ассоциирующегося со смертью. Кажется, именно отсюда вы-
текает и странная, прямо-таки болезненная немота. А ведь в финале
стихотворения немеют не только люди, но даже и сама земля, точнее,
весь существующий на ней мир. Немеют, но не перестают существо-
вать...
Равно угнетающее впечатление производит и отсутствие в стихо-
творении ярких красок. Картина, созданная здесь удивительно тускла,
что как бы фокусируется в образе «серых нитей», пронизавших в вооб-
ражении поэта не только весь окружающий мир, но и самую его душу.
Вспомним, однако, когда писалось стихотворение. В самом деле, каких
уж там вдохновений ждать от туманной и слякотной невской зимы?
Иногда даже кажется, что время «черных зимних дней» служит чуть ли
не расплатой за свет знаменитых петербургских «белых ночей». В их
фантастическом сиянии проявилось не одно литературное дарование...
И все же анализируемые стихи поражают не этим, а доступным вос-
приятию любого читателя безнадежным, неодолимым чувством одино-
чества, что буквально пропитало все цитированные выше строки. Да
почему же, почему общение автора с читательской аудиторией воз-
можно только через
154

фолианты его творений? И только в стенах библиотек? Скажем прямо,
жизнь литературных кругов того, да и не только того, – любого вре-
мени протекает в совершенно иной атмосфере. В нашем же рассмотре-
нии, вообще, речь идет о начале XX столетия, иными словами, о вре-
мени Серебряного века, когда, можно сказать, вся жизнь культурного
общества была пронизана литературой.
Откроем, хотя бы, «Китайские тени» Георгия Иванова. В компетен-
ции их автора – одного из активнейших участников литературной
жизни Петербурга 1910-х годов – сомневаться не приходится. Вот как
описывается здесь атмосфера, моментально соткавшаяся вокруг петер-
бургского издателя Николая Шебуева, лишь только он затеял издание
нового журнала:
«Из тысяч «непризнанных талантов», во все времена осаждающих
редакции, Шебуев без труда выбирал стихи, которые можно было пе-
чатать без особого позора. Естественно, журнал «пошел». Поэты, кото-
рых он печатал, подписывались на журнал, распространяли его и рас-
купали десятки номеров «про запас». Другие, менее счастливые, тоже
подписывались, не теряя надежды быть напечатанными, по «исправле-
нии погрешностей размера и рифмы», как советовал им «почтовый
ящик «Весны». Самые неопытные и робкие, не мечтающие еще о «са-
мостоятельном выступлении» – таких тоже было много, – раскупали
«Весну» в свою очередь <...> Все это печаталось, обсуждалось, преми-
ровалось, и число «наших друзей подписчиков» неуклонно росло <...>
Набор и скверная бумага стоили недорого, гонорара, конечно, никому
не полагалось»3.
Как видим, для гармонии душевной жизни нужно не так уж и много.
Конечно, описанная выше молодежь не слишком смущается качеством
своих творений (думается, немалая часть из них посвящена как раз теме
страданий и смерти). Но, ведь, у нее есть возможность роста. Или время
для того, чтобы убедиться в бесперспективности своих творческих
устремлений и заняться чем-нибудь более подходящим...
Другое дело – автор строк, привлекших наше внимание. Прежде
всего, он, как видно, абсолютно уверен в том, что его стихи, пусть даже
и не заключающие в себе никаких откровений, будут непременно напе-
чатаны. Но какой же в этом смысл? Налицо проявление болезненной
дисгармоничности: с одной стороны, поэт уверен в никчемности своих
творений, с другой – претендует на превосходство над общим уровнем
собратьев по перу. Ведь не допускает же он в самом деле, что со вре-
менем будет печататься все написанное? В пользу того, что
3 Иванов Г. Соч. в 3 тт. Т. 3. М.: Согласие, 1994. С. 240.
155

наши подозрения в болезненной гордости (всегда составляющей обрат-
ную сторону неуверенности в собственных силах) отнюдь не беспоч-
венны, свидетельствуют, хотя бы, конечные четверостишия другого
его стихотворения:
Играет в шахматы Аллах,
В чем смысл игры – не знаем,
Но мы участвуем в ходах
И сами жить желаем.
Аллаха пешка, смело в тьму
Иду, держа налево,
А, между прочим, я возьму
Сегодня королеву4.
Каковы же основания для подобной самооценки? Профессиональ-
ный, да, впрочем, и простой житейский опыт подсказывает, что в таких
случаях их следует искать в... чрезмерной чувствительности натуры.
Действительно, существуют люди, вся жизнь которых кажется какой-
то сплошной мукой, нескончаемой чередой постоянных душевных
травм и потерь, когда одна из них тут же сменяет другую. Травмиро-
вать такого человека может очень многое: нередко ранит даже то, что
для большинства людей пройдет если и не совершенно незамеченным,
то все равно очень скоро забудется. Неловко заданный вопрос кажется
бестактным вторжением в личную жизнь, а не слишком взыскательный
вкус воспринимается как тупое, пошлое восхищение всем, что такового
отнюдь не заслуживает. О безответной любви нечего и говорить. Защи-
щаясь от подобных уколов, человек не только все больше и больше от-
гораживается от жизни, но даже начинает презирать окружающих за
толстокожесть или неразвитость их «душевной организации».
Между тем герой нашего рассмотрения вовсе не был какой-то ми-
мозоподобной фигурой: захваченный романтическими волнами первой
русской революции, он принял активное участие в политической жизни
Петербургского университета, был исключен, потом восстановлен и
снова исключен из числа студентов, три раза подвергался аресту, позже
совершил ряд путешествий по Европе и Северной Африке. Впрочем,
слишком горячее увлечение революционным движением быстро сме-
нилось разочарованием, что не без злорадства констатировал сам поэт
в одном из своих стихотворений, сближая собственную жизнь с жиз-
нью азартнейшего игрока, картежни-
4 «Песенка еще более дурного тона». Автограф. РГАЛИ. Ф . 293. Оп. 1. Ед.
хр. 17.
156

ка и кутилы, да еще кощунственно оформив горькие признания в виде
легкомысленной кафешантанной песенки:
О, с каким играл экстазом...
Да не шла мне эта масть5.
Стал на дам я ставить разом
Всю оставшуюся страсть.
На каких прекрасных драм...
Тра-ла-ла-ля. Трам-там-там.
<...>
Хорошо еще, что эта
Не всучила мне игра
Ни червонного валета,
Ни бубнового туза,
Как всем прочим игрокам...
Тра-ла-ла-ля. Трам-там-там.
1909 г.6
Чувство горького разочарования, венчающее безнадежные поиски
истины и опыт постижения людей со всеми их недостатками, присут-
ствует и в другом стихотворении:
Кто стал эстетикой играть,
А кто моралью куцей,
Кто хочет правду отыскать,
Кто хочет конституций...7
«Он уже в это время брел, а не летел, – писал очевидец, – беспо-
мощно нащупывая точку опоры, слабо и плохо веря надеждам, еще не
совсем уставший, хотя и явно устающий <...> «Эпикуру»... «Безум-
ные», – разве не эти лозунги пришли в те памятные годы реакции на
смену политическому движению и партийным спорам? <...> Он был к
тому же умен, чтобы не понять всей пустоты и тщетности этих забав и
игрушек, и слишком большой скептик, чтобы поверить в серьезность,
значительность или долговечность этих прилетавших и исчезавших по-
ветрий. Его отталкивала их вульгарность »8.
Правда, в стихах поэта нет-нет да проглянет и попытка вырваться
из тисков столь мрачного взгляда на жизнь. С большой уверенностью
можно предположить, что несчастный поэт давно (но, как видно, без-
успешно) убеждает себя: в чем-то «самом главном» окружающий его
Мир (Природа, Творец)
5 «Я на красных мастях ставил, / (красный цвет был страсть моя)...»
6 «Песенка игрока». Автограф. РГАЛИ. Ф . 293. Оп. 1 . Ед. хр. 17.
7 «Песенка еще более дурного тона». Автограф. РГАЛИ. Ф . 293. Оп. 1. Ед.
хр. 17.
8 Пильский П. История одного самоубийства // Русская воля. 1917. 20 фев-
раля (N 49).
157

добр и великодушен. С снисходительной улыбкой взрослого, а то и с
«добрым смехом» наблюдает это верховное существо за судорожными
метаниями творческой натуры, пытающейся отыскать свое место в
жизни:
«Писать? Не писать? Если писать – то ради чего? Славы? Денег?
Восхищенных глаз какой-нибудь NN?
А если не писать – то чем же жить дальше?»
Ах, если б всех могла примирить с жизнью атмосфера, царящая
возле многочисленных литературных студий или журнальчиков типа
«Весны»! Вместе с тем анализируемые строки не содержат трагических
упреков автора в свой адрес. Это позволяет с достаточной надежностью
исключить депрессивное состояние в рамках циклотимии. Ведь там ду-
шевные страдания переживаются совершенно иначе:
«От времени до времени в моей душе без всякой внешней причины
поднимается темная волна. Тень ложится на весь мир, как будто от об-
лака, радость начинает звучать неправдиво, музыка кажется пошлой.
Душой овладевает тоска, смерть кажется лучше жизни... Начинается с
беспокойства в сердце, как бы с предчувствия страха... Люди, дома,
краски, тона, которые до того нравились, производят какое-то сомни-
тельное впечатление и кажутся фальшивыми... Письма расстраивают, в
них кажутся скрытые упреки. Быть принужденным в эти часы говорить
с людьми для меня мука...»9.
Не правда ли, хотя мы и не знаем ничего об авторе процитирован-
ного письма, его яркие, но не домогательские переживания, его чистая
и проникновенная грусть, не могут не вызвать в нас сострадания? Слава
Богу, в этом случае речь идет о временном процессе, и по прошествии
какого-то времени меланхолик вернется к здравому образу мыслей.
Только бы не допустить попытки самоубийства!
А вот анализируемые выше стихи порождают в нас лишь новые
недоуменные вопросы. Почему, например, в окружающем мире поэт
различает не адресатов своих стихов – читательскую аудиторию (хотя
бы и потенциальную), а, прежде всего, творения собратьев по перу?
Почему все они для него абсолютно безлики («близнецы»)? И почему,
тем не менее, они рассматриваются как роковая, неустранимая помеха
на пути к читателю? Поэт упорен в своих страхах: «Ваша книга будет
выставлена в витрине, где у нее будет много и даже слишком много
соседей – ернически обратиться он в предисловии своего последнего
сборника к воображаемому коллеге-
9 Зиновьев П. М. Душевные болезни в картинах и образах. М .: Изд. Сабаш-
никовых, 1927. С. 117 – 118.
158

стихотворцу – как бы они не затерли ее вовсе, эти проклятые со-
седи!»10.
В результате собственное творчество, а вместе с ним и вся жизнь
начинают казаться совершенно бессмысленными. Как далеко, однако,
может завести мизантропия!
Думается, пора уже назвать имя человека, чьи стихи стали предме-
том нашего рассмотрения. Мы ведем речь об Алексее Константиновиче
Лозина-Лозинском. Впрочем, полное имя этого отпрыска старинного
польского рода звучало еще более торжественно – Любич-Ярмолович-
Лозина-Лозинский. Отсюда произошел и литературный псевдоним
Любяр, под которым поэт выпустил несколько стихотворных сборни-
ков («Противоречия», 3 книги, СПб., 1912; «Троттуар», СПб., 1916).
Опубликованные в них стихи отнюдь не бездарны.
Увы, отмеченное выше покушение на самоубийство не было пер-
вым. Известно, что за четыре с небольшим года до этого – 2 ноября
1909 года, после острого конфликта в университете (возникшего на
профессорском дисциплинарном суде, 28 октября разбиравшем дело о
студенческом протесте против качни Феррера11) Алексей Константи-
нович ранил себя выстрелом в область шеи, серьезно повредив нервные
стволы левой руки12. «Опять страдал, опять и снова его лечили» – кон-
статировал современник.13 К несчастью, январская попытка 1914 года
самоубийства также не стала последней...
Между прочим, суицидологи отмечают и еще несколько характер-
ных особенностей в мышлении потенциальных самоубийц. Например,
большей их части свойственна потеря ощущения колоссальной, оче-
видной для любого здравомыслящего человека, разницы между живым
и мертвым. Подчеркнем, что речь не идет о романтическом наделении
душою заведомо неодушевленных предметов материального мира (что
так свойственно шизоидно окрашенным натурам; яркие проявления
этого можно видеть и в стихах Лозина-Лозинского, и, даже богаче и
интереснее, – в стихах Иннокентия Анненского). Мы говорим именно
об игнорировании перехода в новое качество, с очевидностью проис-
ходящего при умирании. То, что такая странность была у Лозина-Ло-
зинского, свидетельствуют, хотя бы, следующие строки его стихотво-
рений:
10 «Благочестивые путешествия». Пг., 1916. С. 9 .
11 Анциферов Н. П. Из дум о былом: воспоминания. М .: Феникс, 1992.
С. 181.
12 См. «прощальную» записку (РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 4), а также
выписку Александровской мужской больницы от 23 ноября 1909 года
(РГАЛИ. Ф . 293. Оп. 1 . Ед/хр. 6).
13 Пильский П. Указ. соч.
159

Подарить хочу я бьющимся
Волнам всю мою печаль,
Плыть холодным и смеющимся,
Одиноким трупом вдаль...14
Или
Я, замкнутый в квадрат со скучными углами,
Под белой простыней, как длинный, потный труп
С уставленными в мрак незрячими глазами,
Когда тяжелый мозг надменен, прям и туп,
<...>
Я взвешиваю мир...15
Конечно же, ни потеть, ни смеяться трупы не могут...
К числу крайне неблагоприятных психических качеств самоубийцы
следует отнести и необыкновенную погруженность в мир собственных
мыслей. Иной раз эта погруженность бывает столь велика, что человек
не может описать дом, в котором живет уже много лет, улицу, по кото-
рой совершает ежедневные прогулки, часто ему оказывается неизве-
стен образ мыслей даже людей из ближайшего окружения. Проявления
этой особенности также можно отыскать в стихах Лозина-Лозинского.
Причем, и это самое интересное, подчас они существуют как бы в ху-
дожественном преломлении поэта. Вглядимся в еще одно его стихотво-
рение, кажется, незаконченное (если только таким образом не стилизу-
ется предсмертный обморок лирического героя), с характерным назва-
нием «Смерть арлекина».
Я – старый арлекин, смешной и нелюдимый.
Я сравнивать весь мир с бубенчиком люблю.
Мой мраморный камин, мой добрый, мой любимый,
Я затоплю, я жарко затоплю...
Я притащу дрова к почтенному камину,
Я лампу погашу, я принесу вина...16
Невольно приходят на ум известные стихи Иннокентия Анненского
(перевод из Генри Лонгфелло):
Стихов бы теперь понаивней, помягче, поглубже огня,
Чтоб эту тоску убаюкать и думы прошедшего дня...
Однако далее «пути» двух поэтов разойдутся – слава Богу, лириче-
ский герой Анненского не один:
14 Противоречия. Книга II. СПб., 1912. С. 76.
15 Троттуар. С . 9 . Републикация: Русская поэзия «Серебряного века». 1890–
1917. Антология. М.: Наука, 1993. С. 714 – 715.
16 Автограф. РГАЛИ. Ф . 293. Он. 1 . Ед. хр. 17.
160

Но только стихи, дорогая, тебе выбирать и читать:
Лишь музыка голоса может гармонию строф передать.
А что же у Лозина-Лозинского? Вернемся к прерванному цитирова-
нию:
Большое кресло я совсем к огню придвину...
Давным-давно сидела в нем она...
Я в нем свернусь клубком, насторожусь, как заяц,
И буду шорохи ловить своей душой...
Увы, герою поэта не с кем разделить свого одиночества. Впрочем, один
собеседник у него все-таки найдется:
А на камине мне фарфоровый китаец
Пусть, как всегда, кивает головой.
Нам остается только понаблюдать за необычным «диалогом»:
Китаец, ты – мудрец. Я помню неизменность
Твоих спокойных «да» всему с далеких лет...
Послушай, я спрошу: все в мире тлен и бренность?
Ты мне кивнул... Но я, ведь, знал ответ.
Китаец, Ли-Хун-Чанг. Есть Бог и есть могила.
А общество... Добро... Ведь это просто ложь.
Мой старый друг, скажи: она ведь не любила.
Ну, да, я знал, что ты опять кивнешь...
Пускай трещат дрова и огоньки мятутся.
Как пьяный карнавал – камин горящий мой.
А уголья пыхтят, со зла хотят надуться,
Как дураки, осмеянные мной.
Откупорим вино. Вино – седая сводня,
Принцесс, колдуний, фей, дарящих мне любовь...
Пожалуй, я умру... Да, я умру сегодня...
Убью себя, чтоб не смеяться вновь.
Положим яд в вино и будем веселиться.
Китаец, в шахматы не хочешь ли сыграть?
И будем вспоминать, и будем небылицы
В последний раз, в последний сочинять.
О, Ли-Хун-Чанг, пойми: я сам, как головешка,
А сердце, как камин, и в нем горит огонь...
Пусть догорит она. Пусть шахматную пешку
Какой-то конь, возьмет какой-то конь.
Какой-то черный конь... И смерть на нем с косою...
Со звоном бубенцов погибнет арлекин...
Но старый мой камин, китаец мой со мною...17
17 Автограф. РГАЛИ. Ф . 293. Оп. 1 . Ед. хр. 17.
161

Итак, перед нами все те же, прежние образы – тревога (и связанная
с ней повышенная чувствительность к звукам), одиночество, тоскливое
чувство непонятости окружающими... Снова, в который уже раз, звучит
тема смерти... Но можно ли придумать что-нибудь более односторон-
нее, более монологичное, чем описанный выше «разговор» с китайским
болванчиком? Ведь, тот только и может, что кивнуть головой, да и то,
лишь, когда его принудят к тому толчком пальца. Здесь, кажется важ-
ным отметить и еще одну деталь – характерные черты восточного лица
нередко воспринимаются европейцами как «непроницаемая» маска.
Увы, слишком часто эмоции, выражаемые таким лицом, остаются со-
вершенно непонятными.
Профессиональные знания искушают нас рассмотреть в «суици-
дальном» ракурсе творчество хотя бы нескольких других поэтов.
Начнем, разумеется, с Пушкина. Пожалуй, более других подходящими
для нашего анализа будут знаменитые «Стихи, сочиненные ночью, во
время бессонницы». Ведь в них столько затаенной тревоги, горьких
размышлений о собственной судьбе, о хрупкости человеческого сча-
стья, да и самой жизни:
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня...
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот.
Укоризна, или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу...
Что ж, хотя душа поэта и раздирается тревогой, с точки зрения суи-
цидолога он совершенно благополучен. Ведь, невооруженным глазом
видно, что его контакт с окружающим миром отнюдь не потерян. В
нем, а не в себе с жадностью ищет он ответы на гнетущие его вопросы...
Даже в стихах 1836 года сквозь грусть и душевное охлажденье устав-
шего от жизни поэта отчетливо различим мощный потенциал его жиз-
нелюбия:
Еще хранятся наслажденья
Для любопытства моего,
Для милых снов воображенья
Для чувств... всего18.
Или, вот, знаменитое:
18 Стихотворение не дописано.
162

На свете счастья нет, но есть покой и воля...
Душа поэта неукротимо стремится к свободе, а разве есть что-ни-
будь более сковывающее человека, чем его смерть?
И в знаменитом стихотворении Лермонтова «Выхожу один я на до-
рогу», написанном всего за несколько месяцев, если не недель до роко-
вой дуэли с Мартыновым (где поведение гениального поэта было
прямо-таки самоубийственным), нет ничего суицидального. Все-таки
его автор, хотя и не ждет уже ничего от будущего, и не дорожит воспо-
минаниями прошлой жизни, но, однако, совсем не желал бы забыться
«холодным сном могилы».
Я б желал навеки так уснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;
Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб вечно зеленея
Темный дуб склонялся и шумел.
А теперь обратимся к одному из самых известных стихотворений
Есенина (думается, одному из лучших во всей русской поэзии):
Клен ты мой опавший, клен заледенелый,
Что стоишь, нагнувшись под метелью белой?
Увы, поэту уже не до утонувшего в сугробе дерева, хотя бы он и
подозревал в нем родственную душу. Трагическим образом автор це-
ликом погружен в свои, далекие от окружающей его действительности
мысли:
Там вон встретил вербу, там сосну приметил,
Распевал им песни под метель о лете.
<...>
И, утратив скромность, одуревши в доску,
Как жену чужую, обнимал березку.
Какой же реакции ждет поэт на свои призывы? Ведь лишенные при-
вычной листвы деревья не могут даже прошелестеть ему в ответ, их
ветви давно уже заиндевели под зимней стужей. Стихотворение дати-
ровано 28 ноября 1925 года, до роковой ночи в ленинградской гости-
нице «Англэтэр» остается ровно месяц...
Можно ли помочь таким людям? Со всей определенностью ска-
жем – да! Причем, иногда достаточно просто походить
163

вместе по городу, спрашивая: «Скажи, что ты видишь? Широка ли эта
улица? Высоки ли дома на ней? Нарядны или нет их фасады? Хорошо
ли высаженным здесь деревьям? Какое настроение у спешащих
навстречу людей? Они рады чему-либо или, напротив, озабочены?» Ра-
зумеется, есть и другие методы, но смысл всех их в одном – любыми
способами привлечь внимание несчастного к происходящему вокруг,
И человека отпускает! Хотя бы чуть-чуть. А потом больше, а потом еще
больше... Люди снова начинают ощущать дыхание жизни. Опять видят
красоту окружающего их мира. Потому что вдруг понимают: она – по-
всюду, растворена буквально в каждой мелочи – во вновь набухающих
древесных почках, в прихотливом узоре на морозном стекле, в бу-
кашке, деловито спешащей по своим делам, в том, с каким усердием
тащит она куда-то неподъемную, казалось бы, для нее щепку. Ведь эта
щепка нужна не только ей одной... Красота мира – в «вечно синем
небе» и «безжалостно радостном солнце»... Диком шиповнике, прорас-
тающем сквозь «остатки лазурных фаянсов» на разбитых гробницах не-
когда всесильных властителей. Как проникновенно сказал об этом в
свое время Бунин: «...Чтобы, с каждой новой весной, снова и снова то-
мились на нем, разрывались от мучительно-сладостных песен, от тоски
несказанного счастья сердца соловьев...»19 Песнь этих птиц волен
услышать каждый...
Несомненно, Лозина-Лозинский – заслуживающий внимания сти-
хотворец, несомненно, он достоин нашей памяти. Размеры его дарова-
ния видны хотя бы в строках поэмы о Петербурге (тогда уже именуе-
мом Петроградом). Может быть, это лучшее, что написано о замеча-
тельном городе рубежа XIX-XX веков. (Все-таки, в изящных версифи-
кациях Николая Агнивцева проступает, скорее, лик XVIII столетия.)
Словно в предчувствии жутких судорог грядущих революций, который
раз уже рискуя потерять неповторимый облик, свою мистическую ат-
мосферу, вс ю э ту «умышленность и отвлеченность», делающую его не-
заменимым источником энергии для творческих личностей, город за-
хлебывается нечистотами жизни. Захлебывается, но, к счастью, не за-
хлебнется... Больше того, сквозь дым и уродство фабричных труб, пау-
тинную сеть телефонных проводов, какофонию новой архитектуры,
сквозь ужас рафинированного, возведенного в культ разврата, прости-
туцию и наркоманию, ожидание неминуемой катастрофы, игру в само-
убийства, как и на акварелях Остроумовой-Лебедевой
19 Бунин И. Темир-аксак-хан. Цит. но: Сказки и легенды кр ымских татар.
Донецк: Дар, 1991. С. 76.
164

и гравюрах Добужинского, проступают новые, неведомые до того ли-
нии и краски, только лишь проявляющие, подчеркивающие ослепи-
тельную красоту града Петра.
Я на Неву пришел, когда уж тени стали
Сливать в неясное тот берег, тот, другой...
Слежу за блеском вод из вороненой стали
И слушаю их ритм, тяжелый и большой.
Есть что-то пьяное, распущенное что-то,
И безысходное, и скучное в волне...
Как будто для нее – вся жизнь одна работа,
Но... странно! Грубая, она живет во сне.
Когда полна, дерзка, шатаясь без рассудка,
Ударит о гранит пологая волна,
Мне кажется, что так рабыня-проститутка,
Тяжелая, плечом толкается спьяна.
Волна взойдет на спуск, всей массою взберется,
И тотчас вниз спадет, как будто бы ей лень...
И так шумит, бормочет, плещет, бьется,
Весь долгий день и ночь, и снова – ночь и день...
Как все знакомо мне! Огни далекой Лахты
И нити фонарей, застывших над Невой,
И эти белые, медлительные яхты,
Как чайки в сумерках скользящие домой...
А барки грузные во мрак, как бегемоты,
Ползут ленясь-ленясь, и часто слышны мне
То крики звонкие, то дробный стук работы,
Звучащий вечером, не так же, как при дне.
<...>
На шпиц Исакия иду я деревянной
И ветхой лестницей, ползущей по стенам,
Меж балок и стропил. Здесь храм ужасно странный –
И пыльный, и пустой, скелетно-голый храм.
Здесь вспоминается невольно Квазимодо,
Любивший эту тьму, запутанность и тишь...
Последняя ступень, обрывок небосвода,
Вот шаг еще один, – и море, море крыш!
Вглядимся. Шума нет. Он не дошел до слуха.
Вся груда города видна нам с высоты.
А эта точка там, ничтожная, как муха,
Ползущая внизу – твой ближний, ты, сам ты.
Большие улицы лежат внизу, как щели;
Коробки с окнами – вокруг, назад, вперед;
Колодцы двориков, квадраты, параллели...
Да, мухи строили не хуже пчел свой сот!
165

<...>
И всюду, всюду труд... Что надо моралистам,
Кричащим о труде? Да разве мало им?
Да разве кто-нибудь живет еще под чистым,
Безбрежным небом дум, под небом голубым? <1916 г.>20
Кажется, сейчас приходит признание и к переводам А. Лозина-Ло-
зинского из конгениального ему Шарля Бодлера.
«Знаете ли вы, что он был великим человеком? Да, великим, только
уменьшенным в несколько раз!» – писал критик21.
Увы, смерть по-прежнему влекла его. Не доверяя больше огне-
стрельному оружию, в ночь на 1 января 1916 года он принял морфий и
косым, прыгающим, все возрастающим в размерах почерком стал запи-
сывать проносящиеся в голове мысли. Словно разделенные на фракции
неким психическим хроматографом они обнажают перед нами затрав-
ленную одиночеством, исколотую бесчисленными обидами душу по-
эта:
«NB. Ночь. Еще нет 1916-го года. Еще нет Нового года. Чуть не
написал Рождество. Я подвержен летаргии, не закапывайте меня жи-
вым. Володя!22 Посвяти мне жизнь. Живи, со мной обнявшись. Володя,
не погреби меня! Не погреби! Темный ужас владеет мною. Нет, это не
ерунда, не пустяки. Пойми, я ужас сумасшествия. Я цепляюсь мыслью
за тебя. За Катю, за Е. К., чтоб не умереть! Мне не стыдно, что я трус.
Я живу безумием. У меня холодеют ноги, чтоб не сойти с ума я пишу.
Слабеют руки. Я умираю. Молчи. Теперь я уверен, что меня не погре-
бут. Погребут, а не похоронят. Я сластена, я осьминог! Я люблю свое
безумие. Я хохочу в темный мрак – ха-ха-ха! Мне не стыдно, я всем
отдам свое безумие (холодеют руки). На показ! В газету!»23.
На другом листе, еще более крупным почерком: «Вот я люблю
<неразб.> – в газету! Ха-ха-ха! Я гений! Я великий гений! Я великий
гений. Я осьминог. Люди <так!> не поспевают за пером. Бехтерева!
Бехтерева! Нет памяти. Стенографа. Я не отдам своего безумия. Я
звеню. Мысли быстрей пера. Дураки! Я презираю Вас. Я молчу. Я
сред(?). Кому отдам записки? Леониду Андрееву. Я весь <неразб.> . Я
весь Бог. Я не отдам безумия. Я хохочу! Я гений. Страсть
20 Лозина-Лозинский А. Благочестивые путешествия. С. 39 – 44. Ре-публи-
кация отрывка: Петербург-Петроград-Ленииград в русской поэзии. Антология.
СПб.; Лимбус Пресс, 1999. С. 305 – 306.
21 Пильский П. Указ. соч.
22 Родной брат А. Лозина-Лозинского – Владимир Константинович (1885 –
1937). После Октябрьского переворота принял сан священника. Расстреляй 26
декабря 1937 года в Новгороде. В августе 2000 года причислен к лику Святых
Новомученников Российских.
23 РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 4.
166

писать. Страдание. Каждую минуту быть <неразб.>, все знать. Вы ду-
раки. Хохочу. Держу! <Вымарано чье-то имя?> Я люблю тебя, Бог! Я
ему равен. Я весь борьба, напряженность и безумие! Трезвые мышки
будней – вы дураки. Мышки – души. Стенографа! А то не успеваю. Я
хохочу. Я <неразб>. Я имя <неразб.> . Не можете. ЖЕСТОКИЙ МИР.
Никого на помощь. Не погребать. Володя. Слабею. Смерть. <неразб>.
Я – <неразб.>. Долой (?) Бога. Я жалкий безумец»24.
Правда, и на этот раз смерть отступила. Однако всего через десять
месяцев, 5 ноября 1916 года, снова приняв морфий, Лозина-Лозинский
снова вел дневник до той самой минуты, пока сознание не покинуло
его. Теперь уже – навсегда.
«Любопытствующий наблюдатель, он проследил постепенное дей-
ствие отравы и даже то, что напротив в доме, в двух окнах горел
огонь, – потом одно из них потухло»25.
Нет сомнения, огонь в ту ночь горел и в окнах самого Алексея Кон-
стантиновича. Но на этот свет никто не пришел...
24 РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 4.
25 Пильский П. Указ. соч.
167

Сергей ПОВАРЦОВ
БИОГРАФИЯ, АВТОБИОГРАФИЯ, ЖИЗНЬ
(К портрету Всеволода Иванова)
Ему не исполнилось еще и тридцати, а из-под пера вырвалось пре-
тендующее на исповедальность признание: «Нет горя большего, как го-
ворить о себе». Это начало одного из сибирских рассказов, страшного
и по всем жанровым признакам автобиографического. Сердцевина рас-
сказа – случайное убийство отца младшим братом автора Палладием.
В то лето 1918 года Иванову пришлось недолго скрываться в родитель-
ском доме. Полный трагизма и нарочитого эпического хладнокровия
сюжет искусно закольцован повтором начальной фразы, но с финаль-
ной оговоркой: «И нет большей радости». Объяснение оговорки нахо-
дим здесь же: «И тому, что жив, – радуюсь». Потому что дорогу свою
с 1917 года Иванов называет смертной. Ну ясно: революция, граждан-
ская война, голод, болезни... Какие вопросы.
А все-таки: почему рассказать о себе – горе? Вниманию читателей
предлагается опыт реконструкции биографического материала об Ива-
нове с акцентом на характерных особенностях его творческого метода,
точнее – авторской манеры письма.
168

«ДРУГОЙ» РЕАЛИЗМ
Творческие взаимоотношения Иванова с Горьким, дающие основа-
ние трактовать их как почти генетическую связь ученика с учителем,
исследованы весьма подробно и, если иметь в виду внешнюю сторону,
достаточно убедительно. Обычно, говоря о художественном мастер-
стве, подчеркивали, что Иванов был – наряду с некоторыми другими
прозаиками – писателем горьковской школы. Это стало историко-лите-
ратурной аксиомой. Но вот запись, сделанная в дневнике спустя годы.
Наедине с собой можно быть свободным от порядком надоевшего пие-
тета перед классиком: «Обо мне Горький всегда думал неправильно.
Он ждал от меня того реализма, которым был сам наполнен до послед-
него волоска. Но мой «реализм» был совсем другой, и это его не то
чтобы злило – а приводило в недоумение, и он всячески направлял меня
в русло своего реализма»1. Вывод интригующий и не совсем понятный.
Что значит «другой»? Но вправе ли мы требовать от писателя литера-
туроведческой конкретизации? «Мой», «свой», «другой» – в данном
случае определения туманны и не идут ни в какое сравнение с такими
известными формулами, как «фантастический реализм» или «реализм
в высшем смысле» (Достоевский). В последующих рассуждениях разъ-
яснения также отсутствуют, и с максимальной искренностью Иванов
признается, что идти в горьковском «русле » ему было бы удобнее, он
и пытался, однако, к сожалению, его «корабль был или слишком гру-
зен, или слишком мелок, короче говоря, я до сих пор все еще другой»2.
Желание талантливого литератора в зрелом возрасте дистанциро-
ваться от учителя вполне объяснимо. Как, впрочем, и то, что по крайней
мере добрая треть пути, вплоть до «Похождений факира», у Иванова
действительно проходит под знаком Горького. И вот знаменитый писа-
тель оказывается в лесу сомнений, может быть, даже на распутье. Реа-
лизм бытописательского свойства уже не удовлетворяет его. Опреде-
ленно тянет к фантастическому, к символическим обобщениям. Остро
чувствует «Сиволот» потребность синтеза жизненного факта и ми-
фопоэтической образности. Возникают новые темы, впрямую не свя-
занные с автобиографическим началом. Возможно, в этот период
нужно искать «другого» Иванова, хотя уже в ряде юношеских расска-
зов и легенд проявилось это завидное умение существовать в двух из-
мерениях.
1 Иванов Вс. Собр. соч. в 8 тт. Т. 8 . М .: Художественная литература, 1978.
С. 335.
2 Там же.
169

А личная жизнь... В конце концов, все лучшее у писателей – о себе,
в тех или иных формах. «Жизнь моя – тема романа», – напишет он в
дневнике за год до смерти. Кажется, такой роман был создан – «Похож-
дения факира»; между тем автор отрицал автобиографизм. На склоне
лет книга едва ли удовлетворяла его, да и в год опубликования он сето-
вал, что путь к «настоящей правде» тернист: мешает «груз беллетри-
стических навыков», и правда заслоняется «выдуманной чепухой»3.
Автобиографический жанр сам по себе не прост и не каждому лите-
ратору под силу. Иванов, сознавая трудности жанра, неоднократно
упрямо прорывался к «теме романа». Из дневниковой записи 1947 года:
«Написал немного автобиографии. Но получается как-то не всерьез».
Значит, не роман. Кстати, и романы-то не получаются, во всяком слу-
чае, не печатаются. Жена писателя свидетельствует: «Он хотел печа-
таться во что бы то ни стало. Искренне хотел быть «созвучным
эпохе»...»4 Да, хотел быть «другим» и уже не мог изменить себе, ран-
нему, блистательному, экзотическому. Другим стало и время. О чем же
писать? Вот еще одна запись в дневнике, как симптом затяжного твор-
ческого кризиса: «Все мои автобиографии – лишь внешние факты моей
жизни. Как всегда, когда говорится о жизни <...> с недомолвками и пу-
таницей, – в жизни так трудно разобраться, да еще в своей. Впрочем,
еще труднее написать автобиографию автотворчества»5.
Жанровые предпочтения претерпевают трансформации мучитель-
ное желание писать правду не ослабевает. Иванов задумывает книгу
воспоминаний и успевает завершить два мемуарных очерка из серии
«Портреты моих друзей». Быть может, теплится надежда, что в порт-
ретной галерее легче выразить невысказанное, освободиться от тяже-
сти накопившихся за долгую жизнь впечатлений. Как матерый профес-
сионал Иванов хорошо знал правила игры: что можно, а чего нельзя
советскому писателю. Он безукоризненно им следовал. Далеко не все
жизненные впечатления доверялись дневнику, кое-что из запретного
он успел рассказать своему родному сыну. Уникальными могли бы
стать его устные рассказы о Сибири, найдись подходящий конфидент.
В сибирском периоде наиболее интересна омская страница биографии
молодого писателя (1917 – 1920), в частности, короткий срок правле-
ния адмирала А. Колчака.
3 Иванов Вс. Переписка с А. М . Горьким. Из дневников и записных книжек.
М.: Советский писатель, 1969. С. 67.
4 Иванова Тамара. Мои современники, какими я их знала. М.: Советский
писатель, 1984. С. 249.
5 Иванов Вс. Переписка с А. М . Горьким. С. 318 .
170

КОЛЧАК
Все исследователи сходятся на том, что случайное знакомство Ива-
нова с верховным главнокомандующим на квартире омского писателя
Антона Сорокина есть не более чем фантазия мемуариста. Логика из-
вестная: этого не может быть, потому что не может быть никогда. Не
верят. Не вписывается эпизод в каноническую биографию благополуч-
ного советского классика. Зато почти никто не сомневается, читая в ав -
тобиографическом рассказе об участии автора в «коммунистических
заговорах». Правда, Л. Гладковская осторожно замечает: «В качестве
источника биографических фактов (автобиографии. – С. П.) они не все-
гда надежны. Но писатель правдив и интересен создаваемой версией
собственной жизни, передачей своего восприятия людей и событий, об-
щего смысла пережитого»6. Говоря о революционных заслугах Ива-
нова в омском подполье, по сложившейся традиции безоговорочно до-
веряют воспоминаниям Н. Анова и старого большевика Г. Петрова. О
свидетелях былых времен речь впереди, пока же заметим, что подлин-
ники личных документов эпохи гражданской войны сохранились да-
леко не у всех российских граждан. Жестокость классовой борьбы
обострила инстинкт выживания, вынуждая людей жить под чужой фа-
милией, стыдиться родственников, скрывать истинное лицо и свою со-
циальную принадлежность. «Не судите, да не судимы будете».
Время удобных схем и лукавой конъюнктуры миновало. Тем акту-
альнее контрапункт документальных материалов и поиск новых, еще
неизвестных. Но коллега находит точное определение автобиографиче-
ским запискам писателя: версии. Иванов умел талантливо сплавить в
единое и убедительное целое картины ужасов кровавой бойни, вы-
думку, фигуры умолчания. Доверительность интонации от первого
лица усиливала эффект переживания, и никому не приходило в голову
отделять правду факта от художественной правды вымысла. Появив-
шийся в Петрограде Иванов казался персонажем экзотическим, этаким
сибирским самородком, открывшим «серапионовым братьям», что в
Сибири пальмы не растут7.
В сознании большинства советских граждан личность адмирала и
по сей день прочно ассоциируется с контрреволюцией и массовыми
расстрелами рабочих. Политические взгляды Колчака мало кого инте-
ресовали, оставаясь, по существу,
6 Иванов Вс. Собр. соч. в 8 тт. Т. 8. С. 712.
7 На самом деле фраза, так запомнившаяся В. Шкловскому, из рассказа
«Глиняная шуба» звучит несколько иначе: «В Сибири пальма не водится».
171

неизвестными. В последние годы лед тронулся: появились книги и
научные публикации, заговорили о реабилитации, о памятниках выда-
ющемуся моряку и полярному исследователю. Ничего подобного не
могло произойти при жизни Иванова. В очерке о Сорокине эпизод с
«диктатором» воспринимался как смелая выходка мастера, любившего
фантазировать, хотя Колчак в нем выглядит однозначно негативно:
обещает повесить Горького и Блока, когда возьмет Москву. «Весьма
вероятно, что этот эпизод – вымышленный. Нет никаких подтвержде-
ний того, что Иванов был тогда «удостоен» этого знакомства»8. Осто-
рожная обмолвка похвальна – нет категоричности. Ирония же не-
уместна, ибо из очерка видно, что встреча вышла случайно, Колчак
просто зашел к Сорокиным за женой. Не аудиенция, где удостаивают
внимания, а случай. Есть разница.
С подтверждениями свидетелей тоже проблема, поскольку все дей-
ствующие лица давно в лучшем из миров. Как говорит Антибиотик из
бандитского сериала, у мертвого не спросишь. Единственный человек,
который мог бы подтвердить или оспорить эпизод, это Анна Василь-
евна Тимирёва, гражданская жена адмирала, умершая в 1975 году.
Очерк в «Огоньке» за 1964 год едва ли прошел мимо нее. Там она
названа актрисой. Но ее реакция на этот очерк неизвестна. Стало быть,
эпизод, всех смутивший, нельзя ни доказать, ни опровергнуть.
Отечественному «иванововедению» еще предстоит воссоздать этот
образ во всей достойной его таланта полноте. Уже сегодня высказыва-
ются проницательные догадки об Иванове, который «несмотря на все-
народную славу <...> был в чем-то трагической фигурой в нашей лите-
ратуре»9.
Допустим все же, что скептики правы и эпизод с адмиралом мэтр
придумал для пущего эпатажа благонамеренных читателей. Тогда воз-
никает вопрос о характере беллетристического вымысла у писателей
реалистической школы. Вымысел становится неотличим от правды, за-
частую обретая черты мифа. Иванов мастерски творил свой миф, яркую
легенду жизни. Он выражал ее либо через автобиографический жанр,
либо в традиционных романных формах. Старинное слово «сочини-
тель» идеально подходит к брату Алеуту; как раз эту-то грань таланта
ценил в нем Горький.
Нечто сходное видим, например, в личности Э. Багрицкого. Психо-
лог и невролог Института мозга Г. Поляков замечает
8 Гладковская Л. Жизнелюбивый талант. Л .: Художественная литература,
1988. С. 20 .
9 Патова Е. А. Предисловие // Иванов Вс. Дневники. М .: ИМЛИ РАН,
«Наследие», 2001. С. 16.
172

о поэте: «Сам выдумывал себе автобиографию». Приводит чье-то мне-
ние: «Из всего любил устраивать себе театр». Из бесед с близкими Баг-
рицкого делал вывод: «Рассказывал только то из своей жизни, что мог
подать или в плане анекдота, или же чем мог прихвастнуть и что мог
приукрасить, что могло послужить материалом для воплощения его
фантастических образов (создал сам свою биографию)»10. Картина уже
знакомая. Читаем о Багрицком, думаем об Иванове и в конечном счете
начинаем размышлять о психологии литературного творчества.
Брехт где-то говорит, что есть много способов сказать правду и
много способов ее утаить. Встреча с Колчаком равно соответствует
обеим авторским установкам. Но представим себе старого человека,
уставшего от беллетристических приемов, всю жизнь, по собственному
признанию, алчущего славы и страдающего от невозможности выра-
зить правду «о времени и о себе». Отсюда все бесконечные дневнико-
вые рассуждения о современном романе, фантастике, реализме и про-
чие жанрово-тематические терзания. На финишной прямой человек ал-
чет только правды, в том числе и о людях, с которыми сводила судьба:
К. Радек, Н. Устрялов, Я. Агранов и многие другие. Среди них – Кол-
чак, мелькнувший в крошечном эпизоде. А никто не верит...
«КУДА Ж НАМ ПЛЫТЬ?»
В общих чертах о метаниях талантливого писателя в Сибири из-
вестно благодаря самому Иванову, а также из биографических источ-
ников. Имеется в виду, конечно, сложный процесс политического са-
моопределения. Ни в молодости, ни потом Иванов не скрывал расте-
рянности, вспоминая тот тяжелый период, когда пришлось говорить
«всякие речи», печатать «очень глупые» статьи и «большевиковать».
Последнее было гиперболой, неизбежной в условиях новой (советской)
власти. По приезде в Омск из Кургана летом 1917 года на конференцию
печатников Иванов вскоре начинает работать наборщиком в эсеров-
ской типографии «Земля и Воля».
Позже уверяет, что не понимал в то время разницы между эсерами
и социал-демократами (то есть меньшевиками) и потому записался в
обе партии сразу, на всякий случай. Он пишет рассказы – талантливые,
живописные, с выпуклыми бытовыми и этнографическими подробно-
стями. Сотрудничает
10 Цит. по: Спивак М. Посмертная диагностика гениальности. М .: Аграф,
2001, С. 175, 187.
173

с сибирскими изданиями разного толка, часто под литературным псев-
донимом Всеволод Тараканов. В Омске тесно сходится с «королем си-
бирских писателей» Антоном Сорокиным, с которым был до того зна-
ком заочно, по переписке. Склонные к эффектам, друзья объявляют о
создании в городе Цеха пролетарских писателей.
Дальнейшее тоже известно, но лишь отчасти: падение Омска, уча-
стие Иванова в бою с белочехами, затем бегство на родину, скитания и
снова возвращение в «третью столицу», уже при Колчаке. Под двойной
фамилией Вс. Иванов-Тараканов благополучно печатается в местной
беспартийной газете «Заря», органе «демократической и кооператив-
ной мысли, издаваемом Советом всесибирских кооперативных съез-
дов». В газете напечатаны рассказы «Анделушкино счастье» (29 января
1919 года), «Рогульки» (20 апреля 1919 года). Своему приятелю К. Ху-
дякову, редактору эсеровской газеты «Земля и Труд», он посылает в
Курган серию материалов под названием «Письма из Омска». Видимо,
и нуждается (гонорары скромные), живет по чужим углам.
По условиям военного времени Иванов не избежал мобилизации в
армию Колчака, о чем он сообщает в письме Горькому летом 1919 года
из Кургана («меня взяли в солдаты») и через несколько месяцев, уже из
советского Омска, посылая свою первую книжку рассказов «Ро-
гульки»: «Псевдоним поставить меня заставило то, что тогда, во вре-
мена Колчака, если бы узнали (я был тогда мобилизован), что я пишу,
мне бы пришлось плохо» (2 февраля 1920 года из Татарска). Здесь же
сообщается, что «солдатствовал» у Колчака11.
В «Истории моих книг» будет рассказано о том, как Сорокин реко-
мендовал своего ученика редактору фронтовой колчаковской газеты
«Вперед» В. Янчевецкому – впоследствии известному историческому
романисту В. Яну, – фамилия которого в «Истории моих книг» не назы-
вается, хотя характеристика ему как редактору дается там лестная. Мог
ли в девятнадцатом году начинающий литератор Тараканов предста-
вить, что через много лет они встретятся с Яном в ташкентской эваку-
ации? Из дневника за 22 июля 1942 года: «Сегодня вспомнил, что перед
падением Колчака полковник Янчевецкий, в поезде коего «Вперед» и
газете такого же названия я работал наборщиком и писал статьи, пред-
ставил меня к «Георгию третьей степени»»12. Бывший полковник в ту
пору уже лауреат Сталинской премии за повесть о Чингисхане.
11 Иванов Вс. Переписка с А. М. Горьким. С. 12 – 13.
12 Иванов Вс. Дневники. С . 117.
174

Несмотря на широкую известность В. Ян-Янчевецкий остается фи-
гурой во многом загадочной. Питомец Санкт-Петербургского универ-
ситета, он начал как педагог-латинист классической гимназии, занима-
ясь одновременно литературным трудом. В дальнейшем Янчевецкий
связывает свою жизнь с международной журналистикой: сначала, в
годы русско-японской войны, как военный корреспондент Санкт-Пе-
тербургского телеграфного агентства (СПТА) и спустя десятилетие –
как спецкор того же агентства на Балканах, в Турции и Румынии
(1914 – 1918). Когда международная обстановка изменилась, Янчевец-
кий вместе с семьей возвращается в Россию. По воспоминаниям сына
писателя М. Янчевецкого, отец купил «на деньги одного чудака и ори-
гинала, одинокого сибирского купца» типографскую машину, нашелся
и специальный вагон с верными людьми – так возникла походная ти-
пография с целью издания независимой газеты13. Осенью 1918 года Ян-
чевецкий оказался в Омске у Колчака, приняв должность начальника
типографии и редактора фронтовой газеты «Вперед». Сотрудничество
с адмиралом, считает сын, было вынужденным, а симпатии к сибир-
скому революционному подполью искренними. Но вот мнение старого
большевика, омского подпольщика А. Оленича-Гнененко: «Редакция
махрово-белогвардейской газеты «Вперед» вместе с походной типогра-
фией занимала целый поезд. Газета-поезд разъезжала по всем белым
фронтам, пытаясь отравить своим ядом души насильно мобилизован-
ных молодых солдат. Редактировал ее матерый царский контрразвед-
чик полковник Янчевецкий»14. Лексика большевика-красногвардейца
не могла быть иной. Оленич не мог знать истинных мотивов, которыми
руководствовался Янчевецкий, попав в эпицентр гражданской войны.
Наша версия представляется наиболее реалистичной. Интеллигент и
писатель, полковник Янчевецкий оставался верен долгу офицера, он
был военным агентом, выполнявшим за границей поручения россий-
ского МИДа и УП отдела Генерального штаба под «крышей» аккреди-
тованного журналиста СПТА. В 1918 – 1919 годах исход борьбы, по-
беда той или другой стороны оставались проблематичными. Но воен-
ная агентура обязана была сохранить себя на будущее вопреки всем
жизненным испытаниям. Правила спецслужб, по-видимому, всегда и
везде одинаковы. К началу 1920 года финал борьбы стал очевиден, и
13 Янчевецкий М. В . Писатель-историк В. Ян. Очерк творчества. М .: Детская
литература, 1977. С. 37.
14 Оленич-Гпепенко А. Суровые дни // Сибирские огни. 1958. N 12 . С. 123.
175

Янчевецкий полностью посвятил себя общественной работе и литера-
турному творчеству. Разносторонне одаренный, он заслуживает до-
стойной биографии.
Благодаря Янчевецкому в газете обретались литераторы Н. Анов и
Б. Четвериков. Фактически редактор спасал молодых людей, политиче-
ски инфантильных, плохо разбиравшихся в окружающей обстановке.
Тем не менее автор «Рогулек» достаточно хорошо понимал, как опасно
быть откровенным и как важно быть осторожным. Житейские уроки
Антона Сорокина не прошли даром.
Точнее всего, хотя и неполно, эту страницу автобиографии Иванов
воспроизвел в октябре 1939 года в письме... к Сталину. Важнейший до-
кумент опубликован среди сносок к дневнику писателя, изданному в
2001 году. Отправлено ли письмо, названное заявлением, адресату или
осталось черновиком в архиве, неизвестно. Обращает на себя внимание
исповедальный тон охваченного ужасом автора. Внешним поводом к
составлению документа послужил вызов Иванова в райком партии и
партком Союза писателей в связи с новым представлением его канди-
датуры в депутаты Моссовета. В райкоме бдительная сотрудница чи-
тает анкету Иванова трехлетней давности. Разговор серьезный.
«- Давно ли вы в партии?
– Я, – отвечаю ей, – не состою в партии.
– Но тут написано, что вы были в партии меньшевиков.
– Точно, был, в 1917 году, и был исключен из нее за выступление
против войны...
И начинает читать дальше, и вопросов больше не задает, подозри-
тельно хмыкая и поглядывая на меня. Затем, прочтя всю анкету, гово-
рит:
– Вы свободны».
Как всегда – а это видно из всех автобиографий – Иванов остается
искусным рассказчиком, даже в таком ответственном «заявлении» на
имя вождя. Далее самое главное.
«А написано в анкете, да я и никогда не скрывал этого, следующее:
В 1918 году я был членом партии с. -д. -интернационалистов (группа
«Новая жизнь») в гор. Омске, будучи одновременно рабочим-наборщи-
ком. Политическое мое развитие тогда стояло на чрезвычайно низком
уровне, достаточно сказать то, что в марте 1917 года, когда произошел
переворот, представители двух партий, меньшевики и эсеры, в гор.
Кургане предложили мне вступить в партию, то я, чтобы не обидеть
знакомых, сразу вступил в обе партии, не видя между ними никакой
разницы. Теперь это может прозвучать остроумно, но тогда я не острил.
Итак, в 1918 году, при наступлении
176

чехов, я вступил вместе с членами с. -д. -интернационалистов в Крас-
ную гвардию и сражался до отхода советских войск из Омска. Меня
забыли' на охране пороховых складов. Я уехал в поселок, но вынужден
был оттуда бежать, так как мой брат, случайно, убил отца, и казаки об-
виняли меня в убийстве, так как мой отец был монархист, а про меня
они знали, что я бывший красногвардеец. Я вернулся в Омск и посту-
пил в типографию. Я долго мучался, ожидая ареста. Однажды, уже осе-
нью 1919 года, ровно, пожалуй, двадцать лет назад, меня на улице Ом-
ска встретил типографщик и редактор кадетской газеты в Кургане Та-
таринов, у которого я когда-то конфисковал типографию, схватил меня
за руку и кликнул полицейского. Я ударил его слегка по уху, он упал.
Я скрылся. Я пошел к своему знакомому, сибирскому писателю А. Со-
рокину, и тот предложил мне поступить в типографию «Вперед», вы -
пускавшую такую же, под тем же названием, колчаковскую газетку. Я
поступил туда, будучи представлен редактору как писатель-наборщик.
Газетка выходила в количестве 500 экземп. Не подумайте, что малым
тиражом пытаюсь снизить свою вину. Она так же громадна и так же
мучит меня эти двадцать лет, как если б я писал в «Тан» или «Таймс».
Словом, редактор попросил написать ему рассказ, затем статью. Я не
хотел показывать ему, что не хочу или что я бывший красный, да и по
совести говоря, я устал и замучился. К тому же и семейная моя жизнь
была не сладка. Словом, я написал в эту газетку несколько статей, ан-
тисоветских, и один или два рассказа. Позже, в этой же типографии, я
сам набрал и напечатал книжку своих рассказов, но ни одной статьи и
рассказа15 из тех, о которых я говорю, я не включил. Это легко прове-
рить, так как эта книжка у меня имеется. И опять-таки я не хочу этим
снижать своей вины, а просто указываю на то, что я и тогда чувствовал
своё паденье. Больше за мной никаких антисоветских поступков не
числится.
Вот об этом обо всем и написано было в моей анкете. Я полагал, что
я не скрывал своего преступления и если за него следовало судить, то
можно было судить давно. Я полагал также, что свое преступление я
загладил честной и неустанной работой для советской власти и комму-
нистического общества – работой, начатой в 1921 году»16.
Так пишут из тюрьмы. И так, мы знаем, обращались на
15 В письмо вкралась ошибка памя ти: в сборник «Рогуль ки» автор включил
невинн ый в политическом отношении рассказ «Клуа-Лао (китайский бог
зла)»,'нап ечатанн ый в газете «Вперед» 30/17 июля 1919 года.
16 Иванов Вс. Дневники. С . 339 – 340.
177

«высочайшее имя» (к Сталину, Ежову, Молотову, Вышинскому) аре-
стованные Киршон, Бабель, П. Васильев, Мейерхольд... Иванов же на
свободе! А пишет, будто уже за решеткой. Он демонстрирует порази-
тельное чувство жанра: по форме заявление, жалоба, фактически – по-
каяние с элементами устного рассказа, доверенного чистому листу. На
языке военно-дипломатическом это называется превентивными ме-
рами. Концовка документа рассчитана психологически безошибочно.
Автор заявления просит сурового наказания (заключение, суд) и даже
«все, что нужно» – уж не высшую ли меру?.. Комментарии излишни.
Вернемся в Омск сентября-октября 1919 года. К сожалению, писем
Иванова за этот период, так же как и антисоветских статей, пока не об-
наружено. Голос героя не слышен. Есть только свидетельства, написан-
ные с разной степенью достоверности. Одно из нелицеприятных при-
надлежит писателю-сибиряку Кондратию Урманову. Он пишет, что пе-
ред освобождением Омска частями 5-й армии под командованием Ту-
хачевского Иванов вместе с женой покинул город, поддавшись «об-
щ е м у п с и х о з у». Омск был взят 14 ноября. Колчаковские эшелоны ушли
раньше. Решение Иванова названо современником «сумасбродной
мыслью», ибо «его никто не гнал, не преследовал, да и там, у Тихого
океана, его никто не ждал»17. Может быть, Д. Бурлюк? Сам Иванов в
автобиографии, предназначенной специально для бюллетеня ВОКСа,
писал, что видел прибой Тихого океана18. Это вряд ли соответствует
действительности, поскольку противоречит его собственному утвер-
ждению, что он «никогда не был на Дальнем Востоке»19.
Подробности сибирского маршрута вызывают ряд вопросов. Мно-
гое остается неизвестным, о чем-то Иванов умалчивал. В одном из
очерков скупо сказано: «После того как колчаковщина была разгром-
лена, я очутился в небольшом городке Татарске. Очутился я тут слу-
чайно. Я возвращался из Новосибирска в Омск в поезде и по дороге
захворал тифом. Со мной ехал известный теперь ленинградский писа-
тель Д. Четвериков20. Когда я впал в беспамятство, он почувствовал,
что моя болезнь в поезде может окончиться плохо <...>
17 Урманов К. Наша юность // Сибирские огни. 1965. N 2 . С. 168 .
18 Всесоюзное общество культурной связи с заграницей. Информационный
бюллетень. 1927. N 28 – 29. С. 7 .
19 Иванов Вс. История моих книг // Наш современник. 1957. N 3 . С. 144 .
20 Борис Дмитриевич Четвериков (1896 – 1981) – автор многочисленных
рассказов и повестей, мемуарной книги «Всего бывало на веку». В юные годы
печатался под именем Д. Четвериков. У Иванова в «Истории моих книг»
(1957 – 1958) не упоминается.
178

Четвериков высадил меня на станции Татарск и сам остался здесь
вместе со мною. Благодаря его заботливости и уходу я выздоровел»21.
Не странно ли, что о первой жене в очерке ни слова, Борис Четве-
риков упомянут впервые, а читателю предложено гадать, что же кроме
тифа заставило писателей повернуть обратно? К счастью, попутчик
Иванова тоже выжил, прожил долгую жизнь и тоже оставил автобио-
графические записки о совместной «сибирской эпопее». В его неопуб-
ликованных воспоминаниях отмечается, что Н. Анов «уехал из Омска
в вагоне Янчевецкого, они укатили куда-то далеко, может быть, даже
на Дальний Восток. А Всеволод Иванов с женой попал в злосчастный
вагон, где обитали типографские рабочие, где горе мыкал и я»22.
Они бежали вслед за адмиралом, и, если бы не красногвардейский
отряд на станции Ояш близ Тайги, кто знает, быть может, добрались бы
до Владивостока, к Бурлюку, который несколькими месяцами ранее
проделал нелегкий путь по транссибирской железнодорожной маги-
страли дважды: сперва один, потом с семьей.
Красные завернули беженцев обратно. Как вспоминает Четвериков:
«...Вскоре наш состав двинули – и не вперед, не на восток, как мы
ехали все время, а в сторону Челябинска. Правда, это было недолго.
В Новониколаевске, куда мы в конце концов все-таки добрались,
нас зарегистрировали в профсоюзе печатников.
– Расстрелять бы вас надо, а не записывать в работники печати, без-
злобно и, так сказать, не агрессивно, а больше для порядка произнес
усталый и, видимо, не спавший уже много ночей коротко стриженый
бобриком человек, пришлепывая на наши удостоверения печати.
– Хватит уж, – показал в сторону вокзала Потемкин, – наколотили.
Кого-то и уберечь надо. Авось да сгодятся».
Описание болезни товарища выдержано в сугубо прозаических то-
нах и с подобающим уважением к жене Иванова – она самоотверженно
ухаживала за больным мужем.
«Всеволод Иванов в пути заболел сыпным тифом. Маруся Сини-
цина с ужасом прислушивалась к разговорам рабочих: «Снять придется
на первой же станции»... «Да уж, миндальни-
21 Иванов Вс. Собр. соч. в 8 тт. Т. 8. С. 280.
22 Фрагменты из задуманной многотомной книги Четверикова «Стежки-до-
рожки» публикуются с любезного разрешения его жены Н. Четвериковой,
ныне, к сожален ию, уже покойной.
179

чать не приходится – всех перезаразит»... Понять их было можно: сып-
няк – это значит смерть, вся трасса сибирской магистрали усеяна мерт-
вецами и в основном – жертвами тифа. А у нас тут и женщины, и дети,
теснотища, пьем из одного бака, едим тут же, на нарах... Выбор был
простой: одному умирать или всем, всему вагону.
Я не кичусь, не ставлю себе в особую заслугу и подвига никакого
не вижу в моем поступке, но именно я уговорил рабочих не выбрасы-
вать Всеволода, а отвести ему и ухаживающей за ним Марусе один от-
сек, крайний отсек вагона, и изолировать его там. Подумав, рабочие
приняли мой проект, к великой радости Маруси (Всеволод-то бредил,
метался в жару и ничего не понимал). Вагон был допотопный, четвер-
того класса, с тройными нарами и несколькими секторами, причем каж-
дый отделен вагонкой и снабжен дверью. И вот один – крайний – сек-
тор наглухо заколотили и поместили там Всеволода с Марусей. У них
оказался свой выход из вагона, а у всех остальных, отгороженных от
тифозного перегородкой с плотно запертой, забитой внутренней две-
рью, был второй выход – на противоположном конце вагона. Пищу и
воду доставляли «карантинникам» через их вход с улицы, это было не-
трудно, так как наш поезд чаще стоял, чем двигался».
Возвращение беженцев, как уже известно читателю, было приоста-
новлено в Татарске.
НОВЫЙ СТАРТ
Здесь, по выздоровлении, Иванов участвует в работе местного
наробраза, заведует театральной секцией агитроба, читает лекции и
наездами бывает в советском Омске – на разведке: каково там после
Колчака? Не пора ли возвращаться? При содействии управделами Ом-
ского губисполкома А. Оленича-Гнененко, отчасти благодаря хлопо-
там Сорокина летом 1920 года он возвращается в Омск для трудо-
устройства. В конце июля уже числится на должности заведующего ин-
формационным отделом журнала «Красный Путь», в августе назнача-
ется заместителем заведующего информационно-инструкторским под-
отделом в редакцию газеты «Советская Сибирь»23. Живет Иванов тихо,
пишет «Фарфоровую избушку», в собраниях возникшего ЛИТО не за-
мечен. Похоже, сознательно избегает публичных встреч с омскими ли-
тераторами. Представляет интерес анкета, заполненная им при поступ-
лении на службу:
23 Государственный архив Омской области (далее – ГАОО). Ф . Р-26. Оп. 1 .
Д. 293. Лл. 5, 37.
180

«– Какие должности занимали и где до 1914 г., а с 1914 г. по 1917 г.?
Ответ: В союзе Сиб[ирской] масл[одельной] артели.
– К какой политической партии принадлежит, если не принадлежит,
то какой сочувствует? (Подчеркнуто здесь и далее Ивановым. – С. П.)
Ответ: Р. К. П.
– Подвергались ли репрессиям за политические идеи, где и когда?
Ответ: Был под судом Колчака в г. Кургане, июне м-це 1919 г.
– Ваше отношение к Советской власти. Ответ: Сочув[ственное]»24.
Относительно колчаковского суда биографам Иванова ничего не из-
вестно, зато о судьбе выпускающего газеты «Советская Сибирь» из-
вестно достаточно: благодаря Горькому Иванов покидает Омск. Уже в
начале февраля 1921 года он «на брегах Невы ». Полный новых творче-
ских замыслов энергичный сибиряк легко входит в литературную среду
Петрограда, овеянный легендами, над которыми сам же и смеялся. В
письме к А. Толстому, через год с лишним, веселился от души: «...От-
куда Вы взяли, что я пришел пешком из Сибири? Поди, Горький сказал.
Чудак. А я приехал в международном вагоне. Впрочем, это дело плё-
вое...»25 В том же 1922 году в Питер приехал и Четвериков. Встреча
была теплой, дружественной, им было что вспомнить. Иванов с гордо-
стью показывал товарищу изданных «Партизан», открыв «под боль-
шим секретом», что написал эту повесть за две недели. Провинциал
Четвериков и не подозревал, что встретился с «наглядным аргументом
революции» и надеждой новой социалистической культуры, как оха-
рактеризовал Иванова критик А. Воронский. Но он же назвал Иванова
«лукавым писателем».
Из воспоминаний Четверикова:
«– Да, да, в две недели отмахал книжицу! – говорил Всеволод, пока
я листал «Партизан». – Никому не признаюсь, а тебе можно. Всем го-
ворю, что еще в Сибири написано, всем интереснее, чтобы в Сибири.
Но нашлись ухари, которые печатно врут, будто я писал «Партизан»
пять лет. Вот это уже пересол! Тогда выходит, что я начал эту работу в
1916 году? Хоть, бы призадумались, чудики, прикинули бы! Ведь по-
лучается, что я о сибирских партизанах и советской власти начал пи-
сать еще в годы царствования Николая Второго, за год до
24 ГАОО. Ф. Р-26. Оп. 1. Д. 293. Лл. 1 – 1об.
25 Вопросы литературы. 2007. N 2. С. 340 .
181

революции, когда никаких партизан вообще не водилось, разве что те,
кто бил Наполеона! Но я ничего, пускай, я вообще не вступаю в объяс-
нения ни с критиками, ни с рецензентами. Ну их к Богу в рай. Надо
было бы еще уверять, что стола не было, писал на пне и два раза руко-
пись дикие козы съедали. Приходится фантазировать, положение обя-
зывает.
– И правильно делаешь, – одобрил я. – Мне это даже нравится. И ты
фантазируешь, и они фантазируют, каждый на свой лад. Честь и хвала.
Не надо мешать друг другу.
Помявшись, Всеволод отыскал на книжной полке и сунул мне в
руки еще одну книгу, почему-то хихикая, покачивая головой и как бы
заранее каясь:
– Почитай еще на сон грядущий. Автобиография. Я тут малость
приврал, но, по-моему, иногда полезно приукрасить, а то и читать не
будут.
Я прочитал сразу же. Читал и веселился. Это была совсем не авто-
биография. Это был забавный детектив, увлекательно написанный рас-
сказ – с невероятными казусами, приключениями героев, очень харак-
терный именно для Всеволода. Чего тут нет! И выстрелы, и обыски, и –
как полагается – блестящие колчаковские офицеры...»
То, что Четвериков называет книгой, были скорее всего одним из
журналов, где появилась автобиография, известная под разными назва-
ниями. Автор неоднократно перепечатывал ее, внося каждый раз до-
полнения, что-то сокращал, делал необходимую правку в соответствии
со временем публикации26.
«В то тревожное время, когда адмирал Колчак играл самую жалкую
роль при крушении всей своей искусственно сколоченной империи,
Всеволод – я рассказывал об этом – был в тифозном бреду. Даже когда
мы поселились в Татарске, и тогда Всеволод был еще в очень плохом
состоянии и мало чего понимал в происходящем. Уж о чем, о чем, а о
том страшном времени, когда мы оба только случайно уцелели, я могу
говорить со всей достоверностью. И я от души смеялся, читая о неве-
роятных приключениях моего дорогого факира и глота-теля шпаг. Как
он, будучи в полусознании, в тифозном жару, отбивался от типограф-
ских рабочих, угрожая им наганом и чуть не отстреливаясь... Как в ва-
гон вбежал «безусый прапорщик », колчаковский офицер, и отобрал у
Всеволода «шинелишку» (значит, Всеволод был военный?)... Как пра-
порщик
26 В дополнение к примечаниям I тома Собрания сочинений (1973) укажу
еще на текст в ленинградском журнале «Красн ая панорама» (1926. 20 августа.
N 34).
182

дал Всеволоду взамен «бобровую шинель» (что-то я ни на ком не видел
бобровых шинелей, и вообще-то к описываемым событиям колчаков-
ский офицер не мог иметь отношения, так как колчаковские полчища,
преследуемые 5-й Красной армией, были уже далеко, где-то под Иркут-
ском, когда Всеволод болел тифом, так что и офицер в своей бутафор-
ской бобровой шинели никак не мог заскочить к нему в вагон)... Затем
Всеволода схватил «партизан-кержак» и хотел пристрелить, но увлекся
богословским спором о том, есть Бог или нет Бога, и в результате, не
пристрелив Всеволода, «убрал наган, плюцул и ускакал» («кержак», то
есть старовер, раскольник, с винтовкой в руках да еще в составе крас-
ных войск – фигура опереточная: староверы уклонялись от военной
службы)... Но и этим приключения не кончались. Всеволода арестовали
в Ново-Николаевске и повели на расстрел, но его спас «наборщик Ни-
колаев в буденовке с ярко-красной звездой и рукой на перевязи»...
Автобиографического здесь было мало. Может быть, совсем не
было. Очень, правда, увлекательно, но все, конечно, чистейший вымы-
сел, творчество, кстати; мало отражающее события в Сибири в дни кол-
чаковщины. Всеволод превращает жуткую кровавую трагедию, разыг-
равшуюся в Приуралье и на просторах Сибири в 1918 – 1920 годах, в
смешной фарс, в приключенческую пустяковину. Но у Всеволода, оче-
видно, не было выбора: читатель ждал новых и новых произведений
«своего» писателя (в те годы существовал неистовый, неутолимый,
жадный читатель, требующий книг, и литература стояла тогда наравне
с хлебом насущным, то есть так же была нужна, необходима, так же
ценилась, как пища, как топливо и как жилье), а писать о своих тифоз-
ных буднях – скажите откровенно, разве это годится для факира и шпа-
гоглотателя? Словом, захотелось ли Всеволоду позабавиться, или был
чей-то издательский или читательский заказ, но факт тот, что «Авто-
биография» была написана и издана. Неправдоподобно, не так, как
было с ним в жизни. Но – забавно, весело, лихо. Тоже, как мне кажется,
в духе «Трех мушкетеров». Я прочитал, посмеялся и похвалил.
Что ж, правда, живописно изображено, ничего не скажешь. И я ни-
чуть не в обиде ни на этот выдуманный Всеволодом наган, ни на то, что
моя скромная личность вообще отсутствует в этой «автобиографии».
Уж о себе-то самом каждый может рассказывать так, как ему заблаго-
рассудится. И если кому так хочется, кто воспретит ему о чем-то умол-
чать, что-то подправить, что-то приукрасить, недаром говорится, что
врать – не мякину жевать, не подавишься».
183

«Случай» в тексте Иванова прокомментирован мемуаристом с по-
нятной и в общем доброжелательной иронией сведущего человека. Рас-
стрел в то время вполне мог быть реальным фактом, поскольку бессуд-
ные расправы стали обычным явлением. К финалу фрагмента ирония
сменяется следующими умозаключениями:
«И все-таки мне почему-то было неприятно читать эту псевдоавто-
биографическую фантазию. Ведь в ней не упоминался даже Янчевец-
кий, который тоже, как и я, но при других обстоятельствах спас жизнь
Всеволоду, зачислив его наборщиком в своей полуфиктивной «фрон-
товой» газетке. Как же не рассказать об этом?
Но я уверен, что Всеволод сделал это не со зла, не вследствие чер-
ной неблагодарности.
Во-первых, у Всеволода были, очевидно, какие-то причины, чтобы
вообще не рассказывать о периоде колчаковщины, о том, как мы бол-
тались между жизнью и смертью в самом, можно сказать, водовороте,
где-то между Омском и Тайгой, пока свирепая волна не выбросила нас
со Всеволодом в благословенном городе Татарске с его одной фактиче-
ски улочкой, откуда в ту сторону и в эту сторону видна унылая Семи-
палатинская степь.
Вторая, а может быть, и главная причина фантастической автобио-
графии – это вообще склонность Всеволода к фантазированию...»
Напомню читателю, что в автобиографическом рассказе героя чуть
не повели на расстрел за фамильное сходство с другим Ивановым, тоже
Всеволодом и тоже литератором27. Счастливое появление знакомого
комиссара в роковую минуту – более чем удачная находка автора. Ко-
миссар уверяет конвойных, что арестованный есть «совсем больше-
вик». Не вдомек ему, что бывший наборщик курганской типографии ра-
ботал и печатался в колчаковской газете. Этакая перемена. Правда –
хорошо, а счастье, действительно, лучше.
Стараясь сохранить объективность, Четвериков, конечно, пристра-
стен, как всякий мемуарист, только – в отличие от Сорокина – пристра-
стен по-доброму. Сорокин же упорно твердил о страхе Иванова быть
расстрелянным сначала в 1918 году, когда Омск заняли чехи, потом –
незадолго до вступле-
27 Имеется в виду Всеволод Никанорович Иванов (1888 – 1971) – писатель и
журналист. В годы гражданской войны работал сначала в Пермском универси-
тете, позже в Омске как сотрудник «Русского бюро печати» при Колчаке. Эми-
грант. Автор «Записок омского журналиста», «Поэмы еды» и др.
184

ния в город одной из дивизий Тухачевского.
1918 год: «Я помню, перед бегством Иванов говорил: «Столько мы
с вами натворили, надо бежать, а то вас расстреляют чехи». Вернув-
шись и увидев меня, Иванов удивился: «Живы». На это я ответил: «Во
время революции следует изгнать всех писателей, а таких мерзавцев от
литературы, как мы с вами, и не будут расстреливать ни красные, ни
белые, потому что наш талант продажен»».
1919 год: «В сентябре Иванов уже пьянствует за одним столом с бе-
логвардейцами и убеждает Антона Сорокина бежать: «Расстреляют
большевики»...»28
Что возразить? Да, боялся. Ничего постыдного. Теперь, когда нет
нужды идеализировать большевиков и демонизировать Колчака, стано-
вятся как-то особенно понятны метания людей в страшную годину
национальной катастрофы, «русской Вандеи» на огромном простран-
стве от Балтики до Тихого океана.
СЧАСТЬЕ ЖИТЬ
Успех молодого писателя можно без преувеличения назвать фено-
менальным. Звезда Иванова все ярче разгоралась на литературном
небосклоне. Имея статус «пролетарского», он в то же вр емя свой у «се-
рапионов», брат Алеут.
Много пишет, широко печатается, талантливая проза Иванова
нарасхват. По крайней мере дважды кандидатура автора «Партизан-
ских повестей» предлагается для заграничных поездок: в Японию (с
Пильняком) и по Америке (совместно с Никулиным) – значит, выезд-
ной29. В 1928 году начинает выходить собрание сочинений, для любого,
литератора это праздник. У него новая жена и новое место Житель-
ства – Москва, Тверской бульвар, 14.
Между тем в Омске неугомонный Сорокин затевает яростную кам-
панию против «перекрасившегося» в красный цвет бывшего друга. В
Москву летят разоблачения, продиктованные завистью, обидой и наив-
ным провинциальным правдоискательством. Счет предъявляется серь-
езный. Мастер литературных скандалов и эпатажных трюков, Сорокин
оставил несколько образчиков убойного, как ему казалось, компромата
(копии сохранились в его архиве). В очерке «Ресторан «Модерн»» со-
держалась откровенная клевета: ««Партизаны» и «Бронепоезд» Всево-
лода Иванова для меня не представляют
28 ГАОО. ф. 1073. Оп. 1. Д. 127. Св. 3. Лл. 6, 7.
29 По неизвестным причинам обе поездки не состоялись.
185

большого интереса, потому что эти произведения я читал в рукописях,
когда Вс. Иванов был редактором передвижной колчаковской газеты
«Вперед», самой беспощадной и клеветнической, так как эта газета по-
лучала деньги от французской и японской миссий. Теперь только про-
изведения Иванова перекрашены в красный цвет. Такие неискренние
произведения не должны представлять интереса».
Далее обыгрывается тема вагона, который медленно тащится по за-
снеженному Транссибу на восток. Это тема молодого Иванова. Но что
делает Сорокин? Он скопом усаживает в один вагон всех литераторов,
сотрудничавших в колчаковской прессе: поэтов Г. Маслова и В. Язвиц-
кого, самого В. Янчевецкого и, разумеется, Вс. Иванова. Офицеры
пьют вино, едят шоколад, поэты читают стихи, Иванов – отрывки из
«Бронепоезда». Янчевецкий будто бы хвалит талантливого наборщика:
«Вы большевиков-то русскими сочными матерными словами жа-
рите...»
Сорокин не жалеет черной краски. Читаем: «И не знал авантюрист
Янчевецкий, что своими замечаниями подготовляет для толстого боль-
шевистского журнала «Красная Новь» гордость пролетарской литера-
туры. Простительно, кто же знает будущее... Пьет Всеволод Иванов
вино и говорит:
– Я их еще не так могу, слов ругательных у меня много»30.
Сорокин густо смешивал факты с фантазиями, правду с клеветой, и
разобраться в этом вареве не так-то просто. В одном из писем, отправ-
ленных в Москву, с гордостью заявлял: «Я не скрываю – я авантюрист
от литературы и тому же выучил и своего ученика Всеволода Ива-
нова»31.
Сын писателя Вячеслав запомнил такой рассказ отца. Однажды
Дзержинский в знак благорасположения прислал ему «все доносы, по-
ступившие на него за истекший год. Не распечатывая пакета, Иванов
швырнул его в топившийся перед ним камин»32.
Инициатор травли известен. В бумагах Сорокина находим прямое
подтверждение его непосредственного участия в разоблачительной
кампании. Ничто не останавливало жестокого пера: «Пришла слава... А
затем письмо: «Антон Семенович, я прекращаю с Вами переписку». А
полученные письма содержали многое, что не следовало писать. Так,
Иванов пишет: «Работаю по Вашему способу, плюю в потолок, жру
пельмени, пьянствую, а «Голубые пески» по Вашему способу катает
Чет-
30 ГАОО. Ф. 1073. Оп. 1. Д. 38. Сп. 1. Л. 12.
31 Там же. Д. 375. Св. 10. Л. 31.
32 Литературная газета. 1995. 22 февраля.
186

вериков». Все это, конечно, мною была сообщено в центр, и Иванова
несколько раз вызывали из Петрограда на объяснения»33.
Доносительство провинциала с репутацией шута и параноика не
возымело последствий, чекисты не трогали Иванова. Да и Сорокин,
больной туберкулезом легких, вскорости поутих.
В разные годы «ученик» по-разному отзывался об «учителе», в за-
висимости от привходящих обстоятельств. Обида жила в нем. Однако
под старость Иванов простил омского друга, написав следующее:
«Многие в Омске называли его сумасшедшим. Я знал его в течение
трех или четырех лет и должен сказать, не встречал человека разумнее
его»34.
У Иванова имелись все основания сказать так вопреки сложившейся
легенде о человеке, который озорно именовал себя «гением Сибири».
ПУТЬ ВО ВРЕМЕНИ
Жена писателя Тамара Владимировна со знанием дела пишет, что
творческая судьба Вс. Иванова «сложилась очень странно. Как на каче-
лях: вверх-вниз. И он склонен был винить в этом только самого себя,
свой характер»35.
Трудно привыкнуть к качелям эпохи, если достаточно долго они
держались на высоте, многим недоступной. Еще дольше качели Ива-
нова были внизу: последние двадцать с лишним лет живой классик фак-
тически оставался вне литературного процесса. Неужели виной всему
характер? Лукавое умозаключение и слабое утешение. Иванов, однако,
мужественно сносил неудачи новых, отвергнутых издателями, романов
и драмы невоплощенных замыслов. Его «случай» стоит в одном ряду –
разумеется, с поправками на индивидуальность – с целым рядом дру-
гих «случаев»: Зощенко, Булгакова, Бабеля, Ахматовой, Олеши, Пла-
тонова, Мандельштама. Все, что произошло с этими писателями,
наивно объяснять одним лишь характером. Ответ на подобные про-
блемы дает такая замечательная дисциплина, как история литературы.
Листаю рапповский сборник «С кем и почему мы боремся?» (1930),
составленный из статей авторов журнала «На литературном посту». Р е-
дакционная статья, где с прйстрасти-
33 ГАОО. Ф. 1073. Оп. 1. Д. 127. Св. 3. Л. 8.
34 Иванов Всеволод. По Иртышу. Р ассказы. Повести. Воспоминания. Омск:
Омское книжное изд., 1982. С. 349.
35 Иванова Тамара. Указ. соч. С. 249.
187

ем разбирается повесть «Гибель Железной», снабжена подзаголовком
«Куда идет Иванов». Цитирую только концовку с нешуточной угрозой:
«Вс. Иванов должен себе ясно отдавать отчет в том, что дальнейшее
использование психологического метода, распространение его на изоб-
ражение различных сторон социальной жизни, дальнейшее следование
по избранному им художественному пути раньше или позже превратит
его, несмотря на исключительное художественное мастерство, в писа-
теля, который в СССР нужен не будет»36. Что же это? А это «год ве-
ликого перелома» и «реконструктивный период», когда железной хват-
кой брали за горло, отнимали имущество и саму жизнь.
Иванова шпыняют за книгу рассказов «Тайное тайных». Не ко
двору и повесть «Особняк»37, в которой ненавистный рапповцам пси-
хологизм является средством развенчания мещанства в лице главного
героя Ефима Чижова. «Идеология творчества» объявлена чуждой пар-
тии и пролетариату, «нутро» (психологизм плюс биологизм) противо-
поставлено классовому сознанию. Оттого невинные фразы ивановских
персонажей рассматриваются под увеличительным стеклом как авто-
разоблачения.
«Сердце знает, а не я» («Гибель Железной»).
«Выживают, братишка, те, которые привыкли жертвовать не по со-
знанию, по телу. Чтоб нутром, как трава растет. Понял...» (рассказ
«Операция под Братчино»).
Концовка рассказа лаконична: «Я промолчал»38. Молчание героя-
рассказчика равносильно тягостному осознанию того, что такие про-
стые, но важные для каждого человека слова, как «сердце», «тело»,
«нутро», в новых условиях почти утратили привычную теплоту. Бед-
ные слова...
Жизнь в XX веке с нечеловеческой скоростью ставила перед бес-
партийными, демократически настроенными писателями проблему вы-
бора: с кем ты? на чьей стороне? за царя
36 С кем и почему мы боремся? М. -Л.: Земля и Фабрика, 1930. С. 66 .
37 «Журнал для всех», опубликовавший «Особняк», взял автора под защиту,
отмечая, что шум вокруг повести есть «шум непристойный» (1928. N 4. С. 113).
Забавно, что уже через два года редколлегия журнала, переименованного в
«Пролетарский авангард», сравнивала «Особняк» с рассказом А. Платонова
«Усомнившийся Макар» и... «явно порнографическим отрывком из пьесы
Олеши», перед которыми повесть Иванова «поистине детский лепет» (1930. N
3. С . 109). Степень вины любого советского писателя зависела от конкретной
политической ситуации в стране и сложившейся на то время идеологической
конъюнктуры.
38 В издании 1959 года концовка изменен а, но год написания оставлен преж-
ний: 1924-й.
188

или с народом? с белыми или красными? за Сталина или за Троцкого?
с пролетарскими авторами или с попутчиками? за генеральную линию
ЦК или за «правый уклон»? и проч. К концу 20-х годов проблема вы-
бора, от которого зависела судьба человека, всех утомила. Иванов, пе-
вец «нутра», не исключение. На фоне бесконечных литературно-поли-
тических склок автор «классических» произведений советской литера-
туры стал казаться некоторым деятелям фигурой двусмысленной.
Споры об «Особняке» и сборнике «Тайное тайных» показательны.
Даже А. Воронский, открывший Иванову путь в большую литературу,
вынужден был осторожно констатировать весьма тревожный факт: та-
лантливый писатель «теряет бодрость и оптимизм»39. Уже начали вну-
шать читателю, что Иванов подает дурной пример молодым литерато-
рам. Так, рецензент журнала «Октябрь» увидел в рассказе И. Макарова
«Остров» сочувствие к классовому врагу, – жалеть кулака строжайше
запрещено, «это не путь пролетарского психологизма, это путь. Всево-
лода Иванова, намеченный им в книге «Тайное тайных»»40. Т ак и е о б об -
щения не сулили ничего, кроме соответствующих оргвыводов.
Для Иванова, как и для многих литературных современников, дей-
ствительно наступил переломный момент. Путь советского писателя и
гражданина требовал проверки на выживание. И он выжил, искренне
стремясь стать другим, актуальным и созвучным эпохе, но совсем не
таким, каким хотели видеть его большевистские критики, вскоре уни-
чтоженные Хозяином.
Прошли годы. Он ушел из жизни с ощущением не высказанной до
конца правды, в том числе и правды о себе. Творческий путь Иванова
мог быть иным – не будем гадать, каким именно, – но другим, если бы...
Впрочем, сослагательного наклонения не терпит и литература. Что
было – то было. Об этом наш очерк.
г. Краснодар
39 Воронений А. Литературные портреты. В 2 тт. Т. I. М.: Федерация, 1928.
С. 12.
40 Плиско Н. Иван Макаров (Тенденции творчества) // Октябрь. 1930. N 4 .
С. 179.
189

Мандельштамовская энциклопедия
П. НЕРЛЕР
ОТ ЗАМЫСЛА И СЛОВНИКА –
ДО АЛФАВИТНОГО КОРПУСА:
ИЗ СТАТЕЙ, НАПИСАННЫХ
ДЛЯ МАНДЕЛЬШТАМОВСКОЙ ЭНЦИКЛОПЕДИИ
1
Персональные энциклопедии – это издания энциклопедического
жанра, целиком посвященные биографии и творчеству одного лица –
поэта, писателя или ученого. Являясь результатом мобилизации кол-
лективных или индивидуальных исследовательских усилий, они, как
правило, подводят итог определенному этапу изучения творческой де-
ятельности этого лица. Особую ценность такого рода энциклопедии
приобретают в сочетании с полным изданием сочинений исследуемого
автора, так как сами тексты в статьях не приводятся.
Как эдиционный жанр персональные энциклопедии появились на
Западе в конце XIX века и нашли широкое распространение в XX веке,
обозначив весьма продуктивную ветвь развития энциклопедистики:
вышли краткие и полные энциклопедии о Данте, Шекспире, Серван-
тесе, Гете, Шиллере, Берн-
Эта публикация подготовлена в рамках исследовательского проекта «Ман-
дельштамовская энциклопедия: компендиум знаний о поэте», в 2003 – 2007 го-
дах поддержанного Российским гуманитарным научным фондом (гранты N 03
-04-00164а, 05-04-04361аи07-04-00279а).
190

се, Блейке, Диккенсе, Теккерее, Стендале, Кафке и др. В России (а точ-
нее, в СССР) жанр подобных энциклопедий возник со значительным
опозданием: так, начало работы над Пушкинской энциклопедией дати-
руется первой половиной 1930-х годов, а над Лермонтовской – концом
1950-х. В свет же первые персональные энциклопедии вышли только в
третьей четверти XX века1.
Пионером жанра в СССР стал двухтомный Шевченківський слов-
ник, подготовленный Институтом литературы имени Т. Г . Шевченко
АН УССР и выпущенный на украинском языке в 1976 – 1977 годах2. В
его составе более 4000 статей (в их написании приняли участие около
500 авторов) и порядка 1000 иллюстраций. В многочисленных отзывах
на издание оно получило выразительное определение: «Все о Шев-
ченко».
Непревзойденной в отечественной и одной из лучших в мировой эн-
циклопедистике по праву считается Лермонтовская энциклопедия под
редакцией В. Мануйлова3, подготовленная в ИРЛИ (Пушкинском
доме) и выпущенная в свет в 1981 году тиражом 150 тыс. экземпляров4.
Подытожив достижения научного лермонтоведения, Лермонтовская
энциклопедия сумела соединить информативную насыщенность с чи-
сто исследовательским импульсом, поскольку сама работа над ней по-
стоянно выявляла своего рода «лакуны» в лермонтоведении. Так,
например, в энциклопедии появилась содержательная многосоставная
статья о мотивах в творчестве Лермонтова.
Другой фундаментальный проект в жанре персональной энциклопе-
дии – Пушкинская энциклопедия – возник в 1931 году. Инициатором
выступил М. Цявловский, стремившийся «дать, с одной стороны, в
виде заметок реальный комментарий к произведениям Пушкина, с дру-
гой – в виде статей подвести итоги пушкиноведению»5. Работа над
многотомной
1 См.: Малофеева Н. Н. Отечественные персональные литературные энцик-
лопедии // Научная книга. 2000. N 3 .
2 Шевченювський словник. В 2 тт. / Предисл. редколлегии Н. П. Бажан.
Киев: Украинская советская энциклопедия, 1976 – 1977.
3 Члены редколлегии: И. Андроников, В. Базанов, А. Бушмин, В. Вацуро,
В. Жданов и М. Храпченко.
4 Лермонтовская энциклопедия / Гл. ред. В . А. Мануйлов. М.: Советская
энциклопедия, 1981. 784 с. (2-е изд. – 1999). См. о ней: Силина Г. В . М ануй лов:
Лермонтовская энциклопедия // Литературная газета. 1980. N 11 . Р азмещена в
Интернете, на портале «Фундаментальной электронной библиотеки»: http://feb-
web.ru/feb/lermenc/lre-abc/0.htm
5 Из истории справочных пуш кинских изданий / Публ. И. С . Чистовой //
Пушкин. Исследования и материалы. Т. 14 . Л., 1991. С. 278 – 279.
191

Пушкинской энциклопедией, став на время одним из первостепенных
направлений деятельности Пушкинской комиссии, так и не была завер-
шена. К ней вернулись в 1973 году по инициативе Б. Мейлаха6; начиная
с 1974 года в ИРЛИ и ИМЛИ ведется совместная подготовка Пушкин-
ской энциклопедии, которая продолжается под руководством Н. Ска-
това и в настоящее время; при этом отдельные ее материалы время от
времени публикуются7.
Между тем «конкуренты» не дремлют. В 1999 году, к 200-летнему
юбилею Пушкина, издательство «АСТ» выпустило квазиэнциклопеди-
ческое подарочное издание «Пушкинская энциклопедия. 1799 –
1999» – богато иллюстрированную книгу, предназначенную для широ-
кого круга состоятельных поклонников поэта: она содержит биогра-
фию, хронологию творчества, воспоминания современников, знакомит
с окружением поэта; также приводятся речи, статьи и очерки знамени-
тых русских писателей, раскрывающие их понимание творчества Пуш-
кина, его значение для русской литературы и мировой культуры. Еще
одну Пушкинскую энциклопедию, рассчитанную на учителей и стар-
шеклассников, в 1999-м выпустило издательство «Просвещение»,
предложившее собственные принципы организации материала – с ори-
ентацией на потребности школьного учебного процесса.
Следующим после Лермонтовской энциклопедии значительным яв-
лением в жанре персональной энциклопедии в СССР стал выпущенный
в Белоруссии энциклопедический справочник «Франциск Скорина и
его время»8. Особый интерес здесь представляет публикация докумен-
тальных материалов и факсимильное воспроизведение основных тру-
дов Ф. Скорины.
В 1991-м вышла «Краткая ахматовская энциклопедия: от А до Я» С.
Умникова9. Она открыла собой целую серию «авторских» персональ-
ных энциклопедий: «Булгаков» (1996; 2007) и «Гоголь» (2007) Б. Соко-
лова10, «Достоевский» (2007)
6 Мейла х Б. С. О задачах и принципах создания Пушкинской энциклопе-
дии // Русская литература. 1974. N 2 .
7 См., например: Пушкин и мировая литература. Материалы к Пушкинской
энциклопедии. СПб., 2004.
8 Францыск Скарына і яго час. Мінск, 1988 (Франциск Скорина и его время.
Минск, 1990).
9 Умников С. Д. Краткая ахматовская энциклопедия: от А до Я. Тысяча
слов – кратких справок. Л., 1991. См. критику: Лавров А. «Поименно...» // НЛО.
N 79. 2006.
10 Соколов Б. Булгаков. Энциклопедия. М., 1996 (2-е изд. – М.: Алгоритм,
2007); Соколов Б. Гоголь. Энциклопедия. М.: Алгоритм, 2007. См. дискуссию
об энциклопедии «Булгаков»: Гудкова В. Мнимости в
192

Н. Наседкина11 и «Достоевский и его окружение» (2001) С. Белова12,
«Шекспир» (2007) В. Николаева13. К сожалению, большинство таких
книг в гораздо большей степени запечатлели в себе черты авторов-»эн-
циклопедистов», нежели обозначенных на их обложках героев. Многие
из них – в особенности ахматовская и булгаковская – вызвали в перио-
дике резкую критику и дискуссию об энциклопедическом жанре. Вме-
сте с тем во второй половине 1990-х годов обозначился новый – сме-
шанный – жанр персонально-региональных энциклопедий, привязан-
ных к жизни или пребыванию титульных персонажей в соответствую-
щих регионах: так, усилиями Л. Большакова в Оренбурге в 1997 году
появились сразу три «оренбургских» персональных энциклопедии –
Пушкинская, Толстовская и Шевченковская14. В 2003 году в Москве
вышла первая книга в многотомнике «Пушкинская энциклопедия «Ми-
хайловское»»15, а в 2004 году в Ельце и Тамбове – «Замятинская энцик-
лопедия. Лебедянский контекст»16. Выпуск в Барнауле первых двух то-
мов Шукшинской энциклопедии (2005), кажется, свободен от подоб-
ного местничества и представляет собой полноформатный проект17.
литературоведении, или Бориса Соколова Энциклопедия (Б. С . Э . -96) // Знамя .
1997. М ., 10; Карум И. Л ., Светлаева В. М. , Земская Е. А. Письмо в редакцию
// НЛО. N 25. 1997; Кошелев В. «Реалии жизни» и «энциклопедия мифа» // НЛО.
N 68. 2004; Соколов Б. В. О Булгакове, диссертациях и мифах: Ответ В. Гудко-
вой // Знамя. 1998. N 3; Соколов Б. В. Письмо в редакцию // НЛО. N 27. 1997.
11 Наседкин Н. Н. Достоевский. Энциклопедия. М.: Алгоритм, 2003. См.
критику: Бушин Л. Энциклопедия «Достоевский» // Патриот. N 49. 2003 .
12 Белов С. В. Достоевский и его окружение. Энциклопедический словарь.
СПб.: Алетейя, 2001. См. также: Достоевский: эстетика и поэтика: Словарь-
справочник. Челябинск, 1997.
13 Николаев В. Шекспир. Энциклопедия. М .: Алгоритм, 2007. См. также:
Квиннел П. Кто есть кто в творчестве Шекспира? М, 2000.
14 Большаков Л. Н . Оренбургская толстовская энциклопедия: Материалы.
Поиски. Исследования. Хроника. Оренбург, 1997; Большаков Л. Н. Оренбург-
ская шевченковская энциклопедия: Тюрьма. Солдатчина. Ссылка. Энциклопе-
дия одиннадцати лет, 1847 – 1858. Оренбург, 1997; Большаков Л. Н. Оренбург-
ская пушки нская энциклопедия: Путеше-ствие-1833. Реалии «Истории Пуга-
чева». Прототипы «Капитанской дочки». Исследователи и интерпретаторы.
Оренбург, 1997.
15 Михайловская Пушкини ана. Вып. 13: Пушкинская Михайло вская энцик-
лопедия (материалы). Михайловское. Тригорье. М ., 2001.
16 Замятинская энциклопедия. Лебедянский ко нтекст / Ред. Л. В. Полякова.
Тамбов, Елец, 2004. См. также: Полякова Л. В. Своевременное издание: Замя-
тинская энци клопедия // Вузовская наука начала XXI в.: Гуманитарный вектор:
Материалы I Всерос. науч. заоч. конф. Екатеринбург, 2002.
17 Творчество В. М . Шукшина. Энциклопедический словарь-справочник в
3 тт. Т. 1 – 2. Барнаул: Алтайский гос. ун-т, 2005. См. также:
193

Если в сфере персональных энциклопедий не ограничиваться обла-
стью только литературы, то следует отметить и энциклопедию «Ломо-
носов» Э. Карпеева (1999), центр внимания которой находится как раз
в сфере естественно-научной деятельности Ломоносова18.
Судя по сообщениям СМИ, в настоящее время ведется работа над
такими литературными персональными энциклопедиями, как Чехов-
ская (под ред. В . Катаева)19, Розановская (под ред. А. Николюкина),
Хлебниковская20, Есенинская, Пришвинская и некоторые другие.
Можно констатировать, что в 1990-е годы в российской науке и
культуре обнаружился немалый спрос на персональные энциклопедии,
благодаря чему сам жанр пережил подлинный, хотя и условный, бум:
условный – потому что, несмотря на обилие задекларированных или
начатых проектов, количество доведенных до завершения все же неве-
лико (правда, массовый выход библиографий и летописей жизни и
творчества классиков русской и советской литературы21 можно рас-
сматривать как важный этап на этом пути). Мало того, значительная
часть завершенных проектов, судя по вызванной ими критике, не соот-
ветствует основным жанрообразующим критериям. В дальнейшем сле-
д ует ожидать постепенного завершения уже начатых проектов и общей
эволюции персональных энциклопедий в сторону электронных и Ин-
тернет-версий, – эволюции, предусматривающей их синтез с другими
жанрами, например, с собраниями сочинений того же автора.
2
В э то м контексте идея создания Мандельштамовской энциклопедии
(МЭ), возникшая в середине 1990-х годов, ни-
Чувакин А. А. О подготовке энциклопедического словаря-справочника
«Творчество В. М . Шукшина» // Творчество В. М . Шукшина: Метод. Поэтика.
Стиль. Барнаул, 1997.
18 Карпеев Э. П . Ломоносов: Краткий энциклопедический словарь. СПб.:
Наука, 1999.
19 Катаев В. Б., Гитович И. Е., Ч удаков А. П. Чеховская энциклопедия //
Вестн. Рос. гуманит. науч. фонда. 1999. N 4 .
20 Пашкин Д. А. К проблеме Создания Хлебииковской энц иклопедии //
http://avantgarcle.narocl.ru/beitraepe/bu/dp_enc.htm. См. также: Мамаев А. А.
Жизнь и творчество Велимира Хлебникова: Библиографический справочник.
Астрахань, 1995.
21 См., например: Летопись жизни и творчества Е. А. Боратынского / Сост.
А. М . Песков. М .: НЛО, 1998; Летопись жизни и творчества А. И. Герцена.
1812 – 1970. В 5 тт. М., 1974; Летопись жизни и творчества А. М . Горького. В
4 вып. М., 1960; Летопись жизни и творчества А. Пушкина. В 4 тт. М.: Слово,
1999 и многое другое.
194

сколько не удивительна. За 40 лет, протекших с 1955 года, когда в Нью-
Йорке в издательстве им. Чехова увидело свет первое посмертное
книжное издание поэта, мандельштамоведение в целом – и текстоло-
гия, и биография, и литературоведение – проделало столь впечатляю-
щий путь, что назрела отчетливая потребность в фиксации, системати-
зации, структуризации и осмыслении всего наработанного. Именно в
этом и заключалась исходная задача и содержательная предпосылка
идеи МЭ – помочь исследователям, комментаторам, издателям и чита-
телям ориентироваться в ставшем необозримо огромным материале.
Возникновение же в юбилейном для Мандельштама, 1991 году, Ман-
дельштамовского общества, объединившего пусть и не всех, но весьма
многих из тех, кто мог бы всерьез поучаствовать в этом начинании,
стало второй важной предпосылкой всего проекта – организационной.
Помимо формирования концепции и проведения соответствующих
внутренних дискуссий, у авторов проекта была не менее трудная внеш-
няя задача – найти конкретные пути его реализации, в частности, адек-
ватного спонсора и издателя. Начиная с 1996 – 1997 годов велись пере-
говоры с издательством «Большая Российская энциклопедия». Усили-
ями директора А. Горкина и главного редактора А. Прохорова проект
был включен в редакционно-издательский план, был даже выделен из-
дательский редактор – Г. Якушева, с чьей помощью и началась работа
над методическими материалами и совершенствованием словника эн-
циклопедии.
Однако со временем новое руководство старейшего энциклопеди-
ческого издательства России потеряло интерес к этому проекту. Свое
пристанище МЭ обрела в стенах издательства «Российская политиче-
ская энциклопедия» (РОССПЭН). Идея и концепция проекта были под-
держаны директором А. Сорокиным и исполняющей обязанности глав-
ного редактора А. Морозовой. Подготовленные совместно с издатель-
ством грантовые заявки трижды поддержал Российский гуманитарный
научный фонд. Ведущими издательскими редакторами МЭ стали опыт-
нейшие «энциклопедисты» – И. Ряховская и, поначалу, Б. Иванов. И .
Ряховской были разработаны основные методические указания для ав-
торов и редакторов.
Организационно энциклопедия готовится в Мандельштамовском
обществе и Кабинете мандельштамоведения Научной библиотеки Рос-
сийского государственного гуманитарного университета, в обеспече-
нии и подборе иллюстративного материала решающая роль отводится
Государственному литературному музею с его богатейшими рукопис-
ными, книжными и графическими фондами.
195

Первые разговоры и первые наброски словника – как, впрочем, и
первые ухмылки и сомнения скептиков, – все это создавало и создало
ту среду, в которой вызревали творческая и практическая стороны реа-
лизации идеи энциклопедии. Неизменным участником дискуссий и од-
ним из главных организаторов начинания была ныне покойная Марина
Соколова, секретарь Мандельштамовского общества и первый ученый
секретарь редколлегии МЭ, горячо болевшая за будущность и состоя-
тельность проекта: именно она представила первый вариант словника
и внесла основной вклад в формирование авторского коллектива.
Не оценить и той поддержки, которую оказывали начинанию акаде-
мики Сергей Аверинцев и Михаил Гаспаров – первые председатели
Мандельштамовского общества и члены главной редакции МЭ. В
планы Аверинцева входила подготовка вступительной статьи и десятка
других ключевых текстов, а в планы Гаспарова – написание даже не
десятков, а сотен статей – о каждом в отдельности стихотворении Ман-
дельштама. Но, увы, этим планам не суждено было осуществиться – М.
Соколова умерла в 2002-м, С. Аверинцев – в 2004-м, а М. Гаспаров – в
2005 году, успев оставить лишь несколько десятков текстов для энцик-
лопедии.
Ныне в состав редколлегии входят Н. Богомолов, С. Василенко, И.
Делекторская, О. Лекманов (зам. главного редактора), П. Нерлер (гл.
редактор), А. Сорокин, Н. Струве, Р. Тименчик, Ю. Фрейдин, О. Шам-
фарова (секретарь редколлегии), С. Шиндин и Г. Якушева.
Вводную статью для МЭ «Осип Мандельштам и мировая культура»,
которую предполагал написать С. Аверинцев, в 2004 – 2005 годах напи-
сал В. Микушевич.
При обсуждении плана МЭ М. Гаспаров взял на себя едва ли не са-
мое сложное во всем проекте – подготовку статей, посвященных раз-
бору буквально каждого из стихотворений Мандельштама (за исклю-
чением лишь шуточных и детских)! Его статьи охватывали такие ас-
пекты анализа стихотворения, как семантика, строфика, композиция,
метрика, фоника и подтексты. В зависимости от сложности и значимо-
сти описываемого стихотворения, размеры статей варьировались от де-
сятка строчек до нескольких страниц.
Подразумевались и краткие вводные тексты к статьям Гаспарова –
преамбулы, охватывающие биографические аспекты стихотворений,
вопросы их источниковой базы, историю создания и издания и, в го-
раздо меньшей степени, вопросы текстологии (поскольку издание тек-
стов не входит в задачу энциклопедии). За написание и редактирова-
196

ние таких преамбул взялись С. Василенко и П. Нерлер22.
Работая над статьями для энциклопедии, Гаспаров опирался на
единственный в своем роде собственный опыт сверхсжатого коммен-
тирования стихотворений Мандельштама, использованный им при еди-
ноличной подготовке «харьковского» издания «Библиотеки поэта».
Всего ученый успел подготовить около 130 статей, охватывающих
многие дореволюционные стихотворения, кроме написанных в 1906 –
1907 годы, а также отдельные стихотворения 1921 – 1925 годов и из
«Новых стихов» (1930-е). Стиховедческий анализ остальных стихотво-
рений взяли на себя ближайшие коллеги Гаспарова по Институту рус-
ского языка РАН – В. Плунгян и Д. Сичинава.
Кураторские функции, поиск авторов и прочая оперативная дея-
тельность в проекте поделены, в основном, между П. Нерлером и О.
Лекмановым. В итоге авторский коллектив составили около 140 чело-
век, по преимуществу филологи – от признанных мэтров до талантли-
вой аспирантской и даже студенческой молодежи. Среди них предста-
вители более чем 10 стран, в том числе, помимо России, – Бельгии, Ве-
ликобритании, Германии, Израиля, Италии, США, Украины, Франции,
Швеции, Эстонии и Японии. Среди городов постсоветского простран-
ства в значительной степени доминируют представители Москвы и
Санкт-Петербурга, но есть и коллеги из Владивостока, Воронежа,
Ижевска, Киева, Новгорода, Новосибирска, Одессы, Саратова, Смолен-
ска и др.
Подавляющее большинство авторов написали для МЭ одну, от силы
две-три статьи, как правило, соответствующие профилю их специали-
зации или повседневной деятельности. Костяк же авторского коллек-
тива гораздо скромнее: его составили 20 – 25 человек, написавших от
пяти и более статей. Среди тех, чье участие свелось не к единицам, а к
десяткам, а то и сотням статей, выделяются две группы авторов: первые
отвечают в МЭ за определенные участки работы, как, например, раз-
личные аспекты описания произведений Мандельштама (М. Гаспаров,
Д. Сичинава, С. Василенко). Четверо же авторов проявили себя весьма
универсально, берясь за статьи самого широкого тематического диапа-
зона (О. Лекманов, В. Калмыкова, П. Нерлер и С. Шиндин).
Работа над каждой энциклопедической статьей – затяжной и много-
ступенчатый процесс: автор присылает свой текст
22 Три таких составных текста, посвященные стихотворениям «Айя-Со-
фия», «Notre Dame» и «Петербургские строфы», были уже опубликованы в
сборнике: О. Э . Мандельштам, его предшественники и современники. Сборник
материалов к Мандельштамовской энциклопедии. М ., 2007. С. 172 – 180.
197

научному куратору или назначенному редактору, тот тщательно редак-
тирует его (иногда – настолько тщательно и скрупулезно и с таким оби-
лием дополнений, что, в конечном счете, по справедливости и по обо-
юдному согласию, становится соавтором), возвращая при необходимо-
сти автору на доработку, Диспетчер23 регистрирует все присланные
тексты и пересылает их издательскому редактору. У того, конечно, воз-
никают свои вопросы – если технические, то он снимает их сам, если
более серьезные, адресует автору. Нередко статьи посылаются на до-
полнительную экспертизу.
3
Мандельштамовская энциклопедия задумана как компендиум све-
дений об Осипе Мандельштаме, о его жизни и творчестве. Она при-
звана подытожить полувековые усилия близких и друзей, архивистов и
текстологов, комментаторов и литературоведов, хранителей и мемуа-
ристов, по собиранию, изданию и изучению материалов о поэте.
Материал энциклопедии распределен между двумя томами. В пер-
вом сосредоточены вступительные материалы (вводная заметка «От
редколлегии», вступительная статья В. Микушевича «Осип Мандель-
штам и мировая культура», а также основной корпус словарных статей,
данных в алфавитном порядке вместе с сопутствующими пристатей-
ными иллюстрациями. Корпус словарных статей МЭ состоит из следу-
ющих тематических блоков: 1) Произведения О. Э. Мандельштама; 2)
Прижизненные издания и публикации; 3) Биография О. Э. Мандельш-
тама; 4) Окружение поэта; 5) Географические названия; 6) Поэтика; 7)
Общие воззрения О. Э. Мандельштама; 8) Мандельштам и мировая
культура; 9) Изучение творчества и биографии О. Э. Мандельштама.
Во второй том войдут разнообразные приложения, в частности, свод-
ная иконография, летопись жизни и творчества Мандельштама, свод-
ная библиография публикаций и работ Мандельштама на русском
языке, библиография переводов и исследований творчества поэта на
иностранных языках, инскрипты Мандельштама, сводный перечень ар-
хивов и собраний, содержащих материалы о нем, ритмический репер-
туар и частотный словарь поэзии и прозы Мандельштама; указатели:
произведений поэта, а также имен и географических названий.
23 Диспетчерские функции, обеспечивающие связь авторского и редактор-
ского коллективов, а также издательства, осуществляются ученым секретарем
редколлегии (в 2003 – 2005 годах им была И. Делекторская, в 2006-м – Д. Ма-
медова, а начиная с 2007 года – О. Шамфарова) совместно с главным редакто-
ром.
198

Общее количество словарных статей в энциклопедии превышает
1500, а ее общий объем приближается к 150 печатным листам. Издание
будет иллюстрировано – репродукциями автографов, прижизненных
публикаций и биографических документов, произведений живописи и
графики, карт и планов городов – мандельштамовских Москвы; Петер-
бурга и Воронежа.
Работа по созданию персональных энциклопедий традиционно ак-
тивизирует усилия научного сообщества, стимулирует новые исследо-
вания в избранном направлении. Многие статьи МЭ не имеют аналогов
ни в одной из существующих энциклопедий, основываются на специ-
альных разысканиях и поэтому поистине уникальны. Все статьи под-
черкнуто мандельштамоцентричны: тот или иной персонаж, та или
иная организация интересуют редколлегию не сами по себе, а по-
стольку, поскольку их творчество или деятельность пересеклись с ман-
дельштамовскими творчеством и судьбой.
Стоит, наверное, подчеркнуть, что этот проект является первой по-
пыткой создать полноформатную персональную энциклопедию, посвя-
щенную поэту XX века. Инициаторы и разработчики МЭ с самого
начала видели в Лермонтовской свой вдохновляющий прообраз.
К сожалению, МЭ все еще не завершена. Сложность и масштаб-
ность самого проекта, некоторая эволюция его замысла и, соответ-
ственно, рост словника, а также смерть двух главных редакторов – С.
Аверинцева и М. Гаспарова – задержали эту, и без того непростую, ра-
боту.
Не секрет, что многие – даже по ходу работы – не верили сначала в
то, что МЭ как проект возможна, а потом в то, что она выйдет. Отсюда,
отчасти, и тот энтузиазм, с которым шла работа над своеобразным пре-
принтом МЭ – сборником ее избранных методических и словарных ма-
териалов – «О. Э. Мандельштам, его предшественники и современ-
ники. Сборник материалов к Мандельштамовской энциклопедии», вы-
пущенным издательством РГГУ в 2007 году. В том же издательстве в
2008 году вышел и очередной, четвертый, выпуск традиционного ман-
дельштамовского сборника «Сохрани мою речь...», большая часть ма-
териалов которого также подготовлена в рамках МЭ. Редколлегия рас-
считывает закончить работу над рукописью МЭ в 2009 году.
В настоящее время работа над МЭ ведется уже на стадии так назы-
ваемого «сплошняка» (рабочая версия алфавитной части словарных
статей). По этому же принципу выстроена и данная подборка материа-
лов – в алфавитном порядке так называемых «черных слов». Как и в
самой МЭ, большинство публикуемых статей – персоналии: персонажи
раскрываются
199

в них своими малоизвестными и недостаточно изученными сторонами
(как, например, «Батюшков» у Е. Тоддеса или «К. Чуковский» у Е. Ив а -
новой и Е. Чуковской).
В подборку вошла также статья о стихотворении «Ариост». К ней
примыкает статья П. Нерлера о несохранившихся стихотворениях Ман-
дельштама. Рубрика мандельштамовских изданий и публикаций пред-
ставлена статьей о самиздате (Д. Зубарева и Г. Кузовкина при участии
Г. Суперфина и П. Нерлера). Исчерпывающую информацию о звукоза-
писи чтения Мандельштамом своих стихов, а также аудиографию поэта
содержит статья А. Рассанова. Вопросы мандельштамовского мировоз-
зрения и поэтики рассматриваются в статьях С. Шиндина «Время» и
«Фольклор».
Среди мест хранения мировой мандельштамианы государственные
фонды РГАЛИ и частное собрание Н. Харджиева оказались связан-
ными друг с другом особо тесными узами: именно в них содержатся
последние массивы мандельштамовских материалов, все еще не вве-
денных в научный оборот: эта ситуация отразилась в характеристике
харджиевского собрания, волею обстоятельств оказавшегося в РГАЛИ
на невнятных правах своего рода спецхрана.
В настоящей публикации используются следующие аббревиатуры и
сокращения: ГЛМ – Государственный Литературный музей; О. М . – О.
Э. Мандельштам; Н. М . – Надежда Яковлевна Мандельштам; Чукок-
кала-1 – Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского (М.,
1999); Чукоккала-2 – Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуков-
ского (М., 2006); Из архива Чуковского – Из архива Чуковского.
Письма Н. Я . и О. Э . Мандельштам. Стихи. 1935 – 1937/Публ. и примеч.
А. А. Морозова // Слово и судьба. Осип Мандельштам: исследования и
материалы. М ., 1991. Остальные аббревиатуры, применяемые в МЭ,
приводятся в расшифрованном виде.
Все тексты О. Мандельштама в МЭ цитируются по базовому изда-
нию: Мандельштам Осип. Собр. соч. в 4 тт. Т . 1: Стихи и проза, 1906 –
1921 / Сост. П. Нерлер, А. Никитаев. М., 1993; т. 2: Стихи и проза,
1921 – 1929 / Сост. П. Нерлер, А. Никитаев. М., 1993; т. 3: Стихи и
проза, 1930 – 1937 / Сост. П. Нерлер, А. Никитаев. М., 1994; т. 4:
Письма / Сост. П. Нерлер, А. Никитаев, Ю. Фрейдин, С. Василенко. М .,
1997. Соответствующие ссылки в настоящей публикации опущены.
Как опущены и пристатейные перечни сочинений и литературы; при
этом пристатейные ссылки преобразованы в подстраничные сноски.
200

ИЗБРАННЫЕ СТАТЬИ
«АРИОСТ», стихотворение-«двойчатка» с уникальной текстологи-
ческой судьбой; существует в двух вариантах – крымском (1933) и во-
ронежском (1935). Впервые: «День поэзии», 1962, с пометой: «4 – 6 мая
1933 г. Старый Крым». Первоначальный текст, без последней строфы
и с пометой: «Старый Крым. 4 мая 1933», указан в «Стихотворениях»
(Л-, 1973. С. 296), однако его местонахождение пока не установлено.
Изначальный текст был создан в Старом Крыму, где с 18 апреля по
29 мая 1933 года О. М. и Н. М., а с ними и Б. Кузин (бывший перед
этим, с 3 по 10 апреля, под арестом) жили у Н. Грин, вдовы А. Грина.
Это был период усиленного чтения Данте, Ариосто, Тассо и Петрарки
в подлинниках1. Тогда же появилась целая группа «итальянских» сти-
хотворений, здесь же был задуман и, видимо, начат «Разговор о Данте»,
законченный в Коктебеле. Тема общности европейского («средиземно-
морского») культурного мира и его истории («широкое и братское ла-
зорье») – одна из сквозных и вечных в творчестве О. М. С этим резко
контрастировала итальянская современность: «В Италии темно» – это
намек на фашистский режим в Италии, установленный Муссолини в
1922-м (ср. «Рим», 1937). О. М. полагал, что рукопись этого стихотво-
рения была изъята в мае 1934-го при его аресте, и это заставило его в
июне 1935-го приступить к восстановлению утраченного текста по па-
мяти. В результате О. М . создает так называемый «воронежский вари-
ант». С. Рудаков описал этот процесс в письме к жене от 29 июня 1935
года: «...О. Э. стал пытаться восстановить стихи об Ариосто. И из по-
лузабытых обломков стало нами строиться новое стихотворение»2.
Впоследствии текст 1933-го нашелся в архиве О. М . и был внесен,
наряду с вышеописанным, в «Воронежские Стихи». Н . М . писала о том,
что поэт «собирался печатать оба стихотворения <...> с общим назва-
нием»3. Некоторые редакторы (например, Н. Хард-
1 См.: Мандельштам Н. Я . Книга третья. Париж, 1987.
2 О. Э . Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935 – 1936) / Публ.
и подгот. текста Л. Н . Ивановой и А. Г . Меца // Ежегодник Руко писного отдела
Пушкинского Дома на 1993 год. Материалы об О. Э . Мандельштаме. Гумани-
тарное агентство «Академический проект». СПб., 1997. С. 72.
3 Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М ., 1999. С. 232.
201

жиев или А. Мец) не признают за воронежской редакцией статуса са-
мостоятельного произведения; при этом Мец объясняет это «отсут-
ствием творческих причин при создании «варианта»»4.
С. Василенко, П. Нерлер
Герой стихотворения – Л. Ариосто (1474 – 1533) из Феррары, автор
огромной иронической рыцарской поэмы «Неистовый Орланд», кото-
рой в «Руслане и Людмиле» подражал Пушкин. Из «Орланда» мотивы
«куролесящего» безумного героя, его друга на «крылатой лошади», до-
бывающего потерянный ум героя, унесенный на «луну», «девы на
скале», спасаемой от морского чудища, «рыб» злой волшебницы и, мо-
жет быть, сухих песков по дороге к доброй волшебнице. Из Пушкина –
романтически шумящее море и дева в веющемся покрывале («К морю»,
«Буря»), а потом «и мы там пили мед» (из «Руслана и Людмилы», сим-
вол причастности мировой культуре; в слове «черноморье» присут-
ствует также имя Черномора). «Рвать повествованья нить» – яркая при-
мета многосюжетного построения обеих поэм; к «рыцарским сканда-
лам» (см. «Разговор о Данте», гл. 2).
Идея международного слияния культур восходит у О. М. к «Зве-
ринцу» (1916), «Пшенице человеческой» (1922) и оживлена опытом
«Армении» и «Путешествия в Армению»: т ам – соприкосновение с гор-
ным Востоком, здесь – с морским Югом; Крым как место этого сопри-
косновения определился еще в стихах 1915 – 1917 годов. Не исключено
и взаимодействие с официальным советским интернационализмом (не-
смотря на насмешку над ним в «Татары, узбеки и ненцы»...): 1933 год
начался приходом Гитлера к власти, усилившим опасность войны. По-
этому могут быть неслучайны реминисценции «ла-зорье» – из револю-
ционного Маяковского («Облако в штанах») и «руки брадобрея» – из
антибуржуазного сонета Рембо «Oraison du soir» в переводе Б. Лив-
шица.
И путь этого слияния, и помеха ему – язык, о котором речь в 8-й
строфе (тема, выделившаяся в отдельное стихотворение – ср. «Не ис-
кушай чужих наречий...»): для О. М . итальянский язык – новый, более
ощутимый на слух и вкус, чем понимаемый по смыслу («бессмыслен-
ный <...> солено-сладкий»). Это самая субъективная и стилистически
усложненная
4 Мец А. Г. Примечания // Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений.
СПб., 1995. С. 592.
202

строфа в стихотворении («звуков стакнутых <...> двойчатки» – рифмы,
см. о них в «Разговоре о Данте»).
Композиция крымской редакции: «Ариост слагает поэму путаную,
фантастическую и радующую (строфы 1 – 5); в мире скверно, но он
приемлет все и улыбается всему (6 – 7); я плохо понимаю его, но люблю
(8) и верю, что наши с ним культуры сольются воедино (9)». Кульми-
нация – центральная строфа 5, выделенная восклицаниями и анжан-
беманом.
В воронежской редакции, по сравнению с крымской, меньше опти-
мизма, больше мрачности. Исчезают мотивы культурного единения,
Пушкина и моря, вместо этого усиливаются образы степной суши.
Ариост из приятнейшего рассказчика превращается в «посольскую
лису», хитрящую со своим временем, и смешивается с другим феррар-
ским поэтом, Т. Тассо, которого держали на цепи в сумасшедшем доме;
откуда мотив «от ведьмы и судьи» – неизвестно. Композиция воронеж-
ской редакции неотчетлива, темы «эпоха», «поэт» и «поэма» череду-
ются беспорядочно; центр – строфа 4, выделенная трехстишностью, но
две из трех ее строк – повторения. Из первоначального текста сохра-
нено 8 – 9 точных и 5 – 6 измененных строк, то есть около трети; пре-
имущественно в строфах 1 (власть), 3 (поэма), 6 (поэт), 7 (окружение).
Кончается текст словом «утрате» – характерно, что не сказано, какой.
В стиле крымской редакции подбор необычных слов («скандалы» и
«куролеся» рядом с «содрогается, преображаясь», «лазорье» рядом с
«на ослята») создает аналогию иронического стиля Ариосто; в воро-
нежской редакции большинство таких слов исчезает, а новых не появ-
ляется. Зато переносные слова (метафоры, метонимии) идут гуще и
строятся слож н ее («солнце [метафора] рыжего [метонимия] ума»; «цве-
тущий папоротник», «столетник» – то есть редкое явление, но почему
«парусник»?). Больше становится роль звуковых перекличек («папо-
ротник-парусник», «мускусной – мускулистый»). В крымской редак-
ции вторая половина стихотворения напряженнее, чем первая (сгуще-
ние тропов в 8-й строфе, смелое сравнение в 6-й, асимметричное рас-
положение фраз внутри четырехстиший, анжанбеман после 6-й
строфы). В воронежской редакции подобной упорядоченности не про-
слеживается.
Стих – шестистопный ямб с цезурой, ощущаемый как размер ста-
ринный, но не специфически итальянский; нарушение цезуры – в
строке «Цветущий папоротник...». Строфы в крымской редакции вы-
держивают рифмовку _ 1 АВАВ _ 0, в воронежской – смешивают ее с
рифмовкой _1 АВАВ _ 0, а средняя и последняя строфы отступают
даже от четырех-
203

стишности. В целом поэтика поздней редакции более дезорганизована,
чем в ранней, перемена ли это манеры или простая недоработка, сказать
невозможно.
М. Гаспаров
БАТЮШКОВ Константин Николаевич (18 мая 1787, Вологда – 7
июля 1855, там же) – поэт, прозаик. Восьмилетним потерял мать
(урожд. А. Бердяева), умершую умалишенной. Обучался в двух част-
ных пансионах в Петербурге. После них Б. – ученик и воспитанник М.
Муравьева (они. были в родстве), просвещенного сановника и писа-
теля, в стихах которого намечались пути сентименталистских и предро-
мантических новаций. Для Б. он навсегда остался литературным и мо-
ральным авторитетом. Тогда же началась дружба с Н. Гнедидем и связи
с кругом А. Оленина, где культивировали изучение античности, под-
держивали драматургию В. Озерова, – «торжественную боль» его тра-
гедий О. М . воспел в стихотворении «Есть ценностей незыблемая
скала...» . Позднее (1810) Б. сближается с П. Вяземским и В. Жуков-
ским; в 1815-м посещает царскосельский лицей и знакомится с Пушки-
ным, для которого он был, наряду с Жуковским, учителем поэтиче-
ского искусства. Первые литературные опыты Б. относятся к началу
1800-х годов. Печатать стихи начал с 1805-го; в 1808 – 1809-м перевел
отрывки из поэмы Т. Тассо «Освобожденный Иерусалим». Первона-
чальный успех принесла распространявшаяся в списках сатира на со-
временных литераторов, прежде всего архаистического, антикарамзи-
нистского толка, – «Видение на берегах Леты» (1809); в том же духе и
столь же популярен в кругу будущего общества «Арзамас» был «Певец
в Беседе славенороссов» (1813) (написан при участии А. Измайлова).
Однако основные жанры Б. иные: анакреонтика, элегия, дружеское по-
слание. Центр его работы – стихотворный язык, при том что он немало
писал прозой. Будучи привержен «легкому роду поэзии», то есть
прежде всего лирике интимных переживаний и эротики, он стремился
создать и свой извод высокого строя. В таких стихотворениях, как
«Надежда», «К другу», а также в последних дошедших до нас стихах
Б. – «Жуковский, время все проглотит...» (полемическая вариация на
державинскую предсмертную тему), «Ты знаешь, что изрек...» (автопо-
лемика с «Надеждой»), – само понимание лирического претерпевало
существенную эволюцию. Итоговое авторское издание (единственное
прижизненное) – «Опыты в стихах и прозе» (СПб., 1817, 2 ч.; 2-е изд.,
1834, вышло без авторского участия) стало, как и «Стихотворения» Жу-
ковского (1815–1816), крупным литературным событием. Значитель-
ные стихотворения были написаны и после «Опытов», но в 1821 – 1822
годах путь поэта прервала наследственная душевная болезнь (ею была
поражена не только мать Б., но и его сестры); она проявлялась и в уни-
204

чтожении рукописей, и в попытках самоубийства. Более 30 лет Б. про-
вел вне общества, под присмотром врачей и родственников. Умер от
тифа.
Из писателей пушкинской эпохи О. М . обращался более всего и по
разнообразным основаниям к Е. Баратынскому и Б., о котором – един-
ственном в этом ряду – написал и стихотворение («Батюшков», 1932;
одно из последних, опубликованных при жизни О. М .) . При несомнен-
ном отношении к Б, как индивидуальной фигуре, О. М . часто мыслит
его в том или ином соотнесении с Пушкиным и в качестве представи-
теля «золотого века» первоначальной (еще целиком стихотворной) рус-
ской классики. Первое вовлечение Б. в текст О. М . обнаруживается уже
в начале его литературного пути – в стихотворении «Есть целомудрен-
ные чары...» (1909). Как это и вообще характерно для раннего О. М.,
классическое соседствует и прямо взаимодействует с современным.
Сама актуализация поэзии «золотого века», согласно ретроспектив-
ному толкованию О. М . (в статье «Буря и натиск»), являлась суще-
ственной чертой литературной рефлексии времени позднего симво-
лизма. В данном случае сильная отсылка к Б. – к его знаменитому по-
сланию Жуковскому и Вяземскому «Мои пенаты» – содержится в 7-м
стихе, а следующий реминисцирует, видимо, строку «Сладострастия»
Брюсова (из кн. «Urbi et Orbi», 1903) «Тише! приветствуй восторг ти-
шины!»: «Я слушаю моих пенатов / Всегда восторженную тишь». При
этом стихотворение Брюсова достаточно явно перекликается с «Вак-
ханкой» Б. (подражание Парни, которое Пушкин ставил выше ориги-
нала; пушкинские оценки в его маргиналиях на второй, стихотворной
части «Опытов» Б., опубликованные в 90-х годах XIX века акад. Л.
Майковым, который ранее, в 1885 – 1887 годах издал фундаментальное
собрание сочинений и писем Б., стали известны О. М ., вероятно, не
позднее 1910-го, когда они были воспроизведены, в четвертом томе со-
брания сочинений Пушкина под ред. С. Венгерова). «Есть целомудрен-
ные чары...» тесно связано с соседними стихотворениями «Камня»;
«мои пенаты» в этом контексте – «домашнее» (интерьер, а не эксте-
рьер) ответвление господствующего у раннего О. М . мира звучащей ти-
шины (символистского происхождения мотив, глубоко им усвоенный),
«смутно-дышащей» природы/тумана, сумерек (здесь – «закаты»), «по-
лусна и полуяви». Существенны также близость и взаимопроницае-
мость реального и искус-
205

ственного – игрушечного либо созданного художником; таковы и
«мной установленные лары» в «Есть целомудренные чары...»; «я» – пе-
ред той же коллизией телесности и телесного существования, которая
выражена в «Дыхании», при том что «восторженная тишь» соответ-
ствует «радости тихой», а строка «Они [боги]как равные с тобой» –
формуле «Я и садовник, я же и цветок». (Ср. другое мнение, согласно
которому – по аналогии с «каталогами» в стихотворении Б. и написан-
ным в подражание ему пушкинском «Городке» – под пенатами подра-
зумеваются поэты прошлого1.) Любовная ситуация почти полностью
исключена в этой лирике, и «целомудренные чары» противопоставля-
ются как эротике Б., столь увлекавшей Пушкина, так и новейшей, де-
кадентской, которую усиленно и эпатажно культивировал Брюсов. Но
наряду с этими противопоставлениями заметно еще одно – вытекаю-
щее из 3-й строки: существование протекает «далёко от эфирных лир»,
не устремлено ввысь, к небу, но замкнуто в собственном «я» и ограни-
чено стенами дома. Тем самым, возможно, 3-й стих еще до отсылки к
Б. намечает отношение к Жуковскому, проводит границу между ним с
его «эфирной лирой» – Эоловой арфой, тягой к «очарованному там» –
и своим экзистенциальным миром (косвенное подтверждение такого
прочтения можно видеть в упоминании Жуковского в «Шуме вре-
мени», гл. «Эрфуртская программа»).
Не менее прихотливо введен Б. в стихотворении «Нет, не луна, а
светлый циферблат...» (1912), написанном при отходе от прежней ли-
рической манеры и соединившем черты экспромта и литературного ма-
нифеста. Б . прямо назван, но говорится не о каких-либо его произведе-
ниях или приметах стиля – воспроизведена реплика, известная по вра-
чебному описанию одного из эпизодов его психической болезни. О . М .
выдает эту реплику за романтический афоризм – и тут же отвергает ро-
мантический пафос. Связь всей конструкции, направленной против
символистского неоромантизма и одновременно намечавшей пути соб-
ственного слова (а также, возможно, отражавшей рефлексию внутри
группы акмеистов), с фигурой Б., которому приписана некая высоко-
парная «спесь», достаточно произвольна, однако не исключено, что ход
был все-таки подсказан его же текстом, периферийным, но вошедшим
в «Опыты», где раздел «Эпиграммы, надписи и прочее» заканчивался
следующим образом: «На книгу под названием «Смесь». По чести это
смесь: / Тут проза, и стихи, и авторская спесь». Условность силуэта Б.
позволяла осмыслять текст как
1 Ronen O. An approach to Mandelstam. Jerusalem, 1983. P. XIII-XIV.
206

говорящий вообще о положении поэта среди людей – таково было про-
чтение М. Цветаевой, которая цитировала стихотворение «Нет, не луна,
а светлый циферблат...» в «Повести о Сонечке» и в статье «Поэт и
время». Но и сам О. М . в позднейших стихах актуализировал заявлен-
ную, казалось бы «на случай», связь между именем Б. и темой вечно-
сти.
Для О. М . первых акмеистических лет характерны, в частности, сни-
женно-комические, с обыгрыванием бытовых реалий, «нелирические»
тексты – очевидная и акцентируемая альтернатива прежней лирике.
Одно из таких стихотворений – ««Мороженно!» Солнце. Воздушный
бисквит...». Здесь «тесная беседка», «пыльные акации», «булочные гра-
ции» и рифма «акаций / граций» пародируют «Беседку муз» Б.2
, паро-
дированную еще в «Евгении Онегине» (6, VII). Современная поэзия и
здесь вовлечена в игру – благодаря перекличке с Игорем Северяни-
ным3.
Во 2-й книге прямое отношение к Б. имеет «Tristia» («Я изучил
науку расставанья...»), 1-я строфа которой содержит реминисценцию
Овидия («Скорбные элегии», 1,3) и «Элегии из Тибулла» Б. – вольный
перевод (авторский подзаголовок) элегии 3 из кн. I4; здесь же рифма
«груз / муз» из «Беседки муз». В 3-й строфе – два мотива «Элегии из
Тибулла»: стихи 17 – 18 имеют источником эпизод прядения (в тексте
Б. стихи 120 – 127); стихи 19 – 20 еще более определенно, чем два
предыдущих, восходят к Б. и основаны на следующем, заключительном
эпизоде элегии (стихи 129 – 132). О. М. в этом фрагменте отказывается
от типичного для Б. эротического портрета героини (кратко передан-
ного и в пассаже о Тибулле в статье «Нечто о поэте и поэзии»), оставляя
лишь одну деталь, идущую от латинского оригинала, – «босая Делия».
В обоих фрагментах он неявно проецирует в свой текст Пушкина, опи-
раясь как на общие презумпции русского литературного сознания, так
и на конкретные детали: прядение, веретено в «Зимнем вечере», этими
и некоторыми другими чертами сравнимом со стихотворением Б.; фи-
нальное явлении Делии – распространенное в начале XIX века, неодно-
кратно использованное и Пушкиным условно литературное, но в дан-
ном случае взятое из Тибулла имя – О. М. разыгрывает с помощью
2 Фридман Н. В. Поэзия Батюшкова. М ., 1971. С. 371; Струве Н. Осип Ман-
дельштам. London, 1988. С. 17; Ме ц А. Г . Примечания // Мандельштам О. Полн.
собр. стихотворений. СПб., 1995. С. 535 .
3 Лекманов О. А . Книга об акмеизме и. другие работы. Томск, 2000. С . 511–
513.
4 Бихштаб Б. Я . Поэзия Мандельштама // Бухштаб Б. Я . Фет и другие. СПб.,
2000. С. 274.
207

сравнения, отсылающего к балетному эпизоду «Евгения Онегина»
(«словно пух лебяжий» – ср. 1, XX: «Летит, как пух от уст Эола»). При-
сутствие Пушкина усилено в заключительной строфе благодаря легко
распознаваемой реминисценции «Онегина» (Пушкин, в свою очередь,
опирался на Жуковского), где «Татьяна любопытным взором / На воск
потопленный глядит» (5, VIII); гадание есть и в стихотворении Б., но
не над воском.
«Элегия из Тибулла» построена на контрастных переходах от эле-
гических излияний к идиллическим картинам, от Элизия к Аиду и
снова к «мирной хижине». Это движение резко сменяющих друг друга
пластически-предметных фрагментов О. М . останавливает, гасит кон-
трасты и абстрагирует изображения, делая их символами вневремен-
ного всечеловеческого обыкновения. Основной символ, открывающий
вторую половину стихотворения и отвечающий на вопрошания преды-
дущей строфы, – обыкновенье пряжи, с подразумеваемыми (но не по-
именованными) Мойрами – Парками и Ананке (необходимостью, судь-
бой)5. Предшествующий в этом отношении текст – «Золотистого меда
струя...», где Таврида с ее «русско-античным» ореолом дается так, что
различим литературный прообраз – жанр идиллии, который был осно-
вой «Тавриды» Б. (его лучшей, согласно оценке Пушкина, элегии); ср.:
«Там, там нас хижина простая ожидает, / Домашний ключ, цветы и
сельский огород» – и гостеприимный дом, виноградник, «благородные,
ржавые грядки» у О. М. Природно-культурная вечность, обнимающая
пространство идиллии, означена у Б. зачином: «Где волны кроткие Та-
вриду омывают / И Фебовы лучи с любовью озаряют / Им древней Гре-
ции священные места». Это хронотоп и крымского стихотворения
О. М.
В отличие от Баратынского, которого О. М. уже в 1913 году в статье
«О собеседнике» декларативно ввел в свой поэтический мир, Б. оста-
вался вне его открытой литературной рефлексии (если не считать воз-
можную реминисценцию сказки Б. «Странствователь и домосед» в гл.
III «Утра акмеизма») вплоть до 1922-го или начала 1923-го, когда он,
вслед за «О природе слова», набросал картину истории русской поэзии.
На первом плане ее он поместил представившийся ему сюжет борьбы
за «великое обмирщение языка, его секуляризацию». Хотя О. М. упо-
минает «церковнославянскую грамоту» – тем самым претендуя на ис-
пользование реальных фактов истории русского литературного
языка, – само рассуждение очевид-
5 См.: Тоддес Е. А. К теме: Мандельштам и Пушкин // Philologia. Р ижский
филологический сборник. Р ига, 1994. С . 84 – 87.
208

ным образом имеет целью интерпретировать эволюцию поэзии первой
четверти XX века, включая текущий момент, когда только что умер
Хлебников и начались слава и влияние Пастернака. Секуляризация
мыслится по отношению к «интеллигентской словесности» последних
десятилетий XIX века – то есть главным образом прозе, особенно жур-
нальной. Здесь у О. М . довольно тугой узел филологических интересов,
идущих от университетских лет, художественных пристрастий и граж-
данских раннесоветских страстей. Этот «исторический очерк» у О. М.
столь же личностно конвенционален, как «очерк поэтики» в «Разговоре
о Данте».
Ряд «работников» обмирщения выстроен такой: «Это – Тредьяков-
ский, Ломоносов, Батюшков, Языков и, наконец, Хлебников и Пастер-
нак» (поэт обошел вниманием Карамзина, а в первой редакции «Заме-
ток о поэзии» и Пушкина). Первое имя наиболее понятно, сближение
второго и третьего, возможно, подсказано пушкинским наброском
«Причинами, замедлившими ход нашей словесности...», где сказано:
«...Батюшков, счастл[ивый] сподвижник Ломоносова, сделал для рус-
ского языка то же самое, что Петрарка для итальянского...». И Пушкин,
и О. М., говоря о роли Б., разумели создание национальной традиции
лирической поэзии, языка индивидуального чувства – отличных от тра-
диции и языка высокого патетического стихотворства. Объяснение
пушкинской мысли о сподвижничестве О. М. мог найти в «Речи о вли-
янии легкой поэзии на язык», где Б. постарался представить Ломоно-
сова своим предшественником и союзником, подчеркивая, что тот, «ис-
пытуя русский язык в важных родах, желал обогатить его нежнейшими
выражениями Анакреоновой музы». Вообще, в этой программной
«Речи» О. М . легко мог усмотреть подтверждение своей схемы.
Труднее понять ход от Б. к Пастернаку в концовке статьи «Буря и
натиск», тем более что утверждение «Именно этому [«синтаксису <...>
стиха», воскрешению «логического строя предложения»] удивлялся в
Батюшкове Пушкин» не имеет прямого соответствия в высказываниях
Пушкина, а представляет собой резюмирующую интерпретацию – ве-
роятно, маргиналий на «Опытах» либо пушкинской формулы (1830)
«гармонической точности, отличительной черты школы, основанной
Жуковским и Батюшковым» (из нее вышел и сам Пушкин). Ход от
начала XIX века в современность объясняется из других (и прежних, и
хронологически близких) концептуализирующих суждений О. М . Апо-
логия логики (которая «есть царство неожиданности»; «логическая
связь – для нас не песенка о чижике, а симфония с органом и пением») –
суще-
209

ственное звено манифеста «Утро акмеизма» (гл. V). При этом следует
учитывать не только то, что манифест первой половины 1910-х попал
в печать лишь в 1919-м, но и то, что в измененном виде – как инкорпо-
рированная часть вышедшего отдельным изданием эссе «О природе
слова» – он был заново обнародован в 1922-м, причем акмеизм здесь
трактован как направление, адекватное новому миру. «Мастер Саль-
ери» вместо «романтика, идеалиста» – пореволюционная и гиперболи-
зированная до эмблемы в духе стихотворения «Актер и рабочий» вари-
ация апологии логики в «Утре акмеизма». Поскольку Б. был включен в
позитивный «генеалогический» ряд, постольку он был наделен и жела-
тельным в доктринальном плане признаком, с апелляцией к авторитету
Пушкина. Однако еще важнее, чем «платформа», чем адаптация акмеи-
стических представлений к революционной реальности, тот «метаисто-
рический» и культурологический порыв (в смысле «Разговора о
Данте»), который выразился в статье «Слово и культура», где О. М . (с
подразумеваемой опорой на циклическое «вечное возвращение» по
Ницше) прокламировал: «Я хочу снова Овидия, Пушкина, Катулла, и
меня не удовлетворяет исторический Овидий, Пушкин, Катулл». Он
мог бы на тех же основаниях назвать Тибулла и перелагавшего его Ба-
тюшкова, но» осуществил подобную возможность позднее и иначе –
восхищаясь явлением книги «Сестра моя – жизнь»: «Со времен Батюш-
кова в русской поэзии не звучало столь новой и зрелой гармонии», – и
последними словами статьи «Буря и натиск», сталкивающими истори-
ческий факт пушкинских высказываний о Б. и «неудовлетворенность]
историческим Пушкиным»: «своего Пушкина ждет Пастернак».
Вскоре Ю. Тынянов, уже в собственно филологическом ключе,
сблизил самого О. М . с Б., касаясь «трудного понятия» старых теорети-
ков и «одной из труднейших задач стихового языка» – гармонии6. Че-
рез 40 лет Ахматова в «Листках из дневника» поставит вопрос об исто-
ках О. М .: «откуда донеслась до нас эта новая божественная гармо-
ния?», как будто припомнив его же фразу о Пастернаке и Б.
Стихотворение 1932 года о Б. разыгрывает, даже «инсценирует»,
вечность, представленную 20 лет назад в «Нет, не луна, а светлый ци-
ферблат...» под литературной маской «спеси». Оно знаменательно и в
плане эволюции «возобновленной» после пятилетнего молчания ли-
рики. С конца 1930 года в стихах О. М . на первый план вышла социаль-
ная рефлексия –
6 Тынянов Ю. Н . Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 187–188.
210

отношения с устоявшимся советским обществом. Но в 1932 – 1933-м
рядом с лирикой социального «я» возникает, по видимости неожи-
данно, новая «поэзия поэзии» (формула Ф. Шлегеля, примененная В.
Жирмунским для характеристики акмеистической части «Камня»), по-
влекшая, как и в 1912-м, обращение к Б. (К 1932 году относится и увле-
чение О. М . покупкой первоизданий русских поэтов. Известны его
слова: «Словно Батюшков сам прикоснулся»7; контекст этого фраг-
мента воспоминаний позволяет думать, что среди приобретенных книг
могли быть «Опыты»8.) Жанровые очертания стихотворения подобны
обрисовавшимся в таких акмеистических текстах, как «Бах», «Ода Бет-
ховену» или «Аббат» (воспринятый в качестве некоего живого персо-
нажа литературы и истории; на фоне жанровой общности нелишне
учесть и фоническую – через «-бат-» – перекличку; заметная черта
сходства – «прогулки» того и другого персонажа, с которым в обоих
случаях заговаривает автор, поклонившись). Жанровая специфика за-
ключалась, в частности, в том, что «величие», культурный авторитет
персонажей остранялись «фамильярностью» (первоначально – в проти-
вовес «понятиям с большой буквы» символизма): Бах – «несговорчи-
вый старик», «неуклюжий сюртук» Бетховена – как в «Автопортрете»
О. М. Стихотворение о Б. корреспондирует и с такими медитациями
(также акмеистического периода) об отношениях прошлого и совре-
менного искусства, как «Я не слыхал рассказов Оссиана...» (явная пе-
рекличка – в концовке стихотворения о Б., где «вечные сны» восходят
к: «Я получил блаженное наследство – / Чужих певцов блуждающие
сны»), «Есть ценностей незыблемая скала...» и «Я не увижу знаменитой
«Федры»...». В зачине «я» сближает себя с Б. По поводу 1-й строфы
комментатор пояснил, что у О. М. дома висела репродукция автопорт-
рета Б. (но помимо самой реалии следует учитывать фразеологически
близкий ход в строке – метрически тождественной – из «Сестры моей –
жизни»: «Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет»), и указал на
прозу Б. «Прогулка по Москве», а также на цитату из Баратынского во
2-м стихе («Батюшков нежный»9; ср. в первом лицейском послании
Пушкина к Б.: «певец Тииский [то есть Анакреон] / В тебя влиял свой
нежный дух»; Б. в своих статьях прилагал
7 Мандельштам Н. Я . Комментарий к стихам 1930 – 1937 гг. // Жизнь и
творчество О. Э . Мандельштама. Воронеж, 1990. С. 223 .
8Ср.: ФрейдинЮ.Л.«Остаток книг»: библиотека О. Э . М . // Слово и судьба.
Осип Мандельштам. М ., 1991. С. 236 – 237.
3 Харджиев Н. И. Примечания // Мандельштам О. Стихотворения. Л., 1973.
С. 293.
211

этот эпитет к Тибуллу и Петрарке). Следует учитывать, сверх того, что
1-я строфа представляет гуляку (не прогуливающегося наблюдателя) в
расчете на читательские ассоциации с «маленькой трагедией», чем
сразу придвигает Б. к Пушкину, менее прозрачно намекает на «жезл
волшебника Ариоста» в другой прозе Б. (статье «Ариост и Тасс») и
скрыто связан с «белорукой тростью» (палка самого О. М .10) из не о п уб-
ликованного тогда стихотворения «Еще далеко мне до патриарха...» -.
о собственных прогулках по московским улицам (в поисках контакта с
современной реальностью), уже ранее (1923) описанных в очерке «Хо-
лодное лето» (контакт с красной Москвой тогда казался состоявшимся
или по крайней мере достижимым). Иного плана обстоятельство, помо-
гающее понять обращение к полузабытой прозе Б. (московская зари-
совка, а также упоминание о картинах, «изображающих Каменный
мост, Кремль и проч.», есть и в его петербургской «Прогулке в Акаде-
мию художеств»): О. М. усматривал связь между сочинением стихов и
ходьбой, о чем писал вскоре в «Разговоре о Данте» («Стопа стихов –
вдох и выдох – шаг»; ср. в стихотворении о Тбилиси: «Еще он помнит
башмаков износ – / Моих подметок стертое величье»). Б . шагающий (3-
й стих) может читаться и как Б. сочиняющий, тем более что в следую-
щей строке названа героиня его стихотворения (переложение прозы
Парни) «Источник»; ошибка в имени ее – Дафна вместо Зафна – объяс-
няется широкой распространенностью отражений мифа о Дафне и
Аполлоне в европейском искусстве (ср. у Б. в «Ответе Т[ургене]ву»:
«Все Нимфы строги к нам [поэтам] / За наши псалмопенья, / Как Дафна
к богу пенья»). Стихотворение о Б. написано тем же размером (четы-
рехстопный дактиль) и с той же схемой рифмовки, что «Источник».
В двух средних строфах величанье следует понимать на фоне элегии
Б. «Умирающий Тасс»; это слово (стих 18) и фраза-отсылка (предыду-
щий) подразумевают судьбу Торквато Тассо и ее финал (по преданию,
Тассо умер, когда готовилась санкционированная папой римским цере-
мония триумфа – увенчания поэта лавровым венком, – сюжет, вошед-
ший в европейские литературное сознание), о чем Б. рассказал в особом
повествовательном примечании к элегии (по сути дела, еще одна – про-
заическая – элегия). «Все горести, все бедствия, какими только может
быть обременен человек», включая помрачение рассудка и длительное
пребывание в больнице
10 См.: Мандельштам Н. Я. Комментарий к стихам 1930 – 1937 гг. С. 215 .
212

для умалишенных (будущее самого Б.), привели Тассо «по терниям к
ранней могиле», – говорилось в этом примечании (ср. фрагмент о Тассо
в тексте О. М . для радиокомпозиции «Молодость Гете», 1935). Как счи-
тают исследователи, Б. тяготел к самоотождествлению с судьбой глу-
боко им чтимого итальянского поэта; и у О. М. он намекает на то, что
не получил подобающего признания.
О. М. чествует Б. прежде всего (строка 11) за звучание стиха, эвфо-
нию – как если бы следовал своему афоризму 1910-х о «фонетике – слу-
жанке серафима» или приписал общий смысл восторженной пушкин-
ской маргиналии по поводу 9-й строфы стихотворения «К другу» (ср. в
этой строфе: «Чело открытое одной из важных муз» и у О. М. в «Чере-
пахе»: «И холодком повеяло высоким / От выпукло-девического лба» –
здесь видят портретную черту, указывающую на жену поэта): «Звуки
италианские! Что за чудотворец этот Батюшков]». По свидетельству С.
Липкина11, О. М . назвал «К другу» (обращено к П. Вяземскому) в каче-
стве своего «любимого стихотворения» и сказал, что хотел бы быть его
автором. Следующий, 12-й стих развивает тему так, чтобы указать на
конкретный текст или тексты, – и как раз вопрос о том, разумеет О. М.
одно или два стихотворения, где есть говор валов, представляет неко-
торый филологический казус. Эти два текста – «Тень друга» (1814): «И
кормчего на палубе взыванье / Ко страже, дремлющей под говором ва-
лов» – и «Есть наслаждение и в дикости лесов...» (вольный перевод из
«Странствований Чайльд-Гарольда» Байрона, 1819 ?1821?): «И есть
гармония в сем говоре валов, / Дробящихся в пустынном беге». Во вто-
ром случае (формально О. М . ближе к нему, чем к «Тени друга», по-
скольку воспроизводит указательное местоимение) автоцитата пред-
ставляет собой локальный ход. В первом случае «говор валов», часть
развитого маринистического описания, включающего ряд визуальных
и слуховых деталей и обрамляющего явление тени, причем в концовке
текста, «под кровом тишины», умолкает и «говор валов»: «Стихии
грозные казалися безмолвны», – и следует рифма «волны». Одна из
пейзажных деталей в начале описания: «За кораблем вилася Гальци-
она» – может быть поставлена в связь именно со словами О. М . «этих
звуков изгибы», если сблизить «вилася» и «изгибы» и включить в
сферу действия его метафоры изыс-
11 Зафиксировано в: Харджиев Н. И. Примечания. С. 293 (оно отсутствует
в: Липкин С. Угль, пылающий огнем // Квадрига. М., 1997, но упоминается в
журнальной редакции этих воспоминаний со ссылкой на комментарий Хар-
джиева (Литературное обозрение. 1987. N 12. С. 99).
213

канную рифму (первой пары нечетных строк стихотворения Б.) «Аль-
биона / Гальциона», где два зияния напоминают про «звуки италиан-
ские»12. Что эта строка была не только на слуху, но и на особом счету
у О. М. – почти в статусе аллегории, – видно из «Разговора о Данте»,
где поэт цитировал ее, иллюстрируя мысль о том, что «комментарий
(разъяснительный) – структурная часть самой «Комедии» <...> он неиз-
бежен, как Альциона, вьющаяся за батюшковским кораблем». Повто-
ряющиеся вопросы и восклицания в монологе, обращенном к тени, –
поэт называет здесь погибшего друга (И. Петина) «милый брат» (то же
в последней строке) – О. М . мог наименовать «колокол братства»,
выйдя в тональности «величания » за пределы чисто биографической
отсылки к дружбе Б» Жуковского, Вяземского, молодого Пушкина и к
жанру дружеского послания, который они культивировали. О. М. мог
опереться при этом на прозаическое «Воспоминание о Петине» Б. с
описанием могилы вблизи сельской колокольни. С другой стороны, в 4-
й строфе О. М. по-своему распорядился анакреонтической (казалось
бы, здесь неприменимой) рисовкой смерти и вечности в «Моих пена-
тах», где автор послания вопрошает, раздумывая о смерти: «К чем у ры-
данья слезны <...> И колокола вой?»; эмблемой могил своей и друга он
видит «две чаши, две цевницы». Эти символы О. М . литературоцентри-
чески амплифицирует – ход, сравнимый с указанной комментаторами
реминисценцией пушкинского послания «Кривцову» в стихотворении
«В Петербурге мы сойдемся снова...».
Второй «говор валов» – не пейзажный, а как часть построения, в ко-
тором противопоставлены гармоничная природа и «человек, сей сует-
ный тиран», – предвосхищал тютчевский «разлад» («Певучесть есть в
морских волнах...»); ср. у О. М. ту же, что в стихотворении о Б. (и не-
задолго до него), но иначе примененную и направленную метафору: «И
не глядеть бы на изгибы / Людских страстей, людских забот». Однако
заключающий «величанье» 16-й стих с ритмически доминирующим
эпитетом скорее выдержан в духе «школы гармонической точности».
Этот эпитет говорит и о человеческой природе (слово «проливень» ак-
центирует признак естественности, стихийности, чем сближает эмоци-
ональную жизнь с «говором валов»), и о поэзии. Реминисценция из
пушкинской «Элегии» (1830) здесь очевидна («гармонией упьюсь, /
Над вымыслом слезами обольюсь»; высказывание О. М. в этой
12 Кац Б. Музыкальные ключи к русской поэзии. СПб., 1989. С. 13 – 18.
214

связи см.: Липкин, 1997, с. 332); не столь очевидны связи е текстами Б.:
«гармонические стихи» безутешного Петрарки он приводил в статье
«Нечто о поэте и поэзии»; «слезы» в нескольких характерных стихо-
творениях – деталь женского эротического портрета («На развалинах
замка в Швеции», «Радость. Подражание Касти», «В Лаисе нравится
улыбка на устах...»), а в послании «К творцу «Истории Государства
Российского»» – кульминация (со)творческого акта. Можно предполо-
жить, что в рефлексии О. М . о гармонии как представлении, актуальном
в словесном искусстве «золотого века», маргиналии Пушкина о Б., в
которых оно встречается достаточно часто, служили ориентиром, хотя
с некоторыми из них он не соглашался13. Оценка «Тени друга» была:
«Прелесть и совершенство – какая гармония!» О «Радости»: «Вот ба-
тюшковская гармония»; отзыв примечателен тем, что стихотворение
писано без рифм и трехсложным размером – то и другое редкость у Б.;
здесь роза «с главой, отягченною / Бесценными каплями» Авроры,
должна быть причтена к «тяжелым нежным розам» в «Сестры – тя-
жесть и нежность...».
В 1970-х годах В. Вейдле выдвинул концепцию, согласно которой
между Б. и О. М . существует прямая связь «через сто лет» – в том, что
касается применения излюбленного обоими шестистопного ямба и ор-
ганизации его, а также сочетания в строфе ямба шестистопного и четы-
рехстопного. Главное значение Вейдле придавал «дактилической це-
зуре», то есть третьему слева от метрической цезуры ударению в строке
шестистопного ямба. «Она-то и есть тот звуковой «изгиб» внутри длин-
ного стиха, что приближает его к певучести, свойственной трехслож-
ным размерам более, чем двусложным. Не звуковой, собственно го-
воря, а ритмико-мелодический «изгиб»...». Наиболее разработанные
образцы этой «ямбической музыки» и «цезуропевучих стихов» у Б. –
начальные строки перевода из Байрона (соответственно, Вейдле убеж-
ден, что «говор валов» процитирован у О. М . именно отсюда; в «Тени
друга» рисунок не столь четок, поскольку встречаются пятистопные
строки; впрочем, он подкреплял свои соображения воспоминанием об
авторском чтении пятистопных «Петербургских строф»), «Ты пробуж-
даешься, о Байя, из гробницы...», «Подражание Ариосту», «Когда в
страдании девица отойдет...». «.. .Батюшков помог Мандельштаму
вслушаться в Мандельштама», которому «уже с самых первых неуве-
ренных его шагов милы были дактилические эти цезуры и полустишия,
занятые одним длинным словом» – «В непринужденности творящего
13 Липкин С. Указ. соч. С. 391 – 392.
215

обмена...», «Мы напряженного молчанья не выносим...», «В разноголо-
сице девического хора...» и далее включая «На страшной высоте блуж-
дающий огонь...», «Люблю под сводами седыя тишины...». Критически
настроенный к Тынянову, Вейдле соглашается с ним относительно ба-
тюшковского звучания «Я в хоровод теней, топтавших нежный
луг...»14.
Средние строфы стихотворения 1932 года объявляют Б. предтечей
русской поэзии двух веков, а не только непревзойденным мастером
(«наше мученье» – ср. именование «мучителем» героя акмеистической
«Оды Бетховену» и «Лермонтов – мучитель наш» в «Дайте Тютчеву
стрекозу...»). В именовании «косноязычный» пересекаются снижаю-
щий план («фамильярность») и высокий, с библейской аллюзией (Мо-
исей) – «высокое косноязычье», которое, согласно Гумиле в у («Восьми-
стишие»), даруется поэту свыше. Это соотнесение подхвачено в пред-
последней строфе, где высокий план дан перифразой «оплакавший
Тасса», а снижающий – описанием поэтического творчества через при-
знаки биологического (характерно для всего позднего О. М., начиная с
1921 года) и случайного (автореминисценция из раннего «Отчего душа
так певуча...»: «И мгновенный ритм – только случай»). Эпитета «вино-
градный» у Б. н е т ; в 19 -м стихе квазиметафорической синтагме «стихов
виноградное мясо» придан – в отличие от панегирической предыдущей
строфы – суггестивный характер по отношению к ряду текстов и ло-
кальных тем Б. (причем различение телесного и духовного снято напо-
добие оксюморона самого Б.: «Найти умел в одном добре / Души пря-
мое сладострастье!»; «Душ великих сладострастье, / Совесть!...»); С о д-
ной стороны, эта синтагма дает кратчайшую схему анакреонтики с ее
воспеванием вина, любви, чувственных наслаждений – от вкусового до
художественного. Ср. у Б.: «И уста, в которых тает / Пурпуровый вино-
град» («Вакханка»); «...как лозы винограда / Обвивают нежный вяз, /
Так меня, моя отрада, / Обними в последний раз! <...> Съедини уста с
устами» («Элизий»). «Стихи о русской поэзии» – цикл, по сути дела
открываемый стихотворением о Б., – это в некотором смысле собствен-
ная анакреонтика О. М ., где элиминирован эротический элемент, но ак-
тивна семантика вкуса, напитка, пирушки (поэтов); и природная стихия
(гроза, гром), и поэтическая берутся «на язык, на вкус, на цвет», при
том что Б. сначала был взят «на слух», а затем, в предфинальной син-
тагме, – «на язык, на вкус». С другой стороны, в стихотворе-
14 Вейдле В. Батюшков и Мандельштам // Эмбриология поэзии. Введение в
фоносемантику поэтической речи. Париж, 1980.
216

нии Б. «Явор к прохожему», где реализовано и перенесено в этический
план цитированное сравнение из «Элизия», виноград – аллегория, «ба-
сенное» олицетворение вернейшей дружбы, хранимой и после смерти
одного из двух («И пепел твой любил, оставшись на земли»), так что
максима явора оказывается подобна «колоколу братства».
Финал также построен на игре высокого и снижающего планов, но
они не локализованы в разных строках, как в предпоследней строфе, а
совмещены в смежных стихах, как ранее совмещались в одном слове
«косноязычный»: высокий обозначен синтагмой «вечные сны», сниже-
ние намечено благодаря «медицинской», то есть опять-таки биологиче-
ской, ассоциации с анализом крови15. Но она же проецирует силуэт
больного, маниакально или лунатически повторяющего одно и то же
действие, – и тем самым замыкает стихотворение «вечной темой» вы-
сокого безумия.
С Б. оказалась связана для О. М . коллизия иноязычия. Биографиче-
ски он столкнулся с нею в детстве, о чем можно судить по «Шуму вре-
мени » (гл. «Книжный шкап»), литературно – в период «Камня», когда
и Гумилев, и Городецкий писали о некоторой нехватке «природного
знания» русского языка у автора книги; тогда же в критике возникла
характеристика его стиля как «русской латыни» (от этой репутации О.
М. постарался отмежеваться в «О природе слова»). Согласно мемуар-
ному свидетельству, передающему слова О. М . начала 30-х годов, Б.
имеет в виду 4 стиха в «Чуть мерцает призрачная сцена...»: «Слаще пе-
нья итальянской речи / Для меня родной язык, / Ибо в нем таинственно
лепечет / Чужеземных арф родник» (Липкин, 1987, с. 99). Это «призна-
ние» амбивалентно отождествляет родные и чужеродные языковые ре-
сурсы, а полемический оттенок связан скорее с собственной рефлек-
сией «о природе слова». Б ., видимо, в определенной мере посредник
при обращении О. М. к итальянскому языку и поэзии в 1932 – 1933 го-
дах, строку «Батюшков нежный со мною живет» правомерно понимать
и в этом специальном смысле. Через год после стихотворения о нем О.
М. пишет об одном из его кумиров, и сделан «Ариост» в том же пане-
гирически-фамильярном жанре (восходящем к акмеистическому
опыту). В статье «Ариост и Тасс» Б. восславил не только авторов «Не-
истового Роланда» и «Освобожденного Иерусалима», но
15 Гаспаров М. Комментарии // Мандельштам Осип. Стихотворения. Проза.
М., 2001. С . 786 (здесь же напоминание по поводу предыдущего стиха – горо-
жанином назвал Гумилев самого О. М. в рецензии на второй «Камень»).
217

и итальянский язык (защищая его от упреков в «изнеженности»), что
было созвучно с настроениями О. М., который пропел ему хвалу в
«Ариосте» (эта строфа, построенная на мотивах гедонистического
наслаждения словом из «Батюшкова» и «Стихов о русской поэзии», вы-
делилась в отдельный опус). Пушкинские мотивы в «Ариосте» – кроме
девы на скале (Харджиев, 1973, с. 296, ср.: Мец, 1995, с. 593) следует
учесть перекличку предыдущей строки «И морю говорит: шуми без
всяких дум» с элегией «Погасло дневное светило...» – введены с менее
заметной реминисценцией давней игры вокруг Б.: использована пара
«смесь / спесь», знакомая по стихотворению «Нет, не луна, а светлый
циферблат..,», но не как собственно рифма, а как часть рифменной це-
почки из четырех концевых слов строфы, с совпадающим ударным
гласным между двумя мягкими согласными; эта цепочка, видимо, мо-
тивирована данной здесь же характеристикой поэмы Ариосто – «с Ро-
ландом куролеся» – синтагма, не только перелагающая заглавие
«Orlando furioso», но и претендующая на некую паронимическую его
передачу, как раз и поддержанную рифменной «смесью». В воронеж-
ском варианте мотивировка усилена за счет строки «Как плющ назой-
ливый, цепляющийся весь»16. В обеих редакциях фигурирует «Феррара
черствая», что ведет к биографии Тассо и «Умирающему Тассу» Б.
(«Феррара... Фурии... и зависти змия!..»)17.
Между тем в 1932 году, вскоре после стихотворения о Б., возникла
совершенно новая лирическая тема, которая сначала оказалась связана
с немецкой словесностью (тем самым и с биографически ранним аспек-
том коллизии иноязычия, так как немецкий был литературным языком
отца поэта), уже затем, иначе повернутая, – с итальянской. Эта тема,
резко заявленная зачином стихотворения «К немецкой речи», происте-
кала из двух источников: опять-таки мотивы акмеистического периода
с их филологическим ореолом – «Свое родство и скучное соседство /
Мы презирать заведомо вольны <...> И снова скальд чужую песню сло-
жит / И как свою ее произнесет» («Я не слыхал рассказов Оссиана...»,
отразившееся в «Батюшкове»), – и социально обусловленные измене-
ния в «нашей речи» в советское время. Но и сама новация разрабаты-
валась с учетом Б. и стихотворения о нем. Так, «колоколу братства» со-
16 Об этой строке см.: Сурат И. Опыты о Мандельштаме. М ., 2005. С. 65.
17 Гардзонио С. «Феррара черствая» О. Э . Мандельштама // Стих, язык, по-
эзия. Памяти Михаила Леоновича Гаспарова. М., 2006. С. 182 – 183.
218

ответствует строка «Я дружбой был, как выстрелом, разбужен», уси-
ленная апелляцией к мифу об Оресте и Пиладе; у Б. они упоминаются
в стихотворении «Дружество»; в «Воспоминании о Петине» он писал о
могиле друга: «В ней сокрыто было навеки лучшее сокровище моей
жизни – дружество». Немецкий идиллик – герой нескольких строф
(первоначально – сонета «Христиан Клейст»18) – воспринимался, как
видно особенно по цитате из Клейста, предполагавшейся для эпиграфа,
в духе анакреонтики Б. (к которому легко могла бы быть отнесена
строка «И за эфес его цеплялись розы») и юного Пушкина. «Стихов ви-
ноградное мясо» обратилось в «виноградную строчку» (визуальный об-
раз готического шрифта?), ср. о виноградных кистях на виньетках ста-
рых немецких книг в указанной главе «Шума времени»19, а замечатель-
ный вариант читается: «И я стою в беседке виноградной / Так высоко,
весь будущим прореян» – рифма «Рейн»20. Здесь и в других вариантах
Рейн и сопутствующие военные детали могли и даже должны были ас-
социироваться у О. М . с Б. – автором «Перехода через Рейн» (который
Пушкин считал лучшим его стихотворением), проделавшим спустя
полвека после Клейста несколько кампаний в 1807 – 1809 и 1813 – 1814
годах. В образном строе этого стихотворения на первом плане буквы,
страницы альманаха, строчка – письменность и печать тематически
приглушают «шум стихотворства» и «звуков изгибы». Последняя
строфа, сетующая на то, что «Звук сузился. Слова шипят, бунтуют»,
даже намекает как будто на извне поэзии действующие силы, но бог
Нахтигаль из Гейне21 дает поэту надежду, хотя коллизия зачина – тяга
прочь из родного языка – этим не снимается. Именно поэтому выделив-
шаяся из «Ариоста» маленькая ода итальянскому языку и итальянским
поэтам – любимцам Б. – вызывает самоувещевание, самозаклинание
«Не искушай чужих наречий...». Говорится, конечно, не о трудностях
переводческого искусства и даже не о невозможности приобщения к
чужой культуре – продолжается рефлексия о возможности или невоз-
можности «уйти из нашей речи». Это не новое обращение к опыту Б.)
но следующий шаг собственного лирического сюжета «неисправимого
звуколюба», чье звуколюбие со времени стихотворения о Б. окрасилось
эскапистски, как будто в преддверии бунтарских, тираноборческих
стихов осени 1933 года и разразившейся вслед
18 См.: Нерлер П. М . «К немецкой речи»: попытка анализа // «Отдай меня,
Воронеж...». Воронеж, 1995.
19 Ronen O. Op. cit. P. 151.
20 Мец А. Г. Примечания. С . 485.
21 Ронен О. Поэтика Осипа Мандельштама. СПб., 2002: С. 50 .
219

за ними катастрофы («уйти из нашей речи», «И некуда больше бе-
жать» – высказывания взаимосвязанные). В контексте этого сюжета
немецкий и итальянский языки эквивалентны. Можно предполагать,
что и суждение в одном из фрагментов, относящихся к «Разговору о
Данте»: «Батюшков (записная книжка нерожденного Пушкина) погиб
оттого, что вкусил от Тассовых чар, не имея к ним Дантовой при-
вивки», – представляет собой некую проекцию стихотворения «Не ис-
кушай чужих наречий...» (или вообще коллизии иноязычия, как она
была переживаема в 1932 – 1933-м). Достаточно далека от историче-
ской адекватности и вся рисуемая в этом фрагменте картина традици-
онного небрежения русских поэтов, включая Б., творчеством Данте.
Современные филологические штудии фиксируют «сдвиг интересов»
Пушкина с конца 20-х годов от Ариосто и Тассо к Данте, и «тем же
путем до Пушкина шел Б.», но «не успел завершить задуманное»22.
Б. был горячим «ревнителем славы божественного Петрарки», видя
в нем классический образец «легкой поэзии», то есть личной, интимной
лирики, предназначенной влиять на умы, вкусы и язык не менее, чем
влияла высокая эпическая, дидактическая словесность. В «Опыты» он
включил статью о нем, но не два своих переложения. Эти стихотворе-
ния вряд ли были значимы для О. М. – переводчика Петрарки, который
осознавал себя в ситуации, противоположной Б., – не в начале, а в
конце традиции «петраркизма» на русской почве (вплоть до Вяч. Ива-
нова) – и, несомненно, решал задачу преодоления ее. Лучшим из рус-
ских переводов сонетов Петрарки он считал «Задумчивость» Держа-
вина23 – и, вероятно, рассчитывал найти в допушкинской, «догармони-
ческой» поэзии средства, нужные для работы такого преодоления. Ин-
тересно, что начало стихотворения Державина: «Задумчиво, один, ши-
рокими шагами / Хожу, и меряю пустых пространство мест» – содер-
жит синтагму, которая (в слегка измененном виде) нашла широкое при-
менение в стихах уже следующей литературной эпохи24, в том числе у
Б. (лирический эпизод в батальном «Переходе через Рейн», сопровож-
денный пометой Пушкина «Прелесть!»: «Там всадник, опершись на
светлу сталь копья, / Задумчив и один на береге высоком» и т.д .) . Тща-
тельно подыскивая соответствия оригиналу25, О. М., однако, после-
дова-
22 Пильщиков И. А. Батюшков и литература Италии. М., 2003. С. 183 .
23 Харджиев Н. И. Указ. соч. С. 316 .
24 См.: Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М ., 1941.
25 Семенко И. Поэтика позднего Мандельштама. Roma, 1986. С. 68–96.
220

тельно – и метрически, и особенно стилистически – заменял батюшков-
ско-пушкинский «гармонический проливень слез» дисгармоническим
или даже какофоническим, «сладостного», «небесного» Петрарку –
«косноязычным». Если Б. утверждал, что Петрарку «не должно перево-
дить ни на какой язык», то у О. М . переводы четырех сонетов стали
опытом расподобления со всеми мыслимыми на тот момент модифика-
циями его лирической речи и даже осуществлением замыслениой ранее
попытки «уйти из нашей речи» – в некое новое, хотя бы ограниченное,
вербальное пространство, где-то между подстрочником, над которым
думал еще Б., и преобразованным языком русской лирики будущего.
В воронежских стихах яркую реминисценцию из Б. содержит сти-
хотворение «Я нынче в паутине световой...». Здесь О. М . стремится
привести рефлексию о поэте и читателе, поэзии и народе к некоему
программному иносказанию, соотносимому с требованиями современ-
ного социума. Во фразе, начинающей последнюю строфу – «Народу
нужен стих таинственно-родной, / Чтоб от него он вечно просы-
пался», – несомненна цитата из стихов безумного Б.: «Я просыпаюсь,
чтоб заснуть, / И сплю, чтоб вечно просыпаться» (ср. у М. Муравьева о
посмертном существовании: «Сон будет ли тогда иль вечно разбужде-
нье?»). Столь же несомненна связь составного эпитета со стихами 1920
года (где подразумевался Б. – см. выше) о родном языке, таинственно
заключающем в себе богатства языков чужих. В то же время эта кон-
струкция следует статьям О. М . начала 20-х. Так, в «О природе слова»:
«Все спали, когда Анненский бодрствовал. Храпели бытовики». Статья
о Пастернаке (которого О. М . столь неожиданно сопоставил с Б.) вклю-
чает пассаж о человеке, внешне не вполне нормальном, – и дает такое
«определение» поэзии: «блаженно очумелая и все-таки единственная
трезвая, единственная проснувшаяся из всего, что есть в мире».
Е. Тоддес
ВРЕМЯ – одна из ключевых категорий художественного мира О.
М. и одна из безусловных доминант его мировосприятия. Темпораль-
ная символика устойчиво присутствует на протяжении всего творче-
ского пути О. М . в авторских произведениях и переводах, литературно-
критических текстах и переписке и формируется как комбинация соб-
ственно хронологического, культурно-исторического и личностно-эк-
зистенциального начал. Субстантивирующая категорию В. образность
исключительно широка, хотя и остается в рамках стандартных
221

смысловых единиц: секунда, минута, час, день, месяц, год, век (столе-
тие), эра (эпоха), история, вечность.
Острота мандельштамовского восприятия В. зафиксирована в ме-
муарах Н. М., свидетельствовавшей, что он «почти физически ощущал
протяженность времени, каждую минуту этой жизни»1. На эту же осо-
бенность, но уже в собственно культурном аспекте, обратил внимание
в рецензии на первое издание «Камня» (1913) Н. Гумилев, отметивший,
что со стихов акмеистического периода О. М . «открыл двери в свою
поэзию для всех явлений жизни, живущих во времени, а не только в
вечности или мгновении »2; в письме к С. Городецкому (опубл. в 1920)
он метафорически сформулировал, что О. М. – «свой во всех временах
и пространствах»3. Вместе с тем, согласно точке зрения современного
исследователя, О. М. – «поэт, остро чувствующий пространство и
враждебно сопротивляющийся времени»4. Сам О. М . в статье «Конец
романа» (1922) писал про чувство В., «принадлежащее человеку для
того, чтобы действовать, побеждать, гибнуть, любить». С подобным
восприятием В. прямо связано и характерное для О. М. особенное от-
ношение к истории и современности как ее естественной составляю-
щей, что проявилось, в частности, в повышенном чувстве историзма.
Существеннейшее, если не основополагающее влияние на мандель-
штамовскую систему представлений о В. оказала концепция эволюции
А. Бергсона, чьи лекции О. М . посещал в Коллеж де Франс в период
своего пребывания в Париже в конце октября 1907 – мае 1908 года5.
Другим источником воззрений О. М. на В. могли стать прослушанные
им в период обучения в Гейдельбергском университете (1909 – 1910)
лекции немецких философов Г. В . Виндельбанда и Э. Ласка, посвящен-
ные истории философии и, в частности, учению И. Канта; ср. во фраг-
ментах ранней статьи [«Скрябин и христианство»] (1917): «христиан-
ская вечность – это кантовская категория, рассеченная мечом сера-
фима». Определенное воздействие на мандельштамовское восприятие
В. могли оказать
1 Мандельштам Н. Воспоминания. М ., 1989. С. 134 .
2 Гумилев Н. С . Собр. соч. в 3 тт. Т. 3: Письма о русской поэзии. М., 1991.
С. 132.
3 Цит. по : Мец А. Г. Комментарий // Мандельштам О. Камень. Л ., 1990.
С. 298.
4 Гаспаров М. О . Мандельштам: Гражданская лирика 1937 г. М., 1996. С. 93.
5 См.: Нерлер П. Даты жизни и творчества [О. Э . Мандельштама! // Ман-
дельштам О. Собр. соч. Т. 4. М ., 1997. С. 430; Нерлер П. Парижский семестр
Осипа Мандельштама // Osip Mandelstam und Europa. Heidelberg, 1999. S. 257–
279.
222

высоко оцененные им с первой половины 1910-х годов труды П. Чаа-
даева, в частности, в одном из своих отрывков писавшего: «начало и
причину всякого явления следует; искать во времени, вне времени – ни-
чего»6. В статье «Петр Чаадаев» (1914) О. М . так передал чаадаевское
восприятие истории: «Понимание Чаадаевым истории исключает воз-
можность всякого вступления на исторический путь. В духе этого по-
нимания, на историческом пути можно находиться только ранее вся-
кого начала. История – это лестница Иакова, с которой ангелы сходят
с неба на землю». Нельзя ис ключать, что известное влияние на художе-
ственное мировоззрение О. М . оказал темпоральный аспект теории от-
носительности А. Эйнштейна7.
Сознательное формирование собственной концепции В. приходится
у О. М . на середину 1910-х годов, что явно отразилось в его статьях
этого периода. Применительно к художественному миру О. М. можно
говорить о существовании двух основных форм В. – динамической и
статичной, сосуществующих параллельно. Подобные представления
были выражены уже в первой статье «Франсуа Виллой» (1910 (1912?),
1927): «Настоящее мгновенье может выдержать напор столетий и со-
хранить свою цельность, остаться тем же «сейчас». Нужно только
уметь вырвать его из почвы времени, не повредив корней». В этой
связи показательна приводимая О. М . в статье «Петр Чаадаев» чаада-
евская характеристика папы римского, содержащаяся в письме к А.
Тургеневу от 20 апреля 1833 года, где папа определен как «всемогущий
<...> символ времени – не того, которое идет, а того, которое непо-
движно, через которое все проходит, но которое само стоит невозму-
тимо и в котором и посредством которого все совершается»8.
Как и в случае с пространством, главной характеристикой В. вы -
ступает его способность к пребыванию в компрессированном, «сжа-
том» состоянии. Смысловой (и отчасти натурфилософской) основой
для этого является мандельштамовское представление о синхронии В.,
отчетливо выраженное в «Разговоре о Данте» (1933): «Немыслимо чи-
тать песни Данта, не оборачивая их к современности <...> Они требуют
комментария в Futurum. – Время для Данта есть содержание истории,
понимаемой как единый синхронистический акт, и об-
6 Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избранные письма. В 2 тт. Т. 1 . М ., 1991.
С. 446.
7 Ср.: Иванов Вяч. Вс. «Стихи о неизвестном солдате» в контексте мировой
поэзии // Жизнь и творчество О. Э . Мандельштама. Воронеж, 1990.
8 Чаадаев П. Я. Указ. изд. Т. 1. С. 80.
223

ратно: содержание есть совместное держание времени – сотовари-
щами, соискателями, сооткрывателями»; ср. там же: «Соединив несо-
единимое, Дант изменил структуру времени, а может быть, и наоборот:
вынужден был пойти на глоссолалию фактов, на синхронизм разорван-
ных веками событий, имен и преданий именно потому, что слышал
обертона времени». Одной из наиболее употребительных метафориче-
ских форм выражения компрессированноеTM В. становится образ дня:
«День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток»; ср. в «Шуме вре-
мени » (1923 – 1924): «Оглядываясь на весь девятнадцатый век русской
культуры <...> я хочу окликнуть столетие, как устойчивую погоду, и
вижу, в нем единство «непомерной стужи», спаявшей десятилетия в
один денек, в одну ночку, в глубокую зиму»; ср.: «...Евхаристия, как
вечный полдень, длится». Если день осознается как более темпораль-
ная характеристика, то другая устойчивая форма компрессированного
В. – образ века – наполняется самым широким содержанием преиму-
щественно исторического, культурного и социального планов.
Соответственно, признак компрессированноеTM распространяется
О. М . и на историю (в том числе и на историю культуры), понимаемую
не столько как «координата» В., сколько как своего рода основа его
«семантизации»; см. пассаж из статьи «О природе слова» (1920 – 1922),
начинающийся с постановки вопроса о единстве русской литературы
(«является ли русская литература современная – той же самой, что ли-
тература Некрасова, Пушкина, Державина или Симеона Полоц-
кого?») – и продолжающийся рассуждениями о внутреннем движущем
начале истории: «Преувеличение считать каждый год нынешней исто-
рии за век, но нечто вроде геометрической прогрессии, правильного и
закономерного ускорения, замечается в бурной реализации накоплен-
ных и растущих потенций исторической силы, энергии <...> Чтобы спа-
сти принцип единства в вихре перемен и безостановочном потоке яв-
лений, современная философия, в лице Бергсона <...> предлагает нам
учение о системе явлений <...> связанные между собой явления обра-
зуют как бы веер, створки которого можно раздвинуть во времени, но
в то же время он поддается умопостигаемому свертыванию»9.
9 Об идее синхронии в художественном сознании О. М. см., например:
Левин Ю. Заметки к «Разговору о Данте» // International Journal of Slavic
Linguistics and Poetics. 1972. Vol. XV; Левин Ю. Заметки о «крымско-эллин-
ских», стихах О. М андельштама // RL. 1975, N 10/11; Левин Ю. И . , Сегал Д. М .,
Тимепчик Р. Д. и др. Русская семантическая поэтика как потенциальная куль-
турная парадигма // RL. 1974. N 7/8.
224

В непосредственной связи с идеей синхронии В. находится пред-
ставление о его цикличности, «замкнутости», что опять-таки оказыва-
ется ассоциативно связано с универсумом культуры – как, например,
при характеристике «музейного» В. в «Путешествии в Армению»
(1931 – 1932): «Время в музее обращалось согласно песочным часам.
Набегал кирпичный отсевочек, опорожнялась рюмочка, а там из верх-
него шкапчика в нижнюю скляницу та же струйка золотого самума».
Идее цикличности близка и другая индивидуальная мандельштамов-
ская характеристика В. – его обратимость, возможность обратного те-
чения, что отчетливо осознавалось самим автором. Так, уже во фраг-
ментах ранней статьи [«Скрябин и христианство»] О. М . пис ал : «Время
может идти обратно: весь ход новейшей истории, которая со страшной
силой повернула от христианства к буддизму и теософии, свидетель-
ствует об этом». К этой образности О. М., уже соотнося ее с личност-
ным началом, возвращался и позднее, причем в предельно значимых
для себя контекстах – повести «Египетская марка» (см. в черновых
набросках: «я понял, что все мы живем обратно, как всегда бывает во
сне») и «Четвертой прозе» (1930): «мне и годы в прок не идут: другие
с каждым годом почтеннее, а я наоборот; обратное течение времени»10.
Категория В. в творчестве О. М . отчетливо соотнесена с простран-
ственным началом; так, говоря о Данте, он упоминает «злополучное
шестивековое расстояние». Во многом это определяется бергсоновской
концепцией эволюции (см. в статье «О природе слова»: «Бергсон рас-
сматривает явления не в порядке их подчинения закону временной по-
следовательности, а как бы в порядке их пространственной протяжен-
ности»). Возникающая как следствие определенная «материализация»
В. находит широкое художественное воплощение11, максимальной
формой которого можно считать метафорическое уподобление В.
земле – см. о мгновеньи, которое нужно «уметь вырвать <...> из почвы
времени»; ср. характеристику «Шагов
10 О подобных смысловых моделях см.: Shlott W. Zur Funktion antiker
Gottermythen in der Lyrik Osip Mandel'stams. Frankfurt-am-Main; Bern, 1981.
11 См.: Эткинд Е. Г. О . Мандельштам – трилогия о веке // Слово и судьба:
О. Э . Мандельштам: Сборник статей и материалов. М ., 1991 и многое другое.
Ср. принадлежащую современнику характеристику (содержащуюся в опубли-
кованной в июле 1924 года в четвертом номере машинописного журнала «Гер-
мес» рецензию на «Вторую книгу» О. М .): «Прекрасное стихотворенье «Век»,
исключительно сильно и оригинально выражающее монолитность века как всю
жизнь проникающего единства» (Волькенау Н. О творчестве Мандельштама //
«Сохрани мою речь...». Вып. 3 (2). М., 2000. С. 173.
225

командора» А. Б лока, где «пласты времени легли друг на друга в заново
вспаханном поэтическом сознании», – и близкое: «вечность как мор-
ской песок». Данная метафорика предопределяет формирование инди-
видуального мандельштамовского мотива «вспаханного» В.: «Время
вспахано плугом»; «Поэзия – плуг, взрывающий время так, что глубин-
ные слои времени, его чернозем, оказываются сверху». В непосред-
ственной связи с «материализацией» В. находится другая специфиче-
ская черта его художественного образа у О. М . – наделение В. звуко-
выми характеристиками – как в предельно личностном фрагменте
«Шума времени»: «Мне хочется говорить не о себе, а следить за веком,
за шумом и прорастанием времени <...> между мной и веком провал,
ров, наполненный шумящим временем <...> Мы <...> лишь прислуши-
вались к нарастающему шуму века»; ср. метафорическое: «время
мчится обратно с шумом и свистом, как прегражденный поток».
Как и в случае с пространственными категориями, важной отличи-
тельной чертой мандельштамовского восприятия В. является наделе-
ние его антропо- и зооморфными признаками (однако такие формы ме-
нее распространены, чем в случае с пространством, и носят более ме-
тафорический характер): «Время, робкая хризалида, обсыпанная мукой
капустница, молодая еврейка, прильнувшая к окну часовщика»; «Кто
время целовал в измученное темя <...> Он будет вспоминать, как спать
ложилось время / В сугроб пшеничный за окном»; «На вокзалах и при-
станях / Смотрит века могучая веха» и др. – вплоть до прямого сополо-
жения В. с одним из самых сильных эмоциональных состояний чело-
века: «Страх – координата времени и пространства». С другой стороны,
сам человек оказывается способен становиться «вместилищем» В. (как
«Одиссей <...> пространством и временем полный») и испытывать на
себе его «физическое», «материальное» воздействие: «Время срезает
меня, как монету»; «И меня срезает время, / Как скосило твой каблук»;
ср. о Чаадаеве: «время своим тупым напильником коснулось и его
мысли».
Одной из форм В. является в художественном мире О. М. категория
вечности, актуальная на протяжении всего творческого пути поэта. Так,
уже в раннем стихотворении (1909) О. М. писал: «Не говорите мне о
вечности – / Я не могу ее вместить <...> / Я слышу, как она растет / И
полуночным валом катится, / Но слишком дорого поплатится, / Кто
слишком близко подойдет»; ср. в первом собственно «акмеистиче-
ском» тексте: «Нет, не луна, а светлый циферблат...» (1912): «И Бат юш-
кова мне противна спесь: / Который час, его спросили здесь, / А он от-
ветил любопытным: вечность!» – и при-
226

мыкающем к нему сонете «Пешеход» (1912): «Я слушаю, как снежный
ком растет / И вечность бьет на каменных часах». Данная категория (и,
соответственно, та форма В., которую она отображает), независимо от
своей оценочности, носит предельно высокий ценностный статус: «Ме-
тафизическая сущность гармонии теснейшим образом связана с хри-
стианским пониманием времени. Гармония – кристаллизовавшаяся
вечность, она вся в поперечном разрезе времени <...> который знает
только христианство». При этом с категорией вечности оказывается
связан образ дома – см. в личностном контексте «Египетской марки»
(1927): «как оторваться от тебя, милый Египет вещей? Наглядная веч-
ность столовой, спальни, кабинета <...> Мы считаем на годы; на самом
же деле в любой квартире на Каменноостровском время раскалывается
на династии и столетия».
Наконец, специфической особенностью художественного мира О.
М. является возможность отсутствия В, как такового вообще; см.: «мы
вне времени вздохнули / О луговине той, где время не бежит», – а также
во фрагментах [«Скрябин и христианство»]: «Времени нет!»; см. явно
негативный образ «в безвременьи летающих / Под хлыст войны, за
власть немногих»; ср. предельно метафорическое: «В ком сердце есть –
тот должен слышать, время, / Как твой корабль ко дну идет». Соответ-
ственно, свойство отсутствия может распространяться и на такую «ко-
ординату» В., как история: «Есть великая славянская мечта о прекра-
щении истории в западном значении слова <...> Это – мечта о всеобщем
духовном разоружении, после которого наступит некоторое состояние,
именуемое «миром» <...> рядовой русский интеллигент иначе и не
представляет себе конечной цели прогресса, как в виде этого неистори-
ческого «мира»».
Отчетливо осознавалась О. М . смысловая специфика В. художе-
ственного текста. Так, в статье «Конец романа» (1922) он писал о XIX
веке, что «чувство времени составляло основной тон самочувствия ев-
ропейского романа», поскольку принадлежало человеку «для того,
чтобы действовать, побеждать, гибнуть»; там же с совершенно явной
отсылкой к философии Бергсона говорится: «человек, действующий во
времени старого европейского романа, является как бы сторожем всей
системы явлений, группирующихся вокруг него». В этот же период в
«Заметках о Шенье» (1922) О. М . выделил В, как специфическую само-
стоятельную составляющую александрийского стиха: «Время – чистая
и неприкрашенная субстанция александрийца. Распределение времени
по желобам глагола, существительного и эпитета составляет автоном-
ную внутрен-
227

нюю жизнь александрийского стиха, регулирует его дыхание, его
напряженность и насыщенность. При этом происходит как бы «борьба
за время» между элементами стиха, причем каждый из них подобно
губке старается «питать в себя возможно большее количество времени,
встречаясь в этом стремлении с притязаниями прочих». Аналогичным
образом О. М. оценил творчество Данте.
Показательно, что в статье «Буря и натиск » (1922 – 1923) при харак-
теристике творчества В. Хлебникова О. М . не только связал лингвисти-
ческий и хронологический аспекты его художественного сознания
(«Хлебников мыслил язык как государство, но отнюдь не в простран-
стве, не географически, а во времени»), но и наделил их качеством ком-
прессированности: «Хлебников не знает, что такое современник. Он
гражданин всей истории, всей системы языка и поэзии». Данная мета-
форика, вероятно, напрямую зависит от темпоральной образности
Хлебникова, в манифесте «Труба марсиан» (1916) писавшего: «Изоб-
ретатели в полном сознании своей особой породы <...> отделяются от
приобретателей в особое государство времени (лишенное простран-
ства)»12. Вместе с тем в «Разговоре о Данте» О. М . использовал близ-
кую семантическую модель при прямых смысловых ассоциациях с
названием его первого поэтического сборника «Камень»: «Камень –
импрессионистский дневник погоды, накопленный миллионами лихо-
летий; но он не только прошлое, он и будущее: в нем есть периодич-
ность».
С. Шиндин
ЗВУКОЗАПИСЬ ЧТЕНИЯ О. Э. МАНДЕЛЬШТАМА.
История звукозаписи началась в 1877-м, когда американский инже-
нер Томас Альва Эдисон (1847 – 1931) сделал первую в мире фоно-
грамму – напел в фонограф (механический аппарат, записывающий
звуки на валики) отрывок из детской песенки «У Мэри была овечка» и
тем самым открыл эпоху звукозаписи. Валики в первых фонографах
были латунные, обтянутые оловянной фольгой, а с середины 1880-х –
восковые. Получавшиеся фонограммы были крайне несовершенными,
голос был еле слышимым из-за треска, тембр искажался, высокие и
низкие звуковые частоты «срезались». Возникновение звукозаписи ав-
торского литературного чтения следует отнести к рубежу 1880 – 1890-
х, когда в Англии были записаны голоса Р. Браунинга и А. Теннисона,
а в США – У. Уитмена. Считается, что первой в нашей стране фоно-
граммой голоса
12 Хлебников В. Творения. М., 1987. С. 603 .
228

литератора является запись Л. Толстого, сделанная в 1895-м одним из
пионеров звукозаписи в России Ю. Блоком; имеется, однако, не под-
твержденная информация о том, что еще раньше был записан голос Я.
Полонского (эта фонограмма, по-видимому, не сохранилась). В 1919
году С. Бернштейн (1892 – 1970) возглавил Фонетическую лаборато-
рию Института живого слова (вскоре он вошел в состав Института ис-
тории искусств, при котором был создан Кабинет изучения художе-
ственной речи). За 10 лет стараниями Сергея Игнатьевича была создана
уникальная литературная фонотека. В 1930-м деятельность С. Берн-
штейна была подвергнута резкой критике в духе вульгарной марксист-
ской социологии, после чего работа Кабинета изучения художествен-
ной речи была прекращена. Бернштейн был уволен, а коллекция оста-
лась бесхозной. В 1938-м молодой литературовед и исследователь
творчества Маяковского, в то время сотрудник Государственного лите-
ратурного музея В. Дувакин (1909 – 1982) перевез значительную ее
часть (около 450 фоноваликов) из Ленинграда в Москву. Впоследствии
и самому Дувакину удалось внести огромный вклад в отечественную
литературную звукоархивистику: обойдя в 1960 – 1970-е годы с магни-
тофоном многих деятелей культуры и науки, он создал уникальную
коллекцию (около 850 магнитофонных кассет) звуковых воспоминаний
участников культурной жизни Серебряного века и первых советских
десятилетий (в настоящее время она хранится в отделе фонодокумен-
тов Московского государственного университета им. М. В . Ломоно-
сова). Долгие годы коллекцией С. Бернштейна никто не интересовался,
и лишь в середине 1960-х звукоархивист, старший литературный со-
трудник Всесоюзного бюро пропаганды художественной литературы
СП СССР Л. Шилов (1932 – 2004), организовывавший в то время фо-
нотеку СП СССР, начал работу по реставрации и переписи валиков
коллекции на магнитную пленку (консультировал Шилова сам Берн-
штейн). В числе писателей, чей подлинный голос был записан Берн-
штейном и сохранился, оказался и О. М., в ноябре 1920-го впервые
надиктовавший в фонограф несколько своих стихотворений: «Образ
твой, мучительный и зыбкий...», «Сегодня дурной день...», «Я нена-
вижу свет...», «Почему душа так певуча...», «Домби и сын», «Я не
увижу знаменитой Федры...», «Эта ночь непоправима», «Соломинка».
В марте 1925 года была сделана звукозапись ряда других стихотво-
рений: «Нет, никогда ничей я не был современник...», «Я по лесенке
приставной...», «Я буду метаться по табору улицы темной...», «Цы-
ганка», «Исакий под фатой молочной белизны», «Париж» («Язык бу-
лыжника мне голубя понят-
229

ней...»), «Вы, с квадратными окошками...», «Я наравне с другими...»,
«Век мой, зверь мой», «Холодок щекочет темя...». На эти записи в
начале 1965-го и наткнулся Шилов, сообщивший об этом Н. М., что
необычайно ее обрадовало. 1 февраля 1965 года Н. М . писала С. Глус-
киной: «Знаете, нашлись пластинки с Осиным голосом. Через месяц
обещают прокрутить. Это лаборатория Сергея Игнатьевича Берн-
штейна, откуда его выгнали еще в 20-х годах. Записи считались погиб-
шими и вдруг нашлись. Это главное событие в моей жизни»1. То же
самое она сообщала и Н. Штемпель: «Из новостей самая главная у
меня, что нашлись два валика с голосом О. М . (два стихотворения). За-
писывал когда-то Сергей Игн[атьевич] Бернштейн, потом его выгнали
из этой первой фонетической лаборатории; пластинки считались по-
гибшими. Сейчас они нашлись. Еще неизвестно, в каком они виде. Че-
рез месяц обещают провертеть»2.
В то же время само звучание голоса О. М ., по свидетельству Ши-
лова, скорее разочаровало Н. М .: «Результаты первой попытки пере-
вода голоса Мандельштама с воскового валика на современный магни-
тофон я давал слушать Надежде Яковлевне в середине шестидесятых
годов. Эта перепись ей не понравилась. Думаю, дело не только в том,
что их звучание было еще очень далеко от желаемого, от того уровня,
который был достигнут реставраторами на более поздних этапах этой
долгой работы, но и в том, что она хорошо, «слишком хорошо» пом-
нила живой голос самого Мандельштама. Другие современники поэта
(среди них, например, Мария Сергеевна Петровых), которые не ждали
от переписи с восковых валиков чуда – полного воскрешения голоса
поэта, утверждали, что эти записи достаточно точно сохранили и пере-
дают его чтение» (Лев Шилов. Буклет к компакт-диску «Осип Ман-
дельштам. Звучащий альманах», ГЛМ, 2003). В переписи и реставра-
ции фонограмм голоса О. М. в 60 – 70-е пр инимали участие сотрудники
Государственного дома радиовещания и звукозаписи звукооператоры
Н. Нейч и В. Тоболин. Кропотливая работа над улучшением звучания
фонограмм О. М ., обусловленная, в том числе, сменой поколений зву-
козаписывающей техники, появлением цифровых форматов представ-
ления звуковой информации, продолжилась и с 1980-го по 2000 год.
Большой вклад в нее, кроме Л. Шилова (с 1975 года возглавившего от-
дел звукозаписи ГЛМ), внес звукорежиссер ГЛМ С. Филиппов (1951 –
2004).
1 Музей Анны Ахматовой в Фонтанном Доме. Ф. 8. Оп. 1. Д. 1.
2 Мандельштам Н. Об Ахматовой. М., 2007. С. 362 .
230

В конце 1970-х годов появилась первая аудиопубликация голоса О.
М. К 100-летию изобретения Т. А. Эдисона (1978) фирма «Мелодия»
выпустила пластинку «Голоса, зазвучавшие вновь», основу которой в
значительной степени составили фонограммы, сделанные Бернштей-
ном. На этой пластинке впервые было опубликовано стихотворение О.
М. («Я по лесенке приставной...»). В 1995-м ГЛМ и МО выпустили ма-
лотиражную компакт-кассету «О. Э . Мандельштам. Стихи», содержа-
щую три звукозаписи авторского чтения («Нет, никогда ничей я не был
современник...», «Цыганка», «Я по лесенке приставной...»). В 2003-м
был издан малотиражный компакт-диск «Осип Мандельштам. Звуча-
щий альманах», подготовленный Л. Шиловым и С. Филипповым и со-
державший 10 стихотворений поэта в авторском исполнении. В насто-
ящее время это наиболее полная публикация фонограмм голоса О. М .
Аудиография О. Э. Мандельштама:
Грампластинка «Голоса, зазвучавшие вновь. Восстановленные за-
писи 1908 – 1956 гг.» / Сост. Л. Шилов, ред. Е. Лозинская, реставра-
торы: Т. Павлова, Т. Пикалова, В. Тоболин, И. Шнипенко. Мелодия,
1978.33М40–39857–58.
Компакт-кассета «О. Э . Мандельштам. Стихи» / Сост. Л. Шилов.
Изд. ГЛМ и Манделынтамовского общества. М ., 1995.
Компакт-кассета «Голос прошлого» / Сост. Л . Шилов. Лекционное
пособие для работы в филиалах ГЛМ [Б.д.] .
Компакт-кассета «Голоса, зазвучавшие вновь» / Сост. Л. Шилов.
Лекционное пособие для работы в филиалах ГЛМ [Б.д.] .
Компакт-диск «Голоса, зазвучавшие вновь» (Министерство куль-
туры Российской Федерации. Государственный Литературный музей).
Записи 1908 – 1950 годов./ Руководитель проекта и сост. диска Л. Ши-
лов, звукорежиссер диска С. Филиппов, ред. Е . Михайлова. В поисках,
переписи и реставрации фонограмм принимали участие И. Андрони-
ков, Т. Бадеян, Т. Булочникова и др. ГЛМ. Научное издание. RDCD
00712. Российский диск. М., 2002.
Компакт-диск «Осип Мандельштам. Звучащий альманах». Суве-
нирное издание (Из выступлений на вечерах в Колонном зале, ЦДЛ,
ИМЛИ в дни празднования 100-летия поэта (1991). Читает О. Мандель-
штам) / Сост. Л. Шилов, звукорежиссер диска С. Филиппов. Перепись
с фоноваликов произведена Н. Нейчем и Л. Шиловым, реставраторы Т.
Бадеян, Т. Пикалова, Т. Павлова, С. Филиппов. Изд. ГЛМ (фонографи-
ческие записи). М., 2003.
А. Рассанов
231

НЕСОХРАНИВШИЕСЯ ПРОИЗВЕДЕНИЯ О. Э. МАНДЕЛЬ-
ШТАМА. Стихи и проза О. М . сохранились далеко не полностью.
Кроме нескольких сотен дошедших до нас произведений О. М . суще-
ствовало немало стихотворений, статей и других произведений, тексты
которых навсегда утрачены. О некоторых, однако, сохранились свиде-
тельства современников. Самым ранним из них, по-видимому, является
стихотворение «Колесница», прочитанное О. М . на вечеринке в Тени-
шевском училище 14 сентября 1907 года: «Потом Мандельштам вызвал
гром аплодисментов своим стихотворением «Колесница», действи-
тельно по художественности своей далеко превосходящим большин-
ство произведений школьной беллетристики, да и многое, Пожалуй, в
современной беллетристике вообще. Впрочем, несколько неясная дик-
ция автора отчасти испортила впечатление от его стихов»1. На следую-
щей вечеринке, 16 октября 1907-го (в день отъезда О. М . в Париж), А.
Надежин, в 1906-м редактировавший «Пробужденную мысль», «про-
чел стихи Каменского и Мандельштама, вызвавшие сильные аплодис-
менты»2. Само название «Колесница» вызывает в памяти одноименное
стихотворение Державина с аллегорией французской революции.
Пребывание О. М . в Париже сопровождалось всплеском творческой
активности, но плоды ее практически не дошли до нас. Так, в письме к
В. Гиппиусу от 19 – 27 апреля 1908-го О. М . упоминает свои – не со-
хранившиеся – статьи о Верлене, Роденбахе и Сологубе, говорит о
намерении писать о Гамсуне. А М. Карпович, с которым О. М . в то
время близко дружил, упоминает такие не дошедшие до нас тексты О.
М., как переводы из Верлена и стихи на сюжет верленовского стихо-
творения о Каспаре Хаузере, стихи о Саломее (библейской), а также
стихотворение, посвященное самому Карповичу (приводится строка из
него: «...поднять скрипучий верх соломенных корзин»); кроме того –
статью о Снегурочке (1912)3. В 1913-м; по свидетельству Г. Иванова,
О. М . написал некую поэму «Старцы» и начал писать поэму типа па-
стернаковского «Лейтенанта Шмидта»4. Первая могла быть как-то свя-
зана с увлечением О. М . имябожцами, вторая – быть данью революци-
онным увлечениям самого О. М. Г. Иванов приводит по
1 Тенишевец. 1907. N 1 (15 окт.). С. 30 .
2 Там же. С . 61 . Подробнее см.: Мец А. Г . Осип Мандельштам и его время.
Анализ текстов. СПб., 2005. С. 49 – 50.
3 Карпович М. М . Мое знакомство с Мандельштамом // Новый журнал. N
49. 1957.
4 Иванов Г. Осип Мандельштам // Новый журнал. N 43 . 1955.
232

памяти и такие строки О. М., читанные им в журнале «Гиперборей»:
«Хлеба. Серебряные рыбы. / Плоды и овощи простые. / Крестьяне – ка-
менные глыбы. / И краски темные, живые»5.
Считая «Турчанку» (так называла Ахматова стихотворение О. М .
«Мастерица виноватых взоров», обращенное к М. Петровых) «лучшим
любовным стихотворением XX века», Ахматова в «Листках из днев-
ника» сообщала со слов Петровых еще об одном – не дошедшем до
нас – и обращенном к Петровых стихотворении О. М. о белом цвете. Н.
Штемпель вспоминала о десяти или одиннадцати утраченных «саве-
ловских» стихах 1937 года: «Насколько я помню, это были небольшие
(по количеству строк) стихи, лирические, любовные – и, конечно, пре-
красные. Но одно из них резко отличалось от остальных. В нем шла
речь о смертной казни, которую Осип Эмильевич не принимал и не
оправдывал ни при каких обстоятельствах»6.
П. Нерлер
ПЕРЕВОДЫ И ИЗУЧЕНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ О. Э. МАН-
ДЕЛЬШТАМА ЗА РУБЕЖОМ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ЯЗЫК1. Первое
знакомство с поэзией О. М . в Италии произошло еще при жизни поэта,
когда в «Антологии русской поэзии 20 в.», выпущенной в Милане в
1924 году («Antologia dei poeti russi del XX secolo», Milano, 1924), по-
явились три его стихотворения – «Дано мне тело..», «Невыразимая пе-
чаль...» и «Сестры – тяжесть и нежность...», – появились в переводе Ра-
исы Олькеницкой Нальди (Raissa Naldi Olkenitskaia), известной пере-
водчицы русского происхождения. Именно к этому времени итальян-
ская русистика достигает своего расцвета, главным образом благодаря
Э. Ло Гатто (Ettore Lo Gatto) и его журналам «Russia» и «L'Europa
orientale». Поначалу известность поэзии О. М . сильно уступала извест-
ности творчества А. Блока, А. Ахматовой, С. Есенина и др. В целом
она, как показывают переводы видного слависта Р. Поджиоли (R.
Poggioli) (1931, 1933, 1949), воспринималась в духе итальянской поэзии
того времени. Настоящее открытие О. М . для итальянского читателя –
заслуга А. М. Рипеллино и его уче-
5 Иванов Г. Ответ гг. Струве и Филиппову // Новый журнал. N 45 . 1956.
6 Штемпель Н. Е. Мандельштам в Воронеже. М., 1992. С. 15 .
1 Соответствующие библиографические перечни здесь из-за недостатка ме-
ста опущены.
233

ников Ч. Ж . Де Микелиса и С. Витале. Рипеллино принадлежат ценные
переводы из «Камня» и «Tristia» (1954, 1960), в то время как Де Мике-
лис издал перевод «Петербургских строф» (1964), а С. Витале напеча-
тала две антологии стихов О. М. (1972, 1976), и по сей день самые пол-
ные издания О. М . на итальянском языке (включая сюда и многие стихи
воронежского периода). Несколько стихотворений О. М. включены С.
Витале в перевод книги Н. М. «Le mie memories (1972) или напечатаны
в разных периодических изданиях. Несколько стихотворений О. М . по-
явилось и в общей антологии по русской литературе, составленной Э.
Ло Гатто (1957), и недавно на страницах журнала «Slavia» (2001, N 3;
2006, N 1, перевод Г. Дзаппи), в то время как полный корпус стихов
воронежского периода впервые появился только в 1995 году («Quaderni
di Voronez». Перевод М. Калузио, с предисловием известного поэта Е.
Крумма, 1995). Большинство переводов О. М . выполнены верлибром.
Исключения составляют ритмические переводы Поджиоли (см. его
ритмический перевод «Tristia» 1946 года), переводы Де Микелиса и, в
особенности, Р. Факкани, чья антология «Cinquanta poesie» («Пятьдесят
стихотворений», 1998) является наиболее интересной попыткой пере-
вода стихов О. М . функциональным метрическим эквивалентом и со-
провождения переводов обстоятельными комментариями. Примеры
разных переводов стихов О. М . представлены в недавней антологии
«Русская поэзия» (2004), изданной С. Гардзонио и Г. Карпи. Один ман-
дельштамовский перевод из Петрарки переложен на итальянский язык
в связи с петрарковским юбилеем в антологии «Petrarca in Europa», vol.
LI/2, «In forma di parole», 2004.
Проза О. М . переводилась несколько позже, начиная с 1960-х годов.
Несколько текстов переводились неоднократно: «Четвертая проза»
(1967, 1982), «Разговор о Данте» (1967, 1994), «Путешествие в Арме-
нию» (1967, 1988), «О поэзии» (1967, 198,9, 2003), «Шум времени»,
«Феодосия», «Египетская марка» (1970, 1980). Среди переводчиков –
Марья Олсуфьева, Дж. Распи, С. Витале, Р. Факкани, Р. Джакуинта, Дж.
Пазини. Итальянский перевод «Разговора о Данте» вышел в свет еще
до своей публикации по-русски (1967).
Что касается восприятия и изучения творчества О. М ., то стоит упо-
мянуть, что 27 – 29 июня 1988 года к 50-летию со дня смерти поэта
стараниями Ф. Мальковати в Италии (в городе Бари) состоялась первая
международная конференция, посвященная творчеству О. М . Матери-
алы первого международного симпозиума частично использованы в
книге «Мандельштам. Слово и судьба», М., 1991. Помимо предисловий
и послесло-
234

вий к итальянским переводам произведений О. М . существует целый
ряд научных работ, как на русском, так и на итальянском языках, по-
священных разным аспектам творчества поэта, в частности, его кон-
цепции поэзии (С. Паван), образу Италии в его творчестве (М. Каццола,
С. Гардзонио, П. Нерлер), О. М. – переводчику (Р. Пиккио, М. Каццола,
Д. Муредду) и т.д. В 2004 году вышла антология текстов О. М., соот-
носимых со статей «Пшеница человеческая» (Л. Този, 2004). Антоло-
гия сопровождена послесловием и богатыми комментариями. В 2005-м
вышел биографический очерк жизни О. М . и Н. М . «La scienza degli
addii» («Наука расставанья»), написанный Элизабеттой Разы (Elisabetta
Rasy) и посвященный психологической и экзистенциальной сути
любви О. М . и Н. М. В Италии выходили также мемуары Н. М. – «Вос-
поминания» (1971, перевод Г. Крайского; со статьей И. Бродского – пе-
реизданы в 1990) и «Вторая книга» (1972, перевод С. Витале).
С. Гардзонио
ИТАЛЬЯНСКАЯ КУЛЬТУРА
В ТВОРЧЕСТВЕ МАНДЕЛЬШТАМА.
Итальянская литература в творчестве Мандельштама. О. М. ис-
пытывал исключительно большой интерес к итальянской литературе.
Наряду с Данте, Петраркой, Ариосто и Тассо в поле его зрения были и
другие итальянские авторы и литературные произведения. Так, в «Раз-
говоре о Данте» упомянуты тосканские поэты и писатели (Гвидо Ка-
вальканти, Брунетто Латини, Боккаччо), целое стихотворение вдохнов-
лено итальянским сборником новелл «Novellino». Имеется в виду пер-
воначальная редакция стихотворений «Вы помните, как бегуны...» и
«Увы, растаяла свеча...» (1932), которые составляли единый текст под
названием «Новеллино» (название известного итальянского сборника
новелл конца XIII – начала XIV века). Первое стихотворение описы-
вает встречу Данте с Брунетто Латини («Ад», песня XV), второе при-
водит образы героев итальянских новелл и комедий от Боккаччо до
Гольдони («Слуга двух господ»). О Гольдони же О. М. пишет дважды:
в первый раз в статье «Буря и натиск» (1922 – 1923) в связи с литера-
турными вкусами М. Кузмина, второй раз в статье «О Чехове» (1935),
где список Действующих лиц у Гольдони уподоблен «виноградной
грозди с ягодами и листьями». Сильвио Пеллико (1789 – 1854), автор
знаменитой книги «Мои тюрьмы» (1832), упомянут в отрывке «Возвра-
щение» (1923), где его тюрьмы определены как «романтические». Имя
Пиранделло приведено в связи с новой, советской практикой пере-
235

вода (так называемые потоки халтуры) (1929). Среди других итальян-
цев О. М. упоминает Дж. Савонаролу, Дж. Бруно и Дж. Казанову.
Итальянское искусство в творчестве Мандельштама. В литера-
турном наследии О. М . упоминаются также некоторые имена итальян-
ских художников и их творений. Джотто упомянут в «Разговоре о
Данте», там же упоминается и Леонардо да Винчи, чье имя встречается
в разборе драмы Анненского «Фамира-Кифаред» и в «Феодосии»
(глава «Мазеса Да Винчи»), Гораздо значительнее упоминания Мике-
ланджело Буонарроти. Он дважды присутствует в стихах воронежского
периода: в стихотворении «Я должен жить, хотя я дважды умер...» (ап-
рель 1935 года) и в стихотворении «Рим» (март 1937 года). Здесь в пе-
речне статуй Микеланджело («Все твои, Микель-Анджело, сироты...»)
упомянут не только «Моисей»; действительно находящийся в S. Pietro
in vincoli в Риме, но и флорентийские «Ночь» и «Давид». Что касается
венецианской школы, то О. М . упоминает Джорджоне, Тициана и Тин-
торетто. Имя Джорджоне приведено в связи с картиной «Концерт» в
Палаццо Питти («Письмо о русской поэзии»), его же «Юдифь» в Эрми-
таже («Египетская марка»). Что касается «Концерта», на него можно
встретить другой, неоднозначный намек опять в «Египетской марке»,
там, где читается: «Шесть круглых ртов раскроются не дырками буб-
ликов с Петербургской стороны, а удивленными кружочками Кон-
церта в Палаццо Питти». Однако по описанию здесь нет совпадения с
картиной, приписанной Джорджоне. Имена Тициана и Тинторетто при-
ведены в стихотворении «Еще далеко мне до патриарха» (1931), Рафа-
эль встречается дважды, в стихах «Полночь в Москве...» (1931) и
«Улыбнись, ягненок гневный с Рафаэлева холста...» (1937). Что каса-
ется второго случая, не вполне ясно, какую картину имеет в виду поэт.
Итальянская музыка в творчестве Мандельштама. Как известно,
О. М . переводил четыре неаполитанские песенки «для ссыльной пе-
вицы с низким голосом». Три из них давно известны («Неаполитанские
песенки», «Нина из Сорренто», «Канателла»), четвертая («Скорей к
окну, красавица», перевод песни «La serenata», муз. Л. Бискарди) пока
не издана. Песни («La Marenarella», «La vera sorrentina», «Cannettella»)
взяты из музыкального сборника «150 celebri canzoni popolari napolitane
per canto e pianoforte colla traduzione italiana. Raccolte dal maestro
Vincenzo de Meglio». Что касается итальянской музыки в творчестве О.
М, то здесь упомянуты Палестрина, Сальери, Паганини. Джовании да
Палестрина в стихотворении «В хрустальном омуте какая крутизна!»
(1919), Никколо Пагани-
236

ни в переводе из В. Гаприндашвили «Пятый закат» и в воронежском
стихотворении «За Паганини длиннопалым...» (1935), Антонио Саль-
ери в статье «О природе слова» (1920 – 1922). Итальянскому belcanto
посвящен отрывок о певице Анджиолина Бозио (1824 – 1859) в «Еги-
петской марке» (в тексте упомянуты педагог В. Каттанео и оперы
Верди и Россини, в черновике опять упомянут Дж. Верди). Аннонсиро-
ванная О. М . как отдельный текст повесть об умершей от простуды ита-
льянской певице не вышла. Бозио упоминается в тексте «Четвертой
прозы», где говорится: «Сама певица Бозио будет петь в моем про-
цессе».
С. Гардзонио
САМИЗДАТ. Согласно Г. Суперфину, С. – независимая от государ-
ства внемонопольная издательская деятельность граждан, идущая враз-
рез с официально провозглашенными идеологическими или художе-
ственными установками. Получил особое распространение в 1960 –
1980-е годы в СССР, который справедливо считался страной С1. С. ис-
торически начинался именно со стихов: «В конце 50-х и начале 60-х в
самиздате циркулировали и эссе, и рассказы, и статьи, но господство-
вали там стихи»2. Читательский вакуум, вызванный государственной
политикой не-издания произведений О. М ., заполнялся без участия гос-
ударства. Между поэтом и читателем устанавливалась неофициальная,
но весьма прочная связь.
Распространение произведений О. М . в С. впервые отмечается в
начале 1930-х годов. Вернувшись осенью 1930-го, после пятилетнего
перерыва, к поэтическому творчеству, поэт предлагал советским газе-
там и журналам почти все новые стихи (их было более 250), однако при
жизни О. М. было опубликовано лишь 22 из них, ни одно из стихотво-
рений, написанных после ареста в 1934-м, в печать при его жизни не
попало. Стихотворения, не принятые к печати, оставались в редакциях,
их сотрудники нередко забирали присланные списки или автографы
себе или же снимали с них копии (например, М. Зенкевич в «Новом
мире», А. Тарасенков в «Знамени», Н. Тихонов или В. Лившиц в
«Звезде»). Иногда неопубликованные стихи даже цитировались в кри-
тических статьях для характеристики творчества О. М . последних лет,
как, напри-
1 Мандельштам Н. Вторая книга. М ., 1999. С. 289.
2 Алексеева Л. М. История инакомыслия в СССР. Новейший период. Виль-
нюс – М.: Весть, 1992. С. 196.
237

мер, стихотворение «Я пью за военные астры...» – в статье А. Селива-
новского «Распад акмеизма»3.
С наиболее политически заостренными произведениями (послу-
жившее поводом для ареста стихотворение «Мы живем, под собою не
чуя страны...», «Старый Крым», очерк-памфлет «Четвертая проза» – их
тексты Н. М . выучила наизусть) О. М . знакомил лишь ближайших дру-
зей (не более 10 – 15 человек).
Освободившись из воронежской ссылки в мае 1937 года, О. М. в те-
чение года (вплоть до нового ареста) предпринимал энергичные усилия
для возвращения в список действующих литераторов, добивался от ру-
ководства СП СССР оценки своего творчества. Его стихи продолжали
расходиться по стране. Известны случаи, когда уже в конце 1930-х го-
дов они фигурировали в альбомах любителей поэзии (возможно, без
указания фамилии автора; такой альбом послужил источником для пла-
гиата В. Э. Багрицким стихотворения «Щегол»).
После смерти О. М. его архив был разрознен и значительно постра-
дал. За границу в этот период (1938 – 1956) попали списки только двух
стихотворений («За гремучую доблесть грядущих веков...», опублико-
ванное в книге воспоминаний С. Маковского «Портреты моих совре-
менников» (Нью-Йорк, 1955, с. 398) и «Жил Александр Герцевич» (аль-
мах «Опыты». Т . 6 . Нью-Йорк, 1956).
Только после XX съезда КПСС и частичной реабилитации О. М . в
1956 году Н. М . начала знакомить редакции литературных журналов с
его неопубликованными произведениями. Даже стихотворение «Мы
живем, под собою не чуя страны!..» перестает ощущаться «преступ-
ным» и начинает широко распространяться в С. (молодой ленинград-
ский математик и историк Р. Пименов читал его вслух своим гостям в
феврале 1957-го, незадолго до своего ареста, однако интереса у следо-
вателей этот факт не вызвал4.
Работа по подготовке сборника О. М . для серии «Библиотека поэта»
(см.: «Стихотворения», 1973) и циркуляция его стихов в С. начались
практически одновременно – в 1956 – 1957 годах. Относительно массо-
вое хождение О. М . в списках началось, по-видимому, с 1958-го. Ю .
Оксман в нелегальных письмах за рубеж к профессору Г. Струве дати-
рует это событие серединой 1958-го и указывает на Н. М, как на его
источник. Другими источниками раннего распространения текстов О.
М. в С. были А. Ахматова и ленинградский писатель Л. Рах-
3 Литературная учеба. 1934. N 8; перепеч. в его книге: «Очерки по истории
русской советской поэзии» (М.: Гослитиздат, 1936).
4 См.: Пименов Р. И. Воспоминания. Т. 1 . М.: ИИГ «Панорама», 1996.
238

манов. Среди распространителей неизданного наследия О. М . известны
В. Муравьев, Л. Эйзенгард, Г. Померанц, С. Чудаков, С. Красовицкий,
А. Морозов (подготовленный им самиздатский список 1959-го он пере-
дал в Принстон).
Публикация стихотворений О. М. в 1960 – 1970-е годы в отече-
ственной периодике (как правило, в провинциальной – в Алма-Ате, Во-
ронеже, Ереване, Тбилиси, Одессе) носила случайный, разрозненный и
ненаучный характер, вместе с тем являясь легализацией «диких» спис-
ков, распространявшихся в С. В 1960 – 1963 годах при посредничестве,
в частности, Ю. Оксмана и Г. Лесника основной массив неопублико-
ванных произведений О. М ., в том числе и самых острых, попал за гра-
ницу и увидел там свет – в альманахе «Воздушные пути» (Нью-Йорк),
«Мосты» (Мюнхен) и др., а также в 1-м томе Собрания сочинений под
ред. Г. Струве и Б. Филиппова. (Вашингтон, 1964). Их источниками
также являлся С. Публикации на Западе (тогда же для них возникло
обозначение тамиздат), тайно ввозимые в СССР многократно усилили
циркуляцию С. в стране. Попадавшие в СССР тома (наиболее широко
ходил упомянутый том западного Собрания сочинений, привлекавшего
своей полнотой), как правило, размножались самиздатчиками фотоспо-
собом, перепечатывались на машинках, а позднее – ксерокопирова-
лись. С начала 1960-х годов машинописные сборники стихов О. М.,
включавшие как ранее опубликованные, так и неопубликованные про-
изведения, становятся одними из самых популярных текстов С. и атри-
бутом почти каждой интеллигентской квартиры не только в столице,
но и в провинции. Общий «тираж» О. М . в С. не поддается точному
исчислению, но, оценочно, насчитывал сотни тысяч экземпляров.
ВС. распространялись неизданные воспоминания о поэте (А. Ахма-
товой, Е. Тагер, с 1970-го – Н. М .) и подробная запись вечера памяти О.
М., состоявшегося на механико-математическом факультете МГУ в
мае 1965 года под председательством И. Эренбурга (через пять лет она
была опубликована за рубежом: «Грани», N 77, 1970).
Широчайшую известность получили в С. художественные произве-
дения, полностью или частично посвященные О. М . (рассказ В. Шала-
мова «Шерри-бренди», песни А. Галича «Возвращение на Итаку» и
Юза Алешковского «Товарищ Сталин, Вы большой ученый»). В сати-
рической песне Ю. Кима «Шабаш стукачей» (1967) в перечне культо-
вых персонажей инакомыслящей интеллигенции О. М . занимает цен-
тральное место («А Мандельштам – сам архиерей»). Примечательно,
что среда С. выдвинула не только распространителей творчества О. М .,
239

но и своих текстологов, составителей, редакторов и издателей (Ю.
Гельперина, Е. Левитина, Г. Лесника и др.) и даже мандельштамоведов
(А. Морозова, Ю. Фрейдина, А. Меца, М. Шейнкер) и переводчиков (в
частности, на польский и чешский языки: например, песня «Жил Алек-
сандр Герцевич...» в переводе Е. Помяновского и в исполнении Э. Ды-
марчик). Отдельные тексты О. М. впервые были зафиксированы в со-
ставе самиздатских изданий, откуда попали со временем и в научный
оборот (см. случай с ростовским поэтом Л. Григорьяном и стихотворе-
нием «Где ночь бросает якоря...» (1917), считавшимся утерянным5).
Немало места уделяли биографии и творчеству О. М . самиздатские
периодические издания. В издававшемся в Москве под редакцией Р.
Медведева информационном бюллетене «Политический дневник»
(1964 – 1971, частично переиздан за границей в 1972 – 1975) в N 7 (ап-
рель 1965) помещена анонимная заметка «История одного из стихотво-
рений О. Мандельштама», где подробно, хотя и неточно излагается ис-
тория написания антисталинского памфлета «Мы живем, под собою не
чуя страны...» и дальнейшая биография поэта вплоть до смерти в лагере
в Магадане (!). Несколько ценных документов и исследований по био-
графии О. М . появилось в исторических сборниках «Память», выпус-
кавшихся в С. в 1976 – 1981 годах группой молодых московских и ле-
нинградских исследователей во главе с А. Рогинским (сборники пере-
изданы за рубежом в 1978 – 1982 годах). В вып. 1 (М. , 1976; Нью-Йорк,
1978) опубликованы два письма (1930) Н. М. – председателю Сов-
наркома СССР В. Молотову и секретарю Н. Бухарина А. Коротковой,
касающиеся безвыходного положения, в котором О. М. оказался в этом
году (публикация не подписана). В вып. 2 (М., 1977; Париж, 1979) по-
мещены три материала к биографии О. М .: письмо ленинградских пи-
сателей А. Н. Толстому (1934) в связи с получением им пощечины от
поэта и переписка (1933 – 1934) О. М. с директором Центрального ли-
тературного музея В. Бонч-Бруевичем о предполагавшейся, но не реа-
лизованной продаже архива поэта в этот музей (обе публикации подпи-
саны «И. Флаттеров» – псевдоним А. Добкина), а также запись рассказа
вдовы Б. Пастернака 3. Пастернак об известном телефонном разговоре
Пастернака со Сталиным (подписана «Н. Селюцкий» – псевдоним). В
вып. 4 (М., 1979; Париж, 1981) помещена (анонимно) статья Е. Б. Па-
стернака «Заметки о пересечении биографий Осипа Мандельштама и
Бориса Пастернака».
5 Мандельштам Н. Указ. соч. С. 489.
240

В свободном московском журнале «Поиски», выпускавшемся в
1978 – 1980 годах (в 1979 – 1984 переиздан за границей), специальных
публикаций, посвященных О. М ., не было, однако в вып. 3 (1978) по-
мещена запись дискуссии «Классика и мы», состоявшейся в Централь-
ном доме литераторов (Москва) в декабре 1977-го. В острейшей поле-
мике между либералами и почвенниками неоднократно упоминалось
имя О. М ., и те и другие пытались присвоить себе право быть его ду-
ховными наследниками. В вып. 6 (1980) помещены статьи Г. Павлов-
ского «Что у кого почва?» (под псевдонимом И. Понырев) и «О клас-
сике и сапожной ваксе» с анализом этой дискуссии, в которых тоже
присутствовали апелляции к творчеству О. М. Материалы об О. М. ре-
гулярно появлялись на страницах самиздатского журнала «Евреи в
СССР», издававшегося в Москве в 1972 – 1979 годах (полностью ре-
принтно переиздан Еврейским университетом в Иерусалиме, в серии
«Еврейский самиздат»). В N 7 (1974) помещена глава «Хаос иудей-
ский» из книги воспоминаний О. М . «Шум времени», а в N 8 (1974) –
эссе «Петр Чаадаев». В N 10 (1975) журнала перепечатаны три стихо-
творения О. М . на еврейские темы: «Эта ночь непоправима...», «Вер-
нись в смесительное лоно...», «Среди священников левитом моло-
дым...» с комментарием А. Волина (псевдоним?). В N 8 один из редак-
торов журнала, московский поэт И. Рубин поместил статью «Пушкин
и Мандельштам». В N 13 (1976) впервые опубликовано письмо М. Во-
лошина (1920) в защиту О. М., арестованного врангелевской контрраз-
ведкой. В N 14 (1976) опубликованы «Неаполитанские песенки» О. М.,
а в N 16 (1977) напечатана статья Г. Медового «Генезис Мандельш-
тама».
Серия публикаций об О. М . появилась и в самиздатской литератур-
ной периодике Ленинграда. В Издававшемся кружком студентов хими-
ческого факультета ЛГУ журнале «ЛОБ» (Ленинградское общество
библиофилов) под редакцией С. Дедюлина и В. Петрановского в каче-
стве приложения (1972) был выпущен сборник стихов поэта, посвящен-
ных теме Петербурга-Ленинграда (составитель А. Добкин). В журнале
«37» – N 7/8 (1976) – появилась статья молодого поэта и филолога С.
Стратановского (под псевдонимом Н. Голубев) «Об одном стихотворе-
нии О. Мандельштама». В журнале «Часы» – N 19 (1979) была опубли-
кована статья «Осип Мандельштам» ленинградского филолога, много-
летнего узника сталинских лагерей С. Петрова (под псевдонимом П.
Каменев). В журнале стихов и критики «Северная почта», издавав-
шемся в 1979 – 1981 годах под редакцией С. Дедюлина и В. Кривулина,
в подборке «Непопулярные стихи Николая Заболоцкого и Оси-
241

па Мандельштама» (1980, N 4) впервые в СССР опубликована «Ода»
(публикация, принадлежащая С. Дедюдину, была подписана псевдони-
мом К. Кириллов). Питерские инженеры, работавшие истопниками, Г.
Беневич и А. Шуфрин – активисты неформальной культурной жизни
города – совместно написали исследование «Введение в поэзию О.
Мандельштама», частично опубликованное в журналах «Обводный ка-
нал» (1985, N 7) и «Часы» (1985, N 52).
С точки зрения советской власти феномен С. являлся уголовно нака-
зуемым деянием и мог подпадать под действие статей 190 – 1 («Распро-
странение заведомо ложных измышлений, порочащих советский госу-
дарственный и общественный строй») и реже 70 («Антисоветская аги-
тация и пропаганда») Уголовного кодекса РСФСР и аналогичных ста-
тей Уголовных кодексов других союзных республик. Имя О. М . посто-
янно фигурирует на страницах самиздатского информационного пра-
возащитного бюллетеня «Хроника текущих событий» (1968 – 1982, N
1 – 65), печатавшегося на машинке в Москве и типографски переизда-
вавшегося (кроме N 59 и 65) за границей. За это время в бюллетене по-
явилось 54 сообщения с упоминанием имени О. М . Так, постоянно со-
общалось об изъятии текстов О. М . на обысках – у Т. Хромовой
(Москва, 1969, N 11), у Р. Палатник (Одесса, 1970, N 17), у М. Ланды
(Красногорск, Московская обл., 1971, N 25), у Н. Бокова (Москва, 1974,
N 32; при этом зафиксирована фраза, произнесенная руководившим
обыском майором КГБ: «Я бы порол за чтение Мандельштама»), у О.
Курса (Одесса, 1974, N 34) и многих других. Однако на политических
процессах подсудимым инкриминировалось, как правило, распростра-
нение не самих произведений О. М . и воспоминаний о нем, а «антисо-
ветских» предисловий и комментариев эмигрантских литературоведов
(процесс В. Марамзина – Ленинградский городской суд, 1975, N 35).
Известны два случая, когда стихи О. М . были квалифицированы как
«клеветнические», а их распространение объявлено уголовным пре-
ступлением, – дело Рейзы Палатник (Одесский городской суд, 1971, N
20) и дело Г. Алтуняна (стихотворение «Квартира», Харьковский об-
ластной суд, 1981, авторство криминального стихотворения, «в кото-
ром охаивается конституционное право советских граждан на получе-
ние жилья», следствие и суд не установили6).
Литературоведу Г. Суперфину среди других обвинений было ин-
криминировано написание и опубликование за рубежом (за подписью
Г. Дальний) рецензии на 2-й том западного
6 См.: Алтунян Г. Цена свободы. Харьков: Фолио, 2000.
242

Собрания сочинений; он же сообщил в «Хронику» своеобразную
«рецензию» КГБ на воспоминания Н. М ., содержащуюся в его след-
ственном деле: «...повествует о «гонениях» и «репрессиях», которым
якобы подвергались О. М . и его жена в период культа личности <...>
Автор тенденциозно освещает советскую действительность довоен-
ного периода, пытается утверждать, что в то время всяческим репрес-
сиям со стороны партийных и административных органов подвергалась
большая часть талантливой и прогрессивной интеллигенции, и прежде
всего поэты и писатели» (1975, N 36).
Написание и исполнение песен на стихи поэтов Серебряного века (в
том числе О. М.) послужило причиной помещения московского барда
П. Старчика в психиатрическую больницу (1975, N 42). После прекра-
щения издания «Хроники текущих событий» упоминания о репресси-
ровании текстов О. М . и их распространителей продолжали появляться
на страницах правозащитного бюллетеня «Вести из СССР», издававше-
гося в Мюнхене бывшим политзаключенным К. Любарским в 1978 –
1991 годы. Там сообщалось об изъятии на обысках книг, ксерокопий и
перепечаток О. М . – у М. Мейлаха (Ленинград, 1983, N 13/14), Л. Ко-
нонова (Киев, 1984, N 5; в отличие от прошлых лет, ему была инкрими-
нирована не политическая статья, а «занятие запрещенным промыс-
лом»), Н. Рябовой (Москва, 1984, N 19/20), об изъятии у Ю. Фрейдина
части архива О. М., переданного ему вдовой поэта (1983, N 17). «Вести
из СССР» сообщили и о двух последних случаях осуждения за распро-
странение книг О. М . – делах А. Шилкова (Петрозаводск, 1985) и Б.
Митяшина (Ленинград, 1985, 1986). С середины 1986-го в связи с об-
щим пересмотром политики по отношению к инакомыслию и, в част-
ности, к С. изъятие произведений О. М . на обысках прекращается, при
этом начинают появляться в советской официальной печати его ранее
запрещенные произведения. К 1990-му все основные произведения О.
М. были опубликованы на Родине.
Д. Зубарев, Г. Кузовкин при участии П. Нерлера и Г. Суперфина
СОБРАНИЕ Н. И. ХАРДЖИЕВА (АМСТЕРДАМ И МОСКВА)1,
коллекция картин, рукописей и других материалов по русскому искус-
ству, собиранию которой Н. Харджиев посвятил всю свою жизнь. В
1993-м он сумел вывезти часть коллекции в Нидерланды (см. Собрание
Н. И. Харджиева (Амстердам)). Другая (и вдвое большая) часть этого
со-
1 Перечни мандельштамианы здесь из-за недостатка места опушены.
243

брания была задержана и изъята в 1994-м на таможне в аэропорту Ше-
реметьево, после чего поступила в Российский государственный архив
литературы и искусства (РГАЛИ) (см. раздел «Московская коллекция »
в этой статье). Обе части Х. с. содержат ценные материалы о жизни и
творчестве О. М., отложившиеся в основном за время многолетней ра-
боты Харджиева над изданием стихов О. М . в «Библиотеке поэта». Зна-
чительная часть мандельштамианы из Х. с . еще не введена в научный
оборот, в то же время освоение амстердамской его части проходит до-
статочно интенсивно.
Амстердамская коллекция картин, рукописей и других материа-
лов по русскому искусству, вывезенная Харджиевым в 1993 году в Ни-
дерланды. Является собственностью «Фонда Харджиева – Чаги» (Ам-
стердам); начиная с 1998 года хранится в Амстердамском городском
музее (Stedelijk Museum Amsterdam). Описана и доступна для исследо-
вателей. В ее составе отложилась значительная часть материалов, со-
бранных Харджиевым во время его многолетней работы над изданием
стихов О. М. в «Библиотеке поэта», в частности, многочисленные вы-
резки из периодики и другие библиографические или архивные мате-
риалы (из вторичных фотокопий выделяются автографы из собрания Е.
Эткинда, впоследствии разрозненного). Амстердамская часть Х. с. со -
храняла структуру, заданную собирателем: в частности, в папке 138
хранились фотоматериалы (один оригинал, три негатива и два отпе-
чатка фотографий О. М.), в папке 155 – материалы по текстологии сти-
хов и прозы, письма О. М. и к О. М., а также материалы по подготовке
изданий О. М., в папках – 158 и 168 – текстологические материалы к
прозе О. М ., письма, связанные с подготовкой издания, и другие мате-
риалы. В 2006 – 2007 годах Амстердамская коллекция была заново опи-
сана сотрудниками РГАЛИ в соответствии с правилами, принятыми в
этом архиве. Большая часть материалов, связанных с О. М ., выделена в
обособленную коллекцию «9.11 . О. Э. Мандельштам», распределен-
ную, в свою очередь, по рубрикам: а) «Рукописи» и б) «Материалы к
биографии О. Э. Мандельштама и материалы о нем» (см. перечень
ниже). При этом ряд материалов оказался за рамками данной коллек-
ции, в частности фотокопии автографов О. М. из собрания Е. Эткинда,
письма Л. Гинзбург, А. Дымшица, Н. М., А. Морозова, Н. Штемпель и
других корреспондентов. В книжном фонде Х. с. имеются все прижиз-
ненные издания О. М ., а также ряд посмертных (с пометами Харджи-
ева).
Публикации: Лангерак Т. Два рисунка С. Б . Рудакова // Филологи-
ческие записки. Вып. 16. 2001; Фрейдин ЮЛ. Неизвестный эпистоляр-
ный и типографский эпизод в творческой
244

истории стихотворения Мандельштама «Не мучнистой бабочкою бе-
лой...» // Вопросы литературы. 2005. N 5; Два письма О. Мандельштама
Б. Кузину / Публ. П . Нерлера // «Сохрани мою речь...».Вып. 4. М., 2008;
Письмо О. Мандельштама А. Халатову / Публ. П. Нерлера // Там же;
Николаша (Переписка с Н. И. Харджиевым) // Мандельштам Н. Об Ах-
матовой / Сост. и вступ. ст. П. Нерлера. М., 2007.
Московская коллекция рукописей и других материалов по рус-
скому искусству, задержанная и изъятая 22 февраля 1994 года на та-
можне в аэропорту Шереметьево при попытке вывоза за границу. В
1994 году поступила в РГАЛИ (письмом от 15 ноября 1994 года Хар-
джиев post factum был вынужден согласиться с этой передачей). Кол-
лекция была описана в 2005 – 2006-м и получила сигнатуру «Ф. 3145.
Оп. 1». Большая часть материалов, связанных с О. М ., выделена в
обособленную коллекцию «8.9 . О. Э . Мандельштам», не имеющую в
описи внутренней рубрикации. Для исследователей, согласно офици-
альным заявлениям РГАЛИ, московская часть Х. с. закрыта до 2019
года. Ни один из касающихся О. М . материалов этой коллекции не изу-
чался и не введен в научный оборот. Вместе с тем они представляют
собой исключительную ценность для мандельштамоведения, в особен-
ности для текстологии О. М . Среди них – автографы и прижизненные
списки стихотворений 1930-х годов (рукой Н. М . и Б. Кузина), автограф
отрывка неизвестной ранней статьи или рецензии поэта, начинающейся
словами «Талантливый скульптор и убежденный полуночник...», авто-
граф письма О. М. к Г. Шенгели (1928), а также письма В. Парнаха к О.
М. (середина 1910-х годов). Большой интерес для биографии поэта
представляют воспоминания Г. Петникова, а также заметки Н. М . и
Харджиева о библиотеке и круге чтения О. М ., сделанные, по всей ви-
димости, во время работы Харджиева над изданием в «Библиотеке по-
эта». От этой работы остался также большой блок подготовительных
материалов текстологического характера с правкой, вставками и поме-
тами Харджиева и Н. М . Ряд копийных материалов в составе Москов-
ской коллекции Х. с. носят вторичный или же библиографический ха-
рактер.
П. Нерлер
ФОЛЬКЛОР. В индивидуальном художественном мире О. М . ви -
довая и жанровая система, формируемая посредством комбинации соб-
ственно фольклорных и маргинальных литературных (в широком
смысле слова) текстов и их структурно-семантических признаков.
Первые научные сведения о западноевропейском Ф. О. М . мог по-
лучить во второй половине 1900-х годов во время обу-
245

чения в Сорбонне (где он посещал лекции одного из ведущих европей-
ских медиевистов Ж. Бедье) и Гейдельбергском университете (где О.
М., в частности, прослушал три курса Г. Неймана по истории средне-
вековой французской поэзии). Эти знания, несомненно, сказались позд-
нее, когда О. М . в начале 1920-х годов переводил фрагменты ста-
рофранцузского эпоса (см. ст. «Переводы»). Близкое знакомство О. М .
с русским (славянским) Ф. могло состояться во время его обучения в
Санкт-Петербургском университете, но свидетельств теоретического
или художественного обращения О. М. к Ф. в этот период не суще-
ствует. По свидетельству Н. М . известно о мандельштамовском обра-
щении в 1930-е годы к «русским и славянским песням в разных собра-
ниях – Киреевского, Рыбникова»1. Определенный интерес О. М. к Ф. в
воронежский период мог стимулировать общавшийся с ним москов-
ский филолог П. Калецкий, преподававший в это время в Воронежском
педагогическом институте, в частности, Ф. и работавший над диссер-
тацией, посвященной русским историческим песням XVI-XVIII веков.
По письмам С. Рудакова известно о мандельштамовских планах напи-
сания книги о Ф. – 27 сентября 1935 года Рудаков в связи с О. М. упо-
минал «писание проспекта к фольклорной книге (для аванса)», а 3 0 се н-
тября сообщал жене, что О. М. «все пытается писать проспект фольк-
лорной книги – у меня советы выспрашивает»2. Разрозненные замеча-
ния в самых разных текстах позволяют отчасти реконструировать от-
дельные аспекты представлений О. М . о Ф. Главным дифференцирую-
щим признаком Ф. для О. М ., безусловно, являлась его фабульность,
сюжетность, что явно выражено в полемической заметке «Веер герцо-
гини» (1928 – 1929), где он отмечал сюжетно-фабульное строение, ко-
торому «учит еще народная сказка об Иване-дураке». Эти представле-
ния в полной мере отразились в статье «Литературная Москва. Рожде-
ние фабулы» (1922), где О. М. применительно к современным ему про-
заикам писал: «Водораздел быта и фольклора очень серьезный <...>
Быт – куриная слепота к вещам. Фольклор – сознательное закрепление,
накопление языкового и этнографического материала <...> рождение
сюжета <...> и во всякой фольклорной записи фабула присутствует
утробно». Понятие Ф. распространялось О. М . (с сохранением фикса-
ции фабульного начала) и на «малые», маргинальные жанры литера-
туры: «На нас идет фольклор прожор-
1 Мандельштам Н. Воспоминания. М ., 1999. С. 232 .
2 О. Э . Мандельштам в письмах С. Б . Рудакова к жене (1935 – 1936) // Еже-
годник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1993 год: Материалы об О.
Э. Мандельштаме. СПб., 1997. С. 87, 88.
246

ливой гусеницей. Кишащими стаями ползет саранча наблюдений, за-
мет, примечаний, словечек, кавычек <...> в литературе узаконен черед
фабулы и фольклора, и фольклор родит фабулу <...> Но как период
накопления <...> он предшествовал расцвету всякой фабулы. И <...>
оставался в частных письмах, в преданиях домашних рассказчиков, в
отчасти опубликованных дневниках и мемуарах, в прошениях и канце-
лярских реляциях, в судебных протоколах и вывесках». Предельно от-
четливо включение в понятие Ф. маргинальных литературных текстов
выражено в одном из неоконченных набросков к документальной книге
о деревне (1935), где О. М . акцентирует устную и, как следствие, транс-
формационную природу Ф.: «Мы привыкли называть фольклором –
установившееся и отстоявшееся и до сих пор почти не фиксировали
<...> подвижных изустных форм рассказа о современности...».
В своих критических работах О. М . постоянно использовал жанро-
вые и формальные признаки фольклорных текстов для характеристики
текстов художественных. Так, уже в рецензии 1913 года на книгу сти-
хов П. Кокорина «Музыка рифмы» (1913) он отметил, что поэтический
ритм автора «находится в полном согласии с дыханием, как народная
песня». В статье «А. Блок» (1922) О. М. определил поэму Блока «Две-
надцать» как «применение <...> ранее существовавшего литературного
канона, а именно частушки», и отметил, что «сила «Двенадцати» <...>
в самом материале, почерпнутом непосредственно из фольклора <...>
поэма «Двенадцать» бессмертна, как фольклор». При этом и здесь про-
слеживается связь мандельштамовских представлений о Ф. с литера-
турными текстами: «Фольклористическая ценность «Двенадцати»
напоминает разговоры младших персонажей в «Войне и мире»». В ста-
тье «Бур я и натис к » (1922 – 1923), характеризуя поэтику А. Ахматовой,
О. М . использовал специфический фольклорный прием параллелизма
(подразумевая его «контрастный» вариант), связываемый им с народ-
ной песней: «В ее стихах отнюдь не психологическая изломанность, а
типичный параллелизм народной песий с его яркой асимметрией двух
смежных тезисов <...> Стихи ее близки к народной песне <...> являясь
всегда, неизменно «причитаниями»». В этой же статье отмечено и
фольклорное начало в русском футуризме и «крестьянской поэзии»:
«Футуризм весь в провинциализмах, в удельном буйстве, в фольклор-
ной и этнографической разноголосице <...> Сила и меткость языка
сближают Маяковского с традиционным балаганным раешником, И
Хлебников, и Маяковский настолько народны, что, казалось бы, народ-
ничеству, то есть грубо подслащенному фольклору, рядом с ними нет
места. Однако он
247

продолжает существовать в поэзии Есенина и отчасти Клюева». В за-
метке «Литературная Москва. Рождение фабулы» О. М . напрямую свя-
зывает с Ф. творчество «Серапионовых братьев»: «Все различия сера-
пионовцев – Пильняка, Замятина, Пришвина, Козырева и Никитина
следует простить за объединяющий их общий фольклорный признак,
залог жизненности. Все они, как подлинные дети фольклора, сбива-
ются на анекдот». В кинорецензии «Шпигун» (1929) упомянута «фоль-
клорная троичность» – три ряда повторений, которые определены как
основной закон сказочности. По мнению О. М., автор рецензируемого
кинофильма «сам не заметил, как вступил На путь сказки <...> он нахо-
дится на несомненной фольклорной дорожке, с ее кружением вокруг
одной неподвижной точки, с ее повторами, с ее здоровым лукавством».
В черновых набросках к «Путешествию в Армению» (1931 – 1932) фи-
гурирует ««Рост» <...> фольклорный дурень, плачущий на свадьбе и
смеющийся на похоронах».
Хотя современники, в частности Ахматова3, отмечали в творчестве
О. М . активное использование Ф., произведений, прямо ориентирован-
ных на воспроизведение фольклорной стилистики или явно использу-
ющих фольклорные сюжеты и мотивы, в мандельштамовском художе-
ственном мире нет. Исключением лишь отчасти можно считать стихи
«Сегодня ночью, не солгу...» (1925) и «Неправда» (1931), сюжетный
строй которых сопоставим с ситуацией посещения «лесного дома» (из-
бушки Яги) в волшебной сказке, что вряд ли осознавалось самим авто-
ром. По наблюдению О. Ронена, 2-я строфа стихотворения «Возьми на
радость из моих ладоней...» (1920), построенная на троекратном отри-
цании, обнаруживает сходство с трехчленными русскими загадками,
основывающимися на аналогичных лексико-семантических конструк-
циях4. Редуцированные фольклорные мотивы прослеживаются в стихо-
творении «День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток...» (1935),
начальная строка которого ассоциируется со сказочным образом Змея-
Горыныча, и далее появляется образ русской сказки; по свидетельству
Рудакова, известен мандельштамовский комментарий этого текста, ко-
торый, в частности, «говорит о русском фольклоре, о сказке»5. Можно
только предполагать, что мотив «войны деревьев» в третьем из «Сти-
3 См.: Мандельштам Н. Я . Комментарии к стихам 1930 – 1937 гг. // Жизнь
и творчество О. Э . Мандельштама: Воспомин ания. Материалы к биографии.
«Новые стихи». Комментарии. Исследования. Воронеж, 1990. С. 225 .
4 См.: Ронен О. Лексический повтор, подтекст и смысл в поэтике О. Ман-
дельштама // «Сохрани мою речь...». М ., 2000. Вып. 3 (1). С. 250 .
5 См.: О. Э . Мандельштам в письмах СБ. Рудакова к жене (1935 – 1936).
248

хов о русской поэзии» (1932) является переосмысленной формой из-
вестного сказочного сюжета «войны грибов». Значительно чаще речь
может идти об использовании О. М . отдельных фразеологических фор-
мул, связанных с Ф. (типа: «Тянули жилы, жили-были»; «обиженный
хозяин / Ходит-бродит в русских сапогах» и т.п .), и имен собственных,
которые в большей степени наследуются из культурной, нежели соб-
ственно фольклорной традиции: Ванька-встанька и Степка-растрепка
(в кинорецензии «Шпигун»), Иван-дурак (в «Веере герцогини», «Путе-
шествии в Армению»), Садко (в стихотворении «Из-за домов, из-за ле-
сов...», 1935), Кашей («Оттого все неудачи...», 1936), Ванька-ключник
(«Я живу на важных огородах...», 1935; ср.: «варианты «Ваньки-ключ-
ника» Мандельштам знал и помнил по собранию Киреевского»6).
Встречаются в мандельштамовских текстах и отдельные фольклорные
персонажи: «русалка <«.>. / Зеленоглазая в морской траве», «бесенок в
мокрой шерстке» (последний образ, впрочем, может относиться и к
«Сказке о попе и о работнике его Балде» Пушкина7), но их присутствие
не носит систематического характера. Еще один аспект восприятия Ф.
связан с его специфической восточнославянской формой – лубком,
причем О. М . упоминает все его типы: лубочный роман («лубочный /
Роман красавицы графини»; «роман лубка выше Свентицкого»), л убо ч -
ный театр (при характеристике спектакля театра «Березиль», в котором
«есть «живые картины», великолепные, как старый украинский лу-
бок») и лубочные изображения («веялка <...> размалеванная, как обкле-
енный лубками органчик»).
В художественном мире О. М. устойчиво прослеживается прямое и
косвенное обращение к Ф. кавказских народов. В 1921 году О. М . пе-
ревел фрагменты основанных на грузинском фольклорном материале
поэм В. Пшавелы, при этом мандельштамовский перевод совершенно
явно использует некоторые формальные признаки русской былины;
ср.: «Образность его поэм, почти средневековых в своем эпическом ве-
личии, почти стихийна». Финал главы «Аштарак» «Путешествия в Ар-
мению» воспроизводит заключительную формулу армянских сказок:
«С неба упало три яблока: первое тому, кто рассказывал, второе тому,
кто слушал, третье тому, кто понял. Так кончается большинство армян-
ских сказок»; в действительности финальная часть формулы обращена
«ко всему свету» (сказка «Гранатовое зернышко»), «ко всем осталь-
ным» (сказка «Сестра и семеро братьев») и т.п. В черновых набросках
6 См.: Мандельштам Н. Я . Комментарии... С. 251.
7 Ср.: Ronen O. An approach to Mandelstam. Jerusalem, 1983. P. 80.
249

к этому же произведению О. М . упоминает поразивший его «древний
обряд погребального плача» и образно описывает абхазские народные
песни, которые «удивительно передают верховую езду». В рецензии на
«Дагестанскую антологию» (1935) дана метафорическая характери-
стика дагестанского народного творчества, которому «свойственна
энергия и узорность, сближающая поэтов с златокузнецами – оружей-
никами. Каждой насечке узора соответствует удар, искра. Слово в гор-
ской песне берется в тиски для выпрямления, скребком очищается от
окалины, куется на подвижной наковальне». В аналогичном этнокуль-
турном контексте проявляется ближневосточный Ф., как, например, в
«Разговоре о Данте» при характеристике XVII песни «Inferno», когда
О. М . Метафорически оперирует «восточным орнаментом, поворачи-
вающим материю песни к арабской сказке с ее техникой летающего
ковра»; близкая метафорика используется там же при «органическом
комментировании» дантовской поэтики: «Камень <...> алладинова
лампа, проницающая геологический сумрак будущих времен».
Отдельной линией выделяется в мандельштамовском творчестве
восприятие еврейского Ф., как правило фиксируемого на стыке с
иными традициями – русской (как в изображении одного из героев
«Шума времени», который «совмещал в себе еврейского фольклориста
с Глебом Успенским и Чеховым <...> Русско-еврейский фольклор Се-
мена Акимыча <...> лился густой медовой струей») или, например,
французской (при характеристике во внутренней рецензии на книгу А.
Люнеля «Николо-Пеккави»: «Начало книги <...> увлекает интересным
еврейско-провансальским фольклором»). Симптоматично, что в
набросках к «Путешествию в Армению» для метафорической передачи
межнационального этнокультурного «синтеза» О. М . использовал
именно фольклорное начало и так писал «о собирателе абхазских
народных песен» К. Коваче: «Еврей по происхождению и совсем не го-
рец, не кавказец, он обстругал себя <...> под головореза <...> Я полюбил
его за хвастливую языческую свежесть».
С. Шиндин
ЧУКОВСКИЙ Корней Иванович (псевдоним Корнейчука Николая
Васильевича, 19 (31) марта 1882, Петербург – 28 октября 1969, боль-
ница в Кунцеве, под Москвой) – критик, литературовед, переводчик и
один из создателей теории перевода, детский поэт. Упоминание о по-
сещении О. М . в Куоккале и совместном визите к Репину содержится в
дневнике Ч.
250

за 15 июля 1914 года1; в тот же день в рукописный альманах «Чукок-
кала» было записано стихотворение «Нет, не луна, а светлый цифер-
блат...» (на той же странице помещена пародия на него Б. Лившица,
написанная 28 марта 1926 года2). К периоду их первого знакомства от-
носился и известный снимок, на котором помимо Ч. и О. М. запечат-
лены еще Лившиц и Ю. Анненков. Впервые эту фотографию Ч. пока-
зала А. Ахматова3, позднее она был вклеена в «Чукоккалу». В 1968 году
для издания «Чукоккалы» Ч. написал воспоминания об О. М ., где рас-
сказал историю этой фотографии, сделанной в день, когда они с Ю. Ан-
ненковым и О. М . провожали на войну Лившица4. Об О. М. Ч. писал в
этих воспоминаниях: «Почти все мемуаристы изображают Осипа Ман-
дельштама тщедушным и хилым. Впалая грудь, изможденные щеки.
Таким и был он в последние годы. Но мне вспоминается другой Ман-
дельштам – сильный, красивый и стройный. Его молодая привычка:
выпячивать грудь и гордо вскидывать кудрявую голову подбородком
вперед – делала его похожим на драчливую птицу, готовую в любую
минуту ринуться в бой на врага»5. Ч . привел в воспоминаниях целый
ряд эпиграмм и стихотворных экспромтов О. М. – «Делия, где ты
была?..», «Путник, откуда идешь?..», «Сын Леонида был скуп...», а
также процитировал и воронежские стихотворения, тексты которых
были в его распоряжении.
Ч. подметил резкое изменение облика О. М . после революции. До
революции, вспоминал он, «я так часто видел его бурно веселым, сме-
ющимся, что таким он сейчас и встает в моей памяти: эпиграммист,
остроумец, сочинитель смешных каламбуров, счастливец (не только по
судьбе, но и по принципу; так как исповедуемый им акмеизм предпи-
сывал ему жизнелюбие и счастье). Помню, я был очень удивлен, когда
узнал от него, что он хочет назвать свою вторую книгу «Tristia» (то
есть, по Овидию, «Скорбные песни»)»6. После революции О. М . стал
другим: «В тридцатые годы, когда на него одна за другой нагрянули
внезапные беды и весь его смятецный, встревоженный облик стал как
бы воплощением невыносимого горя, я почти не встречался с ним. По-
рою он писал мне из Воронежа
1 Чуковский К. Дневник // Чуковский К. Собр. соч. в 15 тт. Т. 11. М., 2005.
С. 195.
2 Чукоккала-1. Рукописный альманах Корнея Чуковского. М., 1999. С. 21 .
3 Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3 . М ., 1997. С. 54 .
4 Чукоккала-1. С. 45 – 46.
5 Чукоккала-2. Рукописный альманах Корнея Чуковского. М., 2006. С. 54 .
6 Чукоккала-2. С. 56 .
251

скорбные письма, к которым были приложены стихи, переписанные
его героически преданной ему Надеждой Яковлевной»7.
В «Чукоккале» сохранились также стихотворные экспромты О. М .,
написанные в соавторстве с Гумилевым и Г. Ивановым (баллада «Уме-
ревший офицер», запись 2 апреля 1919 года8) и в соавторстве с Б. Лив-
шицем (экспромт, записанный рукой Лившица 25 декабря 1924 года, по
поводу закрытия издательства «Всемирная литература»9). Двойное ав-
торство Лившица и О. М. имеет и «Сонет»10, обращенный к Д. Выгод-
скому (в первой публикации Р. Фахтуллиной11 авторство приписыва-
лось одному Мандельштаму). О. М фигурирует в ряде других чукок-
кальских записей. В издание «Чукоккалы» 1979 года упоминания о во-
ронежских стихах не вошли, полный текст воспоминаний опубликован
впервые в комментариях к изданию «Чукоккала-1».
О. М . неоднократно упоминался в дневнике Ч» где приводятся и не-
которые его стихи и литературные суждения. 30 октября 1927 года Ч.
записал слова М. Зощенко: «Осип Мандельштам знает многие места из
моих повестей наизусть, – может быть, потому, что они как стихи. Он
читал мне их в Госиздате»12. 14 марта 1928 года Ч. записал мнение О.
М. о первом издании своей книги «Некрасов. Статьи и материалы» (Л.,
1926), которое О. М. высказал ему во время их встречи в Госиздате:
«...Осип Мандельштам, отозвав меня торжественно на диван, сказал
мне дивную речь о том, как хороша моя книга «Некрасов», которую он
прочитал только что. Мандельштам небрит, на подбородке и щеках у
него седая щетина. Он говорит натужно, после всяких трех-четырех
слов произносит «ммм, ммм» и даже «эм, эм, эм», – но его слова так
находчивы, так своеобразны, так глубоки, что вся его фигура вызвала
во мне то благоговейное чувство, какое бывало в детстве по отношению
к священнику, выходящему с дарами из «врат». О н говорил, что теперь,
когда во всех романах кризис героя, – герой переплеснулся из романов
в мою книгу, подлинный, страдающий и любимый герой, которого я не
сужу тем губсудом, которым судят героев романисты нашей эпохи. И
прочее очень нежное»13.
7 Чукоккала-2. С. 62 .
8 Чукоккала-1. С. 520 .
9Тамже.С.397–398.
10 Запись начала 30-х годов (Чукоккала-1. С. 452 – 457).
11 Фахтуллина Р. Материалы к био графии Давида Выгодского // Лица. Био-
графический альманах. Вып. 1 . СПб., 1992. С. 89.
12 Чуковский К. Дневник // Чуковский К. Собр. соч. в 15 тт. Т. 12 . С. 338 .
13Тамже.С.361–362.
252

Еще одна запись об О. М. была сделана Ч. в Кисловодске 6 ноября
1928-го, в связи с чтением стихов О. М . обитателям санатория, где
находился тогда Ч.: «Трагически упала у нас стиховая культура! Я про-
читал на Минутке у Всеволода Ив. Попова чудное стихотворение О.
Мандельштама «Розу кутаю т в меха» – и вот Манджосиха просит после
этого прочитать ей стишки Г. Вяткина – ужасные, шарманочные,
вроде надсоновских!»14.
В докладе Н. Асеева «Политическая лирика» на Общегородском со-
брании поэтов 16 февраля 1936 года приводился такой эпизод: «Я напи-
сал стихотворение о счастьи двух людей. «Двое неизвестных» <...> Иду
по бульвару и встречаю Ч. <.. .> И вот я встретясь с ним с бухту-оарахту
прочитал этих «Двое неизвестных» <...> Корней Иванович смотрел по
сторонам, смотрел на трамваи, наконец порылся в портфеле, вынул ли-
сточек и сказал: вот послушайте, я вам стихи прочту. И начал читать
стихотворение – высокое парнасское стихотворение, очень благород-
ное, вроде розового ногтя на мизинце, очень отшлифованного и не
очень нужного на руке. Когда я спросил его, чьи же это стихи, он мне
сказал: вот теперь так не умеют писать, Н. Н., а написал это Осип Эми-
льевич. Я, конечно, не мог спорить и ушел от него не с пощечиной, а с
подзатыльником»15.
10 февраля 1934 года О. М. навестил Ч. в Кремлевской больнице.
«Третьего дня у меня был поэт Осип Мандельштам, читал мне свои
стихи о поэтах (о Державине и Языкове), переводы из Петрарки, на
смерть Андрея Белого, Читает он плохо, певучим шепотом, но сила
огромная, чувство физической сладости слова дано ему, как никому из
поэтов. Борода у него седая, почти ничего не осталось от той мрамор-
ной мухи, которую я знал в Куоккале. Снова хвалил мою книгу о Некра-
сове»16.
В архиве Ч. сохранились письма О. М . и Н. М . к нему из воронеж-
ской ссылки17. Главное содержание писем – просьба найти хоть какой-
нибудь источник заработка, рассказ о бедственном положении и ухуд-
шающемся состоянии здоровья О. М. 20 декабря 1935 года Н. М. пи -
сала: «Помогите мне получить в Ленинграде перевод. В Москве у меня
ничего не выходит <...> Нам трудно. М . сейчас очень болен. Это лето
он отчаянно работал, а вырабатывал гроши. Работой этой он себя надо-
рвал»18. В ответ на открытку Ч. 12 декабря 1936 года
14 Чуковский К. Дневник // Чуковский К. Собр. соч. в 15 тт. Т. 12 . С. 384 .
15 РГАЛИ. Ф. 401. Оп. 1. Д. 7.
16 Чуковский К. Дневник // Чуковский К. Собр. соч. в 15 тт. Т. 12 . С. 534 .
17 Опубликованы: Из архива Чуковско го // Слово и судьба. Осип Мандель-
штам: исследования и материалы. М ., 1991. С. 34 – 49.
18 Там же. С. 34.
253

Н. М . сообщала: «Я уже больше года безвыходно сижу в Воронеже при
больном муже. Его состояние с января 36 г. правильно и планомерно
ухудшается <...> Что я все-таки знаю о его болезни? На почве раннего
(быть может, рассеянного) склероза – сильнейшее расширение аорты;
полное перерождение сердечной мышцы и всех основных сосудов.
Одно время был «аортит» – острая болезнь – воспаление стенок аорты,
как я прочла в Энциклопедии. В прошлом году все врачи говорили о
склерозе сосудов мозга. (Ему 45 лет.) С виду он дряхлый старик. Со-
вершенно седой. Перемена за эти 2 1/2 «года невероятная <...> Матери-
альное наше положение ни на что не похоже. Вернее, вообще никакого
«положения» нет. Живем на эфемерные и неосязательные посылки род-
ных, вернее, моего брата, т.к. работы в Москве я не получила. В Воро-
неже у меня тоже ничего нет <...> Муж обладает даром не замечать ни-
чего, кроме прямых лишений <...> Последнее время (после 1 1/2 лет
молчания) он снова пишет стихи. Это второй воронежский «цикл».
Первым его движением было послать вам стихи. Но потом решили
раньше узнать у вас – хотите ли вы этого. Самое для него тяжелое, что
буквально некому прочесть стихов»19. В письмо вложены списки рукой
Н. М. стихотворений «Детский рот жует свою мякину...», «Внутри горы
бездействует кумир...» и «Я в сердце века»20.
О получении переводческой работы в Детгизе Н. М . писала Ч. 16 (к
письму приложен ее список стихотворения «Пластинкой тоненькой
жилета...»21), 24 и 28 декабря 1936 года (к последнему письму прило-
жен список 14 стихотворений, которые затем вошли во «Вторую тет-
радь»22).
Сохранилось также три письма О. М ., написанные с февраля по ап-
рель 1937 года, содержание которых составляет вопль о помощи. 9 фев-
раля О. М . писал: «Я больше ничего не могу сделать, кроме как обра-
титься за помощью к людям, которые не хотят, чтобы я физически по-
гиб. Вы знаете, что я совсем болен, что жена напрасно искала работы.
Не только не могу лечиться, но жить не могу: не на что»23. В послед-
нем письме от 17 апреля 1937 года О. М. констатировал: «...У меня безо
всякой вины отняли все: право на жизнь, на труд, на лечение. Я постав-
лен в положение собаки, пса... Я – тень. Меня нет. У меня есть одно
право – умереть»24.
Брат поэта Е. Мандельштам вспоминал, что в 1935 году он
19 Опубликованы: Из архива Чуковского. С. 36 – 37.
20Тамже.С.37–38.
21 Там же. С. 39.
22Тамже.С.43–45.
23 Там же. С. 45.
24 Там же. С. 47.
254

«чуть не лишился работы, как сын купца. А найти работу после такого
увольнения тогда было непросто. За помощью я обратился к К. Чуков-
скому, который хорошо знал Осипа, бывал неоднократно у нас в доме
и представлял себе быт и достаток нашей семьи. Он написал мне
письмо, где указал, что семья еле-еле сводила концы с концами, что у
Осипа никогда не было денег и, приезжая к нему, Чуковскому, в Куок-
калу или К Репину в Пенаты, он вечно занимал на обратную дорогу. А
в постскриптуме добавил: «Правда, в комнате Вашего отца висело
(вроде картины) свидетельство о том, что он «купец такой-то гильдии»,
но мы все понимали, что это – самозащита от царского пристава»»25.
В мае 1938-го, отвечая на вопрос следователя, зачем он приезжал в
Ленинград, арестованный О. М . ответил: «В Ленинград я ездил, чтобы
получить материальную поддержку от литераторов. Эту поддержку
мне оказали Тынянов, Чуковский, Зощенко и Стенич»26.
О. М . сыграл свою роль в рождении одной из легенд, связанных с
творчеством Ч. В стихотворений «Мы живем под собою не чуя
страны...» строки «Тараканьи смеются усищи / и сияют его голенища»
написаны тем же размером (анапест), что и строки написанной в 1921 –
1922 годах сказки Ч. «Тараканище» («Вот и стал Таракан победителем,
/ И лесов и полей повелителем. / Покорилися звери усатому /(Чтоб ему
провалиться, проклятому...»). О. М. высоко ценил творчество Ч., был
знаком и с его детскими стихами. В «Мемуарах»Э. Герштейнупомянут
написанный Н. М . для газеты «За коммунистическое просвещение»
«хлесткий, критический разбор книжек» Чуковского, где она доказы-
вала, что «это эпигонские стихи, и демонстрировала литературные ис-
точники, из которых он, по ее мнению, заимствовал ритм, рифмы и ин-
тонацию «Крокодила»»27. Переклички стихотворения О. М . о Сталине
и «Тараканища» Ч. стали одной из причин восприятия этой сказки Ч,
как политического стихотворения, подразумевающего диктатора Ста-
лина. Но факты противоречат такому истолкованию, и, процитировав
эти мнения, Е. Чуковская писала, что вряд ли в годы, когда создавался
«Тараканище», Ч., «далекий от партийных дел, даже слышал о Сталине,
чье имя начало громко звучать лишь после смерти Ленина и загрохо-
тало в сознании каждого в конце 20-х годов»28.
Е. Иванова при участии Е. Чуковской
25 Новый мир. 1995. N 10. С. 122.
26 Шенталинский В. А. Рабы свободы. М .: Парус, 1995. С. 247.
27 Герштейн Э. Мемуары. СПб., 1998. С. 24 .
28 Чуковская Е. Тень будущего // Независимая газета. 1991. 9 июля.
255

Л. ВИДГОФ
СОЗДАНИЕ МАНДЕЛЬШТАМОВСКОЙ
ЭНЦИКЛОПЕДИИ: ПЕРВЫЕ ПЛОДЫ
Осип Эмильевич Мандельштам родился в 1891 году; в 1938-м в ла-
гере на Дальнем Востоке его жизнь оборвалась. В 1991 году как-то
неожиданно обнаружилось, что подошло 100-летие со дня его рожде-
ния (живого, непоседливого, импульсивного Мандельштама нелегко
соотнести с представлениями, возникающими в сознании при словах
«юбилей», «торжества по случаю столетия со дня рождения» и т.п.) .
Тем не менее к 1991 году стало очевидно, что, во-первых, подходящее
к своему финалу столетие было во многом столетием Мандельштама, –
безусловно, некогда гонимый поэт стал одной из ключевых, самых зна-
ковых фигур не только русской литературы своего времени, но и рос-
сийской истории XX века; во-вторых, было осознано, что о Мандельш-
таме, его стихах и прозе, его жизни и духовном облике написано уже,
как ни странно, так много, что пора – нет, никакие итоги подводить не
пора! – пора, однако, произвести некую «инвентаризацию», суммиро-
вать то, что накоплено.
Так начиналась работа по созданию будущей Мандельштамовской
энциклопедии. Банальное выражение – «летят годы», но ведь и
правда – «летят». В текущем, 2008 году, уже 70 лет исполняется со дня
смерти поэта. И вот, как бы в
256

преддверии этой временной вехи, появилась, наконец, долгожданная
книга: «О. Э. Мандельштам, его предшественники и современники.
Сборник материалов к Манделыцтамовской энциклопедии» (М.: Изд.
РГГУ, 2007); сборник подготовлен Мандельштамовским обществом и
Кабинетом мандельштамоведения Российского государственного гу-
манитарного университета и продолжает серию Записок Мандельшта-
мовского общества – это уже одиннадцатый выпуск Записок.
Как это и должно было быть, книга демонстрирует широкий спектр
работы по созданию свода знаний о Мандельштаме. Энциклопедии еще
нет, но, открыв сборник, читатель сможет получить представление о
структуре готовящегося издания: прежде всего ему предлагается озна-
комиться со словником (по состоянию на 31 декабря 2004 года). А да-
лее следует подборка энциклопедических статей разного характера:
персоналии (представлены 23 статьи; в словнике заявлено 446 имен);
статьи, посвященные анализу отдельных произведений поэта; работы,
в которых Мандельштам включается в контекст мировой культуры, и
т.д .
Итак, сборник прочитан; что можно о нем сказать по существу?
Начнем с того, что читать его интересно. Мир Мандельштама, его
сложные и разнообразные связи с «предшественниками и современни-
ками», его мировоззренческие притяжения и отталкивания выведены
выпукло и – позволим себе так сказать об издании научного харак-
тера – увлекательно. Причем увлекательность эта никак не противоре-
чит высокому, в хорошем смысле слова академическому, уровню пред-
лагаемых читателю материалов; напротив, именно серьезность и осно-
вательность публикуемых работ и является тем базисом, на который
упомянутая увлекательность опирается. Что может быть интереснее,
чем знание, кристаллизовавшееся в результате кропотливого исследо-
вания?
Переходя) к более конкретным характеристикам, в разделе «Персо-
налии» мы бы выделили несколько особенно удачных работ. (Наш вы-
бор, естественно, субъективен, как и всякий выбор, и иным быть не мо-
жет.)
Основательны, по-хорошему солидны статьи «Брюсов В. Я .» и «Во-
лошин М. А.» (авторы В. Калмыкова и С. Данилова). Несомненно,
большая работа была проделана исследователями, прежде чем плоды
этой работы пришли к читателю. Вышесказанное не означает, что в их
статьях нет недостатков. Однако статьи о Брюсове и Волошине – хо-
рошо оснащенные, продуманные энциклопедические статьи – выпол-
няют свою задачу: прослеживают тесные и сложные связи Мандельш-
тама
257

с теми его современниками, которые были, для него, каждый по-сво-
ему, очень значимы.
Как всегда в своих трудах, точен, строго верен фактам, логичен и
убедителен Ю. Фрейдин (автор одной из главных, без сомнения, статей
будущей энциклопедии – «Мандельштам (Хазина) Н. Я .»). Вроде бы
лишенное всякого пафоса (конечно, неуместного в энциклопедической
статье), даже внешне «сухое», отстраненное изложение материала – и
тем не менее в статье нарисован яркий образ Надежды Яковлевны Ман-
дельштам, невероятного, героического, прекрасного, пристрастного,
счастливого и несчастного человека, жертвы и судьи XX столетия. Все,
что пишет о Н. Мандельштам Ю. Фрейдин, выношенно и продуманно,
за каждым высказыванием стоит знание и понимание.
Очень интересна статья «Ламарк Ж. Б .», написанная Т. Игошевой.
Посвященная как самому французскому биологу – одной из тех фигур,
без адресации к которым невозможно составить представление о миро-
воззрении позднего Мандельштама, – так и (в первую очередь, есте-
ственно) мандельштамовскому стихотворению «Ламарк» статья Т.
Игошевой дает убедительный анализ одного из важнейших поэтиче-
ских произведений героя будущей энциклопедии. Это не первый под-
ход исследовательницы к теме, концепция Т. Игошевой хорошо вы-
строена. Можно ли в чем-то не согласиться с автором статьи или как-
то дополнить ее выводы? С нашей точки зрения – несомненно, можно;
но говорить о «Ламарке», не учитывая работу Т. Игошевой, ее концеп-
цию (повторим – очень убедительную), уже нельзя.
Небольшая статья Т. Нешумовой «Усов Д. С.» примечательна в
первую очередь архивным материалом, добросовестно проработанным
исследовательницей. Любая, так сказать, мелочь, относящаяся к Ман-
дельштаму, – отнюдь не мелочь, тем более, что, как показывает опыт,
иногда проходные, на первый взгляд, незначительные детали могут
явиться ключом к неизвестным и серьезным аспектам жизни и творче-
ства писателя. Во всяком случае, дорогого стоит приведенная Т. Нешу-
мовой цитата из письма Д. Усова Е. Архипову (1926): «В Петербурге
видел <...> О. Мандельштама, который больше совсем не пишет, а
только переводит разные случайные книги и мечтает открыть ларек»1.
Вспомним: в те же 20-е годы Мария Гонта (жена поэта Д. Петровского)
была поражена словами
1 О. Э . Мандельштам, его предшественники и современники. Сборник ма-
териалов к Мандельштамовской энциклопедии. М .: Изд. РГТУ, 2007. С . 141.
Далее номера страниц сборника приводятся в тексте.
258

Мандельштама, что поэту хорошо бы иметь колбасную лавочку. Нечто
подобное заявил как-то Мандельштам и Эмме Герштейн. За этими «шу-
точками» встает постоянное безденежье, полуголодная, беспокойная,
озорная жизнь, вийоновские гастрономические фантазии, неистреби-
мая мандельштамовская детскость, надоевшие переводы и мысль о воз-
можности отыскать какой-то иной источник более или менее гаранти-
рованного поступления денежных средств (наряду с трезвой самоиро-
нией, четким пониманием детской утопичности такой надежды: какой,
в самом деле, из Мандельштама лавочник?).
Образцовой энциклопедической статьей можно назвать статью
«Эре нбург И. Г . » (автор Б. Фрезинский). Прекрасное знание материала,
свободное владение им, ясность и последовательность изложения, ши -
рокий спектр привлеченных ссылок и цитат (причем они не делают
фразы автора статьи тяжеловесными, перегруженными – что, надо при-
знать, встречается в некоторых из вошедших в сборник работ) – сло-
вом, статья Б. Фрезинского стала, на наш взгляд, украшением сборника.
Замечательно представлены многоплановые, напряженные взаимо-
отношения Мандельштама с Борисом Пастернаком, переклички в их
творчестве, всегдашнее тяготение друг к другу и в то же время явное
несходство и расхождения в статье «Пастернак Б. Л.», написанной А.
Сергеевой-Клятис.
Из статей, содержащихся в разделе «Персоналии», отметим также
профессиональную, добротную, точную, лаконичную (пожалуй, даже
слишком лаконичную) статью «Пушкин А. С .» (автор И. Сурат). Ко-
нечно, энциклопедическая статья – не книга, написания которой, в
сущности, требует тема «Пушкин и Мандельштам», энциклопедиче-
ская статья имеет свои, пределы; и все же, думается, работа могла быть
более развернутой. Хочется надеяться, что в будущей энциклопедии
мы сможем прочитать расширенную «пушкинскую» статью И. Сурат.
Наверняка есть что еще сказать автору статьи, и «персоналия» слишком
значима, чтобы на ней пытаться сэкономить несколько страниц. (Тут,
наверняка, члены редколлегии энциклопедии, работники издательства
«РОССПЭН» и сама И. Сурат подумают: хорошо писать «не эко-
номьте», а условия-то жесткие... Все так, и тем не менее...)
Переходим к разделу «Произведения». В нем, собственно, представ-
лены три литературоведческих анализа стихотворений Мандельштама:
«Айя-София», «Notre Dame» и «Петербургские строфы». Как и все, что
писал М. Гаспаров, опубликованные в сборнике работы отмечены вы-
сочайшей филоло-
259

гической культурой, глубоким знанием предмета и железной логикой.
Эти маленькие шедевры показывают с полной очевидностью, какую
невосполнимую потерю понесло дело создания Мандельщтамовской
энциклопедии в связи со смертью одного из самых крупных литерату-
роведов нашей эпохи, автора многочисленных трудов, посвященных
творчеству Мандельштама, П. Нерлер взял на себя благородную мис-
сию необходимых дополнений и доведения напечатанных в сборнике
статей до публикации. Надеемся, что в рукописях М. Гаспарова содер-
жатся и другие тексты, предназначавшиеся для Мандельштамовской
энциклопедии; не говоря уже о ценности их самих по себе, публикация
этих материалов будет лучшей данью памяти великого ученого.
Под заголовком «О. Э. Мандельштам и мировая культура» в сбор-
нике помещены три статьи: полезная информативная работа «Интер-
нет» (авторы П. Нерлер и А. Никитин Перенский), «Буддизм» и «Иуда-
изм и еврейство». Остановимся на двух последних.
Статья «Буддизм» (автор Э. Мачерет) суммирует все, что связано у
Мандельштама с этой на самом деле очень важной для поэта темой.
Отдельные детали интересны и понуждают посмотреть на знакомые
тексты по-новому, но некоторые допущения кажутся слишком сме-
лыми: так, мы не видим оснований усматривать в «сморщенном
зверьке» в тибетском храме из стихотворения «Полночь в Москве...»
(1931) мумию Ленина или считать образы стихотворения «Если б меня
наши враги взяли...» (1937) зороастрийскими. Вообще, в данной статье
Мандельштам становится, на наш взгляд, большим «буддистом», чем
он был; вообразим героя будущей энциклопедии читающим статью Э.
Мачерета – она бы, думается, его удивила.
Автор статьи «Иудаизм и еврейство» Л. Кацис охвачен, судя по его
трудам последнего периода, посвященным Мандельштаму, «одной, но
пламенной страстью»: выявить тесные – значительно более тесные,
чем считалось ранее, – связи поэта с, говоря широко, еврейским миром:
иудаизмом, еврейско-русской литературой, языком идиш и т.п .2
.
Со
свойственными этому исследователю энергией и последовательностью
Л. Кацис проделал действительно большую работу. Одни утверждения
автора статьи кажутся вполне убедительными (например, о том, что ка-
сается некоторых образов мандельщтамовской «Египетской марки»),
другие выводы видятся менее обоснованными – трактовка стихотворе-
ний «Из омута злого
2 См., в частности, его книгу «Осип Мандельштам: мускус иудейства» (М.:
Мосты культуры, Иерусалим: Гешарим, 2002).
260

и вязкого...» (1910, 1927) и «Неумолимые слова...» (1910) – опять же к
примеру. Во всяком случае, статья Л. Кациса (которая, очевидно, нуж-
дается в определенной доработке в качестве именно энциклопедиче-
ской статьи) представляет интересный взгляд на один из важнейших
аспектов мировоззрения Мандельштама.
А еще в этом предваряющем энциклопедию сборнике читатель
найдет статьи по мандельштамовской «топографии» («Гейдельберг» П.
Нерлера и «Судак» С. Шиндина); в разделе «Поэтика» его ждет встреча
с ясной, хорошо аргументированной статьей «Пространство» (С. Шин-
дин); важным подспорьем для исследователя является описание ман-
дельштамовских материалов в коллекции московского Литературного
музея (авторы – С. Щумихин, Л. Алексеева, П. Нерлер, А. Бобосов, Ё.
Варенцова, покойная М. Соколова, Л. Брусиловская, И. Делектор-
ская)...
Немало! И не все еще нами названо. Требуется описание рукописей
Мандельштама в Принстонском университете? Есть, разумеется, такая
статья (автор – П. Нерлер). Интересуют переводы Мандельштама на
голландский язык? Подробная статья Т. Лангерака удовлетворит этот
интерес...
Читая «Сборник материалов к Мандельштамовской энциклопедии»,
не остаешься равнодушным. С чем-то хочется поспорить, а что-то до-
полнить. Так, относительно статьи В. Калмыковой о В. Брюсове позво-
лим себе высказать одно замечание. Говоря о характеристиках, кото-
рые Мандельштам дает поэтическому творчеству В. Брюсова (в статье
«Буря и натиск», 1922 – 1923), В. Калмыкова пишет: «...О[сип] Ман-
дельштам] <...> отмечает последовательность и умелость поэта (Брю-
сова. – Л. В .) в подходе к поэтич[еской] теме как эстетич[еской] задаче
и категории поэтики, сравнивая его в этом смысле с И. Ф . Анненским»
(с. 48). Что имеется в виду под подходом «к поэтической теме как эсте-
тической задаче», в определенной мере понятно, здесь нет никаких воз-
ражений, Об этом вполне прозрачно сказал Мандельштам в «Буре и
натиске»: «Это мужественный подход к теме, полная власть над ней –
умение извлечь из нее все, что она может и должна дать, исчерпать ее
до конца, найти для нее правильный и емкий строфический сосуд» 3.
Но в чем состоит «умелость» в подходе к категории поэтики и в чем
отличие, в данном случае, категории поэтики от эстетической задачи,
непонятно.
В статье С. Даниловой «Волошин М. А. читаем: «Несмот-
3 Мандельштам О. Стихотворения. Проза. М.: РЙПОЛ КЛАССИК, 2001.
С. 608 – 609.
261

ря на обиду и «ругательное письмо» О[сипа] М[андельштама] к Воло-
шину] от 25.7.1920 (Собр. соч. – 2. Т. 4. С. 26 – 27; ср. письмо В[оло-
шина] к А. А. Новинскому (1878 – 1960, начальник Феодосийского тор-
гового порта. Описан О[сипом] Мандельштамом] в очерке «Начальник
порта») от 2(?). 8 .1920, к[ото]рым было спровоцировано письмо
О[сипа] Мандельштама] (Купченко, 1991. С. 178 – 179), В<олошин>
принял участие в освобождении поэта из тюрьмы, куда О[сип] Ман-
дельштам] был посажен врангелевской контрразведкой (авг. 1920)» (с.
58). Текст очень информативен, но в той же мере и тяжел. А ведь его
легко было перестроить, и от этого изложение только выиграло бы.
В «пушкинской» статье И. Сурат утверждает: «О[сип] М[андельш-
там] продолжил тему «поэт и царь», пережив ее по-своему: в противо-
положность пушкинскому «Вознесся выше он главою непокорной /
Александрийского столпа» поэт в оде Сталину воспевает властителя и
уходит с царской площади в небытие, отдавая тезке-»близнецу» свою
посмертную славу» (с. 133). Так ли уж здесь, в «Оде», и вообще в ман-
дельштамовских стихах этого времени (1934 – 1938) все определенно?
Ведь сказано же в этом месте «Оды»: «Уходят вдаль людских голов
бугры: / Я уменьшаюсь там. Меня уж не заметят. / Но в книгах ласко-
вых и в играх детворы / Воскресну я сказать, как солнце светит» (по-
следний, завершающий стих! – курсив мой. – Л. В .) Не нам говорить
знатоку Пушкина И. Сурат, что это «Воскресну я...» идет от Пушкина,
от «Нет, весь я не умру – душа в заветной лире...» и т.д. А это с неиз-
бежностью вытягивает за собой, в частности: «Что в мой жестокий век
восславил я Свободу...»
Но допустим, что мы не правы, и предполагаемая связь отсутствует.
Обратимся к М. Гаспарову. Надо было обладать присущими ему неза-
висимостью и прямотой, чтобы так прокомментировать вышеприве-
денное четверостишие: «Я счастлив, что видел это (сталинское время,
сталинские деяния. – Л. В .), я исчезаю в народной массе, но стихи мои
донесут наше счастье до потомков»4. Допустим, что именно таков
смысл процитированных стихов; что, сочиняя «Оду», Мандельштам
мог действительно думать: он как поэт «воскреснет» (слово весомое!)
только и именно потому, что расскажет о счастье жить в сталинское
время потомкам – в этом и будет его поэтическое воскресение, дети «в
книгах ласковых», в хрестоматиях будут читать его стихи о всенарод-
ном счастье. Допустим, что во время писания «Оды» Мандельштам так
думал,
4 Мандельштам О. Указ. изд. С. 804 .
262

так чувствовал. Но ведь тот же Гаспаров пишет о Мандельштаме: «Он
как бы боится последовательности и логичности в собственной душе,
потому что последовательность – это механичность, а не жизненность.
При каждом решении, выбирая путь, он помнит и представляет себе
также и другой путь. Душевная раздвоенность <...> для него – норма»5.
И если мы даже примем, что в «Оде» говорится тирану безоговорочное
«да», то нельзя забывать и о стихотворении того же 1937 года «Чтоб
приятель и ветра и капель...», где воспевается – в противовес египет-
ским пирамидам и царскому величию – плевавший «на паучьи права»
«несравненный» аутсайдер Вийон. (А пирамиды Мандельштам соотно-
сил со сталинским строительным размахом: в беседе с одним из своих
знакомых поэт высказался в том духе, что без сильной власти пира-
миды не построишь, можно будет создать только пирамидон. «Сильная
власть» была упомянута в разговоре в положительном контексте; нам,
однако, в данном случае важна связь между представлениями об авто-
ритарном правлении и египетских пирамидах.) Ведь в стихах о Вийоне
звучит та же пушкинская тема поэтического бессмертия, которое выше
пирамид, «Александрийского столпа» и т.п., и никаким властителям
посмертная слава здесь не отдается. А несколько более раннее, но того
же 1937 года стихотворение «Как землю где-нибудь небесный камень
будит...», где сказано, что «опальный стих» появился с той же неизбеж-
ностью, с которой падает на землю метеорит: «неумолимое – находка
для творца – не может быть другим...»?
Мы хотим только сказать, что в Мандельштаме не было однознач-
ности в отношении к Сталину и его режиму, и если в одно время он был
склонен к тому, чтобы уйти в «бугры голов», раствориться в народной
массе и т.п., то в другое время и в тот же период жизни он так легко
отказываться от поэтической славы в пользу «тезки» на пирамидаль-
ном мавзолее не собирался (Дело, конечно, не в славе – она лишь про-
изводное от жизненности поэтического слова). Насколько мы знаем, И.
Сурат также полагает, что отношение позднего Мандельштама к Ста-
лину и его режиму отмечено «душевной раздвоенностью». Может
быть, об этом стоило более определенно сказать в ее «пушкинской»
статье?
Обращаемся к статьям С. Шиндина «Кант И.» и «Пространство». В
первой из них автор приводит упоминание о немецком философе в ман-
дельштамовском манифесте «Утро акмеизма». Уместным было бы, на
наш взгляд, процитировать
5 Мандельштам О. Указ. изд. С. 21.
263

и стихотворение Мандельштама «Сегодня дурной день...» (1911): «Яв-
лений раздвинь грань, / Земную разрушь клеть, / И яростный гимн
грянь, / Бунтующих тайн медь!». Ведь здесь мы находим ту же «клеть»,
о которой, в связи с кантовскими категориями, говорится в «Утре ак-
меизма». Относительно же статьи «Пространство»: в том месте работы,
где С. Шиндин утверждает: «Чаще всего антропоморфизация (про-
странства у Мандельштама. – Л. В.) затрагивает образ города...» (с.
225), просто напрашивается один из самых ярких в этом смысле при-
меров – обращенные к Е. Поповой стихи «С примесью ворона го-
луби...» (1937).
Короткое пожелание автору статьи «Малларме С.» Я. Линковой.
Стоило бы, несомненно, упомянуть о знакомстве Мандельштама с по-
этом М. Таловым, многолетним переводчиком Малларме.
Одно замечание по поводу словника будущей энциклопедии. Ясно,
что его состав тщательно продуман, многократно выверялся, ничто, ка-
жется, не упущено. На этом фоне удивительно отсутствие статьи «Ар-
мения» (при том, что заявлены статьи «Грузия», «Италия», «Герма-
ния», «Франция», «Украина» и «Кавказ»). Правда, упомянута статья
«Ереван (Эривань)»; стоит ли, однако, считать, что статья о Ереване
будет достаточна для описания отношений Мандельштама с одной из
его любимых стран на земле? (Кстати, помимо статьи «Грузия» в слов-
нике имеется и упоминание о статье «Тифлис».) Конечно, наверняка
многое об Армении будет сказано в статьях, посвященных армянскому
циклу стихотворений Мандельштама и его прозе «Путешествие в Ар-
мению». Делает ли это оправданным отсутствие отдельной статьи об
Армении? В этом мы не уверены. Правда, в сборнике опубликован
словник «по состоянию на 31.12 .2004». Возможно, мы ломимся в от-
крытую дверь и за прошедшее время статья «Армения» уже появилась
в составе словника?
Выход в свет сборника материалов к Мандельштамовской энцикло-
педии – большая радость для всех, кому небезразлично имя великого
поэта. Хочется верить, что «материалы» (представленные и не пред-
ставленные в данном издании) станут энциклопедическими статьями,
работа будет завершена и благодарный читатель возьмет в руки долго-
жданную полновесную книгу. А затем – чтение Мандельштама, изуче-
ние его стихов и прозы, его жизни продолжатся, начнется новый этап.
264

Над строками одного произведения
Галина РЕБЕЛЬ
ГОЛОС ИЗ ТЕМНОТЫ
«Живые мощи» И. С . Тургенева
Рассказу предпослан эпиграф из Тютчева – «Край родной долготер-
пенья – «Край ты русского народа», – призванный подчеркнуть тема-
тическое соответствие «Живых мощей» сборнику «Складчина» (перво-
начальное название «Кружка»), изданному в 1874 году с целью оказа-
ния помощи пострадавшим от голода в Самарской губернии.
В письме к Я. Полонскому от 18 (30) декабря 1873 года Тургенев
выражает согласие и желание прислать материал для затевающегося
издания, но сетует: «готового ничего нет, мозги высохли, и ничего из
них не выжмешь», – и конкретизирует характер своего предполагае-
мого участия: «Придется покопаться в старых бумагах. Есть у меня
один недоконченный отрывок из «Записок охотника» – разве это по-
слать? Очень он короток и едва ли не плоховат – но идет, к делу, ибо в
нем выводится пример русского долготерпения»1.
Через месяц в письме к П. Анненкову писатель подтверждает и
уточняет приведенные выше намерения и оценки: «Вам
1 Все цитаты из произведений Тургенева даются по изд.: Тургенев И. С .
Полн. собр. соч. и писем в 28 тт. М-Л.: Изд-во АН СССР, 1960 – 1968. Сочине-
ния в, 15 тт.; Письма в 13 тт.
265

известно предприятие, затеянное в Петербурге для голодающих самар-
цев – я разумею «Складчину». Прилагаемая статейка – мой посильный
взнос. Я воспользовался почти уцелевшим наброском и оболванил его.
У меня еще в памяти золотые слова, сказанные Вами насчет продолже-
ния «Записок охотника» – но, во-1-х), у меня не было решительно ни-
чего готового, во-2-х), это не продолжение, а восстановление старого и
брошенного. От этого оно, конечно, не лучше. Прочтите – и скажите
откровенно: можно ли послать, не компрометируя себя. Во всяком слу-
чае не замедлите обратной высылкой. «Складчина» эта, вероятно, бу-
дет набита сплошь да рядом подобной шелухой – она непременно по-
лучит значительное fiasco – но отступиться теперь поздно».
И еще раз Я. Полонскому (25 января (6 февраля) 1874 года): «Ко-
нечно, мне было бы приятнее прислать что-нибудь более значительное;
но чем богат – тем и рад. Да и, сверх того, указание на «долготерпение»
нашего народа, быть может, не вполне неуместно в издании, подобном
«Складчине»».
Таким образом, на долготерпении как главной теме автор настаи-
вает. Как и на незначительности новоявленной вещи. Но когда эта «без-
делка» выйдет из-под авторской опеки, и «хиленькое произведение»
избавится от авторского посредничества, заговорит с читателем напря-
мую, возникнет непредвиденный, незапланированный, неожиданный и
до сих пор до конца не объясненный эстетический эффект, засвидетель-
ствованный самим писателем.
Из письма к П. Анненкову от 4 (16) апреля 1874 года: «Оказывается,
что «Живые мощи» получили «большой преферанс» – и в России, и
здесь; я от разных лиц получил хвалебные заявления – а от Ж. Заид
даже нечто такое, что и повторить страшно: «Tous nous devons aller a
l'ecole chez vous»2 – и т. д. Ничего, оно приятно; странно, но приятно».
Та же реакция с еще более любопытными формулировками в
письме к М. Авдееву от 7 (19) апреля 1874 года: «Узнал с удоволь-
ствием, что моя вещица в «Складчине» понравилась; перевод ее, поме-
щенный здесь в «Temp s», произвел тоже некоторое впечатление – так
что я даже недоумеваю: что это за птицу я высидел, не думавши, не
гадавши?».
Впрочем, недоумения такого рода для Тургенева не новость, он не
раз признавал тот факт, что «сам <...> автор <...> судья плохой – осо-
бенно на первых порах. Он видит не только то, что сделал – но даже то,
что хотел сделать; а публика –
2 «Мы все должны идти к вам на выучку» (франц.).
266

может быть – ничего не увидит» (П., 9, 184) или, добавим мы, увидит
гораздо больше.
В данном случае примечательно и другое: в то время как «в русской
критике «Живые мощи» не получили сколько-нибудь значительного
отклика» (С., 4, 606), иноязычные коллеги Тургенева, прочитавшие
рассказ в переводе, прореагировали очень активно, эмоционально и
восторженно, но при этом – лаконично и общо. Жорж Санд, судя по
приведенным выше словам, говорит о собственно эстетическом впечат-
лении. Ипполит Тэн в одном из примечаний к своей книге «Старый по-
рядок» акцентирует тематический аспект: «Что касается современных
литературных произведений, состояние средневековой верующей
души великолепно обрисовано <...> Тургеневым в «Живых мощах»»
(П., 10, 601). Формулировка Тэна не противоречит авторской, а расши-
ряет ее: долготерпение безусловно является органической компонен-
той «состояния средневековой верующей души». Но – об этом ли рас-
сказ? Или точнее: исчерпывается ли он этим? сводится ли к этому?
Иными словами – что за птицу Тургенев высидел на этот раз?
Между эпиграфом и первыми словами повествования возникает не-
явное по существу, но очевидное формально диалогическое напряже-
ние: «...Край ты русского народа!» – «Французская поговорка гласит...»
(курсив мой. – Г. Р.). Однако интервенция «чужого» слова тотчас
нейтрализуется погружением в привычный для читателя «Записок
охотника» географический, природный, социальный, эмоционально-
психологический контекст. И с рассказчиком мы уже сроднились, и
наш знакомец Ермолай тут как тут, и место действия – все та же Ор-
ловская губерния, Белевский уезд, и, как и в других рассказах цикла,
сюжетным первотолчком, побудительной причиной описанных собы-
тий и встреч оказываются вполне рутинные охотничьи заботы. В рам-
ках характерной для вводной части каждого из «отрывков» (так сам
Тургенев называл свои рассказы) обыденной интонации и сюжетной
«необязательности» вдруг возникает сильная эмоциональная нота: «Но
для охотника дождь – сущее бедствие», – однако через несколько фраз,
знаменующих промежуток между дождливым днем и наступившим
вслед за ним солнечным утром, от «бедствия» не остается и следа: «все
кругом блестело сильным двойным блеском: блеском молодых утрен-
них лучей и вчерашнего ливня» – и охотника (героя и рассказчика в
одном лице) охватывает отрадное чувство, столь же сильное и одно-
значное, как вчерашняя досада: «Ах, как было хорошо на вольном воз-
духе, под ясным небом <...> Я даже шапку снял с
267

головы и дышал радостно – всею грудью...». Эту вводную часть рас-
сказа можно было бы назвать лирическим зачином, но в ней нет ни ма-
лейшей композиционной нарочитости, заданноеTM, а контрастные эмо-
циональные всплески погружены в описания природы, рассуждения об
условиях охоты и перемежаются разговором о пристанище, каковым,
по подсказке всеведущего Ермолая, оказывается «матушкин хуторок»,
точнее, флигелек при нем, «нежилой и потому чистый», – через эти ми-
моходом брошенные детали просвечивает социальная проблематика
(потенциальный наследник не знает границ и размеров материнских
владений, столь они велики; чистота нежилого флигеля намекает на
грязь в крестьянской избе), а за всем вместе взятым предметно-поэти-
ческим рядом встает образ вольного блуждания (охоты) молодого, бес-
печного барина, которому сущим бедствием представляется застигнув-
ший врасплох дождь и который легко приходит в приподнято-счастли-
вое состояние духа при перемене погоды и при виде омытой ливнем и
осиянной солнцем природной красоты.
Сюжетный толчок, разворачивающий рассказ в сторону его глав-
ного события, происходит почти незаметно: бесцельно, от нечего де-
лать герой отправился по узенькой тропинке, ведущей к пасеке, загля-
нул в амшаник, ничего толком не разглядев, повернул было прочь – но
из темноты сарайчика его окликнули:
«- Барин, а барин! Петр Петрович! – послышался мне голос, слабый,
медленный и сиплый, как шелест болотной осоки.
Я остановился».
От этого оклика и от этой остановки, собственно, и начинается сю-
жетное движение, преображающее набросанные в начале рассказа
смыслы и – более того – существенно уточняющее картину мира,
предъявленную в «Записках охотника» в целом.
Хотя может показаться, и кажется, что смысл рассказа, то есть
встречи скитальца-охотника и прикованной к своему ложу «мумии»
Лукерьи, лежит на поверхности. Она – страдалица, терпеливица, во-
площение христианской кротости и смирения. Он – сочувственный
слушатель и добросовестный свидетель-рассказчик, собиратель чело-
веческих типов и жизненных коллизий. Она органично вписывается в
типологический ряд простодушных и цельных крестьянских натур,
представленных на страницах «Записок охотника» и в свое время
навеявших М. Гершензону наблюдение, которым, в силу нарочитого и
подневольного социологизма, пренебрегла советская литературоведче-
ская школа: «...Тургенев с любовью и доб-
268

рой – не злой – завистью, смотрит на жизнь Хоря и Калиныча, Касьяна
и Филофея, дивится на эту жизнь, «текущую как вода по болотным тра-
вам», и рассказывает о ней так, чтобы и мы видели, как она крепка,
мудра и счастлива»3. Однако и очевидными социальными смыслами
пренебрегать не стоит, тем более что он (и это настойчиво подчеркива-
ется многократно повторенным обращением) – барин, сочувственно
выслушавший исповедь бывшей дворовой и, уже в качестве автора за-
писок, задавший рассказу в том числе и «социологическую» интен-
цию – «край родной долготерпенья». Впрочем, эпиграф, как уже гово-
рилось, открывает путь и к намеченному Ипполитом Тэном осмысле-
нию созданной Тургеневым картины как воплощения «средневекового
сознания». Если «средневековое» расширить до вневременные (религи-
озный тип сознания), то мы получим сжатую формулу современных ин-
терпретаций, которые преимущественно нацелены на выявление в тур-
геневском произведении религиозно-мистического дискурса4.
Однако из «темноты», в которую, откликнувшись на зов, окунается
охотник, из неожиданной, случайной и в то же время неизбежной и не-
обходимой встречи героев исходит такое сложное, многосоставное, та-
кое мощное, всепроникающее излучение, что вопрос о смыслах рас-
сказа явно не закрывается упомянутыми трактовками, при всей их адек-
ватности и справедливости.
Название, как и эпиграф, обращает читательский взор и мысль к ге-
роине – ее физическому («живые мощи») и душевному («долготерпе-
нье») состоянию. Но остающийся в сюжетной тени рассказчик по-сво-
ему не менее значимый герой произведения, чем Лукерья. На поверх-
ности текста настойчивым пунктиром запечатлена его непосредствен-
ная реакция на живую мумию, в которую превратилась былая краса-
вица, певунья, плясунья, хохотунья: «Я приблизился – и остолбенел от
удивления»; «Я не знал, что сказать', и как ошеломленный глядел на
это темное, неподвижное лицо с устремленными на меня светлыми и
мертвенными глазами»; «...я с изумлением глядел на нее». У героя про-
стодушно вырываются поневоле жестокие слова: «Это, однако же,
ужасно, твое положение!»; «И не скучно, не жутко тебе, моя бедная
Лукерья?» Мысль о
3 Гершензон М. Мечта и мысль И. С. Тургенева. М., 1919. С. 68 .
4 См.: Борковская Н. В. Житейское и житийное в рассказе И. С . Тургенева
«Живые мощи» // Филологический класс. 2002 . N 7; Кастромичёва М. В. Ми-
фологический контекст в рассказе И. С . Тургенева «Живые мощи» // Спасский
сборник. 2005 . N 12; комментарии архиепископа Сан-Францисского Иоанна
(Шаховского) // http://www.baltwillinfo.com/mp01 – 06/mp-12p.htm.
269

том, что это «полумертвое существо» собирается запеть, внушает ему
«невольный ужас», который при звуке слабенького голоса, исходящего
откуда-то из недр едва теплящегося, скрытого внешней окаменелостью
нутра, сменяется острым состраданием: «Уже не ужас чувствовал я: жа-
лость несказанная стиснула мне сердце». Он искренне хочет, но не в
состоянии помочь и – не может «не подивиться вслух ее терпенью».
Лукерья же всем своим существом тянется навстречу: «уж и р а да ж е
я, что увидала вас»; она хочет и просит внимания: «Да вы не побрез-
гуйте, барин, не погнушайтесь несчастием моим, – сядьте вон на каду-
шечку, поближе, а то вам меня не слышно будет...», но рассказывает о
своем несчастии «почти весело, без охов и вздохов, нисколько не жа-
луясь и не напрашиваясь на участие». Она не стремится разжалобить
собеседника: «Как погляжу я, барин, на вас <...> очень вам меня жалко.
А вы меня не слишком жалейте, право!»; она не ждет от него помощи:
«Барин, не трогайте меня, не возите в больницу»; «Ничего мне не
нужно; всем довольна, слава богу». Она хочет только одного: быть
услышанной. И он не просто слушает – в какие-то моменты он словно
сливается с ней, принимая, впуская в себя не только ее слова, но и ее
состояние: «Я не нарушал молчанья и не шевелился на узенькой ка-
душке, служившей мне сиденьем. Жестокая, каменная неподвижность
лежавшего передо мною живого, несчастного существа сообщилась и
мне: я тоже словно оцепенел».
При этом физическая неподвижность героев, внешняя статичность
сцены не просто компенсируется, но – вытесняется в восприятии чита-
теля неослабевающим сюжетным напряжением. Исповедь Лукерьи –
рассказ в рассказе, перемежаемый вопросами, репликами и коммента-
риями охотника, – приковывает внимание, поражает, завораживает са-
мым своим характером (простодушием, наивностью, естественностью,
спокойствием, доверительностью) в сочетании с «фантастическим» со-
держанием, в котором с той же простотой и органичностью, которая
присуща интонации повествования, переплетены обыденное, житей-
ское и – мистическое, страшное, трагическое. От ужасающего внеш-
него облика иссохшей, безвозрастной героини текст движется к воспо-
минанию героя о недавнем молодом обаянии Лукерьи, от него – к рас-
сказу о причине несчастья: «Про беду-то мою рассказать? Извольте, ба-
рин», – охотно откликается Лукерья на недоформулированный вопрос,
и, опять-таки незаметно, без какой бы то ни было аффектации, остава-
ясь в пределах той же ситуативно корректной и экономной стилистики,
рассказ начинает набирать глубину. Причина несчастья – случай,
странный, необъяс-
270

нимый, слепой и глухой. Вышла ночью послушать соловья, почуди-
лось, что окликнул кто-то голосом жениха Васи, спросонья оступилась,
упала с рундучка, сильно ударилась и – словно оборвалось что-то
внутри, а после этого стала чахнуть. В сущности, причины нет. Некого
винить. Не на кого сетовать. Какая-то таинственная сила столкнула Лу-
керью с ее жизненной колеи и ввергла в медленное физическое умира-
ние. Крепостная неволя, барская жестокость, грубость нравов, даже пе-
риодически настигающий русскую деревню неурожай и голод как ре-
альный первоисточник сюжета рассказа – все это ни при чем, все это
никакого отношения не имеет к случившемуся. Барыня, правда, в рас-
сказе фигурирует, но в роли отнюдь не злодейской, а вполне пристой-
ной, даже гуманной: лекарям больную показывала, в больницу посы-
лала, потом, правда, убедившись, что вылечить не удастся, а «в барском
доме держать калек неспособно», отослала Лукерью к родственникам
в деревню, а те, в свою очередь, – спровадили ее в этот амшаник; да и
Вася тем временем женился на другой – «не оставаться же ему холо-
стым». За этой обыденной, привычной реальностью грозно маячит не-
что неведомое, недоступное пониманию, не поддающееся анализу и
объяснению.
Герой Достоевского в подобной ситуации ощущает себя «выкиды-
шем на празднике жизни», и бунтует против людей и против Бога, и
требует к себе внимания и любви. Лукерья излагает свою беду без се-
тований и отчаянных вопрошаний, нисколько не жалуясь и не напра-
шиваясь на участие, – просто рассказывает, а чуть позже, мимоходом,
поясняя свою сдержанность в молитве, приоткрывает и источник стои-
цизма, с которым переносит несчастье: «Да и на что я стану господу
богу наскучать? О чем я его просить могу? Он лучше меня знает, чего
мне надобно. Послал он мне крест – значит, меня он любит. Так нам
велено это понимать». Вот оно, «средневековое сознание» и происте-
кающее из него «долготерпенье».
Надо сказать, что слово «терпение» в письмах Тургенева встреча-
ется многократно, чаще всего автор использует его применительно к
самому себе и практически всегда – с горьким привкусом. Например,
рассказывая своему английскому переводчику Вильяму Рольстону о
сильнейшем приступе подагры, настигшем его в Спасском и не отпус-
кающем вот уже больше двух месядев, Тургенев пишет: «This all is not
very cheerful – but что делать? Patience! This virtue has this particular
merit that one can distinguish himself by this exercise – even when he has
not the least desire to do it; en enforced virtue» (П., 10, 273). Перевод: «Всё
это не очень весело – но что делать? Терпение! Эта добродетель имеет
то особое достоинство, что
271

можно отличиться, проявляя ее – даже когда к этому нет ни малейшего
желания; вынужденная добродетель» (П., 10, 448).
Вне сомнения, «Живые мощи» можно прочитать как изображение
этой добродетели, очищенной от принудительности, реализуемой с
благодарной покорностью Богу за отмеченность, избранность, тем бо-
лее что в случае Лукерьи действительно следует говорить уже не о тер-
пении, а о смирении. «Рассказ «Живые мощи», – пишет архиепископ
Сан-Францисский Иоанн Шаховской <...> открывает ярко одну из ос-
новных истин христианства: смиренность духа человеческого – есть не
слабость, а необычайная сила человека... Мир древний, языческий не
знал этой истины. И современный материализм, обезбоживающий че-
ловечество и обожествляющий горделиво-тщеславного, пустого чело-
века, – этой истины тоже не знает. Только религиозный или с подлинно
художественной интуицией человек способен увидеть эту истину выс-
шей человечности, как увидел ее Тургенев в лице многотерпеливой
русской женщины»5. Смирение Лукерьи безусловно имеет под собой
религиозную образно-поэтическую опору, которая явственно обозна-
чается в ее «хороших», «чудных», «удивительных» видениях-снах, не
получивших, между прочим, одобрения батюшки, отца Алексея, пола-
гавшего, что «видения бывают одному духовному чину». Сельский свя-
щенник, похоже, почувствовал религиозную «избыточность», «некано-
ничность» Лукерьиных мечтаний, надрелигиозную, внерелигиозную
устремленность ее духа, универсальность его усилий, его состояния.
Именно в эту универсальную сферу выводят рассказ вопросы охот-
ника: «И как ты все лежишь да лежишь?», «И не скучно, не жутко тебе,
моя бедная Лукерья?» В ответ Лукерья признается, что «сперва очень
томно было», потом «привыкла, обтерпелась», поняла, что «иным еще
хуже бывает» (все-таки и ей, в ее положении, с ее поразительной стой-
костью, важно чувствовать себя не самой обездоленной, не самой край-
ней на обозримом поле бытия...), и, наконец, приоткрывает дверцу в
тайная тайных своей души. Рассказав про священника, который не ви-
дел смысла ее исповедовать, а в ответ на готовность покаяться в «мыс-
ленном грехе» даже рассмеялся, Лукерья признается: «Да я, должно
быть, и этим самым, мысленным грехом не больно грешна <...> потому
я так себя приучила: не думать, а пуще того – не вспоминать. Время
скорей проходит».
Не думать, судя по предыдущим и последующим разъяснениям ге-
роини, – значит погрузиться в чистое, ничем не замутненное, не отяго-
щенное созерцание, раствориться в окру-
5 См.: http://www.baltwillinfo.com/mp01 – 06/mp-12p.htm.
272

жающем мире, в доносящихся издали звуках, запахах, в редких, но тем
более значительных событиях вторжения в амшаник нежданных же-
ланных гостей: ласточки, курочки с цыплятами, зайца, спасающегося
от собак, – просто слушать, вдыхать, смотреть: «...так лежу я себе,
лежу-полеживаю – и не думаю; чую, что жива, дышу – и вся я тут».
Даже темнота, в которую погружается все вокруг зимой, не страшна,
потому что, «хоть и темно, а все слушать есть что: сверчок затрещит
али мышь где скрестись станет. Вот тут-То хорошо: не думать!» Как
заклинание, звучит этот настойчивый рефрен: не думать. И какое оче-
видное сознательное усилие стоит за ним... Сказать, что Лукерья в
своем созерцательном безмыслии уподобилась окружающему природ-
ному миру, будет неправдой, во-первых, потому, что природный мир
существует по совершенно другим законам и вообще не знает про-
блемы подавления работы сознания, во-вторых, потому, что такое со-
стояние всепоглощающего, обращенного вовне созерцания в данном
случае явно носит не спонтанный, а целенаправленный характер, то
есть является результатом волевого и мысленного усилия. На «умную
молитву» исихастов это тоже не похоже.
Что же значит Лукерьино не думать? Еще раз воспроизведем самую
первую формулировку: «не думать, а пуще того – не вспоминать». То
есть – не думать о себе. Не сравнивать себя прошлую и себя сегодняш-
нюю. Не рвать себе душу обидой и отчаянием. Не истязать себя невоз-
вратными потерями. Не заниматься самоугрызением, самокопанием.
Не задаваться невыносимыми вопросами: зачем? за что? почему? Не
думать – то есть думать о другом, и не просто думать о другом, а –
думать по-другому: наплывающими впечатлениями, предельным сме-
щением мысли к восприятию и переработке внешних сигналов, сосре-
доточением на «чужом», не имеющем отношения к собственным пере-
живаниям. Это может быть сочувствие к птицам как к добыче охотни-
ков: «Какие вы, господа охотники, злые!» или к односельчанам: «А вот
вам бы, барин, матушку вашу уговорить – крестьяне здешние бедные –
хоть бы малость оброку с них она сбавила! Земли у них недостаточно,
угодий нет... Они бы за вас богу помолились... А мне ничего не нужно –
всем довольна». И только в самом конце свидания, уже вслед уходя-
щему навсегда собеседнику у героини вырывается поминальный стон:
«Помните, барин, – сказала она, и чудное что-то мелькнуло в ее глазах
и на губах, – какая у меня была коса? Помните – до самых колен! Я
долго не решалась... Этакие волосы!.. Но где же было их расчесывать?
В моем-то положении!.. Так уж я их и обрезала... Да... Ну, простите,
барин! Больше не могу....»
273

Как видим, думать совсем по-другому и о другом, тем более совсем
не думать, не получается – напротив, экстремальность ситуации под-
талкивает Лукерью к таким мыслям, которые вряд ли пришли бы ей в
голову, живи она как прежде, но – страдание, одиночество, самососре-
доточение взращивают в малограмотной затворнице интеллектуаль-
ный плод, который философия и литература считают одним из высших
своих достижений. Прислушаемся.
Охотник предлагает Лукерье перевезти ее в хорошую городскую
больницу – она не просто отказывается, а молит не трогать ее, оставить
в покое. Он, сбитый с толку горячностью отказа, отступает, извиняясь
и оправдываясь: «Ну, как хочешь, как хочешь, Лукерья. Я ведь для
твоей же пользы полагал...» И вот тут она и говорит едва ли не самое
важное, по крайней мере самое неожиданное и необычное из того, что
слегает с ее уст:
«–Знаю, барин, что для моей пользы. Да, барин, милый, кто другому
помочь может? Кто ему в душу войдет? Сам себе человек помогай! Вы
вот не поверите – а лежу я иногда так-то одна... и словно никого в це-
лом свете, кроме меня, нету. Только одна я – живая! И чудится мне,
будто что меня осенит... Возьмет меня размышление – даже удиви-
тельно.
– О чем же ты тогда размышляешь, Лукерья?
– Этого, барин, тоже никак нельзя сказать; не растолкуешь. Да и за-
бывается оно потом. Придет, словно как тучка, прольется, свежо так,
хорошо станет, а что такое было – не поймешь! Только думается мне:
будь около меня люди – ничего бы этого не было, и ничего бы я не чув-
ствовала, окромя своего несчастья».
Да ведь это же почти дословно, почти в тех же выражениях – Тют-
чев! Только не «специальный», процитированный в эпиграфе, а – со-
кровенный, затаенный, «ночной», Тютчев – трагический мыслитель,
Тютчев-философ:
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои –
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, –
Любуйся ими – и молчи.
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймёт ли он, чем ты живёшь?
Мысль изреченная есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи, –
Питайся ими – и молчи.
274

Лишь жить в себе самом умей –
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, –
Внимай их пенью – и молчи!..
Услышь Лукерья эти строки, она, скорее всего и в подтверждение
сказанного поэтом и ею самой, не узнала бы своих «таинственно-вол-
шебных дум», тем более не поняла бы латинский императив
«Silentium!», но говорит она именно об этом: о невозможности пой-
мать, запечатлеть, выразить словом сокровенное, о летучей неуловимо-
сти мысли, о непреодолимости границ индивидуального сознания, о
неизбежной чуждости другого, о неумолимой безысходности и горько-
сладкой отраде одиночества. И даже форма ее высказывания – цепь во-
просов с выводом-назиданием в конце – тютчевская: «...кто другому
помочь может? Кто ему в душу войдет? Сам себе человек помогай!» –
«Как сердцу высказать себя? / Другому как понять тебя? / Поймёт ли
он, чем ты живёшь? / Мысль изреченная есть ложь. / Взрывая, возму-
тишь ключи, – / Питайся ими – и молчи».
То, о чем в одном из самых знаменитых, самых глубоких своих сти-
хотворений говорил один из величайших русских поэтов, то, что станет
зерном философии экзистенциализма и будет многосложно и много-
планово разрабатываться в научных и художественных сочинениях XX
века, как бы невзначай, к слову и в череде других слов, высказывает
русская крестьянка. При этом тургеневская героиня ни на минуту, ни
на йоту не выходит за пределы своего образа, своих «полномочий» и
«компетенций», так что тютчевский «пратекст» не только не иденти-
фицируется сходу, но наверняка и для самого Тургенева, прекрасно
знавшего и очень любившего Тютчева, не был актуален в момент напи-
сания рассказа. Это совпадение. Из числа тех совпадений, которые об-
нажают, вскрывают сущности.
У Баратынского есть замечательные строки о том, что самые замыс-
ловатые, торжественные истины – «плод науки долгих лет» – восходят
к народным формулам-афоризмам и легко сворачиваются в них вновь:
Старательно мы наблюдаем свет,
Старательно людей мы наблюдаем
И чудеса Постигнуть уповаем.
Какой же плод науки долгих лет?
Что наконец подсмотрят очи зорки?
Что наконец поймет надменный ум
На высоте всех опытов и дум,
Что? – точный смысл народной поговорки.
275

Тургенев в «Живых мощах» фиксирует именно тот таинственно-не-
предсказуемый, целомудренно-прикровенный момент, когда в полу-
тьме заброшенного сарайчика посреди лесостепной России – в самой
сердцевине народного бытия, в живой беседе двух случайно сошед-
шихся, очень разных и в то же время соединенных незримою связью
людей, рождается выношенная личным опытом и, одновременно, уни-
версальная формула человеческого бытия.
В то же время эта сцена, этот разговор вызывают и другую ассоци-
ацию, просятся в другую параллель – с «последними» диалогами ге-
роев Достоевского. Однако у Достоевского участники диалогических
встреч (в которых тоже, между прочим, как правило, доминирует один
голос при вспомогательной роли второго) не только объективно даны
как герои мировой мистерии, но и субъективно ощущают себя тако-
выми, нередко прямо формулируя вселенскую значимость происходя-
щего: «Мы два существа и сошлись в беспредельности... в последний
раз в мире» («Бесы»). В рассказе Тургенева все очень сдержанно, про-
сто, без котурнов, пафоса, патетики, без каких бы то ни было прямых
апелляций к вечности и претензий на откровение-открытие, но по су-
ществу – по крайней мере, не менее значительно. Слабый, шелестящий
голос Лукерьи преодолевает неподвижную мертвенность заключаю-
щей его телесной оболочки, тесноту и узость окружающего физиче-
ского пространства и вырывается из этой двойной темноты на простор
вольного, отрадного для сердца, распрямляющего и облегчающего
душу человеческого общения, в свободный, никакими канонами и ч
рамками не стиснутый прощальный полет – над миром, который Луке-
рья любит чуткой, благодарной, благословляющей любовью, и над соб-
ственной иссохшей плотью, в которую голосу этому вскоре суждено
вернуться, чтобы замолкнуть уже навсегда. Но пока, преодолевая не-
мощь, с трудом переводя дыхание, жадно устремившись навстречу во-
прошающему вниманию собеседника, она вышептывает накопившиеся
мысли и чувства, пересказывает сны, смеется, и даже поет, и вновь и
вновь повторяет как-то особенно, необычно, призывно-доверительно и
даже родственно звучащее в ее устах обращение «барин», за обыден-
ной ритуальностью и социальным содержанием которого мерцает,
накапливаясь и усугубляясь, какой-то важный дополнительный смысл.
По собственным словам героини, добрые люди ее «не оставляют»:
девочка-сиротка захаживает, цветы приносит; священник наведыва-
ется; «девушки крестьянские зайдут, погуторят; странница забредет,
станет про Иерусалим рассказывать, про Киев, про святые города»; по -
видимому, навещают и род-
276

ственники. Но никто из них не утоляет ее потребности излить душу,
выплеснуть накопившееся, свободно, без опаски быть непонятой и пре-
рванной на полуслове, высказаться – исповедаться. Девочка мала, свя-
щенник твердо придерживается «чина» и Лукерью остерегает от воль-
ностей; девушки и странницы приходят не слушать, а «гуторить»; кре-
стьяне удручены бедностью, заняты тяжким трудом, обременены забо-
тами. Коллективное их мнение о Лукерье запечатлено в прозвище «Жи-
вые мощи» и в отзыве хуторского десятского, который, с одной сто-
роны, выражает удовлетворение тем, что от больной «никакого не ви-
дать беспокойства», ни ропота, ни жалоб – «тихоня, как есть тихоня»,
а с другой стороны, опасливо дистанцируется от столь необычного, пу-
гающего явления: «Богом убитая», – полагает он, – «стало быть, за
грехи; но мы в это не входим. А чтобы, например, осуждать ее – нет,
мы ее не осуждаем. Пущай ее!» Она-то считает, что грех от нее сам
«отошел», – а люди думают: наказана за грехи. Она ведь тут чужая,
возле господ жила, не крестьянским трудом, а услужением, бог весть,
как жила, – «но мы в это не входим», «пущай ее»... Для доктора, кото-
рый тоже приезжал сюда однажды, она всего лишь диковинный случай,
предмет узкопрофессионального честолюбивого интереса: «Я его
прошу: «Не тревожьте вы меня, Христа ради!» Куда! Переворачивать
меня стал, руки, ноги разминал, разгинал; говорит: «Это я для учености
делаю; на то я и служащий человек, ученый! И ты, говорит, не моги мне
противиться, потому что мне за мои труды орден на шею дан, и я для
вас же, дураков, стараюсь». Потормошил, потормошил меня, назвал
мне мою болезнь – мудрено таково, – да с тем и уехал. А у меня потом
целую неделю все косточки ныли».
Вот отсюда, из этого опыта, из многолетнего не столько даже физи-
ческого, сколько душевного одиночества и родилось понимание:
«;..кто другому помочь может? Кто ему в душу войдет?» И тем не ме-
нее, сами эти слова адресованы другому, они и родились-то сейчас, в
эту минуту, в присутствии другого, они к нему обращены и только в
этой обращенности, адресности обретают форму и смысл. «Барин, а ба-
рин! Петр Петрович!» – окликнула Лукерья вслепую заглянувшего в
амшаник и уже было двинувшегося прочь охотника. Так началась эта
встреча, этот разговор, для которого она, кажется, и жила, и лежала
здесь, и ждала, – чтобы, высказавшись наконец без остатка, до того пре-
дела, за которым уже нету слов или не нужны слова, высказавшись-
исповедавшись, облегчив душу от земного бремени и земных привя-
занностей, высвободить ее навсегда из увядшего, изнемогшего, тела. И
единствен-
277

ным, кто оказался способен дать ей эту возможность, кто не только слу-
шал, но и слышал, кто деликатно поощрял и поддерживал исповедание,
а не застопоривал его встречными замечаниями, кто смог вобрать, впи-
тать в себя и сберечь обращенные к нему слова, – более того, един-
ственным, кто, узнав, что в последний день жизни Лукерья слышала
колокольный звон, исходивший не от церкви, а «сверху», понял, что
«она не посмела сказать: с неба», и сказал это за нее, – этим единствен-
ным был тот, кого она звала, величала и даже ласкала словом барин.
Что позволило ему, совсем молодому человеку (ей в момент встречи не
более тридцати, а он в пору ее цветущей молодости был шестнадцати-
летним мальчиком), здоровому, сильному, беспечному скитальцу-
охотнику, который не знает большего бедствия, чем нежданный-нега-
данный дождь, не просто мимоходом прикоснуться к настоящей, не-
преходящей беде, а – остановиться, замереть перед ней, открыть ей
свое сердце, утолить чужую тоску по Вниманию, пониманию, сочув-
ствию? То и позволило, что подспудно содержится в привычно тракту-
емом как обозначение социального статуса слове «барин», – высочай-
ший уровень культуры, раздвигающей не только интеллектуальные, но
и жизненные горизонты, помогающей поверх, помимо личного опыта
слушать и слышать, воспринимать и понимать другого.
Однако рассказчик в «Живых мощах», как и в «Записках охотника»
в целом, дан не как художник и, конечно, не равен биографическому
автору, при всей близости к нему, рассказчик – охотник и барин, и оба
эти определения имеют не только узко специальный, но и расшири-
тельный, метафорический смысл. Охота предстает здесь как вольница,
как погружение в свободный, нерегламентированный естественно-при-
родный мир, как череда новых встреч и новых лиц, как открытие и со-
бирание историй и смыслов. А барство оказывается не только социаль-
ным статусом, но и особым состоянием духа и души, которое легити-
мизирует и приумножает даруемое охотничьим времяпрепровожде-
нием чувство свободы, поощряет и развивает вменяемость, адекват-
ность взаимодействия с миром. К тому же барин всегда «старший», «от-
ветственный» – не по возрасту, а по положению; «батюшка», «отец
родной» – так часто обращались к барину мужики6. Лукерья апелли-
рует к барину именно в этих – высоких, «благородных» смыслах слова.
Социальное в «Записках охотника» традиционно прочитывается (и
действительно чаще всего подается в самом произ-
6 См., например, рассказ «Бурмистр», хотя здесь слово «барин» – прямо
противоположного данному в «Живых мощах» нравственно-культурного
наполнения.
278

ведении) как более или менее антагонистическое противостояние по-
мещиков и крестьян, но оно отнюдь не сводимо к этой очевидной, ле-
жащей на поверхности оппозиции, ибо одно из главных действующих
лиц «Записок» – охотник – олицетворяет собою не водораздел, а свя-
зующее звено, не границу, а буфер. ««Записки охотника» – поэзия, а не
политика»7, «Записки охотника» – книга о любви. Любовью к природе,
к России, к русским людям, как мягким, ласкающим солнечным светом,
залиты ее страницы. Есть в ней и другие краски: горечь, печаль, гнев,
неприязнь к тем, кто мутит источники жизни, нарушает гармонию бы-
тия. Разумеется, чаще всего это помещики: кому больше дано, с того и
спрос. Но и тургеневские крестьяне – из живой жизни, а не с лубочных
картинок и не из умозрительных представлений. И все это вместе фо-
кусируется не в обличительный пафос, а в лирико-эпическое раздумье,
в объемный, многомерный образ подлинной, глубинной, сокровенной
России. И встреча в амшанике – одно из ярчайших тому свидетельств.
Русская проза начиналась с назидательно-сентиментального: «И
крестьянки любить умеют». В этой знаменитой карамзинской формуле,
при несомненном ее гуманизме, ощущается специальное усилие,
направленное на подавление предубеждения: и крестьянки... Следую-
щий шаг сделал Пушкин, который обогатил воспитанную на француз-
ских романах дворянскую барышню Татьяну Ларину народным миро-
ощущением, тем самым придав ее характеру и личности значитель-
ность и глубину, и в конечном счете выстроил ее судьбу по народному
(няниному, материнскому), а не по «французскому» образцу; он же
шутливо, но отнюдь не шутя, обыграл тему социального мира и гармо-
нии в «Барышне-крестьянке», где каждый органично и естественно
смотрится на своем месте, а нарушение социальной границы приводит
к взаимообогащению, но необходимость границы не только не оспари-
вается, но подтверждается, эстетически легитимизируется. В «Запис-
ках охотника», как, пожалуй, нигде больше в русской литературе, кре-
стьянский и помещичий миры сосуществуют на равных, естественно и
органично, «как в жизни», без костюмированной игры, без утраты соб-
ственной идентичности, без перевода в символико-метафорический
план – живут как живут, смотрят друг другу в лицо, говорят друг с дру-
гом, противостоят друг другу и раскрываются – в сравнении, во взаи-
модействии, в живом процессе сосуществования, запечатленном Тур-
геневым с поразительной тонкостью, деликатностью и до-
7 Зайцев Б. Далекое. М .: СП, 1991. С. 193.
279

стоверностью. В «Записках охотника» совершенно немыслима фраза
«И крестьянки любить умеют» – здесь это само собой разумеется. Не-
случайно Белинский практически сразу, по выходе первых рассказов
цикла, почувствовал, что Тургенев «зашел к народу с такой стороны, с
какой до него к нему никто еще не заходил»8. У Тургенева просто нет
отдельного народа – крестьян, у Тургенева есть единый национальный
мир, единый народ, представленный разными лицами, разными ти-
пами, разными социальными группами. Когда в рассказе «Льгов» охот-
ник вместе со своим многоопытным спутником-проводником Ермо-
лаем, с вольноотпущенным дворовым, нелепым человеком Владими-
ром и с жалким крепостным мужичонкой Сучком, кем только ни быв-
шим при своих капризно-самодурных господах (кучером, поваром,
«ахтером», доезжачим, даже каким-то «кофишенком»), а по существу
не бывшим никем и не умеющим ничего, – когда все они, составляю-
щие живописно-красноречивую группу, отправляются в дырявом до-
щанике Сучка на пруд стрелять уток и, забыв про необходимость вы-
черпывать заливающую суденышко воду, идут вместе с этим суденыш-
ком ко дну, мы прекрасно видим и понимаем, что на всю компанию
приходится один общий национальный характер с его беспечным по-
лаганием на авось – на ковшик, похищенный на всякий случай у зазе-
вавшейся бабы предусмотрительным Ермолаем, а в крайности – на то,
что «пруд не глубок». И что же? Пруд действительно оказывается не
глубок, и брод нашелся (причем нашел его не умеющий плавать Ермо-
лай), и настрелянных уток удалось выловить из воды, и до берега все
благополучно добрались, обсушились, отогрелись, и кончается рассказ
описанием всеобщего довольства и покоя на фоне отрадной, теплой
картины догорающего заката. И вряд ли в следующий раз участники
приключения – все, включая охотника, – будут предусмотрительнее,
тем более что в беспечности их есть оборотная, «положительная» сто-
рона все того же многогранного национального характера: доверие к
жизни, полагание на судьбу, философское отношение к неожиданным
ее поворотам, а значит – способность жить и выживать, несмотря ни на
что.
В «Живых мощах» тема национального единства поверх социаль-
ных различий расширяется до темы единства барина и крестьянки во
человечестве, при этом повествование ни единым своим элементом не
отрывается от почвы, ни на мгновение не утрачивает живого дыхания,
физической теплоты,
8 Белинский В. Г . Взгляд на русскую литературу 1847 года // Белинский В. Г .
Собр. соч. в 9 тт. Т. 8 . М.: Художественная литература, 1982. С. 400 .
280

излучаемой героями и окружающей их обстановкой. В мастерстве со-
пряжения глубоких и сложных идей с животрепещущей плотью бытия
в едином, емком и кажущемся очень простым образе Тургенев дей-
ствительно не имел равных – отсюда и фраза Жорж Санд, которая от
лица собратьев по перу признала: «Мы все должны идти к вам на вы-
учку».
Чудо художественного сопряжения-преображения красноречиво
иллюстрируют комментарии Тургенева к рассказу «Живые мощи» в
письме Людвигу Пичу от 10 (22) апреля 1874 года: «Очень рад, что Вам
и Ю. Шмидту понравились мои «Reliques vivantes». Что касается Ва-
ших сомнений – то я могу сообщить следующее: тот же самый патри-
архальный староста, который сообщил мне имя (ибо всё это истинное
происшествие), объяснил – не без известного иронического юмора –
что Клавдия (это было ее настоящее имя) мочится только по воскресе-
ньям (NB), а другую естественную потребность исполняет только по
большим праздникам (стало быть, 6 или 8 раз в году) <...> Каким обра-
зом это возможно – об этом Вы можете спросить врача. Тот же врач
сможет объяснить Вам, каким образом оказалось, что плоть несчаст-
ного существа стала такой же твердой, как бронза – так что ни о каких
пролежнях не могло быть и речи! Правда, я посетил ее летом – и в по-
мещении было много воздуха, а дверь... двери не было вовсе – но ma
parole! я не почувствовал никакой вони! Больна она была, по-види-
мому, сотрясением спинного мозга.
Но довольно, реализма!» (П., 10, 435).
В другом письме Тургенева, задолго до «Живых мощей», читаем:
«...один реализм губителен – правда, как ни сильна, не художество»
(П., 5, 159).
Художество – больше, чем правда, так как правда всегда одномерна
и часто беспощадна, а художество – многозначно, объемно, бездонно и
потому – спасительно даже в своей жестокости. Не приведи бог в ре-
альности лицом к лицу столкнуться с бедой, в которую погружена
жизнь Лукерьи, а в рассказе Тургенева эта беда переплавляется в образ
такой поэтической мощи, что читателя, сумевшего ощутить свою со-
причастность Лукерье, охотнику, всему тому, о чем они говорят и о чем
умалчивают, охватывает то самое чувство полноты существования, ра-
дости жизни, счастья, которое испытывал солнечным, умытым дождем
утром герой-рассказчик перед встречей с Лукерьей и которое, вопреки
«реализму» и, одновременно, благодаря ему, оказалось многократно
усилено, обогащено и углублено в итоге.
г. Пермь
281

Публикации. Воспоминания. Сообщения
Георгий ИВАНОВ
ШЕСТНАДЦАТЬ ПИСЕМ К ЮРИЮ ИВАСКУ
С поэтом и эссеистом Юрием Павловичем Иваском (1907 – 1986)
знакомство у Георгия Иванова (1894 – 1958) было заочным. Сначала
как с сотрудником Издательства им. Чехова, затем как с составителем
антологии эмигрантской поэзии «На Западе» и, наконец, как с главным
редактором журнала «Опыты», прекратившего свое существование в
год смерти Георгия Иванова. Поставленные перед «Опытами» задачи
были несомненно по плечу блестящему собранию авторов первой
волны эмиграции, привлеченных к изданию: Г. Адамович, Н. Бербе-
рова, В. Вендле, Г. Газданов, А. Ремизов, Ф. Степун, И. Чиннов и др. В
«Опытах» оказалось возможным объединение под одной обложкой
давних и непримиримых врагов – Георгия Иванова и Владимира Набо-
кова. Из живших в СССР был опубликован Борис Пастернак – стихи из
«Доктора Живаго». Печатались и немногие представители второй, во-
енной, волны эмиграции. Те, чей талант был признан старожилами и
мэтрами русского культурного рассеяния: Дм. Кленовский (и по рож-
дению, и по культуре автор Серебряного века), ценимые Георгием Ива-
новым В. Марков и Н. Улья н ов, еще два-три имени. Необычно смелым,
но и рискованным изданием «Опыты» были еще и потому, что в жур-
нале практически не печатали беллетристику (основное место тут занял
роман «Аполлон Безобразов» еще до войны умершего Бориса Поплав-
ского, то есть это была публикация «из литературного наследия»). Ра-
зумеется, ни о каком распространении издания в СССР речь тоже не
шла – и до сих пор и Петербурге, например, нет ни в одной библиотеке
полного комплекта «Опытов», хотя со дня их основания в 1953 году до
прекращения издания в 1958-м вышло всего 9 книжек журнала.
282

Что касается целей издания, провозглашенных редакцией, то они
сводились к следующему:
навсегда остаться врагами «не только русского большевизма и дру-
гих явных тоталитарных систем, но и тех родственных идей и взглядов,
довольно распространенных, хотя и не столь очевидных в демократи-
ческом климате, которые все же направлены на планомерное уничто-
жение человеческой индивидуальности – единственного источника
творческих сил».
В 1959 году, вскоре после смерти мужа, Ирина Одоевцева обраща-
ется к недавнему редактору «Опытов»: «Мне написала какая-то амери-
канка, что собирается писать диссертацию о Георгии Иванове. Ее ин-
тересуют письма и рукописи его. Есть ли у Вас его письма? Мне ка-
жется, что он Вам ничего «интересного» – т.е . по общим лит. вопро-
сам – не писал. Впрочем, может быть, я и ошибаюсь. – Ответьте, пожа-
луйста»1. Что ответил Иваск, нам неизвестно. Зато известны упомяну-
тые письма, хранящиеся там же, где и письма самой Одоевцевой к
Иваску – в Библиотеке Йельского университета.
Письма Георгия Иванова к Юрию Иваску полны суждениями если
и не об «общих литературных вопросах», то о «частных», тех, что с го-
дами становятся не менее, а подчас и более «интересными», чем «об-
щие». Они говорят о реальных взглядах прославленных авторов, о ре-
альных отношениях между людьми в известную литературную эпоху.
Важно для понимания того представления о Георгии Иванове, кото-
рое имел Иваск как раз перед началом публикуемой переписки его
письмо к Глебу Струве от 14 ноября 1951 года: «...О стихах: мучи-
тельно, что теперь они вообще «не звучат». И совсем не потому, что их
меньше читают. Сами поэты теряют веру в поэзию и доверие к ней. Это
Г. Иванов очень чувствует – и в сущности ругаясь над поэзией – дает
ощущение потерянной реальности. Так кончается – и так не мог не кон-
читься блоковский романтизм (и всякий романтизм). У Блока не только
«хорошие» стихи, не только потрясающие стихи – его поэзия – реаль-
ность (мифа) о конце старого и начале нового. В это верили в его время
безумцы, а теперь в это могут верить только клинические сумасшед-
шие, и только кощунствующий циник (Г. Иванов) может показать, что
бывшие святыни – все-таки святыни (иначе не было бы кощунства:
каждый кощунствующий еще во что-то верит). А у раннего Иванова
были только изящные игрушки. Тогда, конечно, он был антиблоков-
цем. Может быть, и теперь... Но он проникся «блоковщиной» – чтобы
ото-
1 Beinecke Rare Book and Manuscript Library (Yale). Gen Mss 93. Box 1. Folder
26.
283

мстить. И защитить Блока нельзя, п[отому] ч[то] он не только физиче-
ски умер; он духовно умер до нескорого еще возрождения»2.
И вот еще одно свидетельство отношения Иваска к Георгию Ива-
нову из тех же писем к Струве, уже после смерти поэта, 31 августа 1958
года: «...узнал о кончине Георгия Иванова. Потеря – тяжелая, роковая.
Не все ли кончилось теперь, в 1958 г. – вплоть до оч[ень] отдаленного
ренессанса?..»3.
Письма публикуются по новой орфографии (поэт до самой смерти
писал по-старому, с ерами и ятями) с исправлениями явных опечаток и
приведением в определенный порядок пунктуации, по отношению к
которой в текстах автора царит полный произвол. В то же время от-
дельные, характерные для манеры поэта стилистические особенности
его письма в публикации сохраняются. Георгий Иванов для краткости
в комментариях обозначен инициалами Г. И . Оригиналы писем нахо-
дятся в: Beinecke Rare Book and Manuscript Library (Yale). George Ivask
Papers. Gen Mss 93. Box 4. Folder 16 (далее в комментариях – BL).
2 Huver Institution Archives. Gleb Struve Papers. Box 90 – 21.
3 Ibidem.
1
<20.9.1952>1 5 av. Charles de Golle
Montmorency
(S. et O.)
Дорогой Юрий Иваск, – к сожалению, не знаю Вашего отчества.
Ваше письмо я получил с опозданием. К тому же и потерял бу-
мажку, которую надо подписать. Так что должен причинить Вам бес-
покойство присылкой дубликата, М. б ., оно и проще – Вы просите ад-
рес И. Одоевцевой – очевидно, чтобы обратиться с тем же к ней. Т. к.
она моя жена, то ее адрес, фамилия – кстати и отчество – те же.
Я думаю, я правильно понял, что по получении утраченной мной
бумажки издательство не замедлит выплатить указанный Вами гоно-
рар2. Мне было бы удобнее, если Вы прислали его не переводом на
здешний банк, а чеком в долларах американского банка, На разнице я
немного выиграю. Увы – когда мне было двадцать лет, мне всюду пла-
тили не ниже рубля за строчку...
Спасибо за Ваши милые слова о моей поэзии и за желание написать
о ней статью3. Антология, за которую Вы взялись4, дело трудное, чтобы
не сказать больше. Во всяком случае,
284

искренно желаю Вам успешно с ним справиться. Что касается меня, т,
е. моих 10 стихотворений, я предпочел бы их выбрать сам – от 20 до 52
года5. Но впрочем, как Вам угодно. А вот гонорар очень прошу при-
слать быстро. Деньги – даже ничтожные – мне всегда «срочно требу-
ются».
Добавлю, что рад, хоть «письменно» познакомиться с Вами, статьи
и заметки которого я всегда очень внимательно – как они и заслужи-
вают этого – читаю.
Искренно Ваш
Георгий Иванов.
1 Дата получения: штемпель на конверте. На нем же рукой Г. И.: Mr, G.
Ivask, 38 Shepard Street Cambridge, Mas. U. S, A.
2 Речь идет о гонораре за книгу Г. Й. «Петербургские зимы», переизданную
(с изменениями и дополнениями) Издательством им. Чехова (Нью-Йорк, 1952),
в котором в это время работал Иваск.
3 Вскоре, в книге I «Опытов» (Нью-Йорк, 1953) появилась рецензия Иваска
на сборник Г. И, «Портрет без сходства» – среди общего обзора поэтических
издании парижского издательства «Рифма», Отзыв начин ается прямо; «Ему,
вероятно, принадлежит первенство среди поэтов эмиграции». Содержательная
часть сводится к следующему: «Как будто его область – т. н. «чистая поэзия».
Но говоря о нем, нельзя не переступить границ искусства. Нельзя обойтись без
«мифа», «Миф» этот прост. – Была Россия – петербургская империя. Иди
даже – был один Петербург. Еще была музыка – блоковская поэзия гибели (Пе-
тербурга) и возрождения (России, даже всего человечества) через гибель. И эта
музыка обманула. Все погибло, и ничего не возродилось <...> Что же осталось?
Остался эмигрант (что мало интересно), И остался поэт – и не с одними только
воспоминаниями о Петербурге, отзвуками Блока, У Георгия Иванова большая
тема, для которой история несущественна. Ведь реальность конца, п устоты все-
гда есть – в любой, самой благополучной обстановке, в любую т. н . счастливую
эпоху. И эту реальность он показывает, обнажает» (с. 195).
4 Антология русской зарубежной поэзии «На Западе», составленная Ивас-
ком, вышла в Нью-Йорке (Изд, им. Чехова, 1953).
5 В антологии «На Западе» напечатаны следующие стихи Г. И . (в порядке
публикации): «Страсть? А если нет и страсти?..», «Был замысел странно-поро-
чен...», «Это месяц плывет по эфиру...», «Ни светлым именем богов...», «На
грани таянья и льда., .», «Он спал, и Офелия снилась ему...», «Как в Грецию
Байрон, о, без сожаленья,,.», «Мелодия становится цветком...», «А люди? Ну на
что мне люди?..», «Перед тем, как умереть..,», «Замело тебя, счастье, сне-
гами...», «Эмалевый крестик в петлице..,», «Каждой ночью грозы...», «Что-то
сбудется, что-то не сбудется...», «Все неизменно, и все изменилось..,».
2129/XI,1952
Дорогой Юрий Павлович,
Отвечаю на Ваше письмо от 23-XI-1952.
Во первых, очень Вас прошу никаких ходатайств о выплате мне до-
срочно гонорара не возбуждать. Когда я писал Вам о
285

гонораре, я – естественно – предполагал, что он платится сразу. Но я
совершенно не хочу, чтобы мне делали какое-то особое исключение:
«игра не стоит свеч»...
Теперь относительно выбранных Вами стихотворений. Буду Вам
признателен, если Вы откажетесь от печатания следующих стихотво-
рений:
1) «Синеватое облако» 2) «Был замысел...» 3) «Холодно бродить по
свету...» 4) «Стоило ли этого...» 5) «Если бы жить...» 6) «Четверть века
прошли заграницей...»2 Все эти стихотворения я считаю неудачными и
при перепечатке исключу из нового издания своих стихов3. В частно-
сти, с одним из них – «Холодно бродить...» – я уже и поступил так –
исключив его при перепечатке «Роз» в «Отплытии на о[стров] Ци-
теру»4.
В постскриптуме я приложу список стихотворений, которые могли
бы, без неприятности для меня, их заменить.
Прошу не забыть в стихотворении «Ни светлым именем богов» –
вычеркнуть последнюю строфу, т.е. «Она прекрасна, эта мгла...» Иначе
говоря, кончить на повторной строке: «Ни темным именем природы»5.
Разумеется, авторские права на все мои стихи принадлежат мне.
Очень сочувствую литературному журналу более менее «высокого
уровня»6. Желаю Вам успеха в этом деле. Если оно из проекта превра-
тится в реальность, то, конечно, с удовольствием пришлю Вам и стихи,
и что-нибудь «о стихах»7. Ибо о стихах приятно писать в таком месте,
где поэзию уважают. Вот я полтора года вел литературный отдел в
мельгуновском «Возрождении»8 – но почти не касался стихов: про-
тивно было – в соседстве с позорной рифмованной макулатурой, со-
ставлявшей там 90%.
Что собственно Вы предлагаете мне относительно «Третьего
Рима»? Я не совсем понял и буду благодарен, если напишете об этом
подробнее. «Третий Рим» напечатан в двух N «Сов[ременных] Запи-
сок» – целиком первая часть и еще отрывок второй части в «Числах»9.
Я бросил в свое время его печатанье, так как опасно заболел. «В прин-
ципе» он закончен – т. е. в черновом виде. И если было бы нечто кон-
кретное, я мог бы месяца в два свести все концы и представить кому
надо рукопись. Но работать мне трудно (физически) и «просто так»...
мне не хотелось бы нагружать себя этой работой. Да и переписка на
машинке очень «кусается»... И так – пожалуйста – уточните в чем дело.
От Пастухова10 я ничего не получил. Если Вы его видите – пере-
дайте ему, пожалуйста, от меня самый нежный привет.
286

Это мой товарищ по школе, друг моей молодости и очарователь-
ный – какие больше не родятся – человек.
Да – Вы спрашивали о Холчеве11. Ничего не знаю о нем. Когда-то я
его «открыл» и напечатал в «Числах» одновременно с Чинновым12. Но
Чиннов «остался», Холчев исчез и, я думаю, бесследно. Это был «му-
жичок» – писавший «нутром».
Порекомендовал бы Вам на ваканцию Холчева Валериана Дрях-
лова13. Прочтите его стихи хотя бы в том же «Орионе»14. Я их ценю
больше многих, несмотря на формальные недостатки.
Извините, что пишу так грязно и даже Вашу анкету15 перепачкал
красками. И то и другое от отвычки пользоваться пером и привычки к
кисти и краскам: живопись и своя (и вообще) занимает меня теперь го-
раздо больше стихов.
Вот, наудачу, семь стихотворений, каждое из которых и характер-
ней, и совершенней тех, которые просил бы не помещать в Вашей ан-
тологии:
1) Перед тем как умереть (Розы)
2) Не было измены (Розы)
3) Начало небо меняться (Розы)
4) Каждой ночью грозы (Портр[ет] без сходства)
5) Он спал, и Офелия снилась ему (Портр[ет] без сходства)
6) А люди. Ну на что мне люди (Портр[ет] без сходства)
7) Как все бесцветно... (N 25 Нов[ого] Журнала)16.
Дружески Ваш
Георгий Иванов.
1 На конверте рукой Г. И.:
Exp. G. Ivanoff
5, av. Charles de Golle
Montmorency
(S. et O.)
2 Стихотворения 1, 4, 5 и 6 в письме зачеркнуты, очевидно, рукой Иваска,
так как в составленную им антологию не вошли.
3 В следующее, итоговое, издание Т. И . «1943 – 1958. Стихи» (Нью-Йорк,
1958) все из тех перечисленных стихов, что написаны после 1943-го, включены.
Отсутствуют только «Синеватое облако...» и «Холодно бродить по свету...»,
что естественно: оба из «Роз» (1931).
4 Стихотворение это из «Отплытия на остров Цитеру» (Берлин, 1937) не ис-
ключено. Исключены в разделе, воспроизводящем «Розы», четыре стихотворе-
ния: «В комнате твоей...», «Так тихо гаснул этот день. Едва...», «Не спится мне.
Зажечь свечу?..» и «Утро было как утро. Нам было довольно приятно...».
5 Из антологии «На Западе» строф а («Она прекрасна, эта мгла. / Она похожа
на сиянье. / Добра и зла, добра и зла / в ней непрерывное слиянье. / Добра и зла,
добра и зла / Смысл, раскаленный добела») убрана. Однако во всех позднейших
посмертных публикациях воля
287

автора не выпо лнена, и стихотворение печатается с последней строфой (правда,
в «Стихотворениях» Новой библиотеки поэта (2005) – с указан ием в примеча-
ниях на данную, фразу из письма).
6 Речь идет о создании «Опытов».
7 В «Опытах» Г. И. напечатал подборку «Из стихов 1952-го года»: «Все представляю
в блаженном тумане я...», «На один восхитительный миг...», «Ветер с Невы. Леденеющий
март...», «А еще недавно – было все, что надо...» (кн. I, 1953), «Пейзаж» (кн. V, 1955),
«Зима идет своим порядком...» (кн. VIII, 1957), «Отчаянье я превратил в игру...», «Для
голодных собак понедельник...» – посмертно, передано Одоевцевой (кн. IX, 1958).
8 Сергей Петрович Мельгунов (1880 – 1956) – историк и общественный де-
ятель, в 1922-м высланн ый из России, в 1949 – 1954 годах – главный редактор
парижского журнала «Возрождение», смени вшего выходившую до войны од-
ноименную газету, в которой литературные страницы вел Ходасевич, тогдаш-
ний «враг» Г. И. В «Возрождении» Г. И. полтора года (1950 – 1951) заведовал
литературным отделом, но ушел из журнала «по несходству характеров» с
Мельгуновым.
9 Незаконченный роман Г. И. «Третий Р им» печатался в «Современн ых за-
писках» (1929, кн. XXXIX, I) и «Числах» (1930, кн. 2/3). Став в сентябре 1954
года главным редактором «Опытов», Иваск, видимо, спрашивал мнение Г. Ада-
мовича об этом романе, о возможности его продолжения на страницах «Опы-
тов». Ответ был н аписан 3 ноября 1954 года: «Продолжение «Третьего Рима»
особым восторгом меня не переполняет. Я не любил и начала его, и боюсь, что
это будет стряпня наспех, полу-Иванов, полу-Одоевцева (он ведь едва ли в со-
стоянии писать теперь сам)» (Сто писем Георгия Адамовича к Юрию Иваску /
Публ. Н. А. Богомолова // Диаспора V. Париж-СПб., 2003. С. 436). Хотя Ада-
мович был совершенно прав и, кроме стихов, в последние пять лет ж изни Г. И.
практически не смог написать ничего (за исключением отклика на взволновав-
шее его издание собрания сочинений Мандельштама), отзыв этот свидетель-
ствует о более чем сложных отношениях между двумя неразлучными в петер-
бургские годы «Жоржиками», каки ми они фигурируют в массе воспоминаний
о людях Серебряного века.
10 Всево лод Леонидовым Пастухов (1894 – 1967) – пианист и поэт, приятель
Г. И., с начала 1910-х до Второй мировой войны жил в Риге, затем в Нью-
Йорке, первые три книги «Опытов» выходили под его и Р. Гринберга редак-
цией. Уйдя вслед за отстраненным М. Цетлиной от руководства «Опытами» Р.
Гринбергом с места соредактора, Пастухов сохранил дружеские отношения с
Иваском и продолжал печататься в журнале.
11 Алексей Л. Холчев – поэт, до революции жил в Севастополе, в 1920 –
1930-е годы – в Париже; автор двух сборников стихов: «Смертный плен» (Па-
риж, 1929) и «Гонг» (Париж, б. г. <1930>), печатался в «Числах». На оба сбор-
ника Г. И. опубликовал реценз ию в «Числах» (1930, кн. 2/3).
12 Игорь Владимирович Чинное (1909 – 1996) – поэт, с 1922 года жил в Лат-
вии, с 1944-го – в Германии, Франции и снова в Германии, с 1962 года – в СШ А.
Первая книга «Монолог» вышла в Париже (1950) при содействии Г. И. 21 сен-
тября 1959 года Иваск писал Глебу Струве: «Судя по письмам покойного Г.
Иванова, он более всего ценил Чиннова – из представителей следующего] («не-
замеченного») поколения» (Huver Institution Archives. Gleb Struve Papers. Box
90 – 21). И затем, 21 октября 1959 года: «У Г. Иванова нет наследников... ИН-
ТЕРЕГИУМ... Но Чиннов ему близок – по консерватизму своему, по верности
установленному литературному] русскому языку, по недоверию к экспери-
288

менту в плане языковом, но логике в лирике, наконец. Пастернак в этом
смысле – обратное Георгию Иванову» (там же).
13 Валериан Федорович Дряхлое (1898 – 1981) – поэт, до революции жил в
Поволжье, с 1920-х – в Париже. Благодаря посредничеству Г. И . у Иваска с ним
завязалась переписка (см. пись мо 3), которая хранится в Амхерсте.
14 Альманах «Орион» (Париж, 1947) – важная веха в истории русской эми-
грантской поэзии. Он вышел в момент, когда в эмиграции еще сильны были
после победы над фашизмом просоветские настроения и противостоял им. В то
же время п альманах не были приглашены никто из новых литераторов, оказав-
шихся на Западе во время войны.
15 См. письмо 3.
16 N 2 и N 3 зачеркнуты – скорее всего, рукой Иваска, и, как и N 7, в анто-
логиЪ «На Западе» не включен ы.
31
20 декабря 1952
Дорогой Юрий Павлович,
Прилагаю Вашу анкету2.
Почему – о Господи! – столько канцелярского элемента в таком
деле, как антология? Понимаю, что Вы тут ни при чем: видел опросные
листы для получения месячной визы в Америку. Очевидно, пример со-
ветского антипода заразителен.
Очень благодарен, что Вы выбросили стихи, которые бы, будь они
помещены, в Вашем сборнике, отравили бы мне удовольствие его про-
честь. Особенно «Донна Анна...»3. Долго объяснять почему – вот если
когда-нибудь встретимся – приведу Вам свои резоны. Я, кстати, только
тем и «держусь», что беспощадно уничтожаю приблизительно 2/3 того,
что сочиняю, вернее, того, что само сочиняется непроизвольно в метро,
в поезде, во время прогулки: никогда стихов чернилом на бумаге не
писал.
Хорошо. Я, собственно, задержал Вам свой ответ, т.к. думал, что
прийдет анкета для Одоевцевой и обе отошлем в одном конверте – с
экономией. Вы, вероятно, получили уже «Контрапункт» и «Стихи,
написанные во время болезни»4. И, надеюсь, оценили их. Это «наде-
юсь» относится к Вам – Вашему пониманию и вкусу, в которые я (по
некоторым признакам) верю. Вряд ли Вам надо доказывать также, что
я ставлю стихи Одоевцевой очень высоко без всякой связи с нашими
личными отношениями. Я «открыл» в свое время ее баллады, когда она
была шестнадцатилетней ученицей Гумилева5. Который, кстати, хотя и
ставил ее в пример другим и гордился ею, но баллад не разобрал – на
другой день после того, как я, впервые услышав их, сказал, что о них
думаю, – Гумилев объявил их «событием», Андрей Белый захлебы-
вался в похвалах, Чуковский прочел тут же о них доклад, и даже М.
Горький – ни
289

рыла ни уха не понимавший в поэзии – говорил направо и налево (и
даже напечатал в каком-то интервью бельгийского журналиста): «Одо-
ёвцева, Одоёвцева гениальная женщина!»
Говорю это, потому что, сомневаясь всю жизнь в каждой своей
строчке и вообще не отличаясь самонадеянностью и самоуверенно-
стью, – знаю две вещи, мне свойственные как редко кому из поэтов:
абсолютный слух и абсолютное умение оценить новое явление, не
спрашивая чужих мнений. Не одна Одоёвцева: Н. Тихонов, Поплав-
ский, Штейгер, Чиннов, ваш Холчев, Смоленский6, вплоть – отчасти до
Вас – (ибо не кто иной, как я настоял, чтобы рецензия Штейгера о Ва-
шей книжке «Льзя ль!» – была напечатана в «Круге»7, вопреки мнению
разного дурачья вроде покойного Фондаминского8).
Другое, конечно, дело мой «нюх» и то, что я писал в критических
статьях в свое время, напр., о Ходасевиче9. Все это полемика, навыки
«Весов» и «Аполлона», «игра», к которой приучило меня участие в
«действующей литературе», когда было принято прославлять своих
«гениев» и мазать дегтем все, что не «наше». Все это шелуха и чепуха,
особенно теперь, когда никакой «жизни» ни литературной, ни вообще
нет.
Ну вот. Адрес Дряхлова: 9, rue Campagne Premiere Paris 14e – Вале-
риан Федорович10. Он мне не сват, не брат, но [я считаю] его одним из
тех (как и, конечно, Мамченко!11), которые, если уж собирать антоло-
гию эмигрантской поэзии, то имеют в ней быть гораздо большее осно-
вание, чем какой-нибудь Раевский или Андреев12, – список Можно про-
должить – имеющие т.н . «имена», но интегрально бездарные тупицы.
С Новым Годом! Кланяйтесь Валечке Пастухову очень нежно. Ни-
какого письма от него не получили.
Ваш
Г. Иванов.
1 На конверте рукой Г. И.:
Exp. G. Ivanoff
5, av. Charles de Goulle
Montmorency
(S. et O.)
2 Никакой анкеты в письмах к Иваску не сохранилось. Но в это же время
(подписана: 3. XI. 1952) Т. И . отправил ан кету для Издательства им. Чехова в
письме к Т. Терентьевой (см.: Новый Журнал. Кн. 203 –204.1996.С.161– 162).
3 Стихотворение Г. И. «Холодно бродить по свету...» (1930). Из забракован-
ных автором Иваск одно стихотворение в антологии все-таки напечатал – «Был
замысел странно-порочен...».
4 Сборники Ирины Одоевцевой «Контрапункт» (Париж, 1950) и «Стихи,
написан ные во время болезни» (Париж, 1952).
290

5 Значит, Одоевцева родилась не в 1895-м, как она позже утверждала и как
записано в ее паспорте, а в 1901-м, не раньше.
6 Николай Семенович Тихонов (1896 – 1979) – советский поэт, в молодости
находился под влиянием Гумилева; Борис Юлианович Поплавский (1903 –
1935) – поэт, прозаик, с 1920 года в эмиграции; автор сборника «Флаги» (Па-
риж, 1931), па который Г. И. откликнулся рецензией в «Числах» (1931, N 5);
Анатолий Сергеевич Штейгер (1907 – 1944) – поэт, с 1920 года в эмиграции;
автор сборников: «Этот день» (Париж, 1928), «Эта жизнь» (Париж, 1931), «Не-
благодарность» (Париж, 1936); Владимир Алексеевич Смоленский (1901 –
1961) – поэт, с 1920 года в эмиграции; автор сборников: «Закат» (Париж, 1931),
«Наедине» (Париж, 1938) и Собрания стихотворений (Париж, 1957).
7 «Льзя ль!» – это не заглавие книги, а зачин одной из строчек «заумных»
стихов Иваска: «Льзя ли семен и потомств / Днями ветхую вернуть,/ Юность
давняго и суть, / И какая польза в том?». Рецензия на сборник Иваска «Север-
ный берег» (Варшава, 1938) появилась в третьем номере альманаха «Круг» за
1938 год.
8 Илья Исидорович Бунаков-Фондаминский (1882 – 1942) – общественный
деятель, эсер, один из редакторов «Современных записок», создатель в 1935
году чуждого Г. И. литературного общества «Круг», выпустившего три одно-
именных аль манаха. В 1941-м Фондаминский был арестован нацистами в Па-
риже, погиб в Освенциме. Очень характерно для отношения Г. И. к людям воз-
никшее в другом эмоциональном состоянии противоположное уже сорвавше-
муся с пера суждение, высказанное им в письме к Роману Гулю: «Скажите Ва-
шему соседу и другу Вишняку, что проклятый фашист, т.е . я, чрезвычайно оце-
нил благородный тон его книги о Современных] Зап[исках]. Если бы все так
писали Воспоминан ия! Особая личная благодарность за портрет Фондамиис-
кого, которого теперь лягает каждый незамеченный «поколенец», в свое время
льстивший и заискивавший перед И[льей] Исид[оровичем] – очаровательней-
шим человеком» (BL. Roman Gul' Papers. Box 49. Folder 1250).
9 О Владиславе Ходасевиче Г. И . написал две язвительные статьи: «В за-
щиту Ходасевича» («Последние новости», 1928, 8 марта) и, под псевдонимом
А. Кондратьев, «К юбилею В. Ф. Ходасевича. Привет читателя» («Числа»,
1930, кн. 2/3). В 1934 году оба поэта несколько формально, но помирились друг
с другом.
10 О Дряхлове также проявляла заботу Ирина Одоевцева, 26 сентября 1953
года писавшая Роману Гулю в «Новый журн ал»: «Посылаю Вам сти хи Дрях-
лова. Буду рада, если Вы их напечатаете – они стоят того» (BL. Gen Mss 90. Box
10. Folder 239).
11 Виктор Андреевич Мамченко (1901 – 1982) – поэт, с 1921 года в эмигра-
ции, инициатор создания «Объединения русских поэтов в Париже», а затем
«Союза молодых русских поэтов и прозаиков»; автор книг: «Тяжелые птицы»
(Париж, 1936), «Звезды в аду» (Париж, 1946), «В потоке света» (Париж, 1949)
и др.
12 Георгий Авдеевич Раевский (наст, фамилия Оцуп; 1898 – 1963) – поэт, в
1922 году эмигрировал; автор книг: «Строфы» (Париж, 1928), «Новые стихо-
творения» (Париж, 1946), «Третья книга» (Париж, 1953); Вадим Леонидович
Андреев (1903 – 1976) – поэт, сын Леонида Андреева, с 1920 года в эмиграции,
в 1946 году принял советское гражданство, работал в ООН; автор книг: «Свин-
цовый час» (Берлин, 1924), «Недуг бытия» (Париж, 1928) и др.
291

4
<1 – 3-1955 Var>1 Дорогой Юрий Павлович, Спасибо за память.
Стихов или прозы ни у Ир[ины] Вл[адимировны], ни у меня свободных
нет. Желаю Вам успеха с новым опытом в «Опытах»2. Если у Вас будут
свободные руки – он, по-моему, должен удасться. Искренне Ваш
Георгий Иванов,
1 Дата по штемпелю на открытке. В департаменте Вар (город Йер на Сре-
диземном море неподалеку от Ниццы) находился (и до сих пор находится) пан-
сионат «Beausejour» для престарелых иностранцев, политических беженцев, не
имеющих французского подданства. В нем Г. И . и Одоевцева посели лись в фев-
рале 1955 года и прожили до смерти поэта.
2 С IV книги «Опытов» (1955) Иваск стал главным редактором журнала.
Одоевцева в пись ме к Иваску от 19 августа 1955 года шутила, что предыдущие
номера «Опытов» в Пар иже н азывали «Горькими Опытами», но при Иваске
они «заиграли совсем другим блеском» (BL).
5
Hyeres Var
12.8.55 отв.
15.8.551.
Дорогой Юрий Павлович, И[рина] О[доевцева] и я можем дать Вам
стихи, если они попадут в ближайшую (печатающуюся) книжку2, Со-
общите, пожалуйста.
Тороплюсь ответить, т.к. только что получил Ваше письмо, вернув-
шись с гор.
Поклон от нас обоих.
Ваш
Г. И.
1 Обе даты на письме (получения и ответа), очевидно, рукой Иваска.
2 Книга V (1955) «Опытов» открывается стихотворением Г. И. «Пейзаж»,
опубликованным с опечатками, сильно поэта рассердившими: вместо слова
«дрема» было напечатано «драма» и вместо «Столь ко» – «Сколько». Опечатки
эти в дальнейших изданиях Г. И. не были исправлены (в «Новой библиотеке
поэта» исправлена только первая). Этот журнал попал к Г. И. в конце 1955-го.
8 января 1956 года Одоевцева писала Иваску: «А извиняться и даже отчаянно,
Вам, Господин Опытный редактор, есть в чем, хотя Вы по-видимому и не от-
даете себе отчета в своем «преступлении». Подумайте только – в стихотворе-
нии Г. В . Вы сделали две (2) ошибки! Побив этим все рекорды небрежности. Г .
В. был готов «разразиться громом и молнией» и с треском через газеты выйти
из числа В[аших] сотрудников. Мне, с большим трудом, удалось успокоить
его» (BL). В книге VII «Опытов» на последней, 110-й, странице
292

обе опечатки указаны – с обычным в таких случаях комментарием: «Редакция
приносит автору свои извинени я».
Одоевцева, напечатав в V книге стихотворение «Не во мне, а там во вне...»,
в целом отозвалась о стихах этой книги «Опытов» негативно: «Они, к сожале-
нию, изумительно плохи, провинциальны и несовременны <...> Даже Морщин
(так у Одоевцевой, нужно Моршен. – А. А.) претенциозно слаб, а об остальных
и вспоминать не стоит. Жаль о чець и очень. Я не предполагала, что придется
мне фигурировать в таком цветнике <...> Я немного преувелич ила Вашу редак-
торскую авангардность но Вашим стихам И письмам» (BL). Кроме Г. И., Одо-
евцевой и Николая Морщена, там были напечатаны стихи Сергея Маковского,
Софии Прегель, Юрия Терапиано и Ирины Ясен.
6
Ответ 112.9.55
5 сентября 1955
«Beau-Sejour»2
Hyeres (Var)
Дорогой Юрий Павлович,
Я напишу для следующего] N (когда он выйдет?) небольшую ста-
тейку о новых поэтах именно «то, что думаю». Но, действительно, у
меня под рукой нет никаких материалов, так что пришлите, что можете.
Конечно, по использовании верну. В частности, мне просто необхо-
дима статья Маркова3 о Хлебникове – тут краеугольный камень. Не
знаю даже, в каком N «Граней» она появилась4.
Спасибо за Ваши новые стихи, Прочел – с неподдельным! – интере-
сом. Можно много сказать и «за», и «против» такой манеры, Все это
несомненно «в воздухе» (во французской поэзии, как Вы сами знаете,
довольно давно). Но пересадка на русскую почву всяческого сюрреа-
лизма трудна, если вообще осуществима. Что-то чувствовали и что-то
пытались сделать в этом направлении имажинисты5 (и в живописи Буб-
новый Валет6). Но и там [все] так и осталось предчувствиями и попыт-
ками. Желаю Вам успеха. Вас (Льзя ль и др.) давно на это тянет. Во
всяком случае, тысячу раз правильней писать так, чем в «акмеистиче-
ском роде».
Не забывайте нашу корректуру, очень прошу. Относительно гоно-
рара, если Вас не затруднит7,
1 «Ответ», очевидно, рукой Иваска.
2 Название пансионата «BeaussSjour» Г. И . всегда писал «Beau-Sejour», иро-
нически подчеркивая его этимологию: «Прекрасное пребывание», «Чудный от-
дых».
3 Владимир Федорович Марков (род. 1920) – литературовед, поэт, в 1941
году ушел на фронт, был ранен и попал в плен, жил в Германии, с 1949 года –
в США, профессор (1957 – 1990) русской литературы Калифорнийского уни-
верситета (Лос-Анджелес). Один из самых цени-
293

мых Г. И. представителей второй волны русской эмиграции. Письма Г. И. к
Маркову опубликованы в книге: Georgij Ivanov / Irina Odojevccva. Briefe an Vla-
dimir Markov 1955 – 1958 / Mit Einleitung herausgegeben von Hans Rothe. Kuln,
Weimar, Wien, 1994.
4 Статья В. Маркова «О Хлебникове (Попытка апологии и сопротивления)»
была опубликована в N 22 «Граней» за 1954 год.
5 У Г. И. написано «иммажинисты».
6 «Бубновый валет» – объединение московских живописцев (П. Кончалов-
ский, А. Куприн, И. Машков, Р. Фальк и др.), названное по одноименной вы-
ставке 1910 года. Существовало до 1917 года.
7 Конец письма утрачен.
7
18 апреля 1956
Beau-Sejour
Hyeres
Var
Дорогой Юрий Павлович,
Спасибо за добрые слова о моей поэзии. От Вас мне слышать это
очень приятно.
Я родился не в Ярославле (откуда Вы это взяли?), а в имении Пуки
Россиенского уезда Ковенской губернии1 29 октября 1894 г. по
ст[арому] стилю. Первая книга «Отплытие на о. Цитеру» С. П . Б . , 19122.
Первая критическая статья «Стихи в журналах за 1912 г.» – в «Апол-
лоне» 1913, N 13 «Вереск», 1 издание «Альциона», Москва, 1916, вто-
рое изд. Гржебина, Берлин, 1923. «Сады», 1 изд. «Петрополис», Петро-
град, 1921, 2 изд. Ефрон, Берлин, 1923. Мои ранние стихи (Вереск)
уместнее «воспринимать» через Гумилева. Влияние Кузмина – очень
сильное – я испытал только подростком в «Отплытии на о. Цитеру»,
изд. Ego футуристов. С . П . Б ., 1912 и отчасти в «Горнице», издание «Ги-
перборей», 1914, СПБ. Затрудняюсь ответить исчерпывающе на во-
прос, кто о мне писал. Первую мою книжку 1912 г. очень лестно встре-
тили Гумилев в «Аполлоне» и Брюсов в «Русской Мысли» (под ред. П .
Струве)4. Эти два мэтра и открыли мне литературные двери.
Вы угадали, «Песни Билитис»5 были одной из моих самых любимых
книг в полудетский (1909 – 1911) период. Но на стихах моих это как-то
не отразилось.
Одоевцева и я дадим Вам стихи в тот N, где будет статья Померан-
цева6, но с тем условием, что Вы заранее б[олее] м[енее] точно укажете,
когда они должны быть присланы. М . б., и соберусь черкнуть для Вас
две-три странички полукритики, но не могу ручаться. Я ведь вечно бо-
лен. Тоже хотел бы знать последний срок.
Померанцев, насколько я знаю, несколько переработал свою ста-
тью, отчего она выиграла.
294

Ирина Владимировна шлет Вам поклон.
Ваш
Георгий Иванов.
P. S . Кофе Мария Самойловна7, очевидно, выпила сама. Или почта
специально бойкотирует «Опыты».
1 Г. И . родился в имени и Пуки (Пуке), но не Россиенского, а соседнего Тель-
шевского уезда (в описаниях Ковенской губернии в Россненском уезде имен ие
Пуки в 1890-е годы не значится).
2 Более точное заглавие: «Отплытье на о. Цитеру», книга появилась в самом
ко нце 1911 года.
3 На самом деле первый критический опус Г. И . относится к тому же вре-
мени, когда он начал печататься как поэт. В том же эфемерном петербургском
еженедельнике «Все новости литературы, искусства, театра, техники и про-
мышлен ности» (1910, N 1), где напечатаны его первые стихи, под псевдонимом
Юрий Владимиров помещены краткие рецензии на книги: М. Волошин. Стихо-
творения (М., 1910); 3. Гиппиус. Собрание стихов. Кн. 2 (М., 1910); И. Аннен-
ский. Кипарисовый ларец (СПб., 1910); С. Кречетов. Летучий Голландец (М.,
1910).4 Рецензии напечатаны: Аполло н. 1912. N 5; Русская мысль. 1912. N 7. Обе
рецензии скорее доброжелательные, чем «лестные».
5 Песни Билитис / Пер. А. А. Кондратьева Les Chansons de Bilitis, 1891
(стихи в прозе). СПб., 1907.
6 Кирилл Дмитриевич Померанцев (1907 – 1991) – поэт, с 1920 года с семьей
в эмиграции. Г. И. сблизился с ним в послевоенные годы. Г. И. имеет в виду
статью, о которой чуть раньше 26 января 1956 года писала Иваску Одоевцева:
«Ничего не имею против стать и Померанцева о Г. В. и мне – семейственной,
так сказать. Посылать ее нам не надо. Что будет, то будет. Он, конечно, возьмет
широко и глубоко и постарается изложить все свои взгляды на поэзию и это
может быть интересным» (BL). Упомянутая статья была написана, но не напе-
чатана – по причине изло женной Ю. Терапиано в письме от 7 августа 1960 года:
«...Померанцев считался другом Ив[анова] и Одоевцевой, восторгался ими, пи-
сал о них даже слишком уж восторженно – Послал, например, в «Опыты» та-
кую хвалебную статью об И. О., что Иваск не мог ее напечатать» («...В памяти
эта эпоха запечатлелась навсегда...» Пись ма Ю. К . Терапиано к В. Ф . Маркову
(1953 – 1966) / Публ. О . А . Коростелева и Ж. Шерона // Минувшее: историче-
ский альманах. Вып, 24. 1998. С. 341).
7 Мария Самойловна Цетлина (рожд. Тумаркина; 1882 – 1976) – обществен-
ная деятельница, меценатка, издательница «Опытов».
8
1 мая 1957
Beau-Sejour
Hyeres
Var
Дорогой Юрий Павлович, Получил Ваше письмо. Был бы очень рад
получить, наконец, [N] предыдущей книжки «Опытов»1, которой так и
не видел, очевидно, опять «по почтовому недосмотру». Пожалуйста,
пришлите мне ее.
295

В этой книжке прекрасна статья Вейдле2. Очень рад, что такой (по-
настоящему) авторитетный критик, как он, отметил должным образом
талант и ум В. Маркова3. Много и забавного – кто это отличился «Бо-
удлером», хотел бы знать4 – напишите-ка мне. Такого же рода забавно-
стью развеселило меня и примечание «из стихов Батюшкова»5. В жур-
нале, редактируемом специалистами и по Батюшкову, и по Мандельш-
таму, – выглядит пикантно.
Если В. Марков хочет что-то написать обо мне в «Опытах», буду
очень рад. Я, повторяю, чрезвычайно ценю его и как эссеиста, и как
поэта – и что бы он и написал, будет обязательно «органически» умно
и по существу6. В отличие от большинства наших критиков. Но это уж
Ваше редакторское дело просить его написать.
Стихов ни у И. О., ни у меня нет, так что не рассчитывайте на нас
для очередного N. Вот если бы Вы хотели сделать нам подарок – при-
слали бы Вы нам Вашего Розанова7. Ведь Чех[овское] Издательство,]
должно быть, после <нрзб.> снабдило Вас «авторскими экземпля-
рами». Очень обяжете.
Извините, что отвечаю с опозданием.
Ваш
Георгий Иванов.
1 Книга VI за 1956 год.
2 Владимир Васильевич Вейдле (1895 – 1979) – историк и теоретик искус-
ства; в 1924 году эмигрировал во Францию; преподаватель и профессор ка-
федры истории христианского искусства и западной церкви Богословского ин-
ститута в Париже. Статья в «Опытах» (1956, кн. VII) – «О спорном и бесспор-
ном». Эта развернутая рецензия на вышедшее в Издательстве им. Чехова «Из-
бранное» В. Розанова начинается одним из любимых афоризмов Г. И.: «Если
надо объяснять, то не надо объяснять» (автор – Григорий Ландау).
3 Иваск также высоко ценил способности Маркова, написав о нем много
раньше (14 ноября 1951 года) Глебу Струве: «Маркова о чень ценю . Он самый
интересный представитель недавней эмиграции» (Huver Institution Archives.
Gleb Struve Papers..Box 90 – 21).
4 В статье Вейдле «О спорном и бесспорном» ирония автора направлена на
реальные обстоятельства выпуска в свет Издательством им. Чехова книги В.
Розанова: «...наше безвременно скончавшееся издательство, хотя и звалось оно
«имени Чехова», а не «Боудлера», пробоудлезировало его (издание Розанова. –
А. А.) тщательнейшим образом, выкинув из последних, самых замечательных
его писаний, все антисемитские и другие малопристойные страницы» (с. 37).
По замечанию И. Шайтанова, смысл каламбура Вейдле распространяется
дальше иронии но поводу написания фамили и французского поэта: редактор
английского издания Шекспира для домашнего чтения Bowdler (Боудлер) вы-
бросил из текстов классика все, что счел грубым или непристойным. То же са-
мое сделали редакторы Розанова в Издательстве им. Чехова, о чем и пишет
Вейдле: «Боудлеризированиого Шекспира, «для семьи и школы», по крайней
мере, никто не обязан был покупать: даже и в самые викторианско-боудлеров-
ские времена были в продаже другие издания. А вот
296

у нас друго го Розанова нет. Приходится довольствоваться этим, и оставаться
паиньками: бдительная «эмигрантская общественность», в л ице чехо вс ко го из -
дательства, позаботилась о том, чтобы он нас дурному не науч ил» (с. 38).
5 7 (19) июля 1955 года исполнилось 100 лет со дня смерти К. Батюшкова.
15 июля Иваск писал ГлебуСтруве: «19-го <...> я хочу здесь в небольшом кругу
отпраздновать столетнюю годовщину со дня смерти нежного Батюшкова. Про-
чту доклад. Потом будем пить наст. итал. кианти, кот. я специально привез из
Кэмбриджа!» (Gleb Strove Papers. Box 90 – 21). В книге VII «Опытов» публика-
ция письма Марины Цветаевой к Анатолию Штейгеру от 21 августа 1936 года
с процитированными строчками Мандельштама о Батюшкове ««Который
час?» – его спросили здесь. А он ответил любопытным: «вечность»» («Нет, не
луна, а светлый циферблат...») сопровождена сноской: «Из стихов Батюшкова»
(с. 10). Сноска, очевидно, публикатора – К. Вильчковского.
6Втотжедень–1мая1957года–Г.И.пишетМарковупочтивтехже
выражениях: «Иваск писал мне, что Вы не прочь обо мне написать, пока я еще
не подох. Очень бы хотел, серйозно <...> Все, что написали бы Вы, было бы
мне «лестно». Вы душка и умница, и я Вас «по воздуху» искренне полюбил».
7 Имеется в виду Избранное В. Розанова (Нью-Йорк: Изд. им. Чехова, 1956)
со вступительной статьей Ю. Иваска.
9
21.VII.571
Beau-Sejour
Hyeres
Var
Дорогой Юрий Павлович,
Большое спасибо за Розанова. Ну, Марии Самойловне2 я писать не
собираюсь. Я хочу иметь тот N «Опытов», где Марков задел Черны-
шевского3, и прошу, если можно, прислать мне его Вашей властью.
Стихи у Одоевцевой есть. Я мог бы выманить одно из новеньких
отосланных Гулю4 (и им оплаченных!) или постараться дописать дру-
гое, имеющееся «в работе»5. И та и другая комбинация возможна, если
есть свободных две недели впереди. М .б., напишите cpo$HjQ, к какому
(крайнему) числу Вам нужны они. Постараюсь тогда устроить. Мне са-
мому было бы приятно дать стихи в книжку, где будет обо мне статья6.
Но я – как Вы знаете – болен, болен и болен, к тому же у нас изводящая
жара и сочинять мне очень трудно.
Мы оба охотно (и лестно) ответим Вам о Ремизове7. Но, опять-
таки – к какому сроку и по скольку строк.
Извините, что отвечаю с таким опозданием: все валится из рук.
Сердечно Ваш
Георгий Иванов.
И. В . кланяется.
1 Дата написан а другой рукой – очевидно, Иваска – и означает день полу-
чения письма.
2 Цетлиной.
297

3 В книге VI «Опытов» (1956) В. Марков «Заметки на полях» снабдил таким
суждением: «Глава о Чернышевском в «Даре» Набокова – роскошь! Пусть это
несправедливо, но все здесь заждались хорошей оплеухи «общественной» Рос-
сии» (с. 65). Этот небольшой пассаж вызвал бурную реакцию в эмигрантских
кругах, преимущественно негативную.
4 Роман Борисович Гуль (1896 – 1986) – прозаик, мемуарист; с 1919 года
жил в Германии, затем во Франции, с 1950-го – в США, работал в «Новом жур-
нале». Главный конфидент (с 1953 года) последних лет жизни Г. И. Лишь не-
большая часть (с большими погрешностями) их переписки опубликована (в
книге Гуля «Я унес Россию», в «Новом журнале» и в журнале «Звезда»). По-
давляющая часть поздних, 1950-х годов, стихов Г. И. напечатана в НЖ.
5 Возможно, Г. И. хотел сказать: «[попросить ее] дописать другое...» Иначе
получается, что он сам готов «дописать» стихотворение Одоевцевой, в чем его
не без основания и подозревали – то есть видели его «руку» в стихах жены.
6 Книга VIII (1957) «Опытов», где напечатана статья Маркова «О поэзии
Георгия Иванова», открывается стихотворением Г. И . «Зима идет своим поряд-
ком...»
7 В книге VIII помещен ответ Г. И. на анкету о Ремизове, которого он прин-
ципиально превозносил, в противоположность своему другу Адамовичу. «Ре-
мизова, м[ежду] пр[очим], я непритворно люблю и всегда любил, – писал он В.
Маркову. – Это в каком-то смысле, с молодости, был мой «Хлебников» – что-
то, чем и за что стоит бить морду всячески м академикам» (Georgij Ivanov / Irina
Odojevcaeva. Op. cit. S. 82).
10
21 июля 1957
Beau-Sejour
Hyeres
Var
Дорогой Юрий Павлович,
Прилагаю стихи Одоевцевой (по-моему, восхитительные) и свои1.
Будем очень рады, если не опоздали. Очень не хотелось, бы опоздать с
приветствием нами обоими многолюбимому Ремизову, но ждем Ва-
шего ответа
1) по скольку строк, 2) в какой форме, т. е. обращаясь к нему либо
просто мнение о нем? Пожалуйста, ответьте и задержите для нас ме-
сто – сейчас же пришлем.
Мы оба очень оценили Ваши обмолвки о «беллетристе Набокове»2
и «полуинтеллигенте Дудинцеве»3. Вот такой бы слог правилен был бы
в «Опытах». Кстати, почему бы Вам в будущем N не сделать род ан-
кеты о Дудинцеве4, подобрать
298

людей, не впадающих в нелепый восторг перед этим «явлением рус-
ской литературы». Было бы и к месту, и к времени.
Жму Вашу руку. Ах да – просьба. Не могли ли бы сделать для меня
несколько оттисков статьи Маркова. Очень бы одолжили.
И. В . шлет Вам поклон. Ваше предисловие к Розанову5 очень значи-
тельно и местами глубоко. Но не могу согласиться с выбором. Конечно,
на Вас давило глубоко культурное Чех <овское> Изд<ательство>, но
все-таки...
Ваш
Георгий Иванов.
1 Очевидно, речь идет о стихотворении Г. И. «Смилостивилась погода... »,
вскоре замененном на «Зима идет своим порядком...». Помимо стихотворения
Г. И., в книге VIII «Опытов» напечатано стихотворение Одоевцевой «Ты гово-
рил – на вечную разлуку...».
2 «Обмолвки о «беллетристе Набокове»», вероятно, из неизвестного нам
письма Иваска. В книге VIII «Опытов» напечатаны н абоковские «Заметки пе-
реводчика».
3 Речь идет о романе Владимира Дмитриевича Дудинцева (1918 – 1998) «Не
хлебом единым», опубликованном в 1956 году «Новым миром» и отдельной
книгой – в 1957-м. Роман вызвал бурную дискуссию и в СССР, и за рубежом.
4 Никакой «анкеты» о Дудинцеве в «Опытах» не появилось, но в книге VIII
напечатана статья Влади мира В аршавского «К разговорам о Дудинцеве». В не й
автор задается вопросом о характере «интеллектуального брожения» в СССР.
Ответ – на примере главного героя – дан четкий: «Инженер Лопаткин восстает
против существующих советских порядков не потому, что они коммунистиче-
ские, а потому, что они недостаточно коммунистические» (с. 100). Интереснее
дальнейший философский ан ализ: «Из учения Маркса о бытии, определяющем
сознание, и из опытов Павлова над собаками делались самые крайние и абсурд-
ные выводы. Вот здесь и начинается «ересь» Дудинцева. Принимая все правед-
ное, что есть в просветительстве, – веру в человеческое действие, в прогресс, в
научную технологию, он в то же время восстает против чудовищного обесче-
ловечивания человека и культуры, к которому пришел советский марксизм
<...> В сущности, в представлениях Дудинцева о человеке восстановлено почти
все, что просветительство получило от христианства» (с. 101 – 102). Адамович
сказал о романе Дудинцева, что он чем-то напоминает ему раннюю советскую
прозу. Варшавский, сравнив Лопаткина с Николаем Федоровым, объяснил –
чем Герой Дудинцева д ля него – воплощение федоровского «святого инже-
нера». Что же касается резюме «эстетического», то оно у Варшавского точно
такое же, каким было у многих рассудительных людей на родине писателя: ро-
ман «Не хлебом единым» – «скорее публицистика в беллетристической форме,
чем чисто художественное произведение» (с. 103).
5 См. примеч. 7 к письму 8.
299

11
19 августа 1957
Beau-Sejour
Hyeres
Var
Дорогой Юрий Павлович,
Ир. Вл. больна и лежит в госпитале. Мб., она вместе с своей коррек-
турой (когда Вы пришлете ее) пошлет Вам коротенькое приветствие
Ремизову. На полстранички.
С большим трудом, находясь, как Вы знаете, в прострации из-за ее
болезни, исправил до грязи мою заметку1. Пожалуйста, непременно
пришлите ее корректуру вместе с нашими стихами. Сейчас же верну.
Зеленый сборник2 я просто похерил. Очень рад, что Вам пришлось по
душе мое приветствие Ал[ексею] Михайловичу], его люблю всю
жизнь. И никогда не приходилось печатно об этой любви обмолвиться.
Рад был сделать это на старости лет.
Посылаю новое стихотворение3 – сами видите – в том же духе, но
поинтереснее сделано. Значит, «Улететь в окно»4 – свободно, и я его
прилеплю в будущий «Дневник»5.
Ну вот, жму Вашу руку – и еще раз «напоминаю: корректуру всего –
верну сейчас же.
P. S. Забыл очень для меня существенное. Если есть (будет) возмож-
ность привлечь нас к какой-то хлебной работе – сделайте это ради Бога.
Вы должны знать, и каково наше материальное положение, и какой за-
пас всевозможных сведений погибнет вместе со мной. Ведь «Петер-
бургские] Зимы» так – несколько фельетонов, написанных легким пе-
ром для «Последних] новостей»6. В голове же моей целая куча всего, и
дурак был Глеб Струве, что ко мне не обращался7. Сколько промахов
он бы избежал.
Очень благодарен, что Вы о нас подумали. Ну до свидания.
Ваш
Георгий Иванов.
Я Вам написал, но Вы – не ответили (м. б ., не обратили внимания) –
просил бы оттиснуть для меня несколько оттисков статьи Маркова.
Очень обяжете.
1 См. примеч. 7 к письму 9.
2 Очевидно, речь идет не о сборнике под таким заглавием, а о какой-то
книге в зеленом переплете.
3 Вероятно, стихотворение «Зима идет своим порядком...» (напечатано в
VIII книге «Опытов» за 1957 год).
4 Последняя строчка стихотворения Г. И. «Смилостивилась погода...», н апе-
чатанного в «Новом журнале» (1957, LI), взамен стихотворения «Зима идет
своим порядком...».
300

5 В 1950-е Г. И . печатал стихи в «Новом журнале» в составе «Дневника»,
постоянной авторской рубрики.
6 Отдельными главами (не все они вошли в книгу) очерки под заглавием
«Петербургские зимы» печатались сначала в газете «Дни» (1926), а затем уже
в «Последних новостях» (1927) под заглавием «Невский проспект».
7 Речь идет об изданном под редакцией Глеба Петровича Струве (1898 –
1985), литературоведа, критика, поэта, и Б. Филиппова Собрании сочинений
Осипа Мандельштама (New York, 1955). Г . И. напечатал на это издание рецен-
зию («Новый журнал», 1955, кн. XLIII), и которой, и частности, сетовал, что
редакторы не догадались обратиться за помощью и вспомогательными матери-
алами к нему, постоянно общавшемуся с Мандельштамом в 1912 – 1922 годы.
12
<Конец августа 1957>
Дорогой Юрий Павлович, Обязательно пришлите корректуру и этой
заметки, и стихов И. ОдоевцевоЙ, и моих. Ни в коем случае без нашей
корректуры покорно прошу не печатать.
Я мог бы – если хотите – заменить свое стихотворение, посланное
Вам, другим новеньким, на мой вкус более удобным. Если хотите –
Могу Вам таковое прислать, а то, что у Вас, отнесу в очередной «Днев-
ник».
И. В . Вам кланяется. Жму Вашу руку.
Г. И. [Дальше рукой Одоевцевой]
Я завтра пришлю свое приветствие Ремизову. Оставьте мне строчек
десять – не больше.
Всего хорошего
И. О.
13
9 сентября <1957>1 Beau-Sejour Hyeres Var Дорогой Юрий Павло-
вич, Возвращаю исправленные корректуры, мою и И. Одоевцевой. По-
жалуйста, не забудьте даты: 1957 – под обоими стихами. Не забудьте
также обещанные несколько оттисков статьи Маркова. Опять же
напомню, что Вы давно обещаете дослать неполученный нами N «Опы-
тов», где была статья Маркова о Сирине с элегантной оплеухой Черны-
шевскому2. Будьте милым, пришлите.
И. В . шлет Вам сердечный привет и просит извинить, что так и не
собралась прислать приветствие Ремизову: она, как я
301

Вам писал, лежала в госпитале, очень слаба и всякая «умственная дея-
тельность» ей строго запрещена. Жму руку. Ваш всегда
Георгий Иванов.
P. S. Я забыл, какой это был [две фамилии нрзб.] или другой. Оба
были профессорами Пет[ербургского?роградского?] Университета.
«Мой», если не ошибаюсь, был деканом Юрид[ического факультета].
Был осел.
1 Год вписан, очевидно, Иваско м.
2 См. примеч. 3 к письму 9. Никакой специальной статьи Маркова о Набо-
кове в «Опытах» не печаталось.
14
<Конец 1957>1 Beau-Sejour
Hyeres
Var
Дорогой Юрий Павлович,
Кандидатура М.2 на писание статьи об Одоевцевой нелепа. Ни удо-
вольствия автору, ни пользы для передовой русской поэзии она ни с
какого бока не может доставить. Почему же в таком случае не обра-
титься к Кантору3.
Вижу, что ошибкой был отказ от Померанцева. В части об Одоевце-
вой статья была очень недурна – написана и с темпераментом, и с
настоящим чувством сути ее поэзии. Обратитесь, как Вы хотели, к Мар-
кову – мне лично, после его статьи, не совсем удобно. В случае его от-
каза отлично мог бы написать Р. Гуль. Но уж, пожалуйста, избавьте нас
от рецензентов из Ваших допотопных запасов.
Искренно Ваш
Георгий Иванов.
P. S. Пишу так коротко и так долго не отвечал, т.к. непрерывно бо-
лен, статья же об Одоевцевой меня слишком интересует не только в
личном, но и в принципиальном плане.
Г. И.
1 Датируется по содержанию.
2 Скорее всего, имеется в виду С. Маковский, также автор «Опытов», в ч а с т -
ности, напечатавший в них доклад о поэзии Игоря Чиннова (кн. I). Приватные
отзывы о нем Г. И. всегда пренебрежительно-отрицательные.
3 Михаил Львович Кантор (1884 – 1970) – юрист, поэт, литературный
302

критик, с 1918 года в эмиграции, редактор «Звена», «Встреч», в которых ши-
роко печатался Г. И . К его публикация м в «Опытах» и Г. И., и Одоевцева отно-
сились резко отрицательно, особенно к «Записям» (1955, кн. 5), которые Одо-
евцева в цитированном письме к Иваску 8 января 1956 года оценивала так: «И
зачем Вам понадобилось доставать из нафталина этого молью траченного Кан-
тора?» Его «афоризмы» в «Записях» и на самом деле весьма выспренни: «Оди-
нокая старость – что бесснежная зима»... и т.п. Рекомендовал Иваску Кантора
как «полезного» журн алу человека Георгий Адамович. Но он же и предостере-
гал 9 декабря 1954 года: «У него есть афоризмы – русский Ларошфуко, – кото-
рые он, кажется, хочет Вам предложить. Не знаю, как Вы к ним отнесетесь. Я
бы лично не поместил» («Сто писем Георгия Адамовича к Юрию Иваску», с.
441). Однако через три месяца, 18 марта 1955 года, Адамович пишет нечто
прямо противоположное: «Афоризмы Кантора!! Очень жалею, что в N 4 они не
вошли! Он человек сверхскромный и, наверно, их ждал» (там же, с. 448).
15
<21. 1. 1958>1 (Hyeres. Var)
Дорогой Юрий Павлович,
Получил ваши 2 письма. Очень благодарен за исполнение просьбы
об оттисках. Они еще не пришли.
Эта книжка «Опытов» (не из-за того, что меня там хвалят)2 мне
очень понравилась. Уже то, что она толще обычного – достижение. По-
том Вы все ясней ведете – правильную! – линию печатать материал, ко-
торый слишком «прян» для обычного типа толстого журнала, включая
и «Новый [журнал]». Отлично вышла, по-моему (только мало участни-
ков), анкета о Ремизове3. Блестяще «Ведь» Вейдле. Умница Варшав-
ский4. Ульянов (не ждал от него) проявил – и справился с этим – неза-
урядную смелость и дерзость мысли5. Меня лично он, правда, не пере-
убедил насчет Чаадаева, но уважение к своему дару (как в знаменитой
речи в Касабланке6) он, конечно, этой статьей умножил. Блестяще
написано. И такой именно материал увеличивает и уважение к жур-
налу.
Зачем только Вы все суете осла – точнее, холощеную посредствен-
ность – Кантора. В сочетании с именем Розанова7 он со всех сторон не-
кстати. Он умеренный пошляк, как Вам должно быть известно, а отдел
библиографии вообще важный отдел.
Ну хорошо. Не удивляйтесь скверному стилю моих записочек – для
меня написать письмо физическое мучение – кончающееся головной
болью. Ну вот Вы заранее спрашиваете материалов для новой книжки.
Очень серьезно и охотно предложу, т.е. могу предложить, Вам нечто,
но не знаю, проглотите ли. Я бы написал, по записям, которые делаю
время от време-
303

ни для себя, статейку под заглавием «Бобок»8 – о т[ак] [называемой]
эмигрантской культурной деятельности наших дней. Но работать зря
не хочу, а переварят ли даже (отдаю опять должное Вашей редактор-
ской смелости) даже9 «Опыты» ее содержание, сомневаюсь. Могу
пойти на примечание: «Редакция печатает <...> оставляя за собой
право» или как там. Бобок, предупреждаю, будет серьезный. Ну хва-
лить свой товар не стану, порассудите, до каких пределов растягива-
ется резинка Ваших возможностей, в смысле Марьи Самойловны10 и
т.д. Т .е, какова емкость Вашей редакторской независимости. Вам
лично, вероятно, понравится. С другой стороны, я ставлю ведь свою
подпись и за нее отвечаю своей 40-летней репутацией. И это как раз Вы
можете оговорить в примечании. Hy passons11.
За Вами, т.е. за «Опытами», несмотря на всякие лестности на мой
счет, есть и остается грех против Одоевцевой. Ведь в свое время как
никак была снята (глупая, м.б., – другое дело – но лестная) статейка о
ней. И так и не была ничем заменена – т.е. эквивалентом. Между тем за
последнее время ее стихи так возвысились и переросли себя и все окру-
жающее (хотя бы в «Нов[ом] Журнале»12), что право и основание быть
особо отмеченными имеется у нее не в меньшей степени, чем у меня.
Говорить, что моя поэзия хороша, – стало более менее банальностью.
А вот прочтите ее хотя бы новые стихи в этой книжке «Нов[ого] Жур-
нала» «Памяти С. Полякова»13 и скажите, что в русской поэзии сейчас
имеется равного. И кому как не Вам следует это отметить. А то и Гин-
гер14 хорош, и Присманова15 весьма интересна, а Од[оевцеву] хоть бы
чем упомянули. А требуется не упоминание имени, а сериозный разго-
вор.
Ну, жму Вашу руку. Ответьте насчет Бобка и т.д. Да, давно хочу
просить Вас 1) адрес Вейдле, 2) передать Чиннову с самым низким по-
клоном, что я с восхищением читал (и читаю постоянно наизусть) его
«Фонтан» из 49 кн. «Нового Журнала». Восхитительно. И нечего ему
бубнить о Воркуте16. Вот так он должен писать. Скажите, что нежно
целую его. Я ведь притом не из восторженных типов.
И. В. в Тулоне, но кланяюсь Вам за нее. Ей тоже очень нравится
материал 8 N. Не знали мы и о Дм. Самозванце17. Очень любопытно и
интересно.
Ваш
Георгий Иванов.
1 Дата вписан а, очевидно, рукой Иваска и обозначает день получения
письма.
2 В «Опытах» (кн. VIII, 1957) напечатана статья Владимира Маркова «О по-
эзии Георгия Иванова».
304

3 В книге VIII «Опытов» напеч атаны «Приветствия А. М . Ремизову: от ре-
дакции, В. Вейдле, Г. Иванова, В. Маркова».
4 В книге VIII «Опытов» напечатаны две вещи Владимира В аршавского:
«Рассеянность» и «К разговорам о Дудинцеве».
5 Николай Иванович Ульянов (1905 – 1985) – историк, прозаик, п ублицист,
окончил историко-филологический факультет ЛГУ. В 1936 – 1941 годы нахо-
дился в заключении, в 1941 году попал в плен, был отправлен в Германию; с
1953 года жил в Канаде, затем в США. В книге VIII «Опытов» напеч атаны
«Мысли о П. Я. Чаадаеве».
6 Николай Ульянов с 1947 по 1953 год жил в Касабланке (Марокко). О какой
его речи пишет Г. И., установить не удалось.
7 В книге VHI напечатана рецензия М. Кантора на «Избранное» В. Розанова.
8 О так и не осуществленном мемуарном замысле, навеянном рассказом До-
стоевского «Бобок», Г. И. писал перед этим Гулю: «Хотел бы написать статью
об эмиграции, выношено «в уме», и заглавие есть прекрасное: «Бобок». Д а вед ь
не напечатаете» (письмо от 23 сентября 1957 года, BL).
9 Второе «даже» написано Г. И. по рассеянности.
10 Марья Самойловна Цетлина.
11 Не стоит внимания (франц.) .
12 В «Новом журнале» Одоевцева к этому времени печатала стихи посто-
янно: 1955 (кн. XLIII), 1956 (кн. XLV), 1957 (кн. LI), 1958 (кн. LII, LIII, LV)...
13 Ошибка памяти. Речь идет о поэте Викторе Лазаревиче Полякове (1881 –
1906), покончившем с собой в Париже на площади Трокадеро, и стихотворении
Ирины Одоевцевой «Средиземноморский ад...», ему посвященном и напеча-
танном в «Новом журнале» (1957, ки. LI). Г. И. и в цитировавшемся письме к
Гулю о т 23 сентября 1957 года назвал эти стихи Одоевцевой «чудными», а о
Полякове (также сделав ошибку в его имени и назвав Сергеем) отозвался как о
«замеч ательнейшем существе». И позже (24 февраля 1958 года) Г. И. спраши-
вал у Маркова: «Особенно интересуюсь мнением о новых стихах И. В . – памя ти
Полякова. Я ими восхищен и променял бы два десятка своих, самых удачных,
на них».
14 Александр Самсонокич Гингер (1897 – 1965) – поэт, с 1921 года в Париже,
муж Анны Присмановой, автор сборников: «Свора верных» (Париж, 1922),
«Преданность» (Париж, 1925), «Жалоба и торжество» (Париж, 1939) и др. В
1946-м принял советское гражданство, но в СССР не уехал. В книге VIII «Опы-
тов» помещена рецензия Иваска на сборник Александра Гингера «Весть» (Па-
риж, 1957).
15 Анна Семеновна Присманова (рожд. Присман; 1892 – 1960) – поэт, автор
сборников: «Тень и тело» (Париж, 1937), «Близнецы» (Париж, 1946), «Соль»
(Париж, 1949) и др. С Присмановой и Гингером Г. И. поддерживал дружеские
отношения с довоенных времен.
16 В книге VIII «Опытов» помещено стихотворение Чиннова «О Воркуте, о
Венгрии (- о чем?)...».
17 Дм. Самозванец в книге VIII только упомянут. В статье Ульянова он срав-
нен с князем Хворостининым: «Тысячелетний комплекс вражды латинства к
православному миру не допускал компромисса. Едва ли не первым образцом в
этом роде был кн. И. А. Хворостинин – современник и наперсник первого Лже-
дмитрия» (с. 66).
305

16
14 февраля 1958
Beau-Sej our
Hyeres
(Var)
Дорогой Юрий Павлович,
Сегодня получил оттиски статьи Маркова, Очень благодарен за лю-
безность. Заодно отвечаю «по пунктам» на Ваше последнее письмо от
25 января.
Статья Ульянова о Чаадаеве. Мне совсем не нравится, что он
«пхнул», как Вы пишете, именно Чаадаева; И в этом плане это неудача.
Но приятна и нужна смелость, а смелость он засвидетельствовал и ос-
новательную. Такие пинки по авторитетам всегда двигают литературу
(даже, а иногда именно, когда они несправедливы). И, как и обмолвка
Маркова насчет оплеухи общественности1, – тут как раз есть то, что
выгодно выделяет «Опыты», ставя их (как Вы их сумели поставить) в
гораздо большую близость к «Весам» и «Аполлону» – чем к «Рус-
скому-Богатству»2, на которое тянулись всей душой «Современные]
Записки» да поглядывает «Нов[ый] Журнал».
Кантор. Его «культура» – это культура фармацевта3 и «скром-
ность» с большим оттенком тупого самодовольства. Вспомните его
идиотские «афоризмы», Вами опубликованные4.
Бобок. Очень польщен, что Вы ему заранее радуетесь. Потому «за-
ранее», что это будет сильно перченое блюдо. Писать мне еще долго.
Но я пишу. Не радуйтесь вперед. Возможно, что и с «примечанием» он
будет неудобопомещаемым. Ну к этому, т.е . Бобку, еще вернемся, ко-
гда он (если не помру) станет становиться реальностью.
Статья об Одоевцевой. «Один парижанин»5 написал в свое время
и о ней, и обо мне бестолковую чепуху. Согласен, что Вы тогда нор-
мально поступили. Кто же может написать? Я думаю, что скорее всего
Вы сами. Марков вряд ли захочет после статьи обо мне да еще на тех
же страницах. Мне кроме того мерещится, что Вы сами можете напи-
сать о таких ядовитых сюрреалистических, не похожих ни в чем на те-
кущую русскую поэзию, (включая и Вашего покорного слугу) стихах.
Особенно последнего ее периода. Ведь это нечто совершенно новое –
вот не было и вот есть. Никакие Терапиано6 об этом не способны – пока
их не сунули носом – «смотри, протри глаза» – и догадаться. И ретро-
спективно Вы, хоть отчасти, об ее поистенно (так! – А. А .) волшебном
появлении в русской поэзии в 19 году. Я Вам охотно сообщу разные
фактические
306

данные той эпохи – знает не хуже меня и Адамович. Да, в качестве воз-
можного автора статьи об Одоевцевой Адамович [подойти] мог бы, но
помешают те же «семейные обстоятельства», что и с Марковым: как
раз он, т.е . Адамович, неожиданно проявил прыть и сочинил нечто (не
читал) о Георгии Иванове для следующего N «Нов[ого] Журнала»7.
Придворные Ремизова8.
У меня, увы, никого нет, merci за m-me Т[рот?]9, которой Вы меня
рекомендовали. Но она ведь сама не богачка ни в коем роде. Если по-
думаете обо мне и еще кому-нибудь скажете, что вот живет де в Hyeres
Петр Иванович Добчинский10 и ему хорошо бы помочь – очень обя-
жете. Вы что-то как-то хотели использовать мои познания из эпохи Се-
ребряного Века. Устроили бы это. Только не в форме статей – не могу.
Но сведениями во всевозможных областях – полна голова, и все это,
сами знаете, «пропадает даром»11.
Ваш S.O .S . Где сотрудники? Никаких библиографий я лично писать
не могу. Пишу раз в год в абсолютно необходимых случаях. Но соста-
вите <нрзб.>. Ну а Адамович, Чиннов, Татищев, Гингер, Варшавский,
Величковские, (писавший о Цветаевой)12, Маркова тормошите, не от-
лынивайте сами и получится, уверяю, отличный библиографический
отдел. Еще, по-моему, ничего себе Ю. Большухин13, если следить за
ним. Ну а Вейдле ведь у Вас есть, и это «первоклассная заявка». Не
пускайте Кантора, Терапианца14 в ролях «вождя парижской школы»!
Маневрируйте всем этим и получится превосходный библиографиче-
ский отдел. И я бы давал темы в споре об английских поэтах, о немцах
(если они имеются). Это подняло бы тон15. Ох, устал, не могу дальше
марать бумагу.
Шлю Вам сердечный привет.
Ваш
Георгий Иванов.
И. В . просит кланяться.
1 См. примеч. 3 к письму 9.
2 «Русское богатство» – русский литературный журнал (1876 – 1918)
народнического направления. Закрыт декретом Советской власти как издание,
выступающее против диктатуры пролетариата.
3 «Фармацевтами» в петербургском артистическом кабаре «Бродячая со-
бака» (1911 – 1915), где постоянно бывал Г. И ., богема называла богатых посе-
тителей, с которых взималась повышенная плата за вход.
4 «Записи» в книге V «Опытов».
5 К. Д. Померанцев, «трубадур и поклонник», по выражению Адамовича,
Ивановых, поссорившийся, однако, с Одоевцевой после смерти Г. И.
6 Юрий Константинович Терапиано (1892 – 1980) – поэт, прозаик, эссеист,
с 1922 года в эмиграции. В книге VIII «Опытов» напечатана сто рецензия на
«Португальские сонеты» Елизаветы Барнет-Браунинг.
307

7 Статья Адамовича «Наши поэты: Георгий Иванов» напечатана в «Новом
журна ле» (1958, кн. LII).
8 Возможно, имеются в виду состоятельные люди, помогавшие Ремизову, к
которым, по совету Иваска, следовало бы обратиться за материальной помо-
щью.
9 М-те Трот – неустановленное лицо.
10 Обращенную к Х лестакову фразу говорит второй из парных персонажей
гоголевского «Ревизора» – Петр Иванович Бобчинский, а не Добчинский.
11 Автоцитата из стихотворения «Все на свете пропадает даром...», напеча-
танного в «Новом журнале» (1954, кн. XXXVIII).
12 Николай Дмитриевич Татищев (1902 – 1980) – поэт, прозаик, критик, с
1920 года в эмиграции, жил во Франции; Владимир Сергеевич Варшавский
(1906 – 1978) – прозаик, мемуарист, с 1920 года в эмиграции; Анатолий Евге-
ньевич Величковский (1901 – 1981) – поэт, прозаик, в 1919 году эмигрировал;
Тамара Антоновна Величковская (1908 – 1990) – поэт, прозаик, критик, с 1920
года в эмиграции; писавший о Цветаевой – Кирилл Вильчковский (Кирилл Сер-
геевич Елита-Вильчковский; 1904 – 1960), автор предисловия к «Переписке
Марины Цветаевой с Анатолием Штейгером» (кн. V, VII, VIII «Опытов»), один
из идеологов младороссов, публицист, литературный критик.
13 Юрий Яковлевич Большухин (наст, фамил ия Кандиев; 1903 – 1984) – про-
заик, критик, в книге VIII «Опытов» напечатана его статья «Поиски и находки».
В 1952 – 1957 годах постоянный автор «Нового русского слова»,
14 Ю. К. Терапиано.
15 О журнале «Опыты», прекратившемся на книжке IX (1958), Иваск писал
18 июля 1959 года Глебу Струве; «ОПЫТЫ всегда имели «плохую прессу». Я
на это не обращаю вн имания, но все же дурные отзывы мешают журналу <...>
Я подбирал сотрудников по их внутренней] музыкальности. Но, конечно,
много приходилось делать под давлением со стороны, да и за неимением вы-
бора. Я был против грубого нападения на Чаадаева (ст[атья] Ульяно ва), и хотел
ему ответить, но мой короткий ответ его разобидел, вышел скандал, и я отка-
зался от ответа. В библ[иогр а]фии иногда кое-кого хвалили по соображениям
дипломатическим! Но все же такие разные люди, как Адамович и Марков, Ива-
нов, Одоевцева, Гингер, Присманова, письма Гуля или заметки Большухина,
Вейдле, Степун и др., все вместе звучали музыкально, творчески-одушевленно.
В конце концов это будет признано. Скажут, что после Чисел, Круга, Смотра
Гиппиус, Нового Града, случайного Ориона, творческая зарубежная литера-
тура угасала, замирала в Опытах, – как-то все еще не сдаваясь . А ошибок было
много, не хватало «среды», «кулуаров», живого общения (после редакц[ион-
ных] заседаний). У меня давно уже нет желания Опыты продолжать из-за раз-
ных внутренних недоразумений, хотя главные сотрудники требуют продолже-
ния журнала» (Gleb Struve Papers. Box 90 – 23).
Вступительная статья, публикация
и комментарии А. Ю . АРЬЕВА
(г. Санкт-Петербург).
308

Заметки. Реплики. Отклики
Юрий ОКЛЯНСКИЙ
КОЛДУНЬЯ И НЕГОДЯЙ*
(А. Толстой и А. Ахматова)
Для начала может быть уместно краткое отступление – о колдуньях
и ведьмах. Изредка попадаются женщины, наделенные неким абсолю-
том женского начала, сопровождаемым таинственной силой внушения.
Они не обязательно красивы, но наделены необъяснимым магнетизмом
и некой сверхчувственной силой. К нравственным их качествам все это
прямого отношения не имеет. Такими свойствами обладала, например,
Елена Сергеевна Булгакова, ставшая прообразом верной подруги ху-
дожника и ведьмы Маргариты в романе-фантасмагории «Мастер и
Маргарита». Хорошо знавшая ее Анна Ахматова, тоже от природы не
лишенная этого дара, на себе ощутила психологическую загадку.
Когда во время ташкентской эвакуации начала 40-х годов Ахматова
поселилась в комнате, которую до нее занимала вернувшаяся в Москву
Елена Сергеевна, она, как наваждение, испытала почти физическое ее
присутствие:
В этой горнице колдунья
До меня жила одна:
Тень ее еще видна
Накануне новолунья...
* Из новой документально-биографической книги «Английский след».
309

***
Едва утвердившись в литературе, Алексей Толстой с необычайной
прозорливостью и отзывчивостью начинает поддерживать и продви-
гать тогда только делавших первые шаги литераторов, которые вы-
росли затем в крупные явления культуры. Достаточно прочитать сохра-
нившиеся письма книгоиздателю К. Некрасову (племяннику поэта) о
Николае Клюеве и Илье Эренбурге. «Его стихи больше чем талант-
ливы. Есть вещи по высоте и выражению вдохновенные... Клюев со-
вершенно необыкновенный человек, черт знает, какие сокровища есть
у нас...» – пишет Толстой об этом «простом крестьянине», авторе двух
недавно вышедших книжечек. Экземпляры при этом приложены, и мо-
лодой писатель выражает готовность прислать новую рукопись поэта,
с которым успел сблизиться: «Если бы Вы взялись издавать Клюева»
(16 октября 1912 года). В следующем 1913 году в издательстве Некра-
сова появились сразу два сборника стихов Клюева.
«...Опять хочу сосватать Вам очень хорошего поэта – Эренбурга, –
писал Толстой тому же издателю 17 августа 1913 года. – Сам Эренбург
проживает постоянно в Париже (эмигрант), я его знаю и жду от него
еще более интересного».
Эта чуткость и щедрость в поддержке чужого таланта сохранялась
и в дальнейшем. Как человек, богато одаренный от природы, Толстой
был почти чужд комплексов неполноценности, столь распространен-
ных среди людей искусства, – зависти или ревности. Напротив, чужие
успехи его радовали. Достаточно вспомнить, сколько талантов он от-
крыл или поддержал, став редактором литературного приложения бер-
линской газеты «Накануне» (М. Булгаков, К. Федин и др.) .
Но безумие тоталитарной диктатуры и террора 30-х – начала 40-х
годов изменило и само понимание творческой поддержки. Нередко она
стала выглядеть как спасательный круг, бросаемый утопающему. В
иных случаях требовалась даже не столько творческая, сколько граж-
данская отвага. Поступок включал в себя и последствия, которые могли
вытекать для того, кто этот спасательный круг решился бросить пуб-
лично.
В сентябре 1940 года, едва возглавив секцию литературы в Коми-
тете по Сталинским премиям, что в первую очередь делает Толстой?
Выдвигает на Сталинскую премию выпущенный в мае ленинградским
отделением издательства «Советский писатель» сборник стихов
насильно предававшейся забвению Анны Ахматовой «Из шести книг».
С 1925 года имя Ахматовой находилось под запретом. Не печатали
ни прежних стихов, ни новых, которые она почти прекращает писать,
и, естественно, никаких книг. Сама Ахматова называет этот период
«порой лежания на диване». Единственное, в чем ей не
310

препятствовали – в разысканиях по творчеству Пушкина. «Пушкин-
ские штудии» Ахматовой сопровождаются блестящими открытиями,
вроде установления отправного источника «Сказки о царе Салтане» и
т.д. В конце 30-х годов к ней возвращается поэтическое вдохновение.
К 50-летию со дня рождения автора разрешен сборник – малая щель
сквозь сгустившийся – как будто – мрак безвестности и полузабвения.
И вдруг сразу – рекомендация на первую премию страны.
Сборник продвигал к читателю директор Ленинградского отделе-
ния издательства «Советский писатель» Н. Брыкин. Тот самый, кото-
рому, когда тот почтительно принес подписывать очередной договор
на неведомое по счету переиздание повести «Хлеб», Толстой сказал с
хмельной укоризной: «Дурак ты, Брыкин!»
Итак, книга Ахматовой вышла. «Литературная газета» в июле поме-
стила на нее хвалебную рецензию. А секция Комитета по Сталинским
премиям под председательством Толстого выдвинула ее на премию.
Такой наглости и самоуправства, естественно, не могли стерпеть цер-
беры из Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).
19 октября 1940 года последовала докладная записка начальника
Управления Г. Александрова и его заместителя Д. Поликарпова секре-
тарю ЦК А. Жданову. В этом доносе досталось веем – и тем, кто
настойчиво «проталкивал» порочную книгу («ленинградские писатели
Тынянов, Слонимский, Саянов и др.»), и тем, кто проштамповал реше-
ние («Президиум Союза Советских писателей»), и тем, кто проглядел
и осуществлял (Н. Брыкин, Г. Ярцев, московский директор «Совет-
ского писателя», Ф. Бойченко, цензор Главлита).
Особым абзацем выделена и фигура Толстого: «Следует также от-
метить; – говорится там, – что стихи Ахматовой усиленно популяризи-
рует Алексей Толстой. На заседании секции литературы Комитета по
Сталинским премиям Толстой предложил представить Ахматову кан-
дидатом на Сталинскую премию за лучшее произведение литературы.
Предложение Толстого было под/держано секцией. На заседании сек-
ции присутствовал тов. Фадеев»1.
По отношению к тому, что касалось Ахматовой, Жданов уже тогда
проявлял завидную прыть. Всего через десять дней, 29 октября, роди-
лось на свет постановление Секретариата ЦК ВКП(б) «Об издании
сборника стихов Ахматовой». В нем, говоря партийным языком, «дана
оценка»: «Работники издательства «Советский писатель» тт. Ярцев и
Брыкин, политредактор Главлита т. Бойченко
1 Литературный фронт. История политической цензуры 1932 – 1946 гг.
Сборник документов. М .: Энциклопедия российских деревень, 1994. С . 57 – 58.
311

допустили грубую ошибку, издав сборник идеологически вредных, ре-
лигиозно-мистических стихов Ахматовой». Участь еще подконтроль-
ных экземпляров обозначена кратко: «4. Книгу стихов Ахматовой изъ-
ять»2.
Минул всего год. Война. Большая колония эвакуированных из
Москвы и Ленинграда нашла пристанище в Ташкенте. С осени 1941
года там среди других оказались рядом Толстой и Ахматова. В допол-
нение к прежним постам Толстой теперь еще и председатель редсовета
ташкентского филиала издательства «Советский писатель ». Немцы
наступают. Кремлевскому руководству уже не до Ахматовой. Быть или
не быть ее новой книге, во многом зависит от Толстого, Какие же вы-
воды из чуть ли не вчерашнего постановления Секретариата ЦК пар-
тии, пустившего под нож «избранное» поэта, извлек куратор издатель-
ства? Он всячески поощряет подготовку нового ее сборника теперь уже
под прямым названием – «Избранное».
Лидия Корнеевна Чуковская в своих трехтомных «Записках об Анне
Ахматовой» часто изо дня в день прослеживает отношения обоих пи-
сателей вплоть до конца 1942 года. В декабре долготерпение самой Чу-
ковской не выдержало деспотизма характера, эмоциональных перепа-
дов, экстравагантности и непререкаемости оценок своего кумира. У
них произошел разрыв, длившийся почти десять лет.
Чуковская никак не принадлежала к поклонникам Толстого, скорее
наоборот. Но благодаря добросовестности и правдолюбию автора из
мозаики поденных записей складывается во многом объективная кар-
тина. Происходившее можно выразить словами самой Чуковской: Тол-
стой в Ташкенте всячески создавал «новое положение» для Ахматовой,
всеми способами, насколько мог и умел3.
Это включало не только неоднократную и разнообразную под-
держку в ее бытовом устройстве (в продуктах питания, отоплении, жи-
лье, лечении и пр.), в чем деятельно хлопотала и участвовала также
жена Толстого Людмила Ильинична. Но прежде всего – заботу об об-
щественном статусе, который соответствовал бы масштабам личности
и творчества поэта. А статус этот в присутствии Ахматовой Толстой
однажды определил в кратком тосте: «За первого русского поэта в Со-
юзе!»4
8 марта 1942 года «Правда» печатает стихотворение Ахматовой
«Мужество» («Я знаю, что ныне лежит на весах...»), которое, помню по
себе, уже на следующий год с военной оперативностью было
2 Литературный фронт. С. 58 – 59.
3 См. об этом: Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. В 3 тт. Т. 1. М.:
Согласие, 1997. С. 411, 414, 415, 427, 429 и др.
4 Там же. С. 402.
312

включено в новую школьную хрестоматию. Строки, похожие на
клятву, оттиснутые на серой шершавой бумаге учебника, мы, пятиклас-
сники в сибирском шахтерском городке, учили наизусть. Вслед за тем
в «Правде» появляются еще три стихотворения Ахматовой о войне. Это
и позволяет Чуковской писать о «новом, созданном Толстым и «Прав-
дой» положении» Ахматовой5.
В пору Ташкентской эвакуации Анна Андреевна неоднократно бы-
вает у Толстого дома на писательских посиделках и «литературных
чтениях», где попеременно звучат произведения то одного, то другой.
Толстой участвует в непростом в тогдашней ситуации и усложненном
обстоятельствами военного времени техническом превращении руко-
писи поэта в книгу. Результатом стала, как именовала ее сама Ахма-
това, «Азиатка » – сборник «Избранное», выпущенный Ташкентским
филиалом «Советского писателя» в 1943 году. Вторая книга поэта за
двадцать с лишним лет! И оба издания так или иначе отмечены актив-
ным участием и поддержкой Толстого.
В середине ноября 1942 года Толстой окончательно покинул Таш-
кент, вернувшись в Москву. Ахматова возвратилась из Ташкентской
эвакуации в Ленинград в июне 1944 года. За оставшиеся для Толстого
после отъезда из Ташкента два с небольшим года жизни1 судьба уже
больше не сводила их.
Помимо некоторых важных эпизодов поры ташкентской эвакуации,
существенных для образов и биографий обоих писателей, интерес
представляют получившие широкое хождение из вторых уст отзывы
Ахматовой позднейших лет о Толстом. В них сплетаются глубокие, как
мало у кого (разве что у Бунина!), афористически емкие проникновения
в суть этой художественной натуры и человеческой судьбы с причуд-
ливыми домыслами и искажениями. Трактовки эти в ряде случаев
имеют принципиальное значение.
«Вторыми устами» в данном случае выступает прежде всего отстав-
ной английский дипломат, литератор и философ, специалист по рус-
ской культуре, удостоенный рыцарского звания в Великобритании, сэр
Исайя Берлин. Этот человек, сыгравший большую роль в жизни и твор-
честве Ахматовой, родился в 1909 году в семье еврея-лесоторговца, пе-
ребравшейся из Петрограда в Англию в 1919 году. Там Исайя получил
блестящее разностороннее образование в Оксфордском университете и
обрел соответствующие деловые и аристократические связи. Доста-
точно сказать, что одним из его однокашников был журналист Ран-
дольф Черчилль, сын будущего премьер-министра.
Последовала стремительная карьера. Уже в пору Второй мировой
войны (в 1942 – 1945 годах) 33-летний дипломат состоял в ранге
5 Чуковская Л. К. Указ соч. С. 429.
313

первого секретаря посольства Великобритании в США. А ведь тогда
решалось, выстоят ли Британские острова и какой ценой будет куплена
победа. От представительской службы при главном заокеанском союз-
нике зависело многое. Докладные первого секретаря посольства, как
рассказывают, любил читать сам Уинстон Черчилль и он же впослед-
ствии давал на редактуру Берлину свои мемуары.
Едва закончилась война, как молодого человека перебрасывают на
обозначившийся теперь новый передний край дипломатии. Все более
четко обозначается противостояние между вчерашними союзниками,
зреют контуры будущей холодной войны. Дипломат прекрасно говорит
по-русски. С лета 1945 года Исайя Берлин становится вторым секрета-
рем посольства Великобритании в СССР.
Миссия, которая поручена новому сотруднику, издавна именова-
лась идеологической разведкой. Он должен составлять справки о меж-
дународной политике СССР, о состоянии творческих умов в стране и
т.п . В ходе исполнения последнего поручения в середине ноября 1945
года Исайя Берлин под видом английского литературоведа (каким он в
том числе и является) в Ленинграде находит способ встретиться с Ах-
матовой.
Анна Андреевна переживает в это время редкую для нее полосу от-
носительного покоя и благополучия. Ее печатают, уже была верстка ее
нового поэтического сборника. В здравии с фронта вернулся взятый из
ссылки в зенитные армейские части добровольцем сын Лев Николаевич
Гумилев. Выдающийся ученый-востоковед, он снова получил возмож-
ность погрузиться в свои историко-этнографические занятия. Настра-
давшиеся мать и сын живут вдвоем в двух еще хранящих следы бло-
кадного опустошения и разрухи комнатах Фонтанного дома, флигеля
бывшего Шереметьевского дворца. Прибавляется круг друзей и почи-
тателей.
Вот в такой комнатке флигеля старинного дворца на Фонтанке, где
у стола диван и два стула, а со стены смотрит молодая Ахматова с ри-
сунка Модильяни, пророчески изобразившего ее лежащей на диване
умудренной матроной, и происходит многозначительная встреча ан-
глийского дипломата «в овечьей шкуре литературоведа», по язвитель-
ному выражению одного из биографов, и великой русской поэтессы.
Ахматова всегда считала себя Кассандрой, мистически проницатель-
ной и ясновидящей, да и не раз доказывала это. Однако же в быту и
житейских делах нередко оставалась всего лишь беззащитной женщи-
ной.
Исайе Берлину на этот момент 36 лет, Анне Андреевне – 56. Он –
обольстительный говорун, хотя и сухорукий от рождения на одну руку,
которую в рукаве модного костюма держит слегка на отлете, эрудит,
по-детски наивная, открытая душа, настроенная на искусство и испо-
ведь (эти качества в нем, действительно, сильно
314

развиты!). Анна Андреевна после тифа, перенесенного в Ташкенте,
начала полнеть, возникают перебои с сердцем, чуть отяжелела походка,
но несмотря на неожиданность и некоторую тревожность визита, эта
седовласая матрона, как всегда, царственна и величава. Может, потому,
что за последние десятилетия она вновь видит перед собой посланца из
другого мира, «человека из будущего», как она назовет его в «Поэме
без героя», Ахматова давно уже не чувствовала себя на таком эмоцио-
нальном взводе. Она читает стихи, поэмы. Он впитывает, и видно, как
у него по жилам расходится хмель поэзии, как он проникается, все по-
нимает, возвышается, растет и парит душой. Что же касается прочих
флюид, то обольстительного магнетизма хватало. Как заметил в днев-
никовой записи о Берлине К. Чуковский, у Ахматовой был «длинный
донжуанский список», в том числе с мужчинами много ее моложе . Сл о -
вом, оба совершенно поглощены и очарованы Друг другом.
Правда, во время беседы в комнате присутствуют двое посторон-
них, по крайней мере один из которых – осведомитель НКВД. При них
развертывается и невероятное скандалезное происшествие, которое
Исайя Берлин в своих воспоминаниях описывает так: «Внезапно я стал
слышать что-то, что звучало как мое имя, выкрикиваемое где-то сна-
ружи. Некоторое время я не обращал на это внимания – это была явная
галлюцинация, – однако выкрики становились все громче, и можно
было отчетливо услышать слово «Исайя». Я подошел к окну, выглянул
и увидел человека, в котором узнал Рандольфа Черчилля. Он стоял по-
средине большого двора, выглядел как выпивший выпускник универ-
ситета и вопил мое имя. На несколько секунд я прирос к полу. Затем
собрался, промямлил извинения и бросился вниз по лестнице; моей
единственной целью было предотвратить его приход в квартиру».
Оказывается, сын Уинстона Черчилля, английского премьера воен-
ных лет, прибывший по журналистским делам в Ленинград, остано-
вился в той же лучшей гостинице «Астория». И совершенно случайно
узнал там от британской спутницы Берлина, что здесь живет его уни-
верситетский приятель, который пребывает сейчас по такому-то ад-
ресу. Изрядно набравшись виски, Рандольф возжелал немедленно его
узреть. «У меня нет понятия, – пишет дальше Берлин, – была ли за мной
слежка агентов тайной полиции. Но что за Рандольфом Черчиллем сле-
дили, не могло быть сомнений. Это была нелепая случайность, поро-
дившая слухи в Ленинграде, будто приезжала иностранная делегация с
целью убедить Ахматову покинуть Россию; будто Уинстон Черчилль,
давний почитатель поэта, прислал специальный самолет, чтобы доста-
вить Ахматову в Англию, и так далее в этом роде».
Впрочем, после некоторых маневров и ловких перерывов, умело ис-
пользованных молодым дипломатом, они, наконец, остаются одни
315

с Ахматовой. А когда после бессонной ночи уже в 11 утра Берлин вер-
нулся в номер «Астории», он в изнеможении упал на кровать и только
простонал: «Влюблен, влюблен!»
Исайя Берлин стал последней сильной сердечной привязанностью
Ахматовой. Воспоминаниями об их встречах вызваны два цикла ее ли-
рики «Cinque» («Пятерница») и «Шиповник цветет». В «Поэме без ге-
роя», создававшейся много лет, автор позже сделала Третье посвяще-
ние, где подытожена роль, которую в ее жизни сыграл Берлин: «Он не
станет мне милым мужем / Но мы с ним такое заслужим / Что смутится
Двадцатый Век <...> Но не первую ветвь сирени / Не кольцо, не сла-
дость молений – / Он погибель мне принесет».
«Погибель», действительно, ждать себя не заставила. «На следую-
щий день, после того как я уехал из Ленинграда, 6 января 1946 года, –
рассказывает Берлин, – у входа к ней на лестницу поставили людей в
форме, а в потолок ее комнаты был вделан микрофон, очевидно, не за-
тем, чтобы следить, а чтобы напугать <...> И хотя официальное бесче-
стие (то есть Постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ле-
нинград » от 20 августа 1946 года. – Ю. О.) последовало только через
несколько месяцев, после того как Жданов формально анафемствовал
ее и Зощенко, она приписывала свои беды личной паранойе Сталина».
Исайя Берлин второй раз приехал в СССР и в Ленинград в 1956
году. Он позвонил Ахматовой, но та уклонилась от встречи с ним из-за
опасений повредить находившемуся в заключении (в третий раз!) сыну.
Вина Льва Гумилева состояла лишь в том, что он был сыном своих ро-
дителей. Последнее свидание с Берлиным состоялось в 1965 году, когда
Ахматова приезжала в Англию за получением престижной литератур-
ной премии и докторского звания. Об этих знаках признания немало
хлопотал Берлин. В эти дни они часто встречались, Анна Андреевна
посетила его на дому. Времени для воспоминаний и разговоров было
достаточно.
В Оксфорде в 1965 году у Берлина, касаясь гнева Сталина и ссыла-
ясь на человека, при этом присутствовавшего, Ахматова рассказывала:
«Сталин был взбешен тем фактом, что она, аполитичный, мало печата-
емый поэт, который сохранил себя главным образом тем, что предпо-
чел жить сравнительно незаметно <...> совершила преступление, име-
нуемое несанкционированной встречей с иностранцем, и не только с
иностранцем, но с наймитом капиталистического правительства. «Зна-
чит, наша монахиня принимает теперь визиты иностранных шпио-
нов», – заметил он <,..> и сопроводил это заявление непристойностями,
которые она сначала не могла заставить себя повторить мне».
В 1965 году было покрыто тайной многое из того, что известно те-
перь. В 1994 году в московском издательстве «Рудомино» малень-
316

ким тиражом вышел сборник под несколько тяжеловесным названием
«Госбезопасность и литература на опыте России и Германии (СССР и
ГДР)». «Гвоздем» сборника стала статья бывшего генерала КГБ Олега
Калугина «Дело КГБ на Анну Ахматову».
Оказывается, еще в 1939 году ленинградские чекисты завели на Ах-
матову «Дело оперативной разработки» с «окраской» – «скрытый троц-
кизм и враждебные антисоветские настроения». (Напомню, что выдви-
жение поэта в секции Комитета на Сталинскую премию, возглавляемой
Толстым, происходило осенью 1940 года.)
Олег Калугин, будучи первым заместителем начальника Управле-
ния КГБ по Ленинградской области, имел возможность полностью или
частично скопировать это пухлое «дело», Публикация показала прежде
всего, насколько Ахматова была облеплена доносчиками. С помощью
осведомителей тайные службы контролировали чуть ли не каждый ее
шаг, «Сенсационные материалы, – пишет по этому поводу исследова-
тель Михаил Кралин, – произвели впечатление оглушительное и тя-
гостное, потому что даже строго дозированные выдержки из 3-томиого,
900-страничного «дела» основательно подпортили репутации несколь-
ких людей из ближайшего окружения Ахматовой. Олег Калугин из «де-
ликатности» называет только одну фамилию (агента ОГПУ Лукниц-
кого). О других же говорится: «...я предпочитаю, чтобы вы сами их
нашли, если будете в этом заинтересованы»».
При первом визите Берлина на квартиру Ахматовой, к примеру, в
роли ее ближайшей подруги и переводчика с английского (который не
понадобился) несколько часов компанию составляла жизнелюбивая,
свойская и излучавшая светскость дама, знавшая восемь иностранных
языков, полька Софья Казимировна Островская. Теперь, как пишет М.
Кралин, доказано, что она была штатным осведомителем НКВД. На ос-
нове ее стараний вкупе с донесениями тех, кто следил за Рандольфом
Черчиллем и самим Берлиным, «дело» Ахматовой вскоре было пере-
квалифицировано в категорию «Ш» (шпионаж).
Некоторые страницы пухнувшего «дела» Ахматовой замысловатым
образом пересекаются с обвинениями в английском шпионаже Тол-
стого, о чем я подробно рассказываю в книге.
Набирается для этого и определенная сумма сходных «компрома-
тов», и обрисовываются персоны возможных «резидентов», через ко-
торых якобы плелась паутина враждебной деятельности. Для условий
ташкентской эвакуации такой общей для обоих писателей фигурой яв-
ляется, прежде всего, пленный польский офицер граф Юзеф Чапский,
доверенный посланец генерала Андерса, командующего новой поль-
ской армии, создаваемой на территории СССР, Позже она фактически
перешла на сторону англичан,
В 1942 году штаб вновь формируемой польской армии находил-
317

ся в Янги-Юле, под Ташкентом. Культурной работой в штабе ведал
Чапский. Толстому по разным надобностям приходилось встречаться и
с генералом Андерсом, и с графом Чапским.
С этим высоким красавцем офицером с тонкими мечтательными
чертами лица, живописцем и литератором Ахматова познакомилась
весной 1942 года на вечере в доме Алексея Толстого. Встречей вызвано
ее стихотворение из цикла «Ташкентские страницы»:
В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,
Светила нам только зловещая тьма,
Свое бормотали арыки,
И Азией пахли гвоздики.
И мы проходили сквозь город чужой,
Сквозь дымную песнь и полуночный зной, –
Одни под созвездием Змея,
Взглянуть друг на друга не смея.
То мог быть Стамбул или даже Багдад.
Но увы! не Варшава, не Ленинград.
И горькое это несходство
Душило, как воздух сиротства.
Имя Юзефа Чапского многократно мелькает во всех трех томах «За-
писок» Чуковской об Анне Ахматовой. Он был на семь лет моложе Ах-
матовой, к моменту встречи – 45-ти лет. В помещенной там же биогра-
фической справке об этом выпускнике Санкт-Петербургского универ-
ситета, кавалерийском офицере, участнике двух мировых войн, лишь
случайно избежавшем расстрельной ямы НКВД, сказано: «...В сентябре
1939 года [Чапский] попал в плен и был отправлен в лагерь под Старо-
бельском вместе с двумя тысячами других польских офицеров. Чап-
ский и 78 его товарищей были переведены в июне 1940 года в другой
лагерь – в Грязовец под Вологдой. В конце августа 1941 года в лагерь
прилетел польский генерал Андерс, который 14 августа был доставлен
в Кремль прямо с Лубянки и договорился со Сталиным о создании
польской армии в России... Скоро выяснилось, что пятнадцати тысяч
пленных офицеров нигде нет. Никто даже не мог ничего о них расска-
зать. В их числе оказались и две тысячи старобельских товарищей Чап-
ского. Андерс поручил Чапскому их розыск...» Искать эти многие ты-
сячи пленных польских офицеров, как мы знаем теперь, было беспо-
лезно. Все они в канун войны были расстреляны органами НКВД, в том
числе в лесах под Катыныо. Но выяснилось это много позже.
Вечер на дому у Толстого был поэтический. Ахматова читала свои
стихи. Оккупированная нацистами Польша обратилась теперь в потен-
циального союзника СССР. В ташкентском отделении издательства
«Советский писатель » намечалось выпустить сбор-
318

ник польских поэтов. В мемуарной книге «На бесчеловечной земле»,
изданной во Франции, Чанский впоследствии описал вечер в доме Тол-
стого: «...Меня попросили читать и переводить с «листа». Общий дух и
отклик присутствующих русских превзошел все мои самые смелые
ожидания. Я вижу, как сейчас, слезы в глазах молчаливой Ахматовой
<...> «Баллада о двух свечах» и «Родина Шопена» Балинского, так же
как и «Набат над Варшавой» Слонимского, всех потрясли <...> Ахма-
това согласилась перевести «Варшавское Рождество»...»
«Компроматы», которые могли стать основой для обвинений А.
Толстого в английском шпионаже, были следующие. Упорные поездки
в Англию, начиная с 1916 года... Многолетняя дружба «домами» с не-
укротимым «англичанином» и секретным физиком П. Капицей, нахо-
дившимся в острой конфронтации с начальником НКВД Л. Берией...
Близость с политическим бузотером фантастом Гербертом Уэллсом...
Связи с «двойным агентом» М. Будберг, включая контакты с ее хозяи-
ном – асом английской разведки Брюсом Локкартом... Дружба с бежав-
шим из страны Замятиным (по кличке – «Англичанин»)... Открыто про-
английские высказывания о будущем СССР после войны-, которые че-
рез осведомителей попали в папку компроматов на Толстого, положен-
ную Берией в 1944 году на стол вождя...
Все это обеспечивало Толстому место на скамье подсудимых для
исподволь подготовляемого спецслужбами показательного процесса
писателей. С помощью этого процесса сталинское руководство перво-
начально намеревалось «промыть мозги» творческой интеллигенции,
раз и навсегда покончить с возникшими в ходе войны мечтами о пере-
мене политического курса в стране и надеждами на англо-саксонскую
демократию. Место замышлявшегося показательного процесса заняли
затем выборочные судебные расправы и с началом холодной войны се-
рия известных идеологических постановлений ЦК партии.
А. Варламов в своей книге «Алексей Толстой» в серии ЖЗЛ, отра-
батывая идею возможной судебной расправы над Толстым в конце его
жизни по обвинению в английском шпионаже, большинства названных
нами мотивов не касается. Он сосредотачивается лишь на встречах
Толстого с генералом Андерсом и его порученцем Юзефом Чапским.
Оба они затем, как уже сказано, открыто перешли на сторону англичан,
а точнее, находившегося в Лондоне польского правительства в изгна-
нии Миколайчика.
«...В 1942 году в Ташкенте, – пишет Варламов, – Толстой затеял из-
давать сборник переводов современной польской поэзии (к работе над
которым <...> была привлечена Ахматова). Это была акция не столько
литературная, сколько политическая <...> Общался Толстой в ту пору с
поляками часто, в том числе с Владис-
319

лавом Андерсом, некогда бывшим офицером царской армии, затем
польским генералом, отсидевшим два года в советском лагере после
оккупации восточной Полыни в 1939 году, а с августа 1941 года коман-
дующим польской армией, создававшейся на территории СССР после
начала войны. Эта армия должна была воевать вместе с советскими ча-
стями, но сражаться на Восточном фронте Андерс отказался, вместе со
своей армией отправился в Иран и фактически перешел на сторону ан-
гличан, закончив свои дни антисоветчиком.
Разумеется, Толстой не был причастен к метаморфозам судьбы Вла-
дислава Андерса и его армии, но Сталин мог на Толстого разозлиться:
не увидел, недоглядел, не проявил бдительность...»6
В пору, когда переквалифицировалось на литеру «Ш» – «Шпио-
наж» – «дело» Ахматовой, одного из главных «английских шпионов»,
Алексея Толстого, более полугода уже не было в живых. Но в планах о
послевоенном устройстве страны Сталин и Берия не отступили от
намерения «подтянуть подпруги» и устроить серьезную промывку моз-
гов. То ли способом громкого политического судилища, то ли какими-
то иными вариантами устрашения, выбор которых тогда еще находился
в стадии отработки и созревания.
Творческая интеллигенция, по их понятиям, неимоверно разболта-
лась в годы войны. Степень этой распущенности показал секретный до-
кумент НКГБ от конца июля 1943 года, где с помощью осведомителей
«сфотографированы» настроения более 30 ведущих деятелей пера.
Многие «объекты» особые надежды возлагали именно на англосаксов,
на влияние западной демократии. Ахматовой в этой «Справке»-мас-
совке в три десятка имен нет. Но на рубеже 1945 – 1946 годов настал и
ее черед. Причем опять-таки получалось, что проступок связан с «ан-
глийским следом», с так называемым «английским шпионажем».
Быть может, особая неприязнь и нелюбовь Сталина к англичанам
зародилась еще на Кавказе (плакатный образ нефтяных вышек Баку в
британском кулаке) и была вынесена им из поры Гражданской войны
(английская оккупация Архангельска, заговоры британской диплома-
тии в Петрограде) и первых лет собственного правления (жесткая по-
литика непризнания СССР, ультиматум Керзона и пр.). Коварство и
претензии на мировое владычество «лис» Британской империи, с его
точки зрения, были всепроникающи. В первые годы войны перед ан-
глосаксами пришлось идти на попятную. Тем сильнее Сталин не любил
англичан. Как видно из доклада Хрущева на XX съезде, в последние
годы жизни он даже Ворошилова подозревал в английском шпионаже.
К моменту поражения гитлеровской Германии в мире существо-
6 Варламов А. Алексей Толстой. М .: Молодая гвардия, 2006. С. 556 .
320

вало две самых сильных внешнеполитических разведки – английская и
советская. Преимуществом и скрытой гордостью разведки советской
было то, что в недрах соперника на нее работала так называемая «кем-
бриджская пятерка» во главе с К. Филби. Так что едва доклад Исайи
Берлина «Литература и искусство в России при Сталине» (советское
название) поступил из московского британского посольства в Лондон,
его текст в числе других секретных документов шифровкой попал на
Лубянку, а затем лег на стол Сталину. Гнев на Ахматову получил еще
одно достоверное подкрепление.
Подобно всякому оригинальному мыслителю, погруженному в мир
поэтического воображения, Ахматова имела собственные излюблен-
ные пристрастия и предубеждения. Согласно Берлину, Льва Толстого,
например, «она рассматривала как безгранично тщеславного эгоцен-
трика, врага любви и свободы», а основу авторской морали в «Анне
Карениной» считала «омерзительной». «Она поклонялась Достоев-
скому (и, как он, презирала Тургенева)». Начисто не принимала Чехова
и т.д.
Собственную мистическую концепцию выстроила Ахматова и по
поводу встречи в Фонтанном доме. «Когда она рассказала мне об этом
в Оксфорде, – пишет Берлин, – она добавила, что, по ее мнению, мы –
то есть она и я – неумышленно, простым фактом нашей встречи, начали
холодную войну и тем самым изменили историю человечества. Она
придавала этим словам самый буквальный смысл и, как свидетель-
ствует в своей книге Аманда Хэйт (автор монографии об Ахматовой
(Оксфорд, 1976). – Ю. О.), была совершенно в этом убеждена и рас-
сматривала себя и меня как персонажей мировой истории, выбранных
роком, чтобы начать космический конфликт (таким именно образом
это впрямую отражено в одном из ее стихотворений). Я не смел возра-
зить ей, сказать, что она, даже если допустить реальность сталинского
припадка ярости и его возможных последствий, преувеличивает в ка-
кой-то степени воздействие нашей встречи на судьбы мира, потому что
она восприняла бы это как оскорбление ее собственного трагического
образа Кассандры – и стоящего за ним исторически-метафизического
видения, которое так сильно питало ее поэзию. Я молчал».
Об отношениях Ахматовой и Исайи Берлина существует большая,
чтобы не сказать огромная, литература. В некоторых книгах тема вы-
делена особо. Таково появившееся в 1997 году на английском языке
жизнеописание Исайи Берлина, принадлежащее перу постоянного со-
беседника с ним в течение десяти лет, американского писателя рус-
ского происхождения Майкла Игнатьефф. Подробно живописуются
эти отношения в документальных книгах Анатолия Наймана, поэта,
близкого к Ахматовой и в течение ряда лет
321

работавшего у нее литературным секретарем, – «Рассказы о Анне Ах-
матовой» (1989) и «Сэр» (2001).
На этом эпизоде действительно скрещиваются лучи прожекторов.
Вот почему вовсе обойти эту тему не в силах даже авторы, которые
вроде бы наперед зарекаются ее не касаться. Игорь Шайтанов на стра-
ницах журнала «Вопросы литературы» поставил целью впервые доне-
сти до русского читателя существо литературно-философских взглядов
и научныхработ Исайи Берлина – как его именуют на рекламных книж-
ных обложках, одного «из самых выдающихся либеральных мыслите-
лей нашего столетия», президента Британской академии. Цели он до-
стиг, научный портрет под названием «Русское интервью Исайи Бер-
лина» основателен и серьезен. Но и И. Шайтанов десяток страниц об-
ширной своей статьи уделяет «фонтанному эпизоду». (А воспроизводя
ход событий, невольно покоряется современному облику и обаянию ге-
роя, с которым неоднократно встречался и у которого брал интервью в
Оксфорде.)
Вообще объединяющее качество и недостаток даже наиболее осно-
вательных из таких работ состоит в том, что все они, хотя и в разной
мере, выстроены все же на показаниях одной стороны, на одном источ-
нике – на свидетельствах самого Берлина. И поддаваясь гипнозу неза-
урядного собеседника, авторы волей или неволей перенимают его трак-
товку, логику и объяснение былого. Совершается проекция позднего
образа Исайи Берлина, авторитетного ученого, сэра и президента Бри-
танской академии, на фигуру тогдашнего молодого дипломата, по объ-
ективной логике, частично разведчика. Тогда как давнее поведение по-
следнего, если вдуматься, достаточно двусмысленно и позднейшие его
многостраничные мемуарные объяснения тумана не убавляют.
Вот отчего нарастают трезвые критические голоса. Биографы рас-
ходятся во мнениях, сколько встреч сразу после войны было у Ахмато-
вой с Берлиным. Сам мемуарист утверждает, что, помимо последую-
щего январского прощания, в 1945 – 1946 годах была лишь одна, та са-
мая ночная и сугубо платоническая, встреча. Другие авторы (та же при-
ставленная к Ахматовой осведомительница С. Островская, биограф М.
Кралин, журналист В. Вульф и др.) утверждают, что их было много,
пять по меньшей мере. Но не это, конечно, главное.
Очередную передачу своего «Атлантического дневника» автор и ве-
дущий радиостанции «Свобода» поэт Алексей Цветков посвятил той
самой «Записке о литературе и искусстве в РСФСР к концу 1945 года»
(под таким скучным служебным заглавием она теперь напечатана),
ради которой новоявленный сотрудник английского посольства в
Москве 36-летний Исайя Берлин как бы невзначай очутился на квар-
тире у Ахматовой в Ленинграде. «Записка»
322

воспроизведена в американском журнале «New York Review of Books».
Комментатор отмечает чрезвычайную произвольность и поверх-
ностность многих обобщений английского дипломата из-за некритиче-
ского его отношения к выбранным источникам информации, в данном
случае к Ахматовой, отличавшейся «исключительно завышенной само-
оценкой». «Самый мягкий термин для такой самооценки, – даже такое
выражение употребляет А. Цветков, – спесь, а сомневающимся я могу
предложить для размышления вот что: Ахматова была вполне убеж-
дена, что Сталин начал холодную войну лично из-за нее, из-за этой вот
самой встречи с Берлиным. Иными словами, она, уже в довольно по-
чтенном возрасте, всерьез считала себя чем-то вроде Елены Прекрас-
ной, чье лицо, по словам Кристофера Марлоу, «спустило на воду ты-
сячу кораблей»».
Свою мемуарную книгу «Встречи с русскими писателями» Берлин
опубликовал лишь 26 лет спустя после встречи с Ахматовой – в 1965
году (авторизованный перевод с английского на русский: Slavica
Hierosolymitana. Иерусалим, 1981). Мемуарная часть, касающаяся
встреч с Ахматовой, в сокращенном виде помещена в книге А. Наймана
«Рассказы о Дине Ахматовой» (М., 1989) и в коллективном сборнике
«Воспоминания об Анне Ахматовой», причем стилистика переводов в
этих источниках несколько отличается друг от друга.
Записей и дневников, по собственному признанию, Исайя Берлин в
данном случае не вел, полагаясь лишь на точность своей памяти. Глав-
ный же итоговый отзыв Ахматовой о Толстом в его воспроизведении
такой:
«Я задал вопрос о Мандельштаме, – рассказывает мемуарист, – она
оставалась безмолвной, ее глаза наполнились слезами, потом она по-
просила меня не говорить о нем: «После того, как он дал пощечину
Алексею Толстому, все было кончено...» Ей потребовалось некоторое
время, чтобы собраться; затем совершенно другим голосом она сказала:
«Алексей Толстой меня любил. Когда мы были в Ташкенте, он ходил в
лиловых рубашках а ]а russe и любил говорить о том, как нам будет
хорошо, когда мы вернемся из эвакуации. Он был удивительно талант-
ливый и интересный писатель, очаровательный негодяй, человек бур-
ного темперамента. Его уже нет. Он был способен на все, на все, он был
чудовищным антисемитом, он был отчаянным авантюристом, ненадеж-
ным другом. Он любил лишь молодость, власть и жизненную силу. Он
не окончил своего «Петра Первого», потому что говорил, что он мог
писать только о молодом Петре. «Что мне делать с ними всеми ста-
рыми?» Он был похож на Долохова и называл меня Аннушкой, – меня
это коробило, – но он мне нравился, хотя он и был
323

причиной гибели лучшего поэта нашей эпохи, которого я любила и ко-
торый любил меня»»7.
Хронологически разговор отнесен к ноябрю 1945 года. Но, несо-
мненно, в концентрированной форме он впитал и вобрал в себя оценки
Толстого, которые, в восприятии мемуариста, исходили от Ахматовой
на всем протяжении их общения. «Узнаваемость» многих из этих оце-
нок не подлежит сомнению.
«Удивительно талантливый и интересный писатель». Это, соб-
ственно говоря, главное. Писатель – тем и интересен, как принято вы-
ражаться. Но это только начало. «Очаровательный негодяй», «отчаян-
ный авантюрист», «любил лишь молодость, власть и жизненную
силу»... Об этом тоже сказано с афористической точностью.
Серьезные сомнения вызывает другое. «Ненадежный друг»? Но по
отношению к кому? К Гумилеву? Начиная с их парижского знакомства
и до замечательного реабилитирующего очерка в берлинской газете
«Накануне», написанного Толстым в виде отклика на расстрел поэта?
Или по отношению к самой Ахматовой? Выдвижения Толстым ее сбор-
ника на Сталинскую премию в 1940 году, всяческих забот и стараний
по «созданию нового положения» для нее в пору ташкентской эвакуа-
ции и издания ее «Избранного» в 1943 году? Разве не был он здесь со-
всем наоборот – что пи на есть надежным другом? И не за это ли он и
нравился Ахматовой и она никогда не прерывала с ним отношений,
хотя, как выясняется теперь, под настроение могла сказать, будто Тол-
стой стал «причиной гибели лучшего поэта нашей эпохи, которого я
любила и который любил меня».
История вызвавшей пересуды и шум в литературной среде «поще-
чины» низкорослого и хрупкого по сложению «воробушка» Мандель-
штама грузному «дредноуту» Алексею Толстому в 1934 году теперь хо-
рошо известна и в последние годы неоднократно воспроизводилась.
Никаких последствий скандальное происшествие не имело. Случи-
лось разве некоторое совпадение во времени. В 1934 году, находясь в
Москве, в гостях у них на квартире, Ахматова присутствовала при ноч-
ном аресте Осипа Мандельштама на основании ордера, подписанного
Г. Ягодой. Уже в ближайшие дни выяснилась и причина ареста и по-
следующей ссылки. «Контрреволюционный пасквиль» – стихотворная
сатира на Сталина и его «тонкошеих вождей» – «Мы живем, под собою
не чуя страны...». Причиной другого ареста в 1938 году, повлекшего
гибель поэта, как показывают опубликованные теперь архивные мате-
риалы, явился донос
7 Воспоминания об Анне Ахматовой. М.: Советский писатель, 1991.
С. 443 – 444.
324

генсека Союза писателей В. Ставского Н. Ежову «с просьбой помочь»
и «решить этот вопрос об Осипе Мандельштаме»8. Во всех случаях к
расправе над О. Мандельштамом Толстой никакого отношения не
имел.
Даже Надежда Яковлевна Мандельштам в своих мемуарных книгах,
написанных позже, нигде не упрекает его в гибели мужа. А ведь все
годы ташкентской эвакуации Н. Мандельштам, ближайшая подруга
Ахматовой, жила рядом с ней, иногда даже в одной комнате, и наблю-
дала постоянные общения и встречи ее с Толстым. Если бы подозрение,
что именно он-то и есть «причина гибели», имело хоть какое-нибудь
основание, могло ли происходить такое?
У Толстого достаточно всяких грехов. Но одним из лучших его ка-
честв и достоинств, которое ярко высвечивает, например, Эренбург в
отведенном ему большом Портретном очерке мемуарной книги «Люди.
Годы. Жизнь», была как раз верность друзьям. И Анна Ахматова ее на
себе испытала.
Впрочем, и эта верность дружбе некоторыми безоглядными почита-
телями Ахматовой преподносится ныне, мягко говоря, без учета исто-
рического контекста.
Литературовед Н. Громова выпустила насыщенную архивными
фактами книгу о ташкентской писательской эвакуации поры Отече-
ственной войны – «Все в чужое глядят окно» (М., 2002). Подписи под
фотоснимками построены так, что автор выражает и прочерчивает в
них главные смысловые линии содержания, а с ними и расстановку
представленных в книге лиц. Под фотографией нашего героя читаем:
«А. Н . Т олстой – «красный граф» <...> Искренне преклонялся и заиски-
вал перед А. Ахматовой». Насчет того, что искренне преклонялся – это,
безусловно, так. Но вот – «заискивал»?
Как говорила сама Анна Андреевна, Толстой любил ее, помогал ей,
делал для ее творчества и для нее лично, что мог. Во всем же остальном,
если кто-то в те времена и нуждался в расположении, то уж скорее Ах-
матова в расположении Толстого, чем наоборот.
Д. Толстой в мемуарной книге «Для чего все это было» описывает
случай, который ближе передает реальность тогдашнего Ташкента. На
многолюдной встрече у них на дому Анна Андреевна в тот вечер читала
первоначальный вариант «Поэмы без героя». А . Толстой усиленно
«пробивал» и занимался тогда подготовкой издания поэтического
сборника Ахматовой в местном отделении «Советского писателя»,
председателем правления которого состоял. Поэма была одним из
«кандидатов» в будущую книгу.
8Шенталинский В.Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. М .: Парус,
1995. С. 242.
325

«...А. А. Ахматова, известная своей гордостью и независимостью, –
пишет Д, Толстой, – придя однажды к нам в дом, держалась так сми-
ренно и почтительно и так осыпала отца комплиментами, как может
только страстная почитательница... Скоро все выяснилось. Когда Ах-
матова прочла свою поэму, после минуты завороженного молчания
гости стали выражать восхищение. Как хозяин дома в заключение
также восторженно высказался отец. Анна Андреевна, не теряя цар-
ственной осанки, слегка улыбаясь, неотрывно глядела на отца. Выслу-
шав все похвалы, она сказала: «Я очень рада, Алексей Николаевич, что
вам понравилась моя поэма». И прибавила, что имеет к нему просьбу.
Он сказал: «Я слушаю вас, Анна Андреевна». И тогда она стала умо-
лять его вмешаться в судьбу несчастного Льва Николаевича Гумилева,
поговорить с кем нужно в Москве, чтобы пересмотреть дело сына, со-
вершенно невинного человека, уже более пяти лет томящегося в конц-
лагере. Эту просьбу она излагала, не стесняясь присутствия гостей (мо-
жет быть, преднамеренно), которые умолкли, слушая ее. Отец был в
некоторой растерянности. Не мог же он сказать <...> что пытаться вли-
ять в этих делах на Сталина или Берию бесполезно и очень опасно. Но
нужно было как-то ободрить мать, страдающую за сына. Отец сказал,
что сделает все, что возможно и что в его силах, но не ручается за
успешный результат и потому не может ничего обещать. И Анна Ан-
дреевна просияла, уцепившись за проблеск надежды, она поверила в
то, что отец сможет что-то сделать для Левушки»9. Таков был реальный
исторический контекст отношений...
Остается разобраться с «чудовищным антисемитизмом», о котором
сказала Ахматова. Был ли присущ этот порок Алексею Толстому на са-
мом деле? Даже как-то неловко задавать этот вопрос применительно к
человеку, ближайшими друзьями которого были Соломон Михоэлс,
Андрей Соболь, Самуил Маршак, Илья Эренбург и вообще несчетное
число менее знаменитых евреев. Если в чем-то и можно обвинить Тол-
стого, то, скорее, в том, что он был юдофилом. Так, кстати сказать, за-
нятным образом и обернулись события в конце 1983 года, когда в изда-
тельстве «Советский писатель» проходил цензуру подготовленный
нами сборник «А. Н. Толстой о литературе и искусстве».
В этот объемистый (500 с лишним страниц!) том составители, мы с
женой, включили два текста, впрямую посвященных еврейской куль-
туре и судьбам евреев. Одним была речь Толстого на общемосковском
митинге интеллигенции в конце ноября 1938 года, посвященная так
называемой «хрустальной ночи» – еврейским погромам в Германии.
Другой текст – статья Толстого «Еврейский
9 Толстой Д. Для чего все это было. СПб., 1995. С. 210 – 211.
326

театр оперетты». По обыкновению советских лет, цензура втихаря, не
объясняя причин, сняла из верстки эту статью, где писатель осенью
1939 года ратовал за помощь бездомно скитавшейся труппе замеча-
тельной еврейской артистки Анны Гузик. Видимо, «политредакторы»
посчитали, что и одной статьи за евреев достаточно. Слишком жирно!
Так Толстой «пострадал» именно за юдофилию.
Гитлеровское «окончательное» решение «еврейского», «цыган-
ского», а заодно и других «вопросов» с «неполноценными расами», в
том числе и со славянами, способно было выправить мозги многим из
тех, кому их по разным причинам скособочили расовые предрассудки.
Толстой в таком выправлении не нуждался. Он всегда был убежденным
противником расизма.
И при этом был Алексей Толстой ревностным русским патриотом,
иногда даже с некоторой окраской национализма, подобно, например,
академику Ивану Петровичу Павлову, каким его изображает близко
друживший с великим физиологом П. Капица. Малейшие, даже кажу-
щиеся ущемления национального достоинства России могли вызывать
у Толстого раздражение, бесконтрольные выплески неуправляемого
чувства. Так случилось однажды в пору Февральской революции после
разгоряченного спора с Михаилом Осиповичем Гершензоном:
С этим философом, историком литературы, главным организатором
знаменитого сборника «Вехи», иудеем по вероисповедованию и «рели-
гиозным народником» по взглядам, Толстой поддерживал приятель-
ские отношения. Еще до Октябрьского переворота М. Гершензон, пре-
небрегая негодованием своих товарищей по «Вехам» и прежних по-
клонников, сделал неожиданный поворот к признанию некоторых так-
тических идей большевизма, к чему Толстой тогда совершенно не был
готов.
Об этом рассказывает в книге своих «Воспоминаний» Н. Крандиев-
ская. Однажды, – пишет она, – «...Гёршензон зашел к нам на минутку
и, не снимая пальто, стал высказываться о текущих событиях так «ере-
тически» и так решительно, что оба мы с Толстым растерялись. Гёр-
шензон говорил о необходимости свернуть фронт, приветствовал де-
зертирство и утверждал, что только большевикам суждено вывести
Россию на исторически правильный путь.
Толстой возражал горячо, резко и, проводив Гершензона, сказал:
– Все дело в том, что этому умнику на Россию наплевать! Нерус-
ский человек. Что ему достоинство России, национальная честь!
Под национальной честью подразумевалось, видимо, сохранение
фронта и война с немцами до победного конца». Но считать Толстого
за это антисемитом?! Можно, наверное, не с большим основанием, чем
Пушкина или Гоголя, часто употреблявших ходовое тогда слово
«жид».
327

При своей идеологической неразборчивости и нравственной бесша-
башности Толстой, возможно, в присутствии Ахматовой позволял себе
опрометчивые высказывания или фривольные шутки, не исключено,
даже рассказывал еврейские анекдоты. Это еще допустить можно. Но
антисемитом, да еще «страшным» и «лютым», он никогда не был. Это
уж точно.
Эренбург в мемуарной эпопее «Люди. Годы. Жизнь» главу о Тол-
стом через 15 лет после его смерти завершает словами: «Он мне как-то
сказал: «Илья, ты должен быть мне признателен по гроб – я тебя научил
курить трубку...» Я думаю о нем действительно с глубокой признатель-
ностью, – пишет Эренбург. – Ничему он меня не научил – вот только
что курить трубку... Был он на девять лет старше меня, но никогда я не
воспринимал его как старшего. Он меня не учил, но радовал – своим
искусством, своей душевной тонкостью, скрываемой часто веселой
маской, своим аппетитом к жизни, верностью друзьям, народу, искус-
ству... Я ему признателен за то, что мы встретились в глухое спокойное
время в 1911 году и что я был у него на даче, когда он 10 января 1945
года, больной, справлял свой день рождения – за шесть недель до
смерти; признателен за то, что в течение тридцати пяти лет я знал, что
он живет, чертыхается, хохочет и пишет – с утра до ночи пишет, и так
пишет, что порой дыхание захватывает от совершенства слова».
Виктор ЕСИПОВ
«ОСТАВЯ ЧЕСТЬ СУДЬБЕ НА ПРОИЗВОЛ...»
(Пушкин и Аглая Давыдова)
С Аглаей Антоновной Давыдовой, женой генерал-майора в отставке
Александра Львовича Давыдова, Пушкин встретился в селе Каменка
Чигиринского уезда Киевской губернии, имении Е. Давыдовой, матери
Александра Львовича. Приезд его в Каменку с разрешения благоволив-
шего к нему кишиневского начальника генерала И. Инзова датируется
18 – 22 ноября 1820 года. С перерывами для поездок в Киев и Тульчин
пребывание Пушкина в Каменке затянулось до 3 марта 1821 года. Тут
и пережил он очередное романтическое увлечение.
Аглая Антоновна (1887 – 1847), француженка по происхождению,
дочь герцога де Граммон, была на 14 лет моложе мужа, с которым по-
знакомилась семнадцатилетней девушкой в 1804 году в Митаве, центре
французской эмиграции в России. Она была хороша собой и нередко
становилась предметом любовных домогательств. В одном биографи-
ческом очерке конца XIX века Аглая Антоновна характеризовалась как
особа «весьма хорошенькая, вст-
328

реная и кокетливая», которая, «как истая француженка, искала в шуме
развлечений средство не умереть со скуки в варварской России»1. Из-
вестны стихи Дениса Давыдова, двоюродного брата Александра Льво-
вича, обращенные к нашей героине в 1809 году, где она предстает в
образе роковой женщины:
.. .Мать страшится называть тебя
Сыну, юностью кипящему,
И супруга содрогается,
Если взор супруга верного
Хотя раз, хоть на мгновение
Обратиться на волшебницу.
По утверждению сына Дениса Давыдова, во время военных дей-
ствий 1812 года «от главнокомандующего до корнетов все жило и ли-
ковало в Каменке, но главное – умирало у ног прелестной Аглаи»2.
Во время пребывания Пушкина в Каменке Давыдова отнюдь не
утратила еще своей привлекательности, и, судя по всему, между ними
возник непродолжительный роман. Об этом есть кое-что в воспомина-
ниях И. Липранди, на ту же мысль наводят пушкинские стихи, обра-
щенные к ней (их мы рассмотрим чуть позже), ее имя присутствует в
первом так называемом Дон-Жуанском списке Пушкина. В рукописях
Пушкина имеются изображения Аглаи и ее дочери Адели, относящи-
еся, правда, к более позднему времени, выявленные в свое время Т. Га-
лушко3.
Мы не располагаем достоверными сведениями о том, встречался ли
Пушкин с Аглаей после марта 1821 года. По-видимому, в 1822 – 1823
годах она переселилась в Петербург, где дочери ее были приняты в Ека-
терининский институт, в связи с чем упомянуты в дневнике А. Смир-
новой-Россет, учившейся там же4.
В конце 1820-х годов Аглая Давыдова вместе с дочерьми уехала в
Париж, где через какое-то время после смерти мужа (1833) вышла за-
муж за генерала Ораса Себа де ля Порта, впоследствии ставшего мини-
стром иностранных дел Франции.
Что касается стихов, которые пушкинисты связывают с Аглаей, то
тут можно с уверенностью утверждать: они написаны уже
1 Лобова А. М. Пушкин в Каменке // Памяти Пушки на. Научно-литератур-
ный сборник, составлен ный профессорами и преподавателями Университета
св. Владимира. Киев, 1899. С. 95.
2 Ходасевич Владислав. Аглая Давыдова и ея дочери // Современные за-
писки. Париж. Вып. LVIII. 1935. С . 229.
3 См.: Жуйкова Р. Г . Портретные рисунки Пушкина. СПб.: Дмитрий Була-
нин, 1996. С . 153 – 154; а также: Галушко Татьяна. «Раевские мои...». Л .: Лен-
издат, 1991. С. 123 – 125.
4 См.: Ходасевич Владислав. Указ. соч. С. 237.
329

после того, как романтическое увлечение Пушкина кончилось и на
смену ему пришло нескрываемое чувство неприязни. Всего этих стихо-
творений пять, приводим их названия в последовательности, учитыва-
ющей предполагаемое нами время написания:
Кокетке,
Эпиграмма («Оставя честь судьбе на произвол...»),
«A son amant Egle sans resistansce...»,
«J'ai possede maltresse honnete...»,
«Иной имел мою Аглаю...».
Первым, было, по-видимому, стихотворное послание предмету не-
давнего увлечения – стихотворение «Кокетке» (во всяком случае, чер-
новой его вариант). Затем была написана «Эпиграмма» («Оставя честь
судьбе на произвол...»), которая датируется 5 апреля 1821 года. Через
два месяца, в начале июня (1 – 5 июня) Пушкин вновь не по-доброму
вспоминает Аглаю – пишет в ее адрес на французском языке еще две
эпиграммы5. И завершает список эпиграмма «Иной имел мою
Аглаю...», которая могла появиться в интервале времени между де-
кабрем 1820 и 24 января 1822 года6.
Стихотворения эти, написанные приблизительно в одно время, яв-
ляют собой уникальный случай в творчестве Пушкина: такому масси-
рованному уничижению не подвергалась ни одна женщина, из тех не-
многих, что в силу каких-либо причин становились в разное время объ-
ектом его неприязни. Все стихотворения, за исключением первого, яв-
ляют собой пример откровенной грубости, а второе («Оставя честь
судьбе на произвол...») – еще и непристойности, оставляющей, скажем
прямо, неприятное чувство. При этом, судя по всему, Пушкин не делал
из них секрета (не для того они были написаны!) и они, по-видимому,
доходили до Аглаи, что можно предположить по уже упоминавшимся
воспоминаниям Липранди, относящимся к марту 1822 года: «Он (А.
Давыдов. – В. Е .) приехал в Петербург с женой и дочерью, которые от-
правлялись за границу. Обедали мы вчетвером, и я заметил, что жена
Давыдова в это время не очень благоволила к Александру Сергеевичу,
и ей, видимо, было неприятно, когда муж ея с большим участием о нем
расспрашивал. Я слышал уже неоднократно прежде о ласках Пушкину,
оказанных в Каменке, и слышал от него восторженные похвалы о нахо-
дившемся там семейном обществе, упоминалось и об Аглае. Потом уже
узнал я, что между ней и Пушкиным вышла какая-то размолвка, и по-
следний наградил ее стишками!»7.
5 В скобках приведена датировка сти хотворений по: Летопись жизни и
творчества Пуш кина в 4 тт. Т. 1. М .: Слово, 1999.
6 Датируется предположительно.
7 Липранди И. Л. Из дневника и воспоминаний // Русский архип . 1866 . N 10 .
С. 1485.
330

Один из «стишков», а именно эпиграмму «Иной имел мою
Аглаю...», Пушкин сообщил брату в письме от 24.января 1822 года
якобы по секрету: «...вот тебе еще эпиграмма, которую ради Христа не
распускай, в ней каждый стих – правда»8. Позднее, в марте 1823 года,
ее же вместе с эпиграммой «Оставя честь судьбе на произвол...» он по-
слал Вяземскому с не менее двусмысленной припиской: «... не показы-
вай никому – ни Денису Давыдову» (XIII, 61). «Не показывай» здесь
явно звучит как «показывай», а вот Денис Давыдов упомянут, по-види-
мому, всерьез как член большой семьи Давыдовых и как человек, бла-
госклонно относящийся к Аглае.
Все это напоминает акт мщения за какую-то очень чувствительную
обиду. По справедливому, в общем, утверждению Владислава Ходасе-
вича (его статью мы уже упоминали), «в ту пору, о которой идет речь,
Пушкин был мальчишески обидчив и нередко придавал значение ве-
щам совершенно незначительным»9. Вот только такой ли уж незначи-
тельной была нанесенная Пушкину обида? Думается, это не так. Дело
в том, что у него всегда было обостренное чувство собственного досто-
инства. Возможно, здесь имело место что-то подобное случаю, извест-
ному нам по записке Пушкина к Н. Путяте (январь – середина октября
1828), отмеченному в одной из заметок Анны Ахматовой10: «Вчера, ко-
гда я подошел к одной даме, разговаривающей с г-иом де Лагренэ, по-
следний сказал ей достаточно громко, чтобы я его услышал: прогоните
его. Поставленный в необходимость потребовать у него объяснений по
поводу этих слов, прошу вас, милостивый государь, не отказать посе-
тить г-на Лагренэ для соответствующих с ним переговоров» (пер. с
франц.; XIV, 391). То есть случайно услышанные оскорбительные для
Пушкина слова секретаря французского посольства Лагренэ незамед-
лительно вызвали его ответную реакцию: вызов на дуэль. Возможно, и
в нашем случае Пушкину стал известен какой-то поступок Аглаи или
ее отзыв о нем, больно ударивший по его самолюбию. Такой поступок
или отзыв могли быть связаны с возрастным несоответствием между
Пушкиным и Аглаей, на что указано (достаточно, впрочем, пристойно)
в стихотворении «Кокетке», которое вообще дает наиболее полное
представление о характере заинтересовавшей нас коллизии:
И вы поверить мне могли,
Как простодушная Аньеса?
В каком романе вы нашли,
Чтоб умер от любви повеса?
Послушайте: вам тридцать лет,
Да, тридцать лет – не многим боле.
8 Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 19 тт. Т. 13 . М.: Воскресенье, 1996. С. 36 .
Все цитаты приводятся по этому изданию, ссылки даются в тексте.
9 Ходасевич Владислав. Указ. соч. С. 234 – 235.
10 Ахматова Анна. Пушкин в 1828 году // Ахматова Анна. О Пушкине. Л .:
Советский писатель, 1977. С. 207 – 208.
331

Мне за двадцать; я видел свет,
Кружился долго в нем на воле;
Уж клятвы, слезы мне смешны;
Проказы утомить успели;
Вам также с вашей стороны
Измены верно надоели;
Остепенясь, мы охладели,
Не к стати нам учиться вновь.
Мы знаем: вечная любовь
Живет едва ли три недели.
Сначала были мы друзья,
Но скука, случай, муж ревнивый...
Безумным притворился я,
И притворились вы стыдливой,
Мы поклялись...потом...увы!
Потом забыли клятву нашу;
Клеона полюбили вы,
А я наперсницу Наташу.
Мы разошлись; до этих пор
– Всё хорошо, благопристойно,
Могли б мы жить без дальних ссор
Опять и дружно и спокойно;
Но нет, сегодня поутру
Вы вдруг в трагическом жару
Седую воскресили древность –
Вы проповедуете вновь
Покойных рыцарей любовь,
Учтивый жар и грусть и ревность.
Помилуйте – нет, право нет.
Я не дитя, хоть и поэт.
Когда мы клонимся к закату
Оставим юный пыл страстей –
Вы старшей дочери своей,
Я своему меньшому брату:
Им можно с жизнию шалить
И слезы впредь себе готовить;
Еще пристало им любить,
А нам уже пора злословить.
Утверждения такого рода, как «я видел свет, кружился долго в нем»
и т.д . в начале стихотворения, конечно, представляют собой некоторое
преувеличение, свойственное юноше двадцати с небольшим лет и в ка-
кой-то степени выдают стремление Пушкина выглядеть более зрелым
и опытным, чем на самом деле. Здесь как бы набросан портретный кон-
тур будущего Онегина, о котором в первой главе романа Пушкин будет
повествовать с известной долей иронии. Но это случится через два
332

года – срок для стремительно развивающегося гения не маленький!
Пока же для самоиронии еще нет места... А, быть может, именно в пре-
небрежении, связанном с его возрастом, и заключается суть обиды, мо-
жет быть, в какой-то момент их общения многоопытная Аглая обо-
шлась с ним как с юношей, с мальчиком? Во всяком случае, то же
стремление представить себя, грубо говоря, более взрослым, разли-
чимо и в конце стихотворения: «я не дитя... клонимся к закату... оста-
вим юный пыл страстей»...
Ходасевич в упомянутой статье трактует эти стихи существенно
иначе: «Однако ж, неверно было бы думать, что бешенство Пушкина
было вызвано простою несправедливостью Аглаи или ея непоследова-
тельностью. Зная Пушкина, можем мы утверждать, что в поведении
Аглаи он усмотрел то, чего терпеть не мог и что всегда возмущало его
в женщинах. Ему показалось (и, быть может, он в этом был прав), что
Аглая его упрекает с целью воскресить в нем любовные чувства, с це-
лью играть этими чувствами – хотя бы даже намереваясь впоследствии,
помучив его вдосталь, ему отдаться. Именно эту тактику называл он
кокетством...»11. Нельзя не согласиться, что Пушкин терпеть не мог об-
думанного кокетства, но все-таки представляется, что не это стало глав-
ной причиной его обиды. К тому же некоторые утверждения в коммен-
тариях Ходасевича к рассматриваемому стихотворному тексту пред-
ставляются нам ошибочными, потому что основаны на одном лишь
промежуточном варианте стихотворения, где строки 17 – 20 выглядели
следующим образом:
Я вами точно был пленен,
К тому же скука... муж ревнивый...
Я притворился, что влюблен,
Вы притворились, что стыдливы.
Вот комментарий Ходасевича: «Признавшись, что первоначально
он был «пленен» Аглаей, Пушкин тотчас, однако, снижает свое призна-
ние, мотивируя увлечение скукой и желанием посмеяться над ревно-
стью мужа (стихи 17 – 18). В следующем стихе свое увлечение он зовет
лишь притворством, но не отрицает, что увлечение было им высказано.
Каков же был ответ Аглаи? «Вы притворились, что стыдливы», – гово-
рит Пушкин, тем самым указывая, что, не будучи стыдлива (т.е . добро-
детельна) на самом деле, на сей раз Аглая такой притворилась. Это –
указание чрезвычайной важности. Его одного было бы достаточна,
чтобы отвергнуть предположение о любовной связи»12.
Нам же чрезвычайно важной представляется окончательная редак-
ция этих стихов:
Сначала были мы друзья,
Но скука, случай, муж ревнивый...
11 Ходасевич Владислав. Указ. соч. С. 233 .
12 Там же. С. 232.
333

Безумным притворился я,
И притворились вы стыдливой...
(Выделено нами. – В. Е.)
Наиболее значимым является здесь слово «случай»: молодому муж-
чине (такому, как Пушкин!) представился случай на определенное
время остаться наедине с расположенной к нему и все еще обольсти-
тельной, хотя уже и не столь молодой женщиной, и тут, конечно, про-
исходит то самое... В одном промежуточном варианте этих строк, ко-
торого наверняка не имел Ходасевич, ситуация выглядит еще более
очевидной:
Мы был нежные друзья,
Но скука, случай, муж ревнивый...
(II, 678; выделено нами. – В. Е.)
Что такое «нежные друзья»? Конечно, нечто большее, более
нежное, чем просто друзья, а тут ему подвернулся случай!..
Осмелимся не согласиться и с трактовкой Ходасевичем стиха 20 («И
притворились вы стыдливой»): ведь и, отдаваясь, женщина, даже за-
мужняя, может оставаться стыдливой, если такого рода приключения
еще не сделались для нее привычными. Стыдливость вообще мила
была Пушкину в женщинах, вспомним его позднее стихотворение:
Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда виясь в моих объятиях змией,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий!
О, как милее ты, смиренница моя!..
Аглая, по-видимому, произвела на своего молодого любовника впе-
чатление «стыдливой», но «стыдливость» эта, как он мог понять впо-
следствии, была «притворной»: вскоре после того, как они «поклялись»
(по-видимому, в обоюдной любви), она «полюбила» некоего «Клеона»
(в варианте, приводимом Ходасевичем, – «гусара»). То есть Пушкин
оказался лишь проходным персонажем в ее, судя по всему, не редких
любовных приключениях.
Можно предположить, что после измены Аглаи Пушкиным овла-
дело чувство, очень похожее на ревность, но все же несколько иного
свойства. Он вдруг увидел, что его избранницей, которой он, Пушкин,
так увлекся и оценил столь высоко и чье ответное чувство как будто бы
свидетельствовало о взаимности, о глубоком понимании его личности,
может совершенно легко овладеть какой-то другой мужчина, совер-
шенно заурядный, дюжинный!
334

А до этой измены... Выскажем предположение, что с Аглаей Давы-
довой, может быть, связано еще одно стихотворение, относящееся ко
времени общения с нею (9 февраля 1821), отнюдь не эпиграмматиче-
ского характера, а именно «Красавица перед зеркалом»:
Взгляни на милую, когда свое чело
Она пред зеркалом цветами окружает,
Играет локоном, и верное стекло
Улыбку, хитрый взор и гордость отражает.
Поводом для такого предположения служит склонность красавицы
«цветами окружать» свое чело, потому что известен портрет Аглаи Да-
выдовой, на котором ее прическу действительно окружают цветы13.
Измена Аглаи, помимо прочего, могла быть вызвана возрастной
разницей, между нею и Пушкиным, о которой мы распространились
чуть выше, что и вызвало его «бешенство». Но, думается, могли быть
для «бешенства» и другие, более сильные основания. Дело в том, что
ситуация с Аглаей, связанное с Аглаей пушкинское негодование в ка-
кой-то степени предвосхищают историю его будущих отношений с Ан-
ной Петровной Керн, при всей несхожести двух этих красавиц, при
всей несоизмеримости их места в биографии поэта. Схожим является
пушкинское мстительное уничижение женщины, которая раньше вы-
зывала возвышенные чувства. В связи с Керн речь идет, конечно, о
письме С. Соболевскому от второй половины февраля 1828 года, где он
пеняет адресату, зачем, дескать, не пишешь о денежном долге, а пи-
шешь о мадам Керн, «которую с помощью Божьей я на д н я х < -->« (XIV,
5). И это о той, которая еще не так давно сравнивалась с «мимолетным
видением» и с «гением чистой красоты»!
Эта циничность в случае с Керн, как и в случае с Аглаей Давыдовой,
является, но нашему представлению, оборотной стороной слишком
сильного любовного порыва, овладевавшего Пушкиным в период лю-
бовного увлечения. Предмет своего увлечения он возносил столь вы-
соко, что не мог себе представить, как это возвышенное существо, име-
нуемое женщиной, вдохновляющее его и наполняющее особым смыс-
лом его жизнь, может любовные утехи ставить выше глубокого и силь-
ного чувства. Такого он не мог простить ни Аглае Давыдовой, ни
(позже) Керн.
Не оправдывая и в том, и в другом случае пушкинского цинизма,
мы не можем не признать, что он, Пушкин, «благоговевший бого-
мольно перед святыней красоты», именно в силу этого «благо-
13 Памяти Пушкина. Научно-литературный сборник, составленный профес-
сорами и преподавателями Университета св. Владимира. Киев, 1899, иллюстра-
ция V (между с. 84 и 85, художник А. Гудшон).
335

говения» все-таки имел право на свое негодование, даже выраженное в
столь крайних формах.
Что же до нашей трактовки стихотворения «Кокетке», то завершим
его следующим соображением. Аглая, по-видимому, заметила как по-
трясен юный поэт ее изменой, почувствовала своей женской интуи-
цией, что потеряла что-то очень важное и бросилась исправлять ситуа-
цию:
Но нет, сегодня поутру
Вы вдруг в трагическом жару
Седую воскресили древность...
Но было уже поздно. Прекрасный воздушный замок, возникший
было в воображении поэта, рухнул. И это явилось причиной мести. А
как еще может отомстить поэт кому бы то ни было? Только стихами –
ожесточенными, беспощадными.
И мстил он не за любовную измену ему лично, мстил за несоответ-
ствие этой встретившейся на жизненном пути женщины, истинной кра-
савицы, его поэтическому идеалу. Потому что он с детства обожеств-
лял женскую красоту, «благоговел» перед нею, а божественное ведь не
может ронять себя. Но эта себя уронила! Такое вопиющее несоответ-
ствие действительности идеалу и вызывало его негодование.
Потом будут еще бурные, наполненные подлинным драматизмом и
жгучей ревностью романы с Амалией Ризнич, Анной Олениной, Каро-
линой Собаньской и многие другие, не столь драматичные. Но только
Аглае Давыдовой посвятил он столько жестоких, циничных, порою от-
кровенно грубых стихотворных строк!..
П. СОЛОВЬЕВ
ПОЧТИ ИУДА ИЛИ ПОЧТИ ХРИСТОС?
(Об авторстве эпиграммы
«Н.<иколаю> П.<авловичу>«)
Н. П.
Не богу ты служил и не России,
Служил лишь суете своей,
И все дела твои, и добрые и злые, –
Все было ложь в тебе, все призраки пустые:
Ты был не царь, а лицедей1.
Эта приписываемая Ф. Тютчеву эпиграмма-эпитафия на смерть Ни-
колая I давно стала почти хрестоматийной иллюстрацией к
1 Произведения Тютчева цитируются, кроме оговоренных случаев, по изд::
Тютчев Ф. И . Сочинения в 2 тт. / Общ. ред. К. В. Пигарева. М .: Правда, 1980.
Ссылки на это издание даются в тексте.
336

бесславно окончившейся деятельности «железного императора». Но
отражает ли эпиграмма весь диапазон тютчевских характеристик Ни-
колая I? Безусловно, не отражает, более того, – нет полной уверенности
в ее принадлежности перу Тютчева.
В числе многих исследователь Г. Чулков без каких-либо колебаний
включил пятистишие в основной массив тютчевианы. Отмечая, что ав-
тограф стихотворения не сохранился, комментатор счел подтвержде-
нием тютчевского авторства наличие списка «Н. П.» в альбоме дочери
поэта М. Ф. Бирилевой среди других стихов ее отца. Г. Чулков к тому
же ссылается на «твердое семейное предание», которое говорит о том,
что Тютчев написал на смерть Николая I весьма резкую эпиграмму, и
жена поэта Эрнестина Федоровна очень «смущалась самим фактом су-
ществования такого документа»2 (курсив мой. – П. С).
Принимая во внимание сугубо обличительный тон произведения (у
автора возникли бы большие неприятности, дойди оно до сведения пра-
вительства), нужно подчеркнуть, что отношение Тютчева не было
столь однозначным ни до кончины императора в феврале 1855 года, ни
после нее. В своей известной статье «Россия и революция » (1848) поэт
отрекомендовал царя в позитивном ключе как «...государя, в котором
воплотилась «Русская мысль»», которая «одна была на столько отда-
лена от революционной среды, что могла здраво оценить факты, в ней
проявляющиеся». Персонифицированная в Николае I, только Россия
могла противостоять революционному «морю», захлестнувшему Ев-
ропу в 1848 – 1849 годах3. Тютчев возлагал на императора большие
надежды в расширении «царства русского... от Нила до Невы, от Эльбы
до Китая» и видел в нем потенциального «всеславянского царя» «воз-
обновленной Византии»4. Хотя славянофильские манифестации лю-
бого рода у Николая особого энтузиазма не вызывали, имидж «России
во плоти», отводимая роль контрреволюционного бастиона несо-
мненно льстили царскому самолюбию.
Натиск революционной бури Николай I отразил будто бы успешно,
но с решением других геополитических задач, которые стояли перед
ним в противоборстве с Западом, он не справился. Тютчев понял это
задолго до унизительного поражения России в Крымской войне. Разо-
чарование было огромным, и тем обиднее, что «теперь» Россию мог
спасти тот самый пресловутый «красный» Запад, против которого она
усердно боролась, спасая Запад «старый» (II, 147 – 148).
2 Тютчев Ф. Я . Полн. собр. стихотворений в 2 тт. Т. 2 / Ред. и коммент.
Г. Чулкова. М .: ТЕРРА, 1994. С. 348 – 349.
3 Тютчев Ф. И. Стихотворения и политические статьи. СПб., 1900. С. 478.
4 См., например: «Русская география», «Не гул Москвы прошел в народе...»
и др.
337

В письме к жене (от 17 сентября 1855 года) поэт удивлялся «чудо-
вищной тупости этого злосчастного человека (Николая I. – П. С), кото-
рый в течение своего тридцатилетнего царствования, находясь посто-
янно в самых выгодных условиях, ничем не воспользовался и все упу-
стил, умудрившись завязать борьбу при самых невозможных обстоя-
тельствах». Но Тютчев все же не склонен был возлагать на царя всю
ответственность за крымскую катастрофу. В том же письме он суще-
ственно смягчил остроту своей критики и в значительной мере оправ-
дал ошибочную политику Николая I, называя ее «лишь роковым по-
следствием совершенно ложного направления, данного задолго до него
судьбам России...» (II, 176). «Тупость злосчастного человека» больше
похожа на близорукость недальновидного государственного деятеля.
Крымская война явилась следствием неотвратимого цивилизационного
столкновения Востока и Запада. Эгоистические интересы отдельных
европейских стран и дипломатические просчеты русского царя имели
уже второстепенное значение (II, 147 – 148).
Вернемся к вопросу о том, почему же возникают определенные со-
мнения в авторстве Тютчева эпиграммы «Н. П.». Они появляются неиз-
бежно, поскольку данное произведение полностью противоречит дру-
гому стихотворению поэта – «Нет, – мера есть долготерпенью», авто-
граф которого, в отличие от «Н. П .», сохранился. Стихотворение посвя-
щено одному эпизоду похорон Николая I, когда на церемонию пере-
носа останков царя в Петропавловскую крепость приехал Вильгельм-
Франц-Карл, эрцгерцог Австрийский, чтобы почтить память умершего.
Соболезнования эрцгерцога были встречены русским двором весьма
прохладно5. Австрия во время Крымской кампании заняла по отноше-
нию к России откровенно враждебную позицию, угрожая ей войной.
По мнению многих, австрийский императорский дом отплатил России
«черной неблагодарностью», потому что именно Николай I оказал ему
активную военную помощь в подавлении венгерского национального
восстания, поставившего под угрозу само существование Австрийской
империи. Появление на похоронах эрцгерцога (делегата от «предате-
лей») подверглось в русском обществе осуждению и было расценено
как проявление лицемерия и цинизма. Не исключением стала и реакция
Тютчева:
Нет, – мера есть долготерпенью, – Бесстыдству также мера есть.
Клянусь его священной тенью, Ужель не грянет отовсюду Один всеоб-
щий вопль тоски: Прочь, прочь австрийского Иуду
5 См.: Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Тула: Приокское кн иж-
ное издательство, 1990. С. 138 .
338

От гробовой его доски!
Прочь с их предательским лобзаньем...
И весь апостольский их род
Будь заклеймен своим названьем –
Апостол их – Искариот.
Диссонанс между этим стихотворением и эпиграммой «Н. П.» оче-
виден. Неубедительной выглядит попытка Г. Чулкова «примирить» со-
вершенно противоположные но тональности произведения, утверждая,
что Тютчев, несмотря на резко отрицательное отношение к личности
умершего царя (в качестве примера приведена эпиграмма «Н. П .»),
«считал нужным связывать престиж России, с «священной тенью»»6.
Предложенная комментатором конструкция легко уязвима: по непо-
нятной причине поэт совместил «священную тень» императора с обра-
зом потерпевшего фиаско «лицедея», которому и в царском-то величии
отказывалось.
Другое противоречие, связанное с эмоциональным несоответствием
произведений, – хронологическое. Если отбросить все колебания отно-
сительно авторства Тютчева, то предполагаемое время создания эпи-
граммы можно сузить до нескольких дней: не ранее 18 февраля 1855
года (день смерти Николая I) и вряд ли позднее 27 февраля того же года,
когда похороны посетил эрцгерцог Вильгельм. Следовательно, стихо-
творение «Нет, – мера есть долготерпенью» написано в конце фев-
раля – начале марта 1855 года. Трудно допустить, что Тютчев в стихах,
созданных почти одновременно, посвященных одному и тому же чело-
веку, счел возможным употребить диаметрально противоположные
эпитеты, для «единого» авторства психологически несовместимые.
Правда, К. Пигарев предлагает более позднюю датировку «Н. П.» –
после 17 сентября 1855 года «под впечатлением падения Севастополя»
(I, 333). Однако в стихотворении «Черное море», написанном в 1871
году, вновь проскальзывает мотив отмщения «священной тени» Нико-
лая I. В произведении говорится о некоем свершившемся возмездии,
торжестве исторической справедливости – об отмене самого унизи-
тельного для России пункта Парижского мирного договора 1856 года
(о «нейтрализации» Черного моря):
Святиться будет этот день, –
Он – наша внешняя свобода,
Он Петропавловского свода
Осветит гробовую сень... (Курсив мой. – П. С.)
Оценочное противоречие, таким образом, сохраняется. В эпиграмме
Николай I обвиняется в вероотступничестве и чуть ли не в измене Ро-
дине – «не богу ты служил и не России». Напротив, в стихотворении
«Нет, – мера есть долготерпенью» умерший царь
6 Тютчев Ф. И. Полн. собр. стихотворений. Т. 2 . С. 350 .
339

(уже разоблаченный «лицедей»!) берется под защиту от лицемерного
«лобзанья» «австрийского Иуды» и невольно вызывает сочувствие. Ав-
стрийский эрцгерцог так настойчиво отождествляется с одним из са-
мых негативных персонажей в христианстве, что, следуя логике мета-
форы, дает основание выделить другую ассоциативную пару: Николай
I – Христос. Такое уподобление представляется тем более верным, что
по отношению к предавшей его Австрии русский император в 1849
году в полном смысле слова стал Спасителем, предотвратив распад
габсбургской монархии.
Простое механическое сопоставление написанных практически од-
новременно произведений ставит читателя в тупик. Какое же из двух
полярных мнений – истинное? Ведь в контексте центральной для обоих
произведений темы измены наблюдается удивительная метаморфоза:
преступник почему-то вдруг превращается в жертву. Кем же был для
Тютчева Николай I – почти Иуда или почти Христос? Если все-таки
рассматривать стихотворения в рамках «единого» авторства, наиболее
вероятным побудительным мотивом создания «Н. П.» является плохо
контролируемая вспышка поэтического негодования, чувство обиды
Тютчева на Николая I, не выполнившего свою историческую миссию.
Однако и этот найденный компромисс ненадежен. Вопрос об авторстве
эпиграммы «Н. П.» остается открытым, потому что абсолютно точно
назвать Тютчева ее создателем не представляется возможным/Как,
впрочем, и утверждать обратное. В связи с вышесказанным при изда-
нии сочинений Тютчева было бы целесообразным помещать эпи-
грамму «Н. П.» в разделе «Dubia».
г. Балаково
Борис ФРЕЗИНСКИЙ
КОРРЕСПОНДЕНТКА А. БЛОКА И Е. ПОЛОНСКОЙ
Имя Лидии Максимовны Сегаль в последнее время появилось в ис-
торико-литературных публикациях в связи с двумя именами – Алек-
сандра Блока1 и (не напрямую) Марины Цветаевой2; причем в этих пуб-
ликациях оба сюжета (блоковский и цветаевский) никак не связаны
друг с другом.
Лидия Сегаль родилась в Петербурге в 1892 году в семье Максима
Ильича Сегаля – архитектора-художника, члена Совета 3-го Санкт-Пе-
тербургского общества взаимного кредита3. Ее мать Анна была родом
из Белостока.
1 Александр Блок. Новые материалы и исследования. Литературное наслед-
ство. Т. 92. Кн. 3. М., 1982.
2 Эфрон Георгий. Дневники. В 2 тт. М.: Вагриус, 2004.
3 Современный справочник «Памятники истории и культуры Санкт-Петер-
бурга» (СПб.: Альт-Софт, 2003) указывает лишь одну его постройку 1899 года
(см. с. 732).
340

Имя молоденькой Лили Сегаль (как ее звали в семье и близкие дру-
зья) встречается в еще не опубликованных воспоминаниях «Города и
встречи» «серапионовой сестры» Елизаветы Полонской (урожд. Мов-
шенсон; ее мать тоже была родом из Белостока) – в той их части, где
речь идет о лете 1915 года, когда она вернулась из Парижа в Петроград,
чтобы подтвердить свой медицинский диплом, полученный в Сор-
бонне, сдав соответствующие экзамены в Юрьевском университете. К
тому времени Полонская уже несколько лет писала стихи (впервые
напечатанные в Париже в 1914 году4), и за короткое время в Петрограде
у нее произошло несколько запомнившихся ей встреч, как-то связан-
ных с литературой; одна из них – с Сегаль. Вот как она об этом напи-
сала в начале 1960-х:
«До моего отъезда в Юрьев оставались считанные дни. Именно то-
гда мы с мамой и братом побывали в семье архитектора Сегаля, чья
жена была землячка мамы, нигде, конечно, не работала и вела «свет-
скую жизнь». В свое время она увлекалась революцией и принимала
участие в подпольном финансовом комитете при петербургской орга-
низации РСДРП, потом стала увлекаться Александром Блоком и сдела-
лась его страшной поклонницей. Портрет Блока красовался на белом
рояле, стоявшем в ее гостиной (многие петербургские дамы были тогда
влюблены в Блока и с восторгом рассказывали о его внимании или пре-
небрежительном отношении к ним). Дочка этой светской барыни Лиля
тоже была влюблена в Блока и занималась живописью. Кроме того, она
мечтала сделаться сестрой милосердия и собиралась поступить на ка-
кие-то краткосрочные курсы, которые готовили сестер милосердия, –
это тоже была мода. Попасть на такие курсы стало легко, а в прежнее
время Общины сестер милосердия, Евгеньевская и Кауфманская, про-
являли большую строгость при приеме. Из фольклора того времени
вспоминается мне куплетец:
Был я бездельник, звался Володя,
А теперь я прапор, ваше благородье!
Была я девка, звалась Лукерья,
А теперь я барышня, сестра милосердья!
Я обещала Лиле, если устроюсь врачом в госпитале, взять ее в
сестры. Она познакомила меня со своей подругой по гимназии Юлень-
кой Эйгер5, тоненькой девушкой с пышными черными волосами и
строгим лицом. Юля училась в Марбурге на философском
4 В N 2 журнальчика стихов «Вечера», который в Париже выпускал И.
Эренбург, стихи Полонской напечатаны под псевдонимом Елизавета Бертрам.
5 Эйгер Юлия Яковлевна (по мужу Мошковская; 1892 – 1969) – историк,
член-соревнователь Вольфилы, мемуаристка (ее воспоминания о годах моло-
дости см.: Эйгер-Мошковская Ю. Я. Надеждой были полны юные сердца // Ле-
нинградская панорама. 1990. N И; N 12).
341

факультете, была неразговорчива в отличие от Лили и, по-видимому,
преисполнилась важности и страха расплескать свое идеалистическое
миросозерцание. После французских студенток, непосредственных и
иронических, она показалась мне олицетворением немецкого философ-
ского ханжества.
Как-то, гуляя по Невскому с Лилей, мы встретили высокую румя-
ную девушку с толстой русой косой. Она приветливо поздоровалась со
мной: «Слышала о вас. Я Лиза Пиленко. Читала ваши стихи в «Вече-
рах». Лиза Пиленко с гордостью сказала, что она получила диплом
сестры милосердия в Кауфманской общине и едет на Северо-Западный
фронт вместе с мужем.
Она очень мне понравилась: крупная, здоровая, общительная с от-
крытой ясной улыбкой.
– Какая хорошая, – сказала я Лиле. – Кто она такая?
– Да вы должны ее знать. Она подписывается Кузьмина-Караваева –
это фамилия ее мужа. У нее недавно вышла книга стихов. Я вспомнила
название книжки: «Скифские черепки» – она вышла в издательстве
«Цех поэтов»»6.
Лиза Полонская, тогда еще Мовшенсон, встречалась с Лилей Сегаль
недолго – в Петрограде и в Фастове – в 1915 – 1916 годах, но запомнила
ее хорошо – молодую, увлекающуюся стихами и поэтами, занимающу-
юся живописью, благополучную дочь преуспевающих родителей. В
1916 году Лиля Сегаль добилась разрешения отправиться, по тогдаш-
ней моде, сестрой милосердия на фронт, в район Фастова, в эпидеми-
ческий отряд, где Лиза Мовшенсон служила врачом.
Сохранившиеся в аккуратном архиве Блока письма Сегаль7 под-
тверждают точность того, что сберегла память Елизаветы Полонской и
что было запечатлено ею в книге воспоминаний. Приведем здесь при-
мерную хронологию переписки Сегаль с Блоком, начавшейся в январе
1908 года8.
9 января 1908-го Сегаль писала Блоку: «Если Вы хотите, то я буду
Вам посылать нечто вроде дневника, т.е . все, что совершается в моей
внутренней жизни, и все, что затрагивает меня в моей внешней жизни.
Обязательств это ни на Вас, ни на меня никаких наложить не может
<...> Вы никогда меня не увидите, а если и увидите, то не будете знать,
что я та, которая Вам так много сказала». Письма Блока к Л. Сегаль не
сохранились; судить о них можно лишь по некоторым упоминаниям в
ее письмах к нему. Так, в письме от 14 мая 1913 года Сегаль упоминает
содержательное письмо Блока к ней от 24 декабря 1908 года и цитирует
его; пишет она и о том, что 2 января 1909 года Блок ответил ей холодно
(«...вместо того, кто пережил разговор Голубого и Незнакомки, я
встречу того, кто написал письмо с фразою
6 Полонская Е. Г . Города и встречи. М: НЛО, 2008. С. 309 – 310.
7 Хранятся в блоковском фонде РГАЛИ.
8 Составлена по материалам третьей книги 92 тома Литнаследетва.
342

«тороплюсь кончить» <...> Сколько недоверия к человеческой искрен-
ности в Вас, сколько узкого эгоизма!»). После этого в переписке насту-
пил перерыв, но в 1913-м она возобновилась: Сегаль снова начала пи-
сать Блоку, время от времени ей отвечавшему.
В 1946 году Э. Герштейн записала рассказ Сегаль о Блоке, из кото-
рого опубликован лишь следующий отрывок; «Она не смела быть с ним
знакомой, боялась знаменитостей <...> Как-то встретила Блока в трам-
вае, посмотрела, сказала удивленно; «Вы как будто раньше были
выше?» А он ответил: «А Вы разве не знаете, что каждый человек бы-
вает каждый день другого роста?» Тогда она сняла с пальца серебряное
кольцо с большой платиновой печаткой и дала ему со словами: «Это
Вам за «Утреет, с Богом»...» Он посмотрел, повертел кольцо, спросил:
«А ничего не будет от этого плохого?». Она уверила, что ничего не бу-
дет, и он принял подарок»9.
7 апреля 1914 года Сегаль присутствовала на первом представлении
спектакля студии Мейерхольда «Балаганчик», которое провалилось. 24
апреля Сегаль писала Блоку: «Трудно было оставаться в Петербурге
после того, как я видела, как каменеет Ваше лицо, и слышала, как голос
лаун-теннисиста вместо того, чтобы кричать «аут» и «рэди», говорил
слова нежного неврастеника – Вашего Пьеро». В письме от 4 июня
1916 года Сегаль благодарила Блока за подаренный ей сборник его пьес
«Театр», выпущенный тогда «Мусагетом» (возможно, этот подарок
Блока был связан с ее отъездом сестрой милосердия в действующую
армию).
В личном архиве Полонской сохранились два письма Сегаль, напи -
санные в Петрограде в 1915 и 1916 годах и полученные ею в армии. В
1916-м Сегаль, как и собиралась, приехала в Фастов и стала служить
сестрой милосердия. Ее присутствие в Фастове подтверждает теле-
грамма, отправленная из Петрограда ее матерью 19 июня 1916 года
доктору Елизавете Григорьевне Мовшенсон по случаю дня рождения:
«Сердечное поздравление пожелания привет вам маме Лиле = Анна Се-
галь». Привет маме вызван тем, что мать Елизаветы Григорьевны,
неугомонная Ш. Мовшенсон, в те дни находилась в Фастове, куда при-
ехала из Петрограда проведать и поздравить с днем рождения дочь.
Как раз в 1916 году жизнь самой Лизы Мовшенсон резко перемени-
лась – бурный роман с киевским инженером Л. Полонским, замуже-
ство, смена фамилии, в ноябре рождение сына и вскоре развод, а в 1917-
м возвращение в Петроград, – так что ей в те месяцы стало совсем не
до своей питерской знакомой. Каких-либо бумаг более позднего, чем
1916 год, времени, где бы встречалось имя Сегаль, в архиве Полонской
нет. Сегаль знала только Лизу Мовшенсон и, вполне возможно, не до-
гадывалась, что «серапионова сестра» Елизавета Полонская – это она и
есть. К тому же сама
9 Литературное наследство. Т. 92. Кн. 3 . С. 531.
343

Сегаль вскоре вышла замуж за московского химика Бродского, также
сменила фамилию и переехала в Москву. Известно, но крайней мере, о
еще двух «блоковских» эпизодах ее московской жизни – маем 1920
года датируется ее письмо Блоку, в котором она просит у него фото, и,
наконец, 31 мая 1921 года один из руководителей петроградского Дома
литераторов В. Ирецкий10 сообщил ей, что очень серьезно болен Блок,
рассказав, что смог устроить для поэта кое-что из продовольствия, за-
метил: «Устройте и Вы ему что-нибудь от московских почитателей»...
Два письма из архива Полонской дополняют строки о Сегаль из
книги воспоминаний «Города и встречи». Помимо интересной исто-
рико-литературной информации, в них ощущается еще и аромат эпохи,
если воспользоваться этим старомодным выражением. Вот эти письма:
«23 апреля 1915
Lise, дорогая! Судьба устроила так, что я все лето остаюсь в городе.
Получила место в маленьком лазарете (на 12 чел.!) и до 1-го сент. там
и пробуду. Вся эта история pecunia causa (причина – деньги – лат. – Б.
Ф.) . Времени свободного будет достаточно, хотя условия таковы, что
жить там, и это главное, что мне отравляет это лето; – усложняет про-
гулки – хотя все это не важно. Lise, Вы будете здесь после экзаменов?
Ведь если Вы приедете, значит увидимся, а мне так этого хочется! Lise,
а Вы обещали мне стихи послать – где же они? Сейчас приходится ви-
деть разных юных поэтов и слышать массу стихов – и меня эти стихи
поддерживают, что я сижу без дела в лазарете. Всю работу тут делают
волонтерки (лазарет при гимназии), а я как начальство, только распо-
ряжаюсь. Изо всех поэтов самый примечательный некто Есенин. Он де-
ревенский мальчик 19 лет, принципиально не хочет оставить деревни и
пишет прекрасные, сильные вещи, в которых я до сих пор не могу разо-
браться – настоящая это поэзия или же этнография. Сидя в глубине Ря-
занской губ., он получал (от каких-то благодетелей) все журналы и вы-
ходящие стихи и там знал, например, Ивнева, которого я не знала, сидя
в городе. В один прекрасный день он приехал в Питер и с вокзала прямо
к Блоку. Тот (при его народнических тенденциях) был очень мил и те-
перь этот мальчик весьма jete11 и все с ним носятся, один вечер он у
Мережковских, другой у Сологуба и т.д. Но ему все здешние прото-
плазмы надоели и на днях он уезжает. Мне это жалко – я очень любила
и его непосредственную талантливость и его голову, чем-то напоми-
навшую мне Цадкина12,
10 Поскольку это пись мо входило в состав знаменитой блоковской коллек-
ции Н. Ильина, то есть надежда, что все блоковские материалы, которые Сегаль
смогла сохр анить , н е пропали.
11 Здесь в смысле: вброшенный в общество, закрученный им (франц.).
12 Осип Цадкин (1890 – 1967) – французский скульптор, выходец из России,
с которым Сегаль познакомилась в Париже.
344

и его манеру читать свои стихи, и молодость, и свежесть всего облика.
Если Вам любопытно, я Вам его стихи пришлю. Осенью выйдет его
сборник13. Ну, Lise, я Вам тут чужими делами надоедаю, а Вы мне ни-
чего о своих не пишете. Лизанька, до свиданья.
Лиля
Лизанька, напишите мне и стихи пошлите и еще напишите, когда
Вашим экзаменам конец, и как Ваша работа идет и когда думаете при-
ехать и приедете ли сюда. Ваша Лиля.
В. Остр. 5 л[иния] д. 16 Лазарет N 19 Л. Сегаль».
«17-го апр.[1916]
Лизанька, вчера была у д-ра Писаревой (она мне послала письмо в
ответ на прошение в Киев). Она говорит, что, если я могу получить про-
пуск в Фастов, то дело только за Вами. Она была очень любезна и до-
вольна, что я бестужевка. Лизанька, теперь все в Ваших руках.
Устройте мне у себя место и сразу же по получении телеграммы я по-
еду к Вам. В Фастов, как раз, ехать можно, а если бы было нельзя, то,
как это ни страшно и не поймите меня слишком дурной или легкомыс-
ленной, но я готова на крайний шаг, чтобы устранить это препятствие.
Лизанька, если все возможно, то напишите, что с собой взять и какие
там приблизительно условия. Напишите, что привезти Вам и какая у
Вас работа. Сегодня Шурик14 призывается и назначен на испытание из-
за близорукости. Тон Вашей мамы по телефону был не особенно бод-
рый, хотя про свое здоровье она сказала, что оно удовлетворительно15.
Писарева очень хорошо отзывалась про Вас. Она обещала прислать те-
леграмму числа 26 – 27-го. Пожалуй за 10 дней и от Вас ответ получить
можно будет. Вам только в Киев позвонить и узнать, можно ли прин-
ципиально, затем, если можно практически – то мое счастие обеспе-
чено и я могу покинуть развалины моего Карфагена и искать Рим. У
нас жарко очень, но деревья еще голые. Нева и апрельские сумерки
напряженно прекрасны как всегда. И злоба дня – отмена спектаклей
москвичей. Это тяжелый удар для всех – всю зиму этого, как счастья
ждали, в этом ведь для всех и весна и молодость символизировались.
Недавно на вечере поэтов16 Ахматова читала такие стихи: (привожу
по памяти, если что будет нескладно, вина моя)
13 Первая книга С. Есенина «Радуница» выш ла в Петрограде в 1916 году.
14 Александр Григорьевич Мовшенсон (1895 – 1965) – в ту пору студент Пет-
роградского университета, брат Е. Полонской, впоследствии искусствовед, те-
атровед и переводчик.
15 1 февраля 1915 года в Петрограде скончался отец Е. Полонской, инженер
Г. Л . Мовшенсон, с этим было связано заметное ухудшение состояния здоровья
се матери.
16 Видимо, 15 апреля в Тенишевском училище на «Вечере современной по-
эзии и музыки ».
345

Лучше бы мне частушки громкие кричать
Лучше на гармонике бы тебе играть
И уйти на вечер далеко в овсы
Потерять там ленту из тугой косы.
Лучше бы мне ребеночка твоего качать,
А тебе полтинник в сутки выручать
И ходить на кладбище в поминальный день
И глядеть на белую Божию сирень17.
Нравится? мне нет. Лизанька, стоит ли брать альбом и ноты? какие
Вам книги привезти? Хотите стихи? Какие?
Лизанька, не смею сказать «до свидания» – оно в Вашей власти.
Лиля».
В заключение – еще об одной встрече (января 1916 года), не оста-
вившей следа в архиве Полонской, но подкрепленной событиями ру-
бежа 30 – 40-х годов. Именно тогда Сегаль, по ее собственному позд-
нему признанию (сообщено И. Кудровой), познакомилась (наверное,
точнее будет сказать, увиделась) с М. Цветаевой в ее приезд в Петро-
град – на поэтическом вечере, описанном в 1936 году в очерке Цветае-
вой «Нездешний вечер» (на вечере стихи читали М. Цветаева, С. Есе-
нин, Р. Ивнев и петроградские поэты М. Кузмин, О. Мандельштам, Г.
Адамович, Н. Оцуп и Л. Канегиссер).
Именно с Цветаевой связаны последние сведения о художнице и пе-
реводчице Сегаль (по мужу Бродской), давно переселившейся из Пет-
рограда в Москву. Соответствующие упоминания читатель найдет в из-
данных дневниках и письмах сына Цветаевой Мура (Г. Эфрона). Позд-
ним встречам с Цветаевой Л. Бродская была обязана подруге своих
гимназических лет Нине (Антонине) Насоновой (по второму мужу Кле-
пининой), вывезенной в 1937 году из Франции в СССР вместе с ее вто-
рым мужем и С. Эфроном и разделившей их судьбу. Тогда же Бродская
исполнила в Болшеве, где жили Клепинины и Эфроны, их портреты.
Так случилось, что Мур занес в дневник встречи с Л. Бродской в доме
своего друга Д. Сеземана (сына Клепининой от первого брака); так
стало известно об аресте химика Бродского в конце 1940 года и о его
посадке на пять лет. Поразительно, что в 1943-м Мур снова встретил
Бродскую (Сегаль), на сей раз – в Ташкенте... Есть сведения, что по-
следней работой Л. Бродской был портрет А. Цветаевой (сообщено Е.
Лубянниковой).
Скончалась Л. Сегаль в 1977 году.
г. Санкт-Петербург
17 Написано в июле 1914 года и вошло в книгу Ахматовой «Белая стая»;
стихотворение это состоит из четырех двустиший и здесь приводится с ошиб-
ками в пяти строчках.
346

Обзоры и рецензии
М. ЕЛИФЁРОВА
НЕ СТАТЬ КАСПАРОМ ГАУЗЕРОМ*
Мемуары бывают лишь двух разновидностей, и классифицируются
они по мысли, с которой автор берется за перо. Первая: «На мемуары
всегда хороший спрос, почему бы и мне не написать в этом роде». Вто-
рая: «Нужно это записать, иначе я расшибу голову об стену». «Мозаика
памяти» В. Оскоцкого принадлежит к мемуаристике второго рода: Не-
возможно представить себе автора, который был бы более далек от
тщеславия, от попыток самоутверждения мемуарным путем. Присту-
пить к злополучному, многократно скомпрометированному еще в пуш-
кинскую эпоху жанру его толкает отчаяние, с которым он наблюдает,
как все больше и больше погружается под воду материк исторической
памяти. Памяти, не востребованной в современных условиях. Памяти,
которая сейчас для одних – «книжная пыль» и «собрание мифов», для
других – «пропаганда», для третьих имеет какое-то смутное отношение
к пионерскому значку, купленному на блошином рынке...
Книга В. Оскоцкого не для таких читателей. Или – все-таки – и для
таких тоже? Лейтмотивом книги служит напоминание о том, что «ака-
демик Д. С. Лихачев <...> считал память, совесть, культуру понятиями
одного синонимического ряда. Человек беспамятный, полагал он, то
же, что и бессовестный...» (с. 50). В противном случае – «он превра-
тится в манкурта, человека без памяти, без роду
* Оскоцкий В. Мозаика памяти. М .: Независимое издательство «Пик», 2008.
416 с.
347

и племени, забывшего не только предков, но потерявшего самого себя,
утратившего собственное имя» (с. 8).
(Ах, Валентин Дмитриевич! Не в манкурта. Хуже. Манкурты, по
крайней мере, были взрослыми, и память им удавалось отбить только
пыткой. Новейшая эпоха куда изощреннее. Вы помните бедного маль-
чика по имени Каспар Гаузер? Превращение в Каспара Гаузера куда
легче и приятнее. Сидеть в чулане на коврике, сосать леденец, прине-
сенный добрым дядей, в волшебном безвременье, оставаясь умственно
и нравственно на уровне младенца...)
Но довольно отступлений. «Мозаика памяти» – книга нелегкая для
чтения. Нелегкая потому, что не предлагает читателю завлекательно-
сти – броских карикатур, анекдотических эпизодов, колоритных сцен
писательских застолий. Чтение не для заглатывания в метро – хотя бы
в силу своей честности. Под честностью имеется в виду отнюдь не жи-
вописание натуралистических подробностей советского быта, которые
теперешний читатель потребляет с тем же безразличием, что и светские
сплетни (что ГУЛАГ, что любовные похождения Ксении С. – ему все
едино), – «ужасов советского прошлого» в расхожем понимании этого
слова в книге не найдется. Даже военная тема дана опосредованно –
автор предоставляет слово своим героям А. Адамовичу и В. Быкову.
Тем сильнее мороз по коже у человека думающего и не забывшего
окончательно свое человеческое предназначение, стоит только вник-
нуть в подоплеку самых обыденных, житейских мелочей, описываемых
автором книги.
Еще меньше честность В. Оскоцкого имеет отношения к модному
ныне объективизму – к разнарядке, по которой на пятьдесят процентов
черного требуется набрать пятьдесят процентов белого («NN служил в
КГБ, но был верным мужем и хорошим отцом»). Говоря о честности, я
подразумеваю под этим то необоримое, физиологическое, обремени-
тельное, может быть, для самого автора книга неприятие всякой тен-
денциозности, всяких недомолвок и умолчаний. В том числе – о себе
самом.
Книга состоит из трех частей, и собственная биография автора (за-
нимающая очень скромное место) – в первой. Даже не биография, а от-
веты на писательскую анкету. Уже из самой формы видно: помещена
она в книгу не из любования собой. Из желания сохранить для других
то, что самому близко и дорого. Но все-таки – как писать о себе? Ока-
зывается, можно по-разному.
Известный факт: люди эволюционируют, их мировоззрения меня-
ются. Что особенно заметно на примере минувшего столетия. Как от-
носиться к этому? Как часто даже в воспоминаниях лучших людей в
такие моменты появляются кокетливые нотки снисходительности к
себе, любимому: о да, я тоже был в юности пламенным коммунистом...
А кто не был? Тем сильнее было мое разочарование
348

после... Но, в конце концов, это ведь только доказательство моей ис-
кренности-Автору «Мозаики памяти» подобное жеманство чуждо ор-
ганически. Сказав «а», он говорит «б» – находит в себе мужество рас-
каяться в иных поступках, совершенных когда-то по убеждению. Кому-
то сам поступок может показаться не стоящим даже воспоминания (не-
обдуманная статейка? да кто их не писал?). Но, прочтя всю книгу до
конца, убеждаешься: эта суровость к себе – не самокопание, не признак
мазохизма. У В. Оскоцкого – абсолютный нравственный слух, и только
обладатель такого свойства имеет право судить современников по тому
счету, который предъявлен в «Мозаике памяти». Но и судя, он стре-
мится к справедливости и взвешивает все pro et contra. Восхищаясь,
например, личностью и поэзией Расула Гамзатова, он не замалчивает
истории с развязными стихами о Шамиле – но и не забывает упомянуть
о том, что впоследствии поэт сожалел об этом поступке (с. 387 – 388).
Не для того, чтобы позлорадствовать – для того, чтобы еще раз напом-
нить: «честность и честь, совестливость и совесть не отвлеченные, аб-
страктные категории, а нравственная норма жизни» (с. 388).
Тем удивительнее – при такой высокой нравственной планке мему-
ариста, – как много в нашей истории оказывается достойных людей,
вызывающих восхищение. Способных сопротивляться всеобщему
освинению – советскому ли, постсоветскому. Их автор книги представ-
ляет читателю с редкостным тактом и чуткостью, ни разу не впав в сен-
тиментально-умилительный тон. Всех персоналий не перечислить;
наобум беру лишь то, что особенно дорого вашей покорной слуге.
Лев Разгон. Родившийся 1 апреля – судьба не потерпит такого че-
ресчур веселого начала биографии и откорректирует ее беспощадно,
семнадцатью годами лагерей... Но он устоит. И останется образцом вы-
сочайшего морального авторитета – не только в своем кругу, но и для
многих из тех, кто не имел чести знать его лично. Для Разгона вопрос
о защите справедливости и человеческого достоинства не ограничи-
вался «эпохой культа личности» – он посвятит этому делу всю остав-
шуюся жизнь: писатель, правозащитник, член Комиссии по помилова-
нию. На 90-летие автора«Непридуманного» один из его друзей в шутку
предлагает клонировать именинника и разослать копии по писатель-
ским организациям, «поскольку необходимо большое количество Раз-
гонов для раздачи пощечин всем, кто этого заслуживает» (с. 149). Вот
здесь делается уже не смешно, а грустно: так сколько же тех, кто заслу-
живает?
Лидия Чуковская, глава о которой так и названа – «Честность,. та -
лант, мужество». Знаменитая ныне больше «Записками об Анне Ахма-
товой»: другая сторона ее писательской жизни, гражданская,
349

как-то померкла для современного читателя, отошла в тень. «Мозаика
памяти» стремится снова об этом напомнить. Как Чуковская после аре-
ста мужа приняла решение зафиксировать для потомков правду о ста-
линском режиме и, подвергая себя опасности, писала в стол свои полу-
зашифрованные заметки, из которых чуть позже вырастут тоже «кра-
мольные» повести «Софья Петровна» и «Спуск под воду». Как в эпоху
официоза в литературоведении она находила отдушину для себя в са-
мых, казалось бы, скомпрометированных господствующей идеологией
темах – Герцен, декабристы, вдохновляясь этими примерами человече-
ского мужества перед лицом бесчеловечного государства. Как отказа-
лась участвовать в постыдных акциях Союза писателей против Пастер-
нака и Даниэля – Синявского. Как расплатилась за принципиальность –
собственным изгнанием из Союза писателей. Напоминание – о проти-
востоянии «насаждаемому беспамятству» (с. 359); о тех «этических
нормах литературного бытия, неукоснительное следование которым
единственно споспешествует возвышению творческого авторитета,
упрочению чести и достоинства писателя» (с. 361).
Для кое-кого в наши дни само выражение «этические нормы лите-
ратурного бытия» – бессмыслица, оксюморон. Для героев «Мозаики
памяти» (героев совсем не только в значении филологического тер-
мина) дело обстояло иначе.
Василь Быков – выживший на войне, избежавший расправы при со-
ветском режиме и бесстыдным образом затравленный в независимой
республике Беларусь... Что не удалось гитлеровским солдатам и отече-
ственным доносчикам прошлых лет, сделало липкое вещество с корот-
ким названием «пиар». В . Оскоцкий детально фиксирует хронику гнус-
ностей, развернувшихся вокруг имени Быкова. Не только травлю его
на родине, но и предательство со стороны России, для которой бело-
русский писатель – уже как бы не свой... Но в мире «Мозаики памяти»
нет своих и чужих. Там находится место и белорусу (Василь Быков,
Алесь Адамович), и грузину (Булат Окуджава), и армянке (Сильва Ка-
путикян). Потому что память – она одна на всех, ее не разделить по гос-
ударственным границам. Как не знал границ и радиоактивный дождь
Чернобыля, пролившийся над русским Брянском (в газетах середины
1990-х еще можно было об этом прочесть, сейчас – как будто забыли).
Так вот, самоубийственная завеса секретности вокруг чернобыльской
катастрофы была прорвана благодаря подвижническому вмешатель-
ству А. Адамовича, пытавшегося докричаться до властей – и услышан-
ного в конце концов. Как до этого он пробивался к читателю с правдой
о военных действиях в белорусских деревнях (тогда – обвиняли в очер-
нительстве, сейчас – просто не читают: текущая погода климата не та,
и вообще «это было где-то не у нас»...).
350

Некоторые и сейчас не отличают правды от «оплевывания». И го-
товы поверить в какую угодно дикую фантазию (например, что Батый
был русским, а славянская письменность существовала еще до нашей
эры), лишь бы не в то, что история не всегда усыпана розами и что по-
ражения – такая же неотъемлемая часть ее, как и победы. Избиратель-
ная память несладкого не переносит на дух, ей подавай торт со свеч-
ками (50 лет Победе, 200 лет Пушкину, 300 лет Петербургу). Как будто
есть какая-то личная заслуга современного футбольного болельщика
или офисного клерка в том, что у нас была победа над фашизмом или
родился Пушкин... Историю не выбирают. Она предъявляет йам себя
сразу, как только мы обучаемся ходить и говорить. Возможно, именно
это и пугает тех, кто не выдерживает бремени истории и бежит от нее
в юбилейную кондитерскую. Да, страшновато. Неуютно. Но един-
ственный по-настоящему самоотверженный поступок, который спо-
собны совершить мы сами, единственная заслуга перед историей, кото-
рая была бы нашей личной, а не заемной – это заслуга памяти. Способ-
ность принять на себя бремя истории, такой, какова она есть. Не рас-
кладывая по ящичкам: сюда – Пушкина, сюда – ГУЛАГ, сюда – рус-
ских, сюда – белорусов. Потому что история – не собрание пыльных
вещей разной степени полезности, это живая ткань, в которую все мы
вплетены. Вне истории – только Каспар Гаузер.
Люди, названные в «Мозаике памяти», этот поступок совершили.
Совершил его и В. Оскоцкий. Его книга – образец сопротивления той
стремительности, с которой наш народ готов превратиться в коллектив-
ного Каспара Гаузера (и не стоит валить все па пропаганду – нередко
это процесс вполне добровольный). Можно быть уверенным: человека,
который прочтет «Мозаику памяти», эта болезнь вряд ли сможет одо-
леть по-настоящему.
«Мозаика памяти» издана позорным тиражом в тысячу экземпля-
ров – таковы практики современных издателей. А надо бы – десять ты-
сяч, сто тысяч. Эта книга заслуживает не меньше читателей, чем было
в свое время у «Окаянных дней» и «Колымских рассказов». Ау, чита-
тели! Где вы?
351

Книжный разворот
Алексей Зверев, Владимир Туниманов. Лев Толстой. 2-е изд. М .:
Молодая гвардия, 2007. 782 с.
Новую книгу о жизни и творчестве Л. Толстого отличает полная
свобода как в отборе материала, так и в его трактовке. Она обернулась
неизбежной постановкой существенно важных для жанра и очень
сложных задач.
Их решение сталкивается с особыми трудностями: 1) чрезвычайным
обилием источников – мемуаров современников, дневников самого пи-
сателя и его близких, писем, а также записей о творческих замыслах и
черновиков; 2) сложностью связей между жизнью и творчеством
именно этого писателя, поскольку основу всей его повседневной дея-
тельности и поведения в течение многих лет составлял религиозно-фи-
лософский поиск; 3) острой проблемой позиции биографа по отноше-
нию к писателю, настроенному настолько «автобиографически» и при
этом в высшей степени самокритично: приходится соотносить описа-
ние его жизни и судьбы с его собственной точкой зрения на них, что
далеко не просто, учитывая уровень самосознания Толстого.
Трудности эти в значительной мере преодолены. В повествование
прямо и косвенно включен огромный материал. В то же время высокие
литературные достоинства изложения делают чтение книги легким и
занимательным. Отбор фактов, разумеется, неизбежен; при этом важ-
нее всего, когда речь идет о таком «герое», как Толстой, – всеми силами
и способами избегать каких бы то ни было недомолвок и тем паче лжи.
И нашим авторам это, несомненно, удалось. В их книге нет ни «брон-
зирования» классика (так, мы узнаем, что однажды он перестал зани-
маться яснополянской школой по той простой причине, что она ему
наскучила), пи квазидемократического стремления показать, что «Тол-
стой в жизни» был «такой же, как мы, а может быть еще и хуже». Вто-
рое, очевидно, имел в виду Г. Винокур, говоря о биографах Пушкина,
занимавшихся вопросами, курил ли он, что именно пил и каков его дон-
жуанский список, а потом удивлявшихся, что в результате у них выхо-
дит не Пушкин, а Ноздрев.
Да, читатель книги А. Зверева и В. Туниманова узнает, что в моло-
дости великий писатель был жертвой маниакальной страсти к карточ-
ной игре, из-за которой ему приходилось идти на унизительные
просьбы о займах, а также, что в течение многих лет он был пожираем
другой страстью, которую сам называл похотью.
Или о том, что в старости он самым странным и жалким образом
ревновал своих дочерей к их поклонникам и женихам и не хотел, чтобы
они выходили замуж и заводили детей. Но из всего этого не получаются
352

ни Ноздрев, ни Федор Павлович Карамазов и вообще никто другой.
Между прочим, потому, что мы все время видим, что не было» и нет
человека, который бы лучше знал недостатки, слабости или пороки
Толстого и строже судил и казнил его за них, нежели он сам. Если бы
авторы захотели сгладить острые углы, они не только не сказали бы
правды о жизни писателя. Не удалось бы показать, что исключительное
своеобразие личности Толстого заключалось именно в его этической
бескомпромиссности и бесстрашии, в максимализме нравственных тре-
бований в первую очередь к себе – вместе с отвращением и презрением
к любой лжи.
Традиционная позиция биографа заставляет вспомнить слова од-
ного из персонажей Достоевского: «не люблю шпионов и психологов».
Пишущий биографию обычно поставлен в положение знающего то, что
его «герой» не знал или о чем он умалчивал. Сопоставление разных
свидетельств участников, одних и тех же событий в таких книгах – дело
обычное. В данном случае сравнивается, например, то, что сказано о
семейных делах и конфликтах в дневниках, с одной стороны, Толстого,
с другой – Софьи Андреевны. Но положение биографа Толстого все же
уникально: ведь один из авторов сопоставляемых дневников считает,
что его поступки и внутренняя жизнь органически публичны, сверша-
ются постоянно «на миру». Лишь у него нет (конечно, по отношению к
«идеальному читателю» дневника) ни стремления что-либо скрыть, ни
заботы о том, чтобы предвосхитить или предопределить чужой взгляд
и чужую оценку. В результате повествование о Толстом оказывается в
большой зависимости от его собственной точки зрения па себя и собы-
т и я с во е й ж и зни. Отсюда частое использование обоими авторами книги
не только цитат из разнообразных текстов Толстого, но и стилизующей
его манеру несобственно-прямой речи.
Материал распределен между двумя авторами в связи с так называ-
емым «переворотом» рубежа 1870 – 1880-х годов. При этом первым
пяти десятилетиям жизни писателя посвящены всего две части книги,
а следующим трем – три. Это оправдано: «поздний» Толстой в течение
полувека изучался неизмеримо меньше; практика умалчиваний и иска-
жений привела к целому ряду нерешенных проблем. Разделение же ча-
стей на главы связано с сосредоточением внимания на череде наиболее
ярких локальных «сюжетов», между которыми оставлены временные
пропуски, или на параллельно протекавших «историях». Такой способ
изложения представляется весьма удачным: буквальное следование
принципу хроники было невозможно (вспомним количество фактов,
всего лишь приведенных в многотомном сочинении Н. Гусева, постро-
енном по этому принципу). Кроме того, перед авторами – жизнь чело-
века, который с определенного момента подчинял ее жестким нрав-
ственным требованиям, рассматривая как постоянное приближение к
этическому идеалу (точнее – к Богу). В центре такой биографии не мо-
гут быть просто события, житейские либо творческие: должна быть
353

именно личность, проявляющая себя равно и в том, и в другом. И вот
эта труднейшая задача в книге решена – путем писательского же про-
никновения в психологический подтекст фактов и событий.
Мостик от обстоятельств и перипетий Жизни Толстого к различным
его произведениям, конечно, – демонстрация их биографической ос-
новы (особенно тонко и убедительно это сделано в первых двух частях
книги, написанных Зверевым). Но характеристик произведений: одних
как фактов искусства, других как экспликации религиозного учения –
не избежать. В этой связи возникают и некоторые критические замеча-
ния.
О религиозно-философских идеях Толстого в третьей и четвертой
главах книги говорится достаточно серьезно и объективно, в ходе пря-
мой полемики с традиционным у нас стремлением противопоставить
гениального художника сомнительному мыслителю. Но как раз по-
этому, на мой взгляд, – недостаточно глубоко: в частности, осталось
вне поля зрения принципиально важное различие между идеями трак-
татов «В чем моя вера?» и «Царство Божие внутри вас». Что же каса-
ется характеристик художественных творений, то эту задачу два автора
решали по-разному.
Зверев не только говорит, например, о романах «Война и мир» и
«Анна Каренина» достаточно подробно, но для него очень важна тол-
стовская мысль о «лабиринте сцеплений»: в этой метафоре исследова-
тель видел тайну формы целого, несущей в Себе универсальный и не-
вербализуемый смысл. Облекает же в слова он прежде всего свою ре-
флексию над психологией персонажей (это сделано очень тонко и со
вкусом). Стоило бы, конечно, щедрее использовать лучшее в научной
традиции: например, суждения С. Бочарова о единой ситуации (почве
всех событий – частных и исторических) в «Войне и мире» и А. Скаф-
тымова о философии истории в этом романе.
Туниманов, напротив, стремится передать своими словами смысл
художественной формы, опираясь исключительно на отдельные де-
тали, в которых сконцентрирован, по его мнению, иносказательный
смысл. Так, в метели «Хозяина и работника» он видит подобие Апока-
липсиса и попутно указывает на символическое сходство-родство чер-
нобыльника с Чернобылем. Такой уход от проблем интерпретации про-
изведения как «лабиринта сцеплений» особенно заметен в характери-
стике «Воскресения». По традиции автор книги считает финал романа
с евангельскими цитатами неорганичным, а историю двух главных ге-
роев – в первую очередь «средством описания» отрицаемой социаль-
ной действительности. Рассмотрев эпизод богослужения в тюремной
церкви как повод для определения Синода, ученый не заметил соотне-
сенность этого события внутри романа с другим, прямо противополож-
ным по тону и смыслу изображения: с праздничной пасхальной служ-
бой «утром светло Христова воскресения» в церкви деревенской.
Можно понять, почему этого контраста не видели (а, может быть, и до
354

сих пор не видят) священнослужители. Но читатель-литературовед не
должен игнорировать возникающую в художественной структуре
сложность и двойственность столь болезненно и до сих пор восприни-
маемой позиции Толстого в вопросе о церкви.
Вообще в третьей – пятой частях книги преобладает интерес к ре-
лигиозному учению писателя и его семейной жизни. В частности, ни
слова не сказано здесь о пьесах (кроме названий). И вот к тексту био-
графии присоединен очерк Зверева «Драматургия Толстого». Сам по
себе он, конечно, интересен, тем более что открыто опирается на науч-
ную традицию. Но как раз по этой причине очерк слишком явно отли-
чается от биографии в целом и выглядит лишь приложением к ней.
Наконец, писательское вчувствование биографа в предмет иногда
оборачивается воздействием на автора публицистической манеры его
«героя». Т ак, по поводу «Хаджи-Мурата» Туниманов высказывает иро-
нические замечания о современной войне в Чечне, расценивая свои
пассажи такого рода как «лирические отступления», и т.п .
Недостатки в столь сложной и большой по объему работе неиз-
бежны. Но гораздо значимее бесспорные заслуги двух известных лите-
ратуроведов (которых, увы, уже нет с нами), в блестящей литературной
форме ознакомивших читателя с непредвзято отобранными фактами
творческой биографии Толстого и – что самое главное – создавшими
адекватный и впечатляющий образ его личности. Перед нами редкая в
наш «постмодернистский» век не только в высшей степени квалифици-
рованная и талантливая, но и честная книга. Какой и должна быть книга
о Толстом.
Н. ТАМАРЧЕНКО
355

В. Н . Демин. Андрей Белый. М .: Молодая гвардия, 2007. 413 с.
Книга Валерия Никитича Демина «Андрей Белый» вышла в серии
ЖЗЛ через год после смерти автора. С одной стороны, – горечь утраты,
с д р уг о й – радость воплотившегося труда, одновременно сводящего во-
едино данные о биографии писателя и имеющего определенную науч-
ную ценность. Для литературоведения такие затрагиваемые Деминым
темы, как «Белый и учение о ритме», «Белый и антропософия», «Белый
и его ученики – пролетарские поэты», не новы, но и полностью разра-
ботанными их нельзя назвать. По каждой из этих тем Демин в своей
работе идет глубже многих своих предшественников, одновременно
рассматривая эти вопросы в контексте общей биографии писателя –
представителя поколения, о котором его друг и ровесник Александр
Блок сказал: «Мы – дети страшных лет России».
О том, насколько страшными были эти годы, говорит хотя бы такая
отмеченная Деминым деталь. В 1932 году, в период подготовки к учре-
дительному съезду советских писателей, Белый оказывается старей-
шим писателем России (не считая, естественно, «суперписателя» Горь-
кого). Это в 53 года! Одним из старейших? Вот как «прошлись» по пи-
сательскому цеху две войны и революция, выпалывая смертью или
эмиграцией тех авторов, которые при мирном ходе событий оставались
бы старшими товарищами Белого.
Рисуя весьма неприглядный образ окружавшей Белого раннесовет-
ской действительности с ее доносами, арестами и трудовой повинно-
стью, Демин далек от того, чтобы порицать Белого за участие в совет-
ской общественной жизни или, напротив, делать из своего героя «поэта
протеста». Участие Белого (вместе с Пастернаком и другими достой-
ными литераторами) в организации писательского съезда 1934 года Де-
мин по сути приветствует: «Как бы ни страдали многие писатели от
идеологического пресса, как бы ни возмущались им – без мощной под-
держки со стороны государства и находящейся в его руках современ-
ной полиграфической базы, без солидной финансовой, хозяйственной,
медицинской, просто бытовой помощи – и писательское дело, и куль-
турная жизнь всей страны особых перспектив не имели» (с. 391). Таким
образом, участвуя в подготовке съезда, Белый не изменяет ни себе, ни
писательской профессии. Напротив, Демин отмечает исключительную
верность Белого идеалам своей юности, выразившуюся в том, что и в
письмах, и в выступлениях он до конца называл себя символистом –
даже во времена, когда символизм объявили разновидностью декадент-
ства.
«На вопросы о том, как я стал символистом и когда стал, по совести
отвечаю: никак не стал, никогда не становился, но всегда был символи-
стом (до встречи со словами «символ», «символист»)», – цитирует Де-
мин выступление своего героя, написанное в 1928 году, называя его
«последним защитником символистской баррикады» (с. 395). Для того,
356

чтобы делать такие заявления в период «бури и натиска» всего совет-
ского, нужно было обладать незаурядным мужеством.
Подобно многим своим друзьям, литераторам Серебряного века, Бе-
лый выдвигает в центр своего мировоззрения не народ и даже не Бога,
а понятие творческой личности. Это понятие позволяет сиять главное
мучившее российскую интеллигенцию XIX и XX веков противоречие –
между необходимостью служить народу и многократно доказанной не-
способностью большинства народа оценить и принять это самое слу-
жение (выражающейся, например, в неутихающем желании читать
вместо Белинского и Гоголя – «милорда глупого»). Поскольку в кругу
Белого акцент делался на качество творческой личности, такие вещи,
как тиражи, массовость, «типичность» и другие количественные кате-
гории теряли значение. На первый план выходят качественные показа-
тели – интенсивность и оригинальность творческого процесса, а также
эффективность творческой педагогики, нацеленной не столько на
«охват» возможно большей аудитории, сколько на глубину развития
потенциала каждого обучающегося. В педагогике Белый был демократ;
он отнюдь не гнушался преподавания рабочей молодежи в Пролет-
культе, и судьба, кстати, щедро вознаградила его за это, подарив из
числа студийцев верного друга и бесплатного секретаря Петра Зайцева
(1889 – 1970).
Демин показывает ценность индивидуального творческого и жиз-
ненного опыта Белого, иллюстрируя конкретным биографическим ма-
териалом знаменитую «линию жизни» поэта – рисунки, на которых пи-
сатель графически показывал подъемы и спады своего духа. Книга Де-
мина – это прежде всего не событийная биография периодически выез-
жавшего за границу и в Питер арбатского жителя Бориса Николаевича
Бугаева, а интеллектуальная биография поэта Андрея Белого. Те эле-
менты биографии Б. Бугаева, которые все же представляют так называ-
емый человеческий интерес, даны тактично, но и без умолчаний, с уче-
том того, что исповедуемый самим Белым принцип единства прекрас-
ного и доброго (от греческого перевода этих слов – kalos kai agathos –
Белый придумал неологизм «калокагатия») – что принцип этот трудно
исполним в земной жизни даже самых великих писателей.
Трудно что-либо добавить к описанным еще в воспоминаниях Вла-
дислава Ходасевича «низким истинам» из личной жизни Бориса Буга-
ева. Влюбчивость и отвращение к бытовой стороне отношений между
мужчиной и женщиной, проницательное до прорицания мышление и
страх перед городовыми – Демин мастерски показы-
357

вает, как эти порой комические конфликты перевоплощались в высо-
кие коллизии, питавшие творчество Белого, – коллизии между реаль-
ным и идеальным, между научным расчетом и основанной на мистике
интуицией.
Рассмотрим, например, как комментирует Демин тот факт, что ро-
дители Белого были глубоко разными по духу людьми. Отец, декан фи-
зико-математического факультета Московского университета, – вопло-
щение научного рационализма и строгой упорядоченности. Мать, му-
зыкантша-любительница из обедневшей купеческой семьи Егоровых, –
эмоциональная и инфантильная красавица, «отставшая» на 20 лет от
супруга, слышавшего «вместо Шумана шум». А потом Демин в течение
всей книги рассказывает о попытках Белого поверить алгеброй гармо-
нию, найти математическое выражение стиховых и музыкальных рит-
мов. Не были ли эти попытки опрокинутым во взрослую жизнь детским
стремлением примирить вечно ссорившихся родителей? И не туда же
ли уходит своими корнями увлечение Белого в 1920-е годы пифагорей-
ством, если вспомнить, что но учению Пифагора число правит миром,
а в основе жизни Вселенной лежат музыкальные ритмы?
Демин обстоятельно и компетентно освещает и такую противоречи-
вую тему, как увлечение Белого «антропософией» – учением немец-
кого проповедника Рудольфа Штейнера. Эта тема, ввиду общих корней
«штейнерианства» с не приветствовавшимся в СССР до горбачевских
реформ учением Е. Блаватской, по понятным причинам не находила
подробного анализа в советском литературоведении. В лучшем случае
об антропософии говорилось как о досадном недоразумении, на время
отвлекшем Белого от литературного творчества. Между тем Демин по-
казывает, что «недоразумение» объединяло Белого с композитором
Александром Скрябиным, художником Василием Кандинским, акте-
ром Михаилом Чеховым. «Штейнерианство» сблизило Белого с его
второй и оставшейся ему до конца верной супругой Клавдией Никола-
евной Васильевой (с 1931 года – Бугаевой). Антропософом Белый оста-
вался до конца своих дней, хотя репрессии, обрушенные органами на
его собратьев по убеждениям в 1930-е годы, не пощадили и жену, ока-
завшуюся под арестом на несколько дней.
Но даже антропософию Белый понимал по-своему – не слепо, а
творчески, ставя на первое место не Макрокосм (мировое начало), а
Микрокосм – творческую личность, способную влиять на Макрокосм,
вырабатывая «свой собственный ритм отношения к Космосу» (с. 351).
Тоталитарные режимы XX века Белый осуждал не за «правизну» или
«левизну». (Сам Белый, кстати, был одновременно и человеком левых
убеждений, умевшим примирить марксизм с антропософией, и славя-
нофилом новой формации, для которого выражение «национальный
дух» имело творческое, а не воинствен-
358

но-этнографическое значение.) Коммунизм и нацизм Белый осуждал за
воинствующую мещанскую «мораль», агрессивно вмешивающуюся в
весьма тонкий процесс синхронизации ритмов Макрокосма и Микро-
косма. Вот что пишет он Иванову-Разумнику 25 ноября 1926 года по
поводу своего нового романа «Москва»: «...Образ урегулированного
государства, «этического», подсматривающего поступки других, доно-
сящего и изыскивающего средства к их пресечению путем закона, и
есть Грибиков (персонаж романа «Москва». – Д. Б.), человек-паук, че-
ловек-удав; если хотите, Грибиков, т.е . мелкий мещанин, есть бредо-
вый образ по всей земле водворившегося принципа государственности,
построенного на «морали» и только морали. Грибиков, конечно, – пре-
дел дегенерации «морали мещан»; но он и «мораль», отрезанная от кос-
мического ритма, – одно и то же» (с. 350).
Такова «космическая» этика Андрея Белого, явно нацеленная своим
острием против этики государства в его тоталитарном варианте. Белый
не приемлет «национализацию» общественного мнения, когда неприя-
тие режима или кого-либо из его формально избираемых представите-
лей наказывается через механизм всеобщего общественного порица-
ния. Белый, как и большинство людей из его круга на «башне» Вяче-
слава Иванова, «культуре стыда» предпочитал культуру свободы, твор-
чества, эксперимента – словом, становления, а не сохранения старых
форм.
«Культура не в ставшем, а в становлении, не в форме, а в творческом
процессе образования многоразличия форм», – писал Белый в берлин-
ском журнале «Новая русская книга» в 1922 году1.
В записках собирателя литературных фактов Е. Архйпова сохрани-
лась фраза, якобы произнесенная Б. Пастернаком на похоронах Белого
в 1934 году: «Смерть – это только этап в существовании Белого»2. Пер-
вая полная и литературоведчески ценная биография Белого – это еще
один такой этап. «Зло – лишь ресницами рождаемые пятна», – писал
Белый. Сегодня пятна рассеиваются, и мы видим, наконец, не только
его творчество, но и его личность – ценную не только для современни-
ков, но и для нас.
Д. БАБИЧ
1 Новая русская книга. Номер 1. Берлин, 1922. С. 2 .
2 Белы й А. Проблемы творчества. Статьи, воспо минания, публикац ии. М .:
Советский писатель, 1980. С. 337.
359

В. Л . Полушин. Николай Гумилев: Жизнь расстрелянного по-
эт а. М .: Молодая гвардия, 2007. 751 с.
В аннотации к изданию указано, что Владимир Полушин «сделал,
пожалуй, первую попытку собрать все имеющиеся па сегодня сведения
в целостное жизнеописание поэта, приближенное к хронике». Напом-
ним, что первым биографом Гумилева был Павел Николаевич Лукниц-
кий. 8 декабря 1924 года поэт, студент Петроградского университета
Лукницкий пришел к А. Ахматовой с просьбой помочь ему в написа-
нии дипломной работы по творчеству Н. Гумилева. 22 июня 1925 года
диплом был защищен, но во второй половине 20-х годов встречи про-
должались почти ежедневно. Лукницкий тщательно записывал обстоя-
тельства и разговоры двух тысяч встреч с Акумой, как звали Анну Ан-
дреевну в семье Лунина: так родилась «Acumiana» – свод пятилетних
записей и собраний писем, документов, фотографий. Рукописному
двухтомнику «Труды и дни» – хронологической канве жизни и творче-
ства Гумилева в свет выйти было не суждено, хотя в 2005 году по ма-
териалам историко-литературной коллекции П. Лукницкого Пушкин-
ский Дом выпустит книгу о Гумилеве и Ахматовой. В 1973 году Павел
Николаевич скончался, и дело продолжили вдова – Вера Константи-
новна (в 1990 году Лениздат опубликовал ее книгу «Николай Гумилев:
Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких») и
сын – Сергей Павлович, юрист, действительный член Русского геогра-
фического общества, добившийся пересмотра дела Гумилева1.
«Есть два пути для биографа: одна биография – идеализирующая
поэта (может быть, так и нужно писать биографию поэта?), – размыш-
ляла Ахматова 2 ноября 1925 года, и Лукницкий записал в дневнике ее
слова. – Вы избрали другой путь. Вы решили собрать все... Даже весь
сор, который примешивается к имени человека. Это путь более совер-
шенный, но и более ответственный. Вы должны разобраться в каждой
мелочи, пройти сквозь весь этот сор... и только пройдя сквозь него, вы
можете создать подлинный облик Николая Степановича»2.
Читая более чем 700-страничную книгу В. Полушина, постоянно
ощущаешь, насколько же это сложно, даже обладая всей возможной
информацией, создать подлинный облик. Пишет знаток Николая Гуми-
лева, поэт, кандидат филологических наук, и тем не менее, при чтении
испытываешь сожаление, что это не строгая
1 Об этом см.: Лукницкий С. П. «Дело» Гумилева. Государственная монопо-
лия на информацию о времени беззакония (Опыт политической полемики). М.:
Спас, 1997.
2 Лукницкий П. Н. Acumiana: Встречи с А. Ахматовой. Т. 1. 1924- 1925. Paris,
YMCA-Press. 1991. С. 10 – 11.
360

хроника и что авторские комментарии, сопровождающие документы и
цитаты, по своему качеству уступают последним и подчас откровенно
диссонируют.
Неприятны строки и страницы, посвященные Анне Ахматовой. Она
представлена то как колдунья, то как русалка, в чей «неведомый омут»
«злой рок гнал поэта». Наконец, зимой 1911 года, по Полушину, «Анна
Андреевна научилась страсть своей неприкаянной души вкладывать в
поэтические строки. Из нервной и неуравновешенной русалки с Лысой
горы она превратилась в поэтессу-колдунью, мрачную вещунью» (с.
295). Обвинения, предъявленные ей автором, серьезны: «Теперь ее по-
этические предсказания будут приносить беды ее возлюбленным» (с.
295). Что называется, с больной головы (эпохи) на здоровую... Разговор
о поэзии, увы, аналогично-удручающий: «Стихи ее полны символов и
холода. На то она и была колдуньей» (с. 255).
Кривое зеркало вкуса вкупе с примитивизацией характерно и для
страниц, связанных с А. Блоком. Так, говоря о первом заседании Цеха
поэтов 20 октября 1911 года, Полушин констатирует: «Александр Блок
не был выбран синдиком Цеха и, видимо, поэтому был обижен. Больше
на заседания Цеха он не приходил. И в отношении акмеистов, как из-
вестно, занял враждебную позицию» (с. 391). О том, что отнюдь не
обида на «неизбрание» руководила Блоком, говорит тут же воспроиз-
веденная благожелательная дневниковая запись: «Безалаберный и ми-
лый вечер.... Молодежь. Анна Ахматова. Разговор с Н. С. Гумилевым и
его хорошие стихи о том, как сердце стало китайской куклой... Было
весело и просто. С молодыми добреешь» (с. 391).
Для Блока, стремившегося к живому и подлинному, неприемлема
сама ремесленническая суть Цеха поэтов, о чем и свидетельствуют за-
писи в его дневнике. Соперничество всякий раз привносится витий-
ствованиями Полушина, как, например: «К концу 1912 года стало ясно,
что Блок остался в стане символистов и воспринимал Гумилева как сво-
его соперника. Безраздельному господству Блока в поэзии приходит
конец. На небосводе петербургской поэзии забрезжило новое солнце, и
к нему тянулись молодые побеги» (с. 410).
В разговоре о статье «Без божества, без вдохновенья» автор книги
заходит совсем далеко: «В конце статьи Блок бросает обвинения, кото-
рые в условиях революции и закончившейся Гражданской войны, крас-
ного террора звучат, но моему мнению, как политический донос не
только на Гумилева, но и на все его окружение» (с. 674). По Полушину,
«доносчиком» движет чуть ли не зависть: «Похоже, что Блок не смог
смириться с тем, что молодежь пошла не за ним, а за Гумилевым» (с.
674). Да нет же, не похоже это на Блока! Духовно и поэтически пагуб-
ным считал он увеличивающе-
361

еся влияние Гумилева на литературную молодежь, и сознательно бро-
сать тень на Блока как политического доносчика чрезвычайно странно.
В конце концов, даже Анна Андреевна в разговоре с Лукницким о т дв е-
надцатого мая 1926 года, не одобряя Блока, упрекнула Гумилева «в от-
сутствии чуткости, позволившем ему вступать в полемику с задыхаю-
щимся, отчаивающимся, больным и. желчным Блоком»3.
Для меня своеобразным лейтмотивом книги стал показательный для
мышления автора вопрос: «А может быть, все проще?» Воспроизведу,
как это звучит, к примеру, в размышлениях о том, почему Гумилев ока-
зался столь равнодушным к Оресту (сыну от Ольги Высотской), что не
пытался найти их. Автор свидетельствует: сам Орест Николаевич счи-
тал, что войны помешали отцу встретиться с ним, но Владимиру Лео-
нидовичу «кажется это сомнительным доводом. А может быть, все
проще? Гумилев был увлечен Таней Адамович, и в его планы не вхо-
дило восстанавливать отношения с ушедшей женщиной. Может быть,
прежняя любовь была для поэта уже сном» (с. 440). При отсутствии до-
кументированных или проверяемых свидетельств простая ли, непро-
стая правда предположения нуждается в особо чуткой и ответственной
реконструкции. В . Полушин защищает «свою правду», даже если она
диссонирует с приводимыми тут же документами и свидетельствами
непосредственных участников событий. Так, воспроизведя весьма
красноречивое письмо-прощание Ларисы Рейснер Гумилеву («...Мне
часто казалось, что Вы когда-то должны еще раз со мной встретиться,
еще раз говорить, еще раз все взять и оставить <...> Мой милый, мой
возлюбленный...», с. 543), на следующей странице Полушии усомнится
в честности Ахматовой: «Лариса якобы рассказала Анне Андреевне,
что была любовницей Гумилева в 1916- 1917 годах. Что это – правда
или вымысел, – сегодня ни доказать, ни опровергнуть невозможно.
Пусть это остается на совести Анны Андреевны» (с. 544).
Автору этой книги, по-видимому, не хватает мастерства в изобра-
жении героев; не может же он сомневаться в том, что жизнеописание
только выиграет, если и в его комментариях герои останутся со всеми
их сложностями и противоречиями и без некой однозначной маски,
надетой на них? При этом важно соблюдать пропорции, учитывать мас-
штабы; пафос прославления лишь «своего» – заглавного героя в ущерб
всем остальным чрезвычайно сомнителен. Пытаясь сосредоточиться па
фактографии, я старалась пробегать текст, не вбирая диссонансы ком-
ментария, но это не лучший род чтения.
3 Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с А. Ахматовой. Т . 2 . 1926 – 1927.
С. 151.
362

Показателен в этом плане и финал книги – все с тем же стремлением
к упрощению: «И тайна у Гумилева есть, и разгадка ее столь же проста,
сколь и гениальна. Помните, в Евангелии страждущий обратился к
Иисусу Христу с просьбой об исцелении, и Он ответил: будет тебе по
вере твоей!
Вера в себя превратила «колдовского ребенка» в романтика и сде-
лала бессмертным русским поэтом!» (с. 724). Только ли вера в себя? О
такой ли вере говорит Христос? Многоголосие всех приведенных ма-
териалов книги создает многомерность, автор же словно пытается все
и вся выровнять в линию...
Удачных попыток поэтического, литературоведческого анализа в
книге нет. В . Полушин серьезно сообщает: «нужно признать, что скры-
тый смысл присутствовал во многих стихах Гумилева, написанных по-
сле возвращения его в 1918 году в Россию <...> Над смыслом и подтек-
стом этих стихов до сих пор бьются литературоведы разных стран» (с.
637). Так и хочется призвать их, литературоведов всех стран, соеди-
няться! И обратиться и к стихам до 1918 года: а нет ли и там скрытого
смысла?., а то и не одного?.. и не только политического?..
Свои «филологические» гипотезы автор подчас маркирует сочета-
нием вопросительного и восклицательного знаков: «Как бы ни хоте-
лось Гумилеву издать книгу новелл, но мечте этой не суждено было
сбыться при жизни. Не потому ли, что много было в этих рассказах
смертей?!»; «Николай Степанович, начитавшись парнасцев, оккульти-
стов, насмотревшись картин Густава Маро, придумал (как он говорил)
«забавную теорию поэзии », нечто вроде Малларме. Уж не прообраз ли
будущего акмеизма бродил в его голове?!» Разделить этих всплесков
эмоций никак не получалось: от таких «открытий» испытываешь ско-
рее недоумение. Неловки и комментарии: «Она (Ахматова. – Л. Е.)
рвется к Модильяни навстречу, наплевав на все обязательства – и перед
мужем, и перед Богом» (с. 256); «Любовь у него (Гумилева. – Л. Е .) в
это время случилась, но не в Слепневе. А может быть, он хотел забыть
Машеньку?..» (с. 278) и т.п.
По прошествии века с момента событий хочется и большей мудро-
сти во взгляде на них, и взвешенности слова.
Л. ЕГОРОВА
363

В. Швейцер. Быт и бытие Марины Цветаевой. М .: Молодая
гвардия, 2007. 591 с.
Переиздание в 2007 году книга В. Швейцер 1992 года «Быт и бытие
Марины Цветаевой» закономерно: пройден стык времен, пережит всеоб-
щий лихорадочный интерес к самому факту присутствия в истории, в поэ-
зии запретных имен, табуированных явлений. Сегодня в качестве жизне-
описания взыскательного читателя не удовлетворит ни хронологическая
канва «жизнь и творчество», ни – другой полюс – «фантастическая биогра-
фия» с обязательным в ее заглавии обещанием «загадки» или «тайны»
(этот жанр окончательно занял свое место среди глянцевого чтива). По-
мимо двух необходимых составляющих: как можно более точно охаракте-
ризовать героя с точки зрения человеческой и как можно более проница-
тельно обозначить его литературную роль, – поэтическая биография тре-
бует истории жизни; истории, которая, не ограничиваясь сочетанием и
связью событий, истолковывает эту связь через поэтический текст.
В. Швейцер, разграничивая в своей книге сферу духовного станов-
ления (путь лирической героини) и сферу биографических обстоятель-
ств, пишет собственную историю эпохи. Данная книга есть вполне ху-
дожественный (даже более, нежели исследовательский) документ о
судьбе и творчестве Марины Цветаевой. В этом смысле главное
направление работы осталось прежним – истолковать образ поэта в
контексте времени, прояснить специфику цветаевской творческой фи-
лософии. Разумеется, к сведениям, оставшимся в переиздании, подклю-
чены все вышедшие более чем за 10 лет монографии, однако разитель-
ных смысловых отличий от первого варианта – немного. Сама Швей-
цер пишет: «Кое-кому из читателей «Быта и бытия Марины Цветаевой»
может показаться, что книга недостаточно изменилась, что в ней нет
никаких «открытий», ничего сенсационного и специфически «интерес-
ного»» (с. 6). И дальше: ««Интересное» и сенсационное не входило в
мою задачу» (там же). Дело автора в данном случае не в том, чтобы
удивить новизной; дело, как это ни парадоксально, – в архитектонике.
В попытке выстроить объяснение пути своей героини, сформулировать
комментарий так, чтобы рамка оказалась способной вместить стихию.
Механизм работы, избранный Швейцер, подчиняется излюбленному
принципу самой Марины Цветаевой, ее собственной творческой уста-
новке: «Две любимые вещи в мире: песня – и формула. То есть <...>
стихия – и победа над ней!»1 Цветаевскую стихию так просто, одним
исследованием, не одолеешь; нужен прием.
Таким приемом становится своеобразная литературная стереоско-
пия. Объемный образ выступает из нескольких сфер, минуты действи-
тельной жизни складываются в лирический «час души».
1 Цветаева М. И. Собр. соч. в 7 тт. Т. А. Дневниковая проза. С. 115.
364

Быт и бытие Марины Цветаевой подсвечивают, дополняют, рас-
шифровывают друг друга; один вариант мифа («Кружение сердца» в
революционной Москве после знакомства с актерами театра Вахтан-
гова) сменяется новым; одна поэтическая стратегия, звуковая тональ-
ность – другой. Декорации, оформляющие становление и развитие цве-
таевской личности: портрет Наполеона в киоте, поклонение Саре Бер-
нар в роли Орленка, «тяга к «мирам иным»» в 1909 году, – столь же
важны, сколь и внутренняя драма «одинокого голоса». Б ы т в э т о й к н и г е
декорирует бытие.
Монография Швейцер ощутимо поделена на две части, первая из
которых – время царской России, Серебряного века и революции –
представляет собой исследование творческой мифологии Марины Цве-
таевой; вторая – хронику жизни Цветаевой в эмиграции и одновре-
менно хронику собственно цветаевского переосмысления себя. Там,
где поэт создает миф о собственной душе, биограф дает восприятие
этого мифа: «Что-то от Достоевского слышится в подтексте «Повести
о Сонечке»: необыкновенные дружбы, напряженность, обостренность
человеческих отношений «бездны мрачной па краю» в чумном, смер-
тельном девятнадцатом году, «предельная ситуация», которую Цвета-
ева постоянно ощущает, но с которой, как и вообще с жизнью, не «иг-
рает»...» (с. 194). Швейцер, надо отдать ей должное, также не играет с
«предельными ситуациями» цветаевской жизни, не смакует так назы-
ваемых скандальных явлений, но пробует найти истоки, вычислить
причину внешнего, жизненного, катастрофизма Цветаевой и «неизбыв-
ного ощущения боли» внутри.
Этот поиск начинается с цветаевских корней и кровей: детство по-
эта, для Швейцер, – первоисточник, пожалуй, подстрочник цветаев-
ской внутренней биографии. ««Ребенок, обреченный быть поэтом» –
такова внутренняя тема, подтекст цветаевской прозы о детстве <...>
Она исследует феномен воплощения поэта в ребенке» (с. 64 – 65).
Швейцер же исследует феномен воплощения поэта, движение поэтиче-
ской мысли во всем, что в разное время Цветаеву окружает: не слу-
чайно даже в «фактических» главах (как, например, в рассказе о взаи-
моотношениях Цветаевой и Мандельштама) ключевая роль отводится
лирическому отступлению: в данном случае – размышлениям о при-
роде поэтического дара, равноценного для Цветаевой дару предвиде-
ния.
Каждая деталь, упомянутая Швейцер, работает на прояснение цель-
ного образа – если возможно говорить о цельности внутреннего образа
Цветаевой в этот период: с 1916 года по 1922-й в ее поэзии преобладает
ролевое начало, она меняет тональность, просодию, меняет и облик ли-
рической героини, что, безусловно, не может не привлекать внимания
Швейцер; во всяком случае, поэтическим перевоплощениям Цветаевой
она уделяет особое место: «...изменилось самоощущение лирической
365

героини Цветаевой и ее восприятие мира <...> Муза Цветаевой вырва-
лась на простор неизведанных дорог, навстречу ветрам, ночным ко-
страм, случайным встречам и мгновенной страсти <...> Лирическая ге-
роиня Цветаевой ощущает себя свободной от условностей и обяза-
тельств прежней жизни, преступает границы общепринятого: веры, се-
мьи, привычного быта. Нечто тайное и недозволенное открылось ей и
увлекло...» (с. 126 – 127).
Биография реальной Марины часто идет вразрез с ее внутренней
биографией, избыток жизненных сил, звуковое богатство (то, что Брод-
ский, говоря о Цветаевой, называл «безотказной динамикой матери-
ала») до поры до времени провоцируют на некую ролевую игру. Мас-
карадные элементы есть как в стихах, обращенных к Ахматовой и Ман-
дельштаму («Мимо ночных башен...», «А что, если кудри – в плат...»),
так и в московских циклах 1916 – 1917 годов. Между тем реальность
вторгается в жизнь Марины Цветаевой все более властно; Швейцер
усиливает долю фактического материала, привлекает воспоминания
современников, письма, статьи, дневниковые записи. Точкой совпаде-
ния и быта, и бытия оказывается год написания «Поэмы Горы» и «По-
эмы Конца».
В этот момент из творчества Цветаевой уходит ролевая лирическая
героиня. Вымысел становится явью, новое наитие стихии приводит не
к освобождению цветаевской Музы (как было это в 1915 году, после
разрыва с Парнок), но к постепенной и трудной аскезе, к «преодолению
Времени», как говорит, характеризуя ее позднее творчество, Швейцер.
Здесь начинается путь одинокого поэтического голоса. Принцип по-
строения биографии явно смещается от интерпретации – к документа-
лизму, меняется ракурс повествования: Швейцер, прежде, подобно ро-
манисту, пересказывавшая цветаевскую жизнь «по событиям», теперь
чаще отводит себе роль комментатора, сопоставляя, монтируя и интер-
претируя факты, самой Цветаевой, возможно, постигнутые только ин-
туитивно. Так появляются новые главы, которых не было в издании
1992 года: сопоставительный разбор последней цветаевской прозы –
«Повести о Сонечке» и «Письма к Амазонке» (имеется в виду француз-
ская писательница Натали Клиффорд-Барни) и – что особенно важно –
рассказ о судьбе С. Эфрона по возвращении в СССР и история жизни и
гибели сына Цветаевой Мура (Георгия)2.
Обращаясь в последних главах к переосмыслению эпизодов юности
своей героини, Швейцер, по сути, закольцовывает книгу, подтверждая
еще раз: «ковш душевной глуби» (не только детство,
2 Проблеме взаи моотношений Марины Цветаевой с сыном и дочерьми, ее
«семейной» биографии – вопросу, и свете появления в печати таких биографи-
ческих материалов, как «Дневники» Георгия Эфрона, требующему нового по-
дробного разговора, – посвящены опубликованные в жур нале «Вопросы лите-
ратуры» статьи Т. Геворкян: «Мифы и догадки при свете фактов» (2006. N 5) и
««Пойми, как давило ее прошлое, как гудело оно, как говорило!»» (2007. N 5).
366

но и отрочество, и ранняя молодость поэта) остается первоистоком
того, что случится с Цветаевой после. «Письмо к Амазонке» вызвано к
жизни тем же порывом, что и поэтический цикл «Подруга» семнадцать
лет назад; отъезд Цветаевой из Франции в 1939 году – физическое осу-
ществление дневниковой записи 1917-го, адресованной мужу: «Если
Бог сделает это чудо – оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как
собака...» (с. 175).
В последней части «Быта и бытия» – в «Возвращении домой» –
Швейцер восстанавливает события, последовавшие за тем, как «зана-
вес опустился» (так исследовательница начинает рассказ о мытарствах
Эфрона в застенках НКВД). Глава «Сергей Яковлевич», включающая
новые архивные сведения, представляет собой краткий очерк жизни
Сергея Эфрона. В собственной характеристике действующих лиц
Швейцер неизменно следует за Цветаевой: отношение героини биогра-
фии к ее окружению определяет и отношение автора к описываемым
«персонажам». Непосредственный цветаевский отзыв дает импульс к
оценке и переоценке события, личности, дает биофафу право на даль-
нейший анализ: «Как читатель я – доверяю зоркому и «восторжен-
ному» сердцу Цветаевой, его как исследователю мне необходимы до-
казательства» (с. 420), – пишет Щвейцер, обращаясь к образу Сонечки
Голлидэй. То же самое происходит и с «образом» (точнее – с лично-
стью) С. Эфрона: говоря о нем как о «муже и спутнике, определившем
жизнь Марины Цветаевой», Швейцер находит возможность интерпре-
тировать их семейные отношения и степень их близости: «Сейчас я по-
чти уверена, что перед расставанием между Цветаевой и Эфроном со-
стоялся разговор, когда он рассказал жене все или почти все, что про-
изошло с ним в последние годы, и она разделила с ним его тяжелый
душевный груз. Об этом <...> свидетельствует только что опубликован-
ная записка к жене и сыну, написанная Эфроном, как думают публика-
торы, в день бегства из Франции. Вот ее текст:
«...Мариночка – эти дни с Вами самое значительное, что было у нас
с вами. Вы мне столько дали, что и выразить невозможно...»» (с. 474 –
475).
Манера Швейцер в большей степени описательная: здесь нет ни
азартного анализа фактов, как в работах А. Саакянц, ни настойчивости
размышления о внутреннем роке, распространившемся на всю семью,
как в «Скрещении судеб» М. Белкиной; нет, наконец, стремления уяс-
нить себе природу трагедии, к чему постоянно, говоря о Цветаевой и ее
поэзии, обращается Бродский. «Быт и бытие Марины Цветаевой» –
биография, сильная прежде всего своей романной структурон: под-
спудными связями, сквозными мотивами и единством повествователь-
ной точки зрения. История жизни в восприятии Швейцер повторяет
цветаевский внутренний путь воплощения поэта.
Е. ПОГОРЕЛАЯ
367

София Старкина. Велимир Хлебников. М .: Молодая гвардия,
2007. 339 с.
Написать биографию Хлебникова... Какова задача! А биографию
Гомера, например... В самом деле, как писать о Хлебникове, легенды о
котором опережали сколько-нибудь «нормальное» изложение фактов...
Так началось еще при жизни. После смерти – десятилетия замалчива-
ния, снисходительных и презрительных упоминаний. Разумеется, те,
кто читал Хлебникова и хоть раз прочитал о нем то, что было написано
Маяковским, Асеевым, Тыняновым, не могли поверить в «обличения».
Биография Хлебникова складывалась в головах этих немногих людей
из фрагментов, которые западали глубоко и запоминались намертво.
Пишущий эти строки – один из таких людей.
Моей первой печатной хлебниковской работой стала рецензия на
книгу Н. Степанова «Велимир Хлебников. Жизнь и творчество» в там-
бовской областной молодежной газете. Сама книга воспринималась то-
гда, в 1975 году как чудо. При всех изъянах она была существенным
прорывом. Но и во сне тогда не могло присниться, что книга о Хлебни-
кове может выйти в серии ЖЗЛ.
30 лет спустя можно констатировать, что вышел целый ряд книг и
работ сущностно важных для понимания творчества Хлебникова.
Опубликованы многие воспоминания. Продолжаются исследования. В
Астрахани регулярно проводятся «Хлебниковские Чтения». В ышл о но -
вое собрание сочинений. Безусловно, назрела необходимость в подроб-
ной биографии поэта. И таковая появилась. В 2005 году издательство
«Вита Нова» выпустило книгу Софии Старкиной «Велимир Хлебни-
ков. Король времени». Два года спустя книга в несколько переработан-
ном виде вышла в серии ЖЗЛ.
Но вот психология человека, составлявшего себе самому житие лю-
бимого поэта, писавшего о нем стихи и прозу, многократно, в разные
годы, по мере взросления что ли, разбиравшего его произведения (тво-
рения!)... Как такой читатель может смириться с тем, что появляется
канонический текст о человеке-легенде?
Однако смириться все-таки придется, потому что София Старкина
сделала невероятное. Проработав все, что только доступно сегодняш-
нему исследователю в биографическом плане, Старкина написала
стройную и строгую книгу. Если и есть здесь выдумка и фантазий-
ность, то очень дозированная и идущая от тех авторов, которых био-
граф цитирует. Разумеется, нельзя воспринимать воспоминания Васи-
лия Каменского или Давида Бурлюка как строго документальные, они
передают атмосферу, в значительной степени создаваемую самими со-
ратниками Хлебникова по будетлянству. Правда, этой атмосфере Ве-
лимир был явно не чужд, достаточно прочитать его письма к Матю-
шину по поводу оброненного в купальне кошелька или письма к Куль-
бину из «чесоточной команды» во время службы в армии. Хлебников
368

был явно человеком текста, текстом преодолевающий даже и некото-
рые житейские обстоятельства. Но вот далеко не все ему удавалось пре-
одолеть и текстом...
Старкина пишет тщательно и сдержанно. Эта книга действительно
для широкого читателя, который, возможно, будет читать и удивляться
тому, как сходятся звезды и под звездами – судьбы. Например, друзья
и родные с обеих сторон противились браку Владимира Алексеевича
Хлебникова и Екатерины Николаевны Вербицкой (ей было 33 года, ему
25). Блестящий выпускник Петербургского университета уезжает на
небольшую управленческую должность в Калмыцкую степь, а воспи-
танница Смольного института следует за мужем. Там, в степи, в Мало-
дербетовском улусе, у них рождаются дети...
Старкина принципиально не пользуется никакой метафорикой. Она
больше констатирует, сообщает подлинные сведения. Вот род Хлебни-
ковых, немало сделавший для России, вот Вербицкие, тоже не послед-
нее семейство. Вот родители Виктора, ставшего Велимиром, образо-
ванные, незаурядные, с которыми возникают напряженные отношения,
поскольку Виктор фактически выпадает из социума, он «не удобный
жилец» (по слову Романа Якобсона) для всех. Не факт, что мы сего-
дняшние, будучи его современниками, смогли бы понять и приветить
беспрестанного, отталкивающегося от быта, почти бродягу, бомжа (го-
воря сегодняшним словом). Старкина указывает немалое количество
людей, помогавших поэту, дававших ему приют, но он уходит, уходит
и уходит, и даже предлагает законодательно утвердить право поэтов на
путешествия, а обществу предлагает содержать этих путешествующих
поэтов-пророков. В свое время один автор утверждал, что такие вот,
как Хлебников, конечно, симулируют гениальность. Поразительная
слепота и глухота. Разумеется, его не разубедит никакая самая досто-
верная биография. Гениальность попросту нельзя симулировать. Либо
она есть, либо нет. Либо поэт – Хлебников – создает такую поэтиче-
скую систему, которая определяет собой век, да, судя по всему, уже и
другой, либо – нет.
Кстати, биографу вовсе не обязательно доказывать гениальность
своего героя. И Старкина ничем таким не занимается. Она называет его
открытия, показывает восприятие их в контексте кружка близких авто-
ров, родных, публики, в контексте времени. Подчеркивает иногда, что
не услышали пророчества о 1917 годе, не услышали, что внешняя война
через полтора года «перейдет в мертвую зыбь внутренней войны». При-
водит поэтические тексты, ценные и яркие сами по себе, но сквозь ко-
торые глядится весь XX век «после Хлебникова» (кстати, должен ска-
зать, не случайно к первому изданию прилагалась изящная книжица –
поэтический венок Хлебни-
369

кову, составленный Арсеном Мирзаевым и доведенный только до 1970
года).
В книге подробно представлены отдельные произведения, важные
прежде всего именно биографически. Например, ранняя повесть «Еня
Воейков», где высказаны очень существенные для дальнейшего жиз-
ненного и творческого пути положения: проблема индивидуума и вида,
философия числа, философия свободы.
Разумеется, филолог София Старкина, известная своими присталь-
ными работами о Хлебникове, в том числе занятиями текстологией, со-
относит хлебниковское творчество с творчеством его современников,
особенно символистов и футуристов. Но здесь мне лично не хватает
остроты, конфликта, который сама Старкина отмечает, но не развивает.
С другой же стороны не хватает яркости в освещении футуристической
деятельности: в том, что принято называть экспериментами и что на
деле оказалось более соответствующим «реальности», чем выполнен-
ный по всем канонам стихосложения текст (между прочим, следующие
за футуристами обэриуты прекрасно это понимали).
Наш автор подчеркивает, что Хлебников был крайне серьезен во
всем, что касалось творчества, и с этим невозможно не согласиться. Од-
нако, как видится на примере многих его вещей, он обладал высокой
смеховой культурой и столь же высоким даром игры, почти античным.
Здесь, я думаю, стоило попытаться вскрыть эту природу.
Однако вполне возможно, что такой подход мог не вписаться в ме-
тод, избранный автором книги. С . Старкина, судя по всему, поставила
себе задачу как можно доступнее написать о личности человека, кото-
рый настолько отличался от окружающих, «который был абсолютно
лишен бытовых реакций и бытовых проявлений» (А. Лурье). Автору
важно было систематизировать, выстроить биографию героя, дотоле
находящуюся в хаотическом состоянии. Эту задачу книга как раз вы-
полняет. Помимо уже в той или иной степени известных фактов, мы
узнаем и много нового, особенно это касается времени после 1917 года,
когда перемещения Хлебникова в пространстве были настолько стре-
мительны, что приходится только удивляться, как это было возможно
по условиям тогдашнего транспорта и общей обстановки. Этот «голод
пространства» преследовал Хлебникова до последних дней его земной
жизни.
Сейчас мы имеем возможность пройти вместе с поэтом не только
по просторам тогдашней Российской Империи, но и выйти в мечтае-
мую им Персию, где он получает имя «русского дервиша». Вероятно,
там же начинается болезнь, которая в скором времени сведет его в мо-
гилу в возрасте гениев. И без того фантастическая жизнь Хлебникова
этого периода в Персии приобретает характер уже совсем гротескный:
он числится в качестве лектора при Пер-
370

сидской Красной армии, которая была сформирована в Баку но в то же
время бродит по стране как дервиш: «...босой, лохматый, в рваной ру-
бахе и штанах с оторванной штаниной до колена, он спокойно Шество-
вал по берегу моря от деревни к деревне» (А. Костерин), а то попадает
к некоему революционному хану в качестве воспитателя его детей. Но
самое фантастическое то, что этот босой оборванный «русский дер-
виш» создает в невероятных условиях невероятные же произведения.
Впрочем, персидский период, хотя и самый экзотический, немно-
гим отличался от тех условий, в которых Хлебникову приходилось тво-
рить в Харькове или Баку, да и в других местах. Всюду бесприютность,
тяжелейшие бытовые условия, а более комфортными, пожалуй, даже
тяготился. Хотя комфорт в разрушенной стране был весьма условным.
Так вот, возвращаясь к началу разговора о книге, о биографии Хлеб-
никова. Такая биография теперь есть. Ее будут читать и перечитывать.
Что-то еще будет уточняться. С какими-то положениями уже спорят.
Но вот что интересно, другого варианта нам пока не предъявили, в то
время как Старкина писала эту книгу не по заказу, а (воспользуюсь ста-
ринным оборотом) по велению души. Во всемирном велимироведении
биографический раздел теперь будет открываться этой книгой. А вслед
за ней может быть появятся и другие...
С. БИРЮКОВ
г. Галле, Германия
371

В. Н . Демин. Лев Гумилев. М .: Молодая гвардия, 2007. 310 с.
Книга вышла в почтенной и всенародно любимой серии ЖЗЛ, едва
ли не самом интересном, известном и к тому же старейшем проекте из-
дательства «Молодая гвардия». Валерий Демин – один из постоянных
авторов издательства, к сожалению, недавно ушедший из жизни. Я не
стал бы тревожить его светлую память, вступать в бесплодный спор.
Но книга о Льве Гумилеве продается в магазинах. Боюсь, современный
читатель станет судить по ней о Льве Гумилеве и его научных взглядах.
Между тем, книга эта может читателя лишь дезинформировать.
О Льве Гумилеве написано немало. Назову прежде всего моногра-
фию С. Лаврова1, выдержавшую несколько переизданий, и два тома ме-
муаров2. К публикации писем Л. Гумилева неоднократно обращался
журнал «Звезда». Словом, материалов более чем достаточно, поэтому
несколько удивляет скромный объем книги Демина. Редкий «кабинет-
ный» ученый может похвастаться такой богатой биографией, ка к Л. Гу-
милев: лагерь, война, знакомство с интереснейшими людьми. Стран-
ная, полная загадок личная жизнь. Скандальная слава последних лет.
Отчасти автор сумел реконструировать жизнь ученого. В книге
много цитат из работ Гумилева, из его писем; есть там и прекрасные
стихи Николая Гумилева, Льва Гумилева и Анны Ахматовой. Немало
интересных фотографий. Включен в книгу почти полный текст леген-
дарной «Истории отпадения Нидерландов от Испании», написанной
Гумилевым на блатной фене специально для исполнения перед уголов-
никами. Прямые цитаты занимают едва ли не треть книги, и это лучшая
ее часть.
Собственно же авторский текст несколько озадачивает высокопар-
ностью слога и прямолинейностью трактовок. Если к запутанным от-
ношениям Гумилева с матерью, А. Ахматовой, автор старается подхо-
дить деликатно, то о связях с А. Дашковой, Э. Герштейн, Н. Варбанец
пишет достаточно вольно, что, впрочем, по-своему оправдано: опыт-
ный автор ЖЗЛ знает – донжуанский список для обывателя куда инте-
ресней научных дискуссий. К сожалению, автор некритично отнесся к
таким источникам информации, как сплетни, слухи и «нетрезвые рас-
сказы» самого Льва Николаевича, добросовестно записанные сотрапез-
никами.
Однако и научные дискуссии автор не обходит вниманием: «Со
сколькими же «ослами» и сообществами «ослов» пришлось иметь дело
Льву Николаевичу <...> вдохновенный и несгибаемый Фауст, со всех
1 Лавров С. Б. Лев Гумилев. Судьба и идеи. М .: Сварог и К, 2000.
2 Вспоминая Л. Н. Гумилева. СПб.: Росток, 2003; Живя в чужих словах.
СПб.: Росток, 2006.
372

сторон окруженный бесплодными и напыщенными пустышками» (с.
117, 283). Таким образом, к «ослам» и «пустышкам» автор с потрясаю-
щей бесцеремонностью относит всех, кто не принял разработанной Л.
Гумилевым теории этногенеза, а не принимали ее Б. Рыбаков, Я. Лурье,
И. Ковальченко, С. Плетнева и другие известные ученые.
Гумилев для Демина – непререкаемый авторитет, идол. Все, что не
соответствовало образу «вдохновенного и несгибаемого Фауста», Де-
мин старательно обошел. В книге нет ни слова о печально известной
юдофобии Гумилева, хотя как раз ему принадлежит антисемитский
миф о Хазарии3. Выяснить происхождение этой юдофобии – вот одна
из задач биографа. Где корень зла? Ревность к «еврейскому» окруже-
нию матери? Вражда с А. Бериштамом?
Отлично понимая, что творец не интересен вне творчества, В. Де-
мин уже в Прологе рассказывает, как в 1939 году в камере «Крестов»
Гумилев сформулировал понятие «пассионарность». Но комментарий
вызывает недоумение: «Пассионарность... физиологическое, психиче-
ское и социальное сверхнапряжение...» (с. 12). Любопытно. Вот, напри-
мер, роды – чем не «физиологическое сверхнапряжение»? Или спор-
тивное состязание? А что такое социальное сверхнапряжение? Револю-
ция? Гражданская война? Заглянем в словарь пассионарной теории эт-
ногенеза, составленный самим Гумилевым и его учеником В. Мичури-
ным. Он включен в сборник «Этносфера: история людей и история при-
роды» (М» 1993) и перепечатан в рецензируемой книге как приложе-
ние: «Пассионарность как характеристика поведения и психики – ак-
тивность, проявляющаяся в стремлении индивида к цели <...> и в спо-
собности к сверхнапряжениям и жертвенности ради достижения этой
цели» (с. 291). Согласитесь, речь идет о разных вещах. Далее автор бу-
дет раскрывать и другие положения пассионарной теории этногенеза и
пересказывать содержание основных работ Гумилева. Здесь читателя
ожидает немало сюрпризов. «Россия – целый континент: не столько в
географическом или космопланетарном, сколько в ноосферном и циви-
лизациоином смысле. Ибо границы этого континента проходят... через
сердца и души людей (независимо от национальности последних)» (с.
220). Звучит красиво и политкорректно, но прямо противоречит взгля-
дам убежденного этноцентриста Гумилева, который предпочитал гово-
рить не о «цивилизации», а о суперэтносе. Гумилев неоднократно под-
черкивал необходимость различать понятия этнос и этноним, Демин их
путает (с. 227). Более того, все топонимы и гидронимы с корнем «рус»
Демин считает неопровержимым доказательством распространения
уже в глубокой древности если не русских, то хотя бы ариев «от Север-
ного Ледовитого океана до Индийского и от Атлантического до Ти-
хого» (с. 227). Гумилев подобных «удревнителей» отечественной исто-
рии поднимал на смех. По Гумилеву, этнос редко живет дольше 1500
3 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М .: Экопрос, 1993.
373

лет. Затем – либо превращается в «реликт», либо рассыпается, а его
остатки входят в состав других, более молодых народов.
Л. Гумилев создал собственный терминологический аппарат, но Де-
мин предпочитает ему терминологию профессиональных экстрасенсов,
целителей и астрологов. Гумилевская «пассионарность» и «ноосфера»
В. Вернадского соседствуют здесь с «теллурической энергией», «энер-
гетикой сакрального места», «внутренней энергетикой матери-земли»
и «благотворным излучением Космоса» (с. 239). Под последним, оче-
видно, понимается жесткое гамма-излучение, вызывающее мутации.
Остальное и вовсе «от лукавого'«.
Автора «Этногенеза и биосферы» Демин причисляет к русским кос-
мистам (с. 193.), хотя так называемый «русский космизм» никогда не
был ни единым философским направлением, ни, тем более, наукой. Это
скорее конструкт, созданный авторами современных учебников по ис-
тории русской философии. Он объединяет мыслителей, имеющих мало
общего друг с другом. Связь с ними Гумилева и вовсе сомнительна.
Научное и философское наследие В. Вернадского Гумилев принимал
выборочно. Философские воззрения К. Циолковского и Н. Федорова
идеям Л. Гумилева прямо противоположны. Но Демина это не сму-
щает. Идеи и люди смешались в кучу.
В понятие «ноосфера» Демин включает «Космический разум», а
также отдельные формы движущейся материи – как известные, так и
гипотетические: информационно-энергетическое поле, астральная
среда, четвертое и последующие (?! – С. Б .) измерения пространства,
физический вакуум, атомные и субатомные структуры (с. 197 – 198).
Этот коктейль из мистики, физики и диамата не имеет никакого от-
ношения ни к Вернадскому, ни к Тейяру де Шардену, ни, тем более, ко
Льву Гумилеву, который, кстати, даже к «ноосфере» Вернадского от-
носился скептически.
На самом деле, Гумилев не был ни мистиком, ни «русским косми-
стом». Его пассионарная теория этногенеза последовательно материа-
листична. Даже религиозные вопросы он старался обсуждать на языке
естествознания. Даже легенде о Шамбале дал сугубо рациональное тол-
кование. Можно спорить с Гумилевым, упрекать его в «биологизме»,
находить слабые места в его теории, но нельзя приписывать ему орга-
нически чуждые взгляды.
Словом, за исключением прямых цитат, все, что написал автор о
теории Гумилева, к теории Гумилева никакого отношения не имеет.
Почему же в почтеннейшей серии ЖЗЛ выходит столь слабая, непро-
фессиональная, дезинформирующая читателя книга? Были же у нее ре-
дакторы, И. Никифорова и А. Петров. Куда они смотрели?
Публикация основных работ Гумилева на рубеже 80 – 90-х годов
совпала с началом стремительной десциентизации общественного со-
знания. Научные представления о реальности были вытеснены астро-
логией, йогой, альтернативной историей («этруск – это русский» и
374

т.п .), альтернативной археологией, даже альтернативной медициной.
Физиков и математиков из некогда популярного «Очевидного и неве-
роятного» на телевидении сменили все те же астрологи и экстрасенсы.
Книжные прилавки заполонили брошюрки Павла Глобы, переводы ка-
тренов Мишеля Нострадамуса и сочинения менее известных магов и
колдунов. Общество как будто вернулось в Средневековье. Книги Гу-
милева (как, впрочем, и новые издания Павла Флоренского, Льва Ше-
стова, Николая Бердяева) продавались на одних и тех же лотках с псев-
донаучной чепухой, попадали к тем же читателям. Одна и та же волна
выбросила на берег грязные водоросли и золотых рыбок.
Для неспециалиста экстравагантная теория Гумилева мало отлича-
лась от бесчисленных интерпретаций альтернативной истории. Впро-
чем, для специалиста тоже. Известнейший этнополитолог Э. Паин при-
писал Гумилеву абсурдное утверждение о неизменности стереотипа
поведения этнической орщности на протяжении всего периода ее исто-
рии4. Гумилев доказывал как раз обратное: «Разве можно узнать по-
томка свирепого сакса, убивавшего кельтских ребятишек, в веселом
браконьере Робин Гуде или стрелке из «Белого отряда», а его прямого
потомка – в матросе-корсаре Френсиса Дрейка или «железнобоком»
солдате Кромвеля. А их наследник – клерк лондонского Сити, то акку-
ратный и чопорный в викторианскую эпоху, то длинноволосый дека-
дент и наркоман XX в.»5. Эта ошибка не случайна. Она отражает ин-
теллектуальный климат нашей эпохи. Современному человеку прихо-
дится осваивать значительный поток информации. Идеи он восприни-
мает поверхностно, книги пролистывает, как ежедневную газету. От-
сюда и возникают такие казусы. Материалист, позитивист и биологи-
затор Гумилев предстает мистиком и «космистом», А. Дугин, поклон-
ник Генона и Эволы, выдает себя за «евразийца», анархист Эдуард Ли-
монов – за русского националиста.
Чего же требовать от простых редакторов ЖЗЛ? Им некогда читать
Гумилева. Положение мог исправить научный редактор, но неизбежно
затянулась бы работа над книгой, возросли накладные расходы. ЖЗЛ
все более напоминает конвейер. Книги издают с изумительной скоро-
стью. Тиражи растут. А что до качества книг, то издательство теперь
перекладывает ответственность на автора. Попался въедливый, добро-
совестный исследователь – получится хорошо, а не нашлось такого, не
беда. Все равно кто-нибудь как-нибудь напишет.
С. БЕЛЯКОВ
г. Екатеринбург
4 Паин Э. А: Этнополитическим маятник. Динамика и механизмы этнопо-
литич еских процессов в постсоветской России. М: Институт социологии РАН,
2004. С. 35 .
5 Гумил ев Л. Н . Этногенез и биосфера Земли. М .: Айрис-пресс, 2004. С. 90–
91.
375

СОДЕРЖАНИЕ
журнала «Вопросы литературы» за 2008 год (N 1 – 6)
ТЕОРИЯ ПОСЛЕ «ТЕОРИИ»
Исупов К. Вненаходимость комментатора – 2
Соболев Д. Лотман и структурализм: опыт невозвращения – 3
СОВРЕМЕННА ЛИ СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА?
Надъярных М. Жозе Сарамаго: возможность мелодрамы во времена
постмодерна – 1
ТЕОРИЯ: ПРОБЛЕМЫ И РАЗМЫШЛЕНИЯ
Методы и методики
Бирюков В. Полифония и подполье. Из «Диалектических экзерсисов
на русскую тему». Послесловие С. Бочарова – 2
Ратькина Т. Анализ или насмешка? «Фантастическое литературоведе-
ние» в контексте полемики о специфике познания в гуманитарных
науках – 4
Паньков Н. Смысл и происхождение термина «готический реа-
лизм» – 1
Тамарченко Н. М . Бахтин и П. Медведев: судьба «Введения в поэ-
тику» – 5
ФИЛОЛОГИЯ В ЛИЦАХ
Волгин И. «Как собеседника на пир...» . Эдуард Бабаев: судьба фило-
лога–6
«В природе ритмических процессов лежит число...» . Переписка А. П .
Квятковского и А. Н . Колмогорова. Публикация Я. А. Квятковского; под-
готовка текста и вступительная заметка И. Роднянской; комментарии И.
Роднянской и В. Губайловского – 4
Давыдов Д. Стиховая утопия – 4
ИСТОРИЯ ИДЕЙ
Абашев В. Урал как предчувствие. Заметки о геопоэтике Бориса Па-
стернака – 4
Абдуллаев Е. Гений и демон: о двух античных терминах в «Маленьких
трагедиях» – 1
Барабаш Ю. Украина Тараса Шевченко: словообраз, дискурс,
«текст» – 4
Белый А. Genie ou Neige – 1
Ермаков В. О чем невозможно говорить... – 5
Зеркало, зеркальность, Зазеркалье – 2
Веселова В. История, увиденная в зеркалах –
Злочевская А. Парадоксы Зазеркалья в романах Г. Гессе, В. Набокова
и М. Булгакова –
376

Кондаков И. По ту сторону слова (Кризис литературоцентризма в Рос-
сии XX-XXI веков) – 5
Пащенко М. «Китеж», или Русский «Парсифаль»: генезис символа – 2
Шмараков Р. «Я убрал в саду беседку по моему вкусу...». Горациев-
ское убранство «Беседки Муз» Батюшкова – 3
ПОЭТИКА ЖАНРА
Андреев М. Комедия в драме Чехова – 3
Биография глазами биографа (По материалам «круглого стола»). Всту-
пительная статья, подготовка публикации и послесловие А. Холикова – 6
Лейдерман Н. Кровавый карнавал. «Поэмы в прозе» 1920-х годов: по-
этика и семантика – 5
Луценко Е. Прощание, запрещающее печаль. Биограф и его кри-
тики–6
Марков А. Капкан филологии. Жанр письма от чужого лица в тради-
ции филологического чтения – 4
Холиков А. Писательская биография: жанр без правил – 6
СРАВНИТЕЛЬНАЯ ПОЭТИКА
Падерина Е. Старое и новое в непревзойденной гоголевской развязке
«Игроков» (Гоголь и Лесаж) – 2
ЛИТЕРАТУРНОЕ СЕГОДНЯ
Голенко Ж. Бивень слона – 3
Пустовая В. Собирая «Вехи-2009». Журнальная дискуссия об интелли-
генции девяностых – двухтысячных годов в контексте истории во-
проса – 3
Скворцов А. Музыка с улицы Орджоникидзержинского. Из наблюде-
ний над поэтической стратегией Сергея Гандлевского – 6
Современная поэзия и ее критика – 5
Шайтанов И. Ansatz; –
Житенев А. Период ремиссии; –
Румянцев Д. В контакте с мирозданием; –
Рудалев А. Что нам стоит дом построить; –
Погорелая Е. Голоса утопии; –
Скворцов А. Дезориентация на местности (Заметки на полях молодой
поэзии). –
Язык современной поэзии
Козлов В. Жанровое мышление современной поэзии - – 5
Скворцов А. «Полицейские» и «воры» – 1
КНИГИ, О КОТОРЫХ СПОРЯТ
Прохорова Т., Шамина В. «Декоратор» Акунина, или Феномен кол-
лекционирования в прозе постмодерна – 5
ВЕК МИНУВШИЙ
Бачинин В. Поэтическая социография остмодерна: археология барач-
ного «подполья» – 5
377

Дужина Н. Вымысел, основанный на реальности. Приметы сталин-
ского быта в повести А. Платонова «Котлован» – 2
Лекманов О. «Я говорю с эпохою...». Газетный фон стихов Осипа Ман-
дельштама 1935 года – 5
Мандельштамовская энциклопедия – 6
Нерлер П. От замысла и словника – до алфавитного корпуса: из ста-
тей, написанных для Мандельштамовской энциклопедии Избранные ста-
тьи –
Видгоф Л. Создание Мандельштамовской энциклопедии: первые
плоды –
Михеев М. «Возвращение» Платонова: поэтика недоговоренности – 2
Портретная галерея
Богданов Н. Стихи самоубийцы – 6
Непомнящий И. Возрожденец. О поздней лирике Льва Озерова – 4
Поварцов С. Биография, автобиография, жизнь (К портрету Всеволода
Иванова) – 6
Сливкин Е. Катарский миф о небесном двойнике в драме Александра
Блока «Роза и крест» – 4
Халфин Ю. Лики ахматовской музы – 3
ПОЛЕМИКА
N1:
От редакции;
Максименков Л. «Не надо заводить архива, Над рукописями тря-
стись»[?];
Соколов Б. Советская школа злословия;
Яновская Л. Всем ли мемуарам верить?
N2:
Богомолов Н. Попытка объясниться;
Сарнов Б. Пусть судит читатель.
N5:
От редакции;
Козлов В. Готов спорить...
Максименков Л. Готов объяснить –
Эмерсон К. Свобода информации, свобода личности и постсоветская
археография. Перевод с английского И. Шайтанова
ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Кантор В. Трагические герои Достоевского в контексте русской
судьбы (Роман «Подросток») – 6
Касаткина Т. Авторская позиция в произведениях Достоевского – 1
Красухин Г. Будет ли когда-нибудь прочитан Пушкин? – 1
Невольниченко С. Мир и антимир Запорожья в повести Н. В. Гоголя
«Тарас Бульба» – 4
Перзеке А. Поэтика антиутопии в поэме А. С . Пушкина «Медный всад-
ник» как русская «весть миру»: взгляд из наших дней – 3
Хайнади З. Зрительно-биографическая эмблема – 2
378

ЗАРУБЕЖНАЯ ЛИТЕРАТУРА
Английская поэзия: от Возрождения к XVII веку – 3
В контексте эпохи и в перспективе культуры – 3
Луценко Е. Музыкальная техника шекспировского стиха; – 3
Половинкина О. «Родственность Гюисмансу». Джон Донн и «конец
века» – 3
Шайтанов И. «Поэты-кавалеры» в традиции английского стиха и рус-
ского перевода – 3
Анцыферова О. Университетский роман: жизнь и законы жанра – 4
Берк Э. «Залог успеха – не наличие, а отсутствие таланта...» Ранние
эссе. Вступительная статья, примечания и перевод с английского А. Ливер-
ганта – 1
Феномен «культового автора» в литературе XX века – 2
Делазари И. Паломничество в Йокнапатофу – 2
Киреева Н. Джон Барт и Томас Пинчон: культовый автор и/или клас-
сик?–2
НАД СТРОКАМИ ОДНОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
Золотарев И. Сплав реального и невероятного («Ревизор» Гоголя) – 2
Клинг Д. Повесть В. Гроссмана «Добро вам!». Способ повествования
и концепция творчества – 4
Лазареску О. Часть текста. Функция предисловий в романе «Герой
нашего времени» – 4
Прохорова Т. Как сделан первый роман Людмилы Петрушевской? – 1
Ребель Г. Голос из темноты. «Живые мощи» И. С. Тургенева – 6
Савельзон И. Маскарад в зеркальной комнате (О романе Саши Соко-
лова «Палисандрия») – 4
ПУБЛИКАЦИИ. ВОСПОМИНАНИЯ. СООБЩЕНИЯ
«...Ваша благородная, изящная, светлая личность». Л . П . Гроссман и К.
И. Чуковский: из переписки 1909 – 1963 годов. Вступительная заметка,
публикация и комментарии Е. Литвин – 1
Дувакин В. – Ардов В. Мейерхольд – «великий и ужасный»... Уст-
ные воспоминания писателя Виктора Ардова о В. Э. Мейерхольде. Всту-
пительная статья и публикация Н. Панькова – 4
Иванов Г. Шестнадцать писем к Юрию Иваску. Вступительная статья,
публикация и комментарии А. Арьева – 6
Казанджан Э. Глазами библиофила – 4
Комический эпос в журналистике. Фельетоны Г. Филдинга. Вступи-
тельная статья, перевод с английского, составление и примечания А. Ли-
верганта – 3
Неизвестная страница цензурной истории драмы «Дело» А. Сухово-Ко-
былина. Публикация В. Селезнева – 1.
Портретная галерея
Сапожков С. Князь Александр Иванович Урусов – человек эпохи
предмодернизма. Приложение: А. Урусов. Тайная архитектура «Цветов
зла». Перевод с французского М. Глазковой, А. Цветковой – 5
379

«Эти молодые писатели видели пот и кровь войны на своей гимна-
стерке». Переписка Василя Быкова и Александра Твардовского. Вступи-
тельная статья С. Шапрана, публикация и комментарии С. Шапрана, В. и
О. Твардовских – 2
В ТВОРЧЕСКОЙ МАСТЕРСКОЙ
Апт С. «Переводить текст близкого тебе писателя все равно что гово-
рить с хорошо знакомым человеком». Беседу вела Е. Калашникова – 3
СВОБОДНЫЙ ЖАНР
Королева Н. Собеседник Анны Ахматовой – Андрей Сергеев – 1
Щеглова Е. «Они молчат – свидетели беды...» – 2
ЗАМЕТКИ. РЕПЛИКИ . ОТКЛИКИ
Азадовский А. Чаадаев и графиня Ржевусская – 5
Асланова Г. «Еще ты каждый миг моей покорна воле...» (О смерти А.
А.Фета)–3
Видгоф Л. Осип Мандельштам: несуществующий кремлевский собор,
безголосый Иван Великий, кареглазая Москва и воображаемый прилет из
Воронежа – 2
Есипов В. «Оставя честь судьбе на произвол...» (Пушкин и Аглая Да-
выдова) – 6
Кузнецов Э. Кто такой Александр Рюхин? (По страницам романа М.
Булгакова «Мастер и Маргарита») – 3
Оклянский О. Колдунья и негодяй (А. Толстой и А. Ахматова) – 6
Соловьев П. М . Я, фон Фок и А. С. Пушкин: к истолкованию одной
записи поэта – 5; Почти Иуда или почти Христос? (Об авторстве эпи-
граммы «Н.<иколаю> П.<авловичу>«) – 6
Фрезинский Б. Корреспондентка А. Блока и Е. Полонской – 6
Холиков А. О письмах русских писателей – эмигрантов первой волны
к М. Хандамирову (К вопросу о русско-шведских культурных связях) – 3
ОБЗОРЫ И РЕЦЕНЗИИ
Елифёрова М. Не стать Каспаром Гаузером (Оскоцкий В. Мозаика па-
мяти) – 6
Печерская Т. Исследование романтизма продолжается (Манн Ю. В.
Русская литература XIX века. Эпоха романтизма) – 3
Турков А. Лица, судьбы, история... (Русские писатели. 1800 – 1917.
Биографический словарь. Т. 5 . П-С) – 3
Хореев В. «Польша сказалась мне голосом поэзии» (Британишский
Владимир. Поэзия и Польша. Путешествие длиной полжизни) – 5
Ямпольская А. Между Данте и Маяковским... (Colucci Michele. Tra
Dante e Majakovskij. Saggi di letterature comparate slavoromanze. Introduzione
e cura di Rita Giuliani) – 5
Книжный разворот
Бабич Д. В. Н . Демин. Андрей Белый – 6
Бакши Н. Гетевские чтения 2004 – 2006 – 5
380

Белобровцева И. Михаил Осоргин: художник и журналист / Сост. и
ред. В. Абашев – 1
Белоус Л. Биргит Менцель. Гражданская война слов. Российская лите-
ратурная критика периода перестройки – 5
Беляков С. В . Н. Демин. Лев Гумилев – 6
Бирюков С. София Старкина. Велимир Хлебников – 6
Бондарюк К. Е. С. Вентцель – И. Грекова: К столетию со дня рожде-
ния / Сост. Р. П . Вентцель, Г. Л . Эпштейн – 2; Собрание сочинений: К
шестидесятилетию Льва Иосифовича Соболева – 3
Вахрушев В. И. Гусманов. Лирика Шелли (1804 – 1811); И. Гусманов.
Лирика Шелли (1811 – 1817); И. Гусманов. Лирика Шелли
(1818 – 1820) – 5
Гудкова С. Л . Флейшман. От Пушкина к Пастернаку. Избранные ра-
боты по поэтике и истории русской литературы – 2
Егорова Л. М . Н . Эпштейн. Слово и молчание: Метафизика русской
литературы – 4; В. Л . Полушин. Николай Гумилев: Жизнь расстрелянного
поэта – 6
Елифёрова М. С . Чупринин. Жизнь по понятиям: Русская литература
сегодня – 1
Еремкина Н., Осьмухина О. Ю. Б . Ясакова. «Готический» роман
Анны Радклиф: Монография – 1
Зорин А. Е. Гениева. Трудная дорога к храму. Судьбы российских биб-
лиотек на рубеже веков. Е. Гениева. Библиотека как центр межкультурной
коммуникации – 2; А. С. Пушкин и православие: Сборник статей о твор-
честве А. С . Пушкина – 3
Кондаков И. Б . Ф. Егоров. Российские утопии: Исторический путево-
дитель – 2
Кормилов С. Сергей Пинаев. Максимилиан Волошин, или Себя забыв-
ший бог (ЖЗЛ) – 1; Мария Михайлова. И . А. Новиков: грани творче-
ства–4
Кривонос В. А. Х . Гольденберг. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя: Мо-
нография – 5
Луценко Е. Петрарка в русской литературе. В 2 тт. / Сост. В. Т. Дан-
ченко, вступ. ст. И. А . Пильщикова – 2
Марков А. Франческо Петрарка и европейская культура – 5
Осовский О. Д . Каллер. Теория литературы: краткое «ведение – 3
Осьмухина О. Е. Менегальдо. Поэтическая Вселенная Бориса Поплав-
ского – 3
Охотников Д. С. Л . Константинова. «Итальянский текст» русской ли-
тературы XIX-XX вв. – 1
Пискунова С. Педро Кальдерон де ла Барка. Библиографический ука-
затель – 2
Погорелая Е. В. Швейцер. Быт и бытие Марины Цветаевой – 6
Сапожков С. А. Ю. Ипполитов а. Случевский: философия, поэтика, ин-
терпретация – 2
Сергеева-Клятис А. К. М. Поливанов. Пастернак и современники – 5
Симонова О. А . И. Иванов. Первая мировая война в русской литера-
туре 1914 – 1918 гг.: Монография – 3
381

Соболев Л. Ирина Лукьянова. Корней Чуковский (ЖЗЛ) – 1
Тамарченко Н. Алексей Зверев, Владимир Туниманов. Лев Толстой. 2-
еизд.–6
Тахо-Годи Е. С. Н. Бройтман. Поэтика книги Бориса Пастернака
«Сестра моя – жизнь» – 4
Фомичев С. Л . Г . Фризман. Предварительные итоги. Сборник избран-
ных статей к 70-летию Л. Г . Фризмана. – 1
Хворостьянова Е.Я . И . Г и н. О поэтике грамматических категорий – 4
Чернорицкая О. DD и другие. Встретимся в Сети – 5
В ШУТКУ И ВСЕРЬЕЗ
Арго. Сатирические очерки из истории русской литературы. Публика-
ция и вступительная заметка Б. Сарнова – 5
Голь Н. Глубинное каламбурение (Краткий курс истории литера-
туры) –3
Дарственные надписи. Вступительная заметка, публикация и примеча-
ния Б. Сарнова – 1
Ефимов Ф. Ефимизмы – 4
Крутиер Б. Крутые мысли – 4
Шульман Э. Шкловские коротышки, или Афоризмы по ВБШ – 2;
«Всем лучшим в себе я обязан лени...» Коротышки в литературных кру-
гах–4.
382

В НОМЕРЕ:
Писательская биография: жанр без правил
Из наблюдений над поэтической стратегией
Сергея Гандлевского
Мандельштамовская энциклопедия:
от замысла и словника до «алфавитного корпуса»
Георгий Иванов:
шестнадцать писем к Юрию Иваску
МОСКВА
В ближайших номерах:
Дёрдь Лукач как литературовед,
философ и политик
Проблема перевода в культурной перспективе
Страсти по «Ипполиту»:
И. Анненский в скрытой полемике
с Д. Мережковским
Переписка с М. Гершензоном
Константин Паустовский:
историческая правда и художественный
мир новеллы
I
S
S
N
0
0
4
2
—
8
7
9
5
.
«
В
о
п
р
о
с
ы
л
и
т
е
р
а
т
у
р
ы
»
,
2
0
0
8
,
No
6
,
1
—
3
8
4
.
В
о
п
р
о
с
ы
л
и
т
е
р
а
т
у
р
ы
6


2
0
0
8
Ноябрь — Декабрь 2008