И :


МИЛОРАД
ПАВИЧ
Внутренняя
сторона ветра
Роман о Геро и Леандре
—..........1	I
- J


2$
АЗБУКА-КЛАССИКАЙ!
я®


Милорад
ПАВИЪ
1929

Милорад
ПАВИЧ
Внутренняя
сторона
ветра
Роман о Геро и Леандре
Санкт- Петербург
Издательство «Азбука»
2000
Милорад Павич родился в 1929 году в Белграде.
Сербский поэт, прозаик, филолог, историк. Рано
выучил французский, английский, немецкий и рус-
ский. Свой первый рассказ опубликовал по-фран-
цузски, а в 1947 году издал сербскую вариацию на
тему пушкинской «Полтавы». В 1949—1953 годах
учился на философском факультете, с 1954 года
работал в газетах, писал о сербской поэзии, пере-
водил стихи с французского и немецкого, служил
в армии, переложил на сербский «Евгения Онегина».
Автор научных монографий, нескольких поэти-
ческих и прозаических сборников («Железный за-
навес», 1973; «Кони Святого Марка», 1976; «Рус-
ская борзая», 1979; «Новые белградские рассказы»,
1981), четырех романов («Хазарский словарь»,
1984; «Пейзаж, нарисованный чаем», 1988; «Внут-
ренняя сторона ветра», 1991; «Последняя любовь
в Константинополе», 1994), а также пьесы («Веч-
ность и еще один день», 1993). Роман «Хазарский
словарь» стал мировым бестселлером. С «серьез-
ной» литературой такое случается не столь час-
то. Произведения переведены более чем на сорок
языков. По-русски выходили рассказы в сборни-
ке «Набросок сценария со счастливым концом»
(М., 1984), романы «Хазарский словарь» («Ино-
странная литература», 1991, №3) и «Пейзаж,
нарисованный чаем» («Согласие», 1991, №6—7),
пьеса «Вечность и еще один день» («Иностранная
литература», 1995, №7).
Профессор университетов в Белграде и Нови-
Саде, член Сербской Академии наук и искусств.
Геро

Внутренняя сторона ветра та, которая
остается сухой, когда ветер дует сквозь
дождь.
Один из дешевых пророков

1
«Женщина в первой половине своей жизни
рожает, а во второй убивает и хоронит себя
или своих близких. Вопрос только в том, когда
начинается эта вторая половина».
С этой мыслью студентка-химик Геронея
Букур разбила о собственный лоб вареное яйцо
и съела его. На этом все запасы кончились.
У нее были очень длинные волосы, заплетен-
ные в косу, которой она пользовалась вместо
рожка, когда надевала обувь. Жила она на
самом бойком в Белграде месте — снимала
комнату над кафе «Золотой бочонок», и ее
холодильник был наполнен любовными рома-
нами и косметикой. Она была молода, комкала
в кулаке, как носовой платок, бумажные ку-
пюры, когда шла за покупками, и мечтала о
том, чтобы где-нибудь на море лечь в после-
полуденное время на воду и полчаса поспать.
9
Ей хорошо запомнились отцовские руки, по
которым, как волны, подгоняемые ветром, тек-
ли морщины, и она умела молчать в мажоре
и в миноре. Все называли ее именем Геро, она
обожала перец, и ее поцелуй всегда был ост-
рым на вкус, а под белым халатом химика
скрывалась пара усатых грудей. Она была та-
кой быстрой, что могла отгрызть себе ухо, пе-
реваривала пищу уже во рту и знала, что каж-
дые несколько веков некоторые женские имена
превращаются в мужские, в то время как ос-
тальные остаются тем же, чем были.
Однако имелось нечто, что ей никак не уда-
валось вписать в свою чистую картину мира.
Это были сны. Откуда в такой простой жизни,
где все ей было известно как собственные пять
пальцев, каждый вечер возникало нечто столь
необъяснимое, как сны? Нечто, что имело свое
продолжение и после смерти.
«Сны реинкарнируют, — думала Геро, —
причем чаще женские в мужском теле и наобо-
рот... Скольких людей встречаю я в послед-
нее время в своих снах! Как никогда! Я уже
просто перенаселена!»
Сделав такой вывод, Геро не долго думая
купила амбарную книгу в твердом переплете и
начала записывать свои сны по всем правилам
двойной бухгалтерии. Она была исполнена ре-
шимости вывести это дело на чистую воду. Она
10
отмечала все, что появлялось в этих снах: фар-
фор, груши и постройки, единорогов и коней,
шпильки для волос и корабли, диких ослов и
ангелов, стаканы и дерево перидекс, опустив-
шись на которое голубь превращался в воро-
ну; кухонные стулья и оплодотворяющихся через
уши ехидн, автомобили и рык пантеры, издаю-
щей сильный запах и обладающей непреодоли-
мой привлекательностью для всех остальных ди-
ких зверей из ее снов, — все это она по мере
поступления заносила в специальные разделы и
каждому явлению присваивала номер, определя-
ла цену и отмечала дату записи в книгу. Осо-
бенно часто в ее снах появлялась змея, которая
не имела права переползать тень дерева. В таких
случаях она обычно заползала на дерево и вела
себя так, будто она ветка, до тех пор, пока на
нее не садилась какая-нибудь птица. Тогда она
задавала ей вопрос. Если птица не давала пра-
вильного ответа, змея ее заглатывала, и Геро не
знала, следует ли такую ситуацию заносить в
один раздел или в два. Другим явлением, тоже
часто отмечавшимся в книге Геро, был крошеч-
ный мальчик. Отец этого ребенка не ел ничего,
кроме мяса, а мать — ничего, кроме чечевицы;
таким образом, из-за отца он мог есть только
мясо, а из-за матери только чечевицу, из чего
следовало, что в снах Геро ему придется умереть
от голода.
И
«Очевидно, что мы сами в себе ежедневно
преодолеваем большие расстояния, это же могут
делать в нас и другие, — записывала Геро на
полях своей инвентарной книги, — и это путе-
шествие мы совершаем благодаря особым внут-
ренним движениям, быстрым и способным со-
владать с таким пространством, с которым в
жизни нам не справиться никогда. Это внут-
реннее движение во сне гораздо совершеннее
внешнего, потому что неподвижность совершен-
на, она является первопричиной всего и в своем
покое охватывает и движение. Однако, — ду-
мала она затем, — сон может быть воспринят
и как животное».
Поскольку в детстве Геро вместе со своим
братом учила иностранные языки, с особым вни-
манием она инвентаризировала языковые формы,
которыми в ее снах пользовалась как она сама,
так и другие лица. Это было нечто вроде грам-
матики снов, лингвистики сновидений и лекси-
кона слов, употреблявшихся во время сна. Надо
сказать, словарь Геро был очень похож на так
называемые «собачьи словари», которые вошли
в моду у молодых барышень в конце двадцатых
годов двадцатого века. Они заносили туда вы-
ражения, которые понимают их борзые, пудели
и б}’льтерьеры. В словаре Геро сон тоже трак-
товался как животное, говорящее со своим хо-
зяином на разных языках, но способное выучить
12
некоторые слова из языка яви Геро, так же как
и Геро понемногу овладевала грамматикой речи
этого странного животного и даже пришла к
выводу, что в языке снов наличествуют все име-
на существительные, в то время как глаголы
имеют далеко не все времена, которыми обла-
дают в реальности.
Однако этим утром ей было не до снов. Март
крал дни у февраля, трава в креслах испускала
аромат как живая, а она красным карандашом
исправляла и проставляла оценки на почтовых
открытках, написанных на французском языке
ее учениками, находившимися сейчас на канику-
лах. Геро зарабатывала себе на жизнь, занимаясь
с отстающими школьниками, но сезон как раз
закончился, поэтому ее десны пульсировали под
каждым клыком, она голодала, как рыба, и от
ее левой ноги горела правая, пока она листала
газету. Там было написано:
«Ищем преподавательницу французского язы-
ка, два раза в неделю, для занятий с детьми.
Добрачина улица, 6/111».
Она завязала косы кренделями вокруг ушей
и очутилась на Добрачиной улице, номер шесть,
на третьем этаже, вход со двора. В каждой
квартире было окно, выходившее на солнечную
сторону, и еще одно, глядевшее на подветрен-
ную, и летом моль заводилась здесь даже на
собаках. Она прислонилась затылком к кнопке
13
звонка, вынула из сумочки виноградную мазь,
намазала, перевернув коробочку, нижнюю губу,
нижней губой — верхнюю и нажала головой
на кнопку. «Симонович», — прочитала она на
прибитой под звонком табличке и вошла. В дом
ее впустил мальчик лет десяти, она сразу по-
няла, что это и есть ее будущий ученик, и,
следуя за ним, подумала: «У этого попа высоко
начинается, от самой талии».
Супруги Симонович усадили ее на трехно-
гий стул и прежде всего сообщили, сколько
они готовы платить ежемесячно за уроки. Ты-
сяча динаров за каждого ребенка звучало при-
влекательно, и она согласилась. Геро сидела,
опоясанная косой, пересчитывая языком зубы
и наблюдая за тем, как Симонович каждый
раз, когда ему случалось произнести звук «р»,
мигал левым глазом. Они выждали момент,
когда стемнело, и налили в три узких стакана
какой-то крепкий напиток.
— Доброго здоровья! — пожелал хозяин и
два раза мигнул левым глазом, будто пересчи-
тывая кости в языке. Не успела Геро подумать,
что она напрасно теряет время, как заметила на
губах своей работодательницы странную прося-
щую улыбку. Она дрожала на ее лице, как ма-
ленькая перепуганная зверюшка.
«Не иначе как дети настоящие тупицы, если
с матерью такое творится!» — заключила Геро
14
и в этот момент задела рукой стакан. Несколь-
ко капель упало ей на платье. Она посмотрела
на это место, заметила пятно, расползавшееся
по ткани, и стала быстро прощаться. При этом
у нее было впечатление, что ее ногти растут с
головокружительной быстротой.
На Васиной улице Геро купила две большие
тетради и в тот же вечер подготовила их для
занятий со своими будущими учениками. Ру-
ководствуясь тем, как ее учили в детстве, она
разделила каждую страницу на две части вер-
тикальной линией. В правый столбец следовало
вписывать настоящее время и прошедшие вре-
мена французских глаголов. Левый столбец
был предназначен для будущего времени, со-
слагательного наклонения и партиципа, который
означает действие, происходящее одновременно
с главным.
На улице зимняя сырость смешивалась с
летней, и комнаты во всех домах источали про-
шлогодние запахи. Геро взяла тетради и отпра-
вилась на первый урок на Добрачину улицу.
Когда она поднималась на третий этаж в квар-
тиру Симоновичей, у нее болели «чертовы уку-
сы» на ступнях.
— Скажи мне, какой сегодня день, только
честно! — спросила она у своего питомца, гля-
дя на него, как змея на лягушку. Он потупился
от смущения, она увидела, как он весь покрылся
15
каким-то странным потом и снова повернулся
к ней задом.
Мальчик подвел ее к столу, вокруг которого
стояло три зеленых стула; в темноватой комнате
днем горел светильник, а по ночам его гасили,
потому что в такое время там никто не бывал.
Некоторое время спустя они пили чай, и она
смотрела, как мальчик ногтями крошит над чаш-
кой кусок сахара, а потом сосет пальцы, потом
они начали заносить в новую тетрадь первые
французские глаголы. На столе рядом с их чаш-
ками стояла и третья, однако она осталась не-
использованной.
— Ты боишься смерти? — неожиданно
спросил мальчик у Геро.
— Я о смерти не знаю ничего, кроме того,
что я умру в двенадцать часов и пять минут.
— Как это «в двенадцать часов пять ми-
нут»?!
—- Очень просто. Все Букуры в моей семье
были минерами. Мины они устанавливали с та-
ким расчетом, что те взрывались в полдень, и
об этом все знали там, где они работали, —
на рудниках, на строительстве железной дороги
и так далее, поэтому люди всегда прятались,
когда начинало бить полдень. Если мина не
взрывалась, кто-то из Букуров в двенадцать
часов пять минут должен был пойти проверить,
что не сработало. Так они обычно и умирали.
16
— А как же ты умрешь в двенадцать часов
пять минут, если ты не минер?
— Очень просто. В двенадцать часов хи-
мический институт, в котором я учусь, закры-
вается. Все опасные опыты, которые нам делать
запрещено, я оставляю на после двенадцати и,
когда все уходят, зажигаю первую горелку. Все
говорят, смотри, как бы и тебе не подорваться
в двенадцать часов пять минут... А теперь будь
любезен, вернись к своему уроку, в противном
случае ты никогда не станешь самостоятельным
человеком: до старости будешь чихать по-от-
цовски, а зевать по-матерински...
Говоря все это, Геро смотрела на третью,
неиспользованную чашку и вторую тетрадь, ко-
торая лежала на столе напротив третьего стула,
и чувствовала разочарование из-за того, что вто-
рой ребенок так и не появился, потому что и в
газете, и в разговоре с родителями о детях го-
ворилось во множественном числе, чему соот-
ветствовало и денежное вознаграждение.
«Что-то они мудрят», — подумала она, за-
дала на дом следующий урок и спустилась на
улицу под дождь, наступая на «чертовы укусы»,
которые разболелись еще сильнее. Ее ступни
горели огнем.
Между тем не успели они сгореть, как слу-
чилось нечто неожиданное. Месяц приблизился
к концу, наступило время собачьих свадеб, и
17
как-то утром она обнаружила на столе в доме
на Добрачиной улице конверт с деньгами. Вместо
тысячи там лежало в два раза больше. То есть
ей заплатили не за одного, а за двух учеников.
— Что означает эта вторая тысяча дина-
ров? — спросила она мальчика.
— Это за Качуницу.
— За какую еще Качуницу?
— У нас есть Качуница.
— Сейчас как наподдам тебе! Кто такая
Качуница?
— Моя сестра, — ответил мальчик и рас-
смеялся так, что уши его убежали на шею.
— Так что ж эта твоя Качуница не появ-
ляется на уроках?
— Я бы тоже хотел это узнать.
— Неужели ты не знаешь?
— Не знаю. Я Качуницу никогда не видел.
«От него толку не добьешься», — подумала
Геро и добавила вслух:
— Так она существует или не существует,
эта твоя Качуница?
— Откуда я знаю? Родители говорят, что
существует. Мама страшно сердится, если в
этом кто-то усомнится. Знаю только, что каж-
дый день за столом накрывают на четверых,
хотя место Качуницы всегда остается пустым,
на завтрак для Качуницы всегда варят четвер-
тое яйцо и про нашу собаку Колю говорят,
18
будто это ее собака... Этой зимой меня пере-
селили из нашей детской, родители сказали,
что нехорошо, когда мальчик и девочка в таком
возрасте спят в одной комнате...
Мальчик умолк, и Геро увидела, что он, не
отводя взгляда, смотрит на третий, пустой стул,
стоящий за круглым столом.
— Странно, правда? — добавил он, и Геро
уже заранее знала, что его левый глаз мигнет,
как только язык задрожит от звука «р».
«Они непредсказуемы, как погода!» — ре-
шила она, взяла все деньги и направилась к
выходу.
Однако, когда она пришла на следующее
занятие, у застекленной двери вместо мальчика
ее встречала мать. Чтобы уберечься от сырости,
она, проходя через балкон, дышала сквозь во-
лосы и, войдя в комнату, зажурчала на таком
французском языке, до которого Геро со сво-
ими четырьмя годами изучения еще не доросла.
Усадив гостью за круглый стол, она попросила
ее во время уроков уделить особое внимание
тем вещам, с которыми дети испытывают за-
труднения. В разговоре она несколько раз на-
вострила уши, будто прислушиваясь. О детях
говорила во множественном числе, ее улыбка
дрожала еще сильнее, чем в прошлый раз, а
ногтями одной руки она буквально впилась в
край стола. Боль подобно пробору явственно
19
просматривалась на ее голове. Она говорила об
уроках французского языка так, словно речь
идет о жизни или смерти.
«Просто уши увядают от жалости!» — по-
думала Геро, слушая ее.
— Разумеется, в целом мы очень довольны
теми успехами, которые сделали дети, — успо-
каивала ее женщина, — однако выяснилось, что
у них трудности с настоящим и прошедшим
временем. Будущее же время, хочу подчерк-
нуть, они знают хорошо. Так что можно им
особенно и не заниматься...
Геро сидела на своей длинной косе и никак
не могла взять в толк, почему женщина, пре-
красный французский язык которой она сейчас
слушала, не займется своими детьми сама, а
кормит их объедками знаний. В этот момент в
сумрак комнаты, где происходил разговор, во-
шел с освещенной солнцем стороны дома маль-
чик. Мать ретировалась, а Геро сконцентри-
ровалась на виновнике разговора. Движением
подбородка она приказала ему сесть, ногой рас-
плела под столом его ноги и схватила тетрадь
с французскими глаголами, полная решимости
прогнать его по всему материалу в настоящем
и прошедшем времени. В этот миг она снова
почувствовала, как стремительно растут ее ног-
ти. Посмотрев на них, Геро обнаружила, что
они действительно растут и что она забыла все
20
формы из правого столбца тетради, которые
собралась спрашивать. Чтобы их вспомнить,
она открыла тетрадь и, сверяясь с ней, начала
экзаменовать мальчика по настоящему и про-
шедшим временам вспомогательных француз-
ских глаголов. Мальчик отвечал блестяще, и
Геро была очень удивлена.
— Ты все знаешь, а в школе сидишь как
язык проглотил. Что с тобой происходит? Твоя
мать жалуется на тебя.
— Она жалуется не на меня, а на Качуницу.
— Опять ты за свое?
— Качуница, говорит мама, прекрасно зна-
ет будущее время и никак не может выучить
настоящее и прошедшее. Я не могу понять, как
так может быть, потому что это очень просто,
гораздо проще, чем будущее... Но мама гово-
рит, что вас затем и пригласили, чтобы помочь
Качунице разобраться...
Геро внимательно посмотрела на мальчика,
опоясалась косой и ушла. На следующий раз
она появилась с волосами, покрашенными по мо-
де в два цвета, и задала мальчику перевести
десять стихов из урока о Геро и Леандре, ко-
торый сейчас был у них на очереди в учебнике
французского языка. Мальчик медленно читал
французский текст, который на самом деле пред-
ставлял собой перевод одной старой греческой
поэмы:
21
— Tant que Hero tint son regard baisse
vers la terre,
Leandre, de ses yeux d’amour,
ne, se lassa pas
De regarder le cou delicat de la jeune
filler.
На этом месте текст в учебнике прерывался
картинкой, поэтому мальчик замолчал.
— А по чему это он плывет? — спросил он.
— Что за глупый вопрос?! По чему же он
может плыть, кроме волн моря?
— Он к тебе плывет? Ты же Геро!
— Да, я Геро, и я грызу ногти на руках и
ногах, а тебе, молодой господин, это запрещено.
—- А почему Леандр поплыл к тебе?
— Потому что он полюбил Геро. Она ему
светила, пока он плыл.
— А ты его не боишься? Что, если он до-
плывет?
— Если я отвечу, ты все равно не пой-
мешь, ’—- ответила Геро, у которой была пара
крепких грудей, пупок, глубокий, как ухо, и
перстни на пальцах ног.
-— И что с ним было в конце? Он доплыл?
— Читай, увидишь... Не доплыл. Говорят,
что брат Геро зажег фонарь на мачте лодки и
этим светом заманил Леандра в открытое море,
а потом погасил фонарь. И вернулся на берег,
оставив Леандра тонуть в темноте, далеко-
далеко от Геро.
22
— Вот это мне нравится! Твой брат защи-
тил тебя!
— Ты говоришь одни глупости. Мой брат
находится в Праге, он там изучает музыку, и
лучше оставить его в покое. Читай дальше
и будь внимателен, иначе завтра встанешь не
с той ноги.
Однако назавтра сама Геро встала не с той
ноги. С левой. Она проснулась с ощущением,
что ее язык расщепился надвое, как у змеи, но
чувствительность сохранилась только в левой
части. Пользоваться правой было невозможно.
Она встала, обтерлась одеколоном «Дикая во-
да», смахнула своей косой пыль со стола и
принялась готовиться к выпускному, диплом-
ному экзамену. Сначала учеба шла у нее хо-
рошо, но потом застопорилась. Тогда Геро ре-
шила проверить тетради своих учеников. И тут
она обнаружила, что и сама больше не ори-
ентируется в настоящем и прошедшем време-
ни. Точнее говоря, все формы на правой сто-
роне страницы представлялись ей настоящей го-
ловоломкой. Левая же сторона, напротив, стала
гораздо понятнее, можно даже сказать, что она
никогда так хорошо не владела будущим вре-
менем не только во французском, но и в род-
ном языке. Ее внимание особенно привлека-
ло так называемое второе будущее время. Она
почувствовала, что некоторые люди начинают
23
подгрызать время с того конца, где оно бли-
же всего к настоящему, и отсюда пробираются
дальше, другие же, подобно древесному жучку,
принимаются сразу за середину и оставляют
после себя дырки. От всех этих мыслей ей
начало казаться, что у нее на голове два вида
волос, и она решила передохнуть...
На полке она нашла платье с пятном от
первого посещения Добрачиной улицы и отне-
сла его в чистку.
«Застань врасплох человека и увидишь жи-
вотное! — думала она по пути. — Поэтому,
если кто-то застанет врасплох тебя, проследи
за тем, что в тебе раньше и быстрее всего
отзовется на опасность и неожиданность: голос,
рука, мысль, взгляд, волосы, слюна, ставшая
другой на вкус, или пот, изменивший запах...
И постарайся усмирить это, если еще не позд-
но. Это авангард, передовой отряд, первый знак
того, что тебе что-то грозит...»
Дело в том, что тогда, когда был пролит
напиток за столом у Симоновичей, в Геро не
среагировало ничто или почти ничто, только
рука случайно задела стакан и на ней начали
необычно быстро расти ногти. Это был един-
ственный тревожный сигнал, который она по-
няла сейчас, полгода спустя. Теперь, когда, су-
дя по всему, было уже поздно и Геро была
застигнута врасплох, стоя не на той ноге, она
24
с ужасом смотрела на свою обросшую ногтями
руку, к которой она вовремя не прислушалась.
— Витаешь в облаках? — злорадно броси-
ла ей одна из коллег по факультету и спросила,
который час. Геро хотела, не отвечая на вопрос,
продолжить путь вдоль двух потоков ветра, ко-
торые струились с Калемегдана, как вдруг у
нее вырвался ответ, причем в будущем времени:
— Скоро будет двенадцать часов пять минут.
— Смотри, как бы с тобой чего не случи-
лось в двенадцать часов пять минут: уж больно
ты сегодня рассеянная, — ответила ей коллега
и удалилась, оставив Геро в полнейшем изум-
лении. Несомненно, болезнь ее французского
языка, выражавшаяся в параличе настоящего
времени, перекинулась и на родной язык.
«Что же должно теперь произойти с моим
настоящим временем, раз я его покидаю? — в
ужасе спрашивала себя Геро. — Может быть,
оно отойдет теперь кому-то другому? Неужели
кто-то другой получит вместе с ним и мои вос-
поминания, унаследует мое прошлое?»
И действительно, Геро начала изъясняться те-
перь на каком-то другом языке, отличавшемся от
языка ее современников, хотя он и был тем же
самым. Она чувствовала себя так, будто нахо-
дится на корабле, стоящем на месте в открытом
море из-за того, что «трезуб» — птица из ее
снов — своими огромными крыльями мешает
25
ветру достигнуть парусов, приводящих корабль в
движение. Вместо пуговиц она начала пришивать
на одежду маленькие часы, но это не помогало.
Дипломный экзамен она не сдала, потому что
описала значившийся в билете опыт таким обра-
зом, что невозможно было понять, какие действия
совершаются раньше, а какие позже. Ногти, ко-
торые росли у нее как бешеные, с ненормальной
быстротой, она стригла повсюду, даже находясь
в гостях, хотя хозяева протестовали, ссылаясь на
то, что это принесет им несчастье.
На Добрачину улицу она больше не ходила,
потому что мальчик знал правую сторону тет-
ради гораздо лучше ее, себя же она поймала
на том, что спрашивает его все чаще и чаще
по одной только близкой и хорошо известной
ей левой стороне с будущим временем. Но глав-
ная причина, по которой она прекратила посе-
щать дом на Добрачиной, была другая, причем
гораздо более важная. Она боялась, что в один
прекрасный день увидит за круглым столом в
мрачной комнате не мальчика, а Качуницу, ко-
торая, улыбаясь половиной рта, играет перстнем
на руке, камень которого время от времени бро-
сает отблеск прямо в глаза Геро. Она боялась,
что это ее не удивит и что она, будто ничего
и не случилось, начнет давать ей урок. Боялась
она и того, что не сможет научить Качуницу
настоящему времени, потому что и сама его не
26
различает. И не только это пугало ее. Они
обе — и Геро знала это и боялась этого — с
легкостью найдут общий язык в своем будущем
времени, в уже предопределенных, но еще не
начатых делах, занимаясь приготовлением вина
из еврейской черешни, которое никто не пьет,
потому что им окрашивают другие вина. И тре-
тий стул, тот, на котором сейчас сидит мальчик,
стул настоящего времени, навсегда останется
для каждой из них пустым.
Размышляя обо всем этом, она случайно бро-
сила взгляд на книжную полку и увидела там
инвентарную книгу снов. Смахнула с нее своей
косой паутину, раскрыла и замерла как громом
пораженная. Все стало ясно. Изучая списки,
Геро обнаружила, что и в снах нет настоящего
времени, там появляется нечто вроде причастия,
соответствующего настоящей реальности сновид-
ца, в виде действия, происходящего одновремен-
но с временем сна. Лингвистика снов недву-
смысленно свидетельствовала о том, что суще-
ствует причастие протекающего во сне времени
и что путь в реальность проходит через будущее,
причем именно в виде сна. Ведь в снах нет
прошедшего времени. Все там напоминает нечто
еще непережитое, какое-то странное завтра, ко-
торое началось заранее. Напоминает какой-то
аванс, взятый у будущей жизни, какое-то буду-
щее, которое осуществляется благодаря тому, что
27
спящий (изолированный в будущем времени) из-
бежал неминуемого «сейчас».
Таким образом, все вдруг стало простым и
ясным. В языке Геро были отличительные черты
и недостатки грамматики снов, которую она тща-
тельно исследовала в своей инвентарной книге.
Не было настоящего времени. Таким образом,
Геро поняла происхождение своей языковой бо-
лезни, причина которой состояла в том, что она
все время спит и никак не может из сна про-
биться в явь. Геро всеми возможными способами
пыталась очнуться, однако все было безуспешно,
и она, охваченная паникой, решила, что остается
лишь одна возможность освободиться. В две-
надцать часов пять минут, как только химиче-
ский институт опустеет, она поднимет его на
воздух и тогда проснется, чтобы умереть, если
бодрствует, или чтобы жить, если спит.
— Я должна это сделать, — шептала себе
под нос Геро, поспешно шагая по улице Чика-
Любы. Тут она заметила, что еще рано и до
двенадцати часов пяти минут есть целых полча-
са. В этот момент она как раз проходила мимо
химчистки, куда в свое время сдала платье.
«Зайду и заплачу, все равно время есть», —
подумала она и так и сделала.
— Вот, готово, — сказал ей человек из чист-
ки. — Хочу только обратить ваше внимание,
что дело было не в пятне. То, что вы считали
28
пятном, вот здесь, с правой стороны, просто
было единственное чистое место на платье...
«Может быть, этот тип и прав, — решила
Геро, выходя на улицу. — Черт с ней, с этой
правой стороной тетради! Все равно она всегда
будет грязнее, чем левая!» После этого умо-
заключения Геро изменила свои планы, и, вмес-
то того чтобы пойти в институт и ровно в две-
надцать часов пять минут взорвать его, она
направилась прямо на Добрачину улицу к Си-
моновичам давать урок французского языка.
Госпожа Симонович победоносно, с чувст-
вом удовлетворенного самолюбия и торжествен-
но, как к церкви, подвела ее к улыбке господина
Симоновича; возвращение Геро оба восприняли
как свою победу, мальчик в присутствии всей
семьи был усажен за круглый стол в мрачной
гостиной, а третий стул, предназначенный для
Качуницы, как всегда, остался пустым. И тут,
к ужасу всех присутствующих, Геро придвину-
ла к столу четвертый стул, а в голове у нее
пронеслось: «Придется вам переварить мою
шутку!»
— Для кого это? — потрясенно спросила
мать мальчика, и ее улыбка задрожала, как
перепуганная зверюшка.
— Это для Леандра, — спокойно ответила
Геро, — он приплыл и с сегодняшнего дня тоже
будет присутствовать на уроках вместе со мной,
29
Качуницей и вашим мальчиком. Теперь я и
Леандру каждое утро варю на завтрак яйцо.
И в этот момент Геро почувствовала, что
окружавшее ее колдовство, или сон, или фан-
тазия, кто знает, что это было, вдруг лопнуло
как мыльный пузырь.
— Ты что так уставился на меня? — ска-
зала она, обращаясь к мальчику, рассмеялась
и в тот же день отправилась в Прагу к брату.
2
Решение Геро уехать в Прагу и там продол-
жить образование было совсем не таким вне-
запным, как это нам кажется. Она уже давно
чувствовала потребность изменить образ жизни.
Хотя Геро была красавицей с чудной лебединой
шеей и из одного ее глаза смотрел день, а из
другого ночь, она была одинока. Ей давно уже
хотелось из холостяцкой жизни, которую она
вела в Белграде, со всеми ее снами, скитаниями
и странностями, с четвертым яйцом и третьим
стулом, переселиться в упорядоченное семейное
существование, возможность которого манила ее
из Праги, где обитал ее брат, студент Пражской
консерватории Манассия Букур, единственный
на свете близкий ей человек. Геро не виделась
с ним уже три года, и ей трудно было переносить
30
это, кстати, еще и потому, что последний Букур
из их рода давно закончил свой жизненный путь
в какой-то каменоломне ровно в двенадцать ча-
сов пять минут. Утомленная одиночеством, Геро
поддерживала связь с братом в письмах, но эта
переписка была, по меньшей мере странной.
Кстати, надо сказать, что у Геро были пи-
сательские амбиции, однако никого из издате-
лей ее рукописи не вдохновляли; тогда она ре-
шила заняться переводами, и здесь ей повезло
больше. Правда, в каждую книгу, которую она
переводила, то есть в романы Анатоля Франса,
Пьера Лоти или Музиля, Геро вставляла ка-
кую-нибудь из сочиненных ею и отвергнутых
издательствами новелл или их фрагменты, так
что в конце концов у нее оказался опублико-
ванным в переводных романах других писателей
целый собственный сборник.
Как только из печати выходил очередной пе-
реведенный Геро роман, будь то отдельная кни-
га или же печатающееся с продолжением лите-
ратурное приложение к газете или журналу, она
помечала губной помадой вставленный в чужой
текст кусок и посылала брату в Прагу. Интерес-
но, что эти фрагменты всегда имели и некий тай-
ный смысл, понятный только им двоим. Геро не
любила поэзию. Она говорила, что стихи для
писателей — приговор, а проза — помилова-
ние. Примером переписки сестры с братом может
31
служить новелла, которую Геро, подобно кукуш-
ке, подкладывающей яйцо в чужое гнездо, под-
ложила в свой перевод то ли одного из романов
Анатоля Франса, то ли какой-то другой книги:
Рассказ о капитане фон Витковиче
В то раннее осеннее утро 1909 года капитан
инженерных войск австро-венгерской армии его
благородие господин Петар фон Виткович про-
снулся по сигналу военной трубы не в своей
постели, а в чьей-то чужой душе.
Душа эта была на первый взгляд просторной,
плохо проветренной и с довольно низкими по-
толками, одним словом, душа как душа, но при
этом, несомненно, чужая. Освещение в ней было
немного лучше, чем в прежней, собственной ду-
ше капитана фон Витковича, однако, несмотря
на это, капитан вовсе не был уверен, не на-
ткнется ли он неожиданно на выступ или стенку
в этой чужой душе. Хотя господин капитан счи-
тал, что в жизни самое важное это вовремя
вступить в свой пятый десяток лет, он почувст-
вовал себя неуютно. Естественно, он сразу за-
метил перемену, чего нельзя было сказать о двух
сопровождающих его людях в военной форме
с винтовками, которые ровным счетом ничего
не замечали. Точно так же перемены не заме-
тили ни военный прокурор, господин подполков-
32
ник Кох, ни следователь, майор фон Палански,
который во время допросов капитана фон Вит-
ковича по-прежнему продолжал испытывать
приступы удушья всякий раз, когда подследст-
венный называл явления, лица и вещи, связан-
ные с процессом, их истинными именами.
Вопреки такому отсутствию бдительности
следственных и судебных органов, а может быть
именно благодаря этому, дело капитана фон Вит-
ковича становилось все более запутанным. Кроме
того, что он был приговорен (за контакты с
военными кругами иностранного государства, а
именно Королевства Сербии) к пожизненному
заключению и уже очень скоро должен был при-
быть на поезде из Вены в Петроварадин, к
месту, где ему предстояло отбывать наказание,
теперь у него возникли дополнительные неудоб-
ства, связанные с чужой душой. Причем не-
удобств было по крайней мере два. Во-первых,
он с полным правом задавал себе вопрос, где
же находится его собственная душа и что про-
исходит с ней в то время, пока он, закованный
в длинные тонкие цепи, в сопровождении двух
конвойных направляется сквозь чужую душу (ко-
торая теперь была передана ему) в сторону Пет-
роварадина. В этой чужой душе он чувствовал
себя (и сейчас уже в этом не было никаких со-
мнений) все хуже и хуже. Он не знал, как в ней
ориентироваться, и понятия не имел, существуют
33
ли военные компасы, предназначенные для ори-
ентации во время перемещения по чужой душе.
Содрогнувшись от этих мыслей, господин ка-
питан фон Виткович вдруг увидел на стекле ва-
гонного окна в отражении собственного лица ус-
талые глаза своего отца, и в тот же миг у него
возник вопрос: а что происходит с владельцем
этой души, которая теперь оказалась в сфере
его компетенции? Чем он занимается, кто он,
где живет и когда был изгнан из собственной
души, которую потом передали другому? Самым
же неприятным было то, что господин капитан
и предположить не мог, как эта чужая душа, на
дне которой он ехал сейчас в поезде вместе со
своими тюремными вшами, будет реагировать
на его привычки и непростые обстоятельства его
нынешнего, нового положения.
Было неизвестно, например, как она отнесет-
ся к его хронической зубной боли или к тому
факту, что он теперь вынужден время от времени
поджаривать на углях и есть тюремных мышей?
В этот момент мысли господина капитана
прервал чей-то высокий голос, который печаль-
но, как сквозь чисто вымытые волосы, запел в
поезде за его спиной. И как бы отвечая на этот
звук, зубная боль господина капитана фон Вит-
ковича усилилась, а чужая душа, переданная те-
перь ему, затрепетала всеми своими струнами.
Так господин капитан узнал, что она музыкаль-
34
на, чего никак нельзя было сказать о его соб-
ственной душе... И тогда его благородие капитан
фон Виткович решил попробовать разобраться,
что собой представляет эта новая душа. Найти
те неизвестные ему области, которые она, несо-
мненно, охватывала и которые для него, естест-
венно, были совершенно чужими. И вот, сидя
в цепях на вагонной лавке, он начал осмотр.
Передвигаясь по чужой душе (в сущности,
вслепую — единственным возможным в данной
ситуации способом), господин капитан фон Вит-
кович наткнулся на окно. Обыкновеннейшее ок-
но (ну и ну, у души, оказывается, могут быть
окна, подумал он и посмотрел в него). По ту
сторону ничего не было. Абсолютно ничего. Од-
нако самоё окно, находившееся в чужой душе,
имело совершенно повое значение, такое, какого
никогда за всю жизнь капитана фон Витковича
не имело ни одно другое окно. Это была не
просто оконная рама с деревянным переплетом
в форме креста с запором (то есть ручкой) по-
середине. Окно представляло собой толкование
времени и жизни господина фон Витковича, да
и вообще любого из живущих на свете людей.
Современник Гаусса, знаменитый физик XVIII
столетия Атанасие Стойкович еще в позапро-
шлом веке знал, что существует не одна веч-
ность, а две, и это же было прекрасно извест-
но капитану фон Витковичу, потому что физика
35
входила в программу военного училища. Сейчас
эти две вечности были представлены централь-
ной вертикальной планкой оконной рамы, а вре-
мя — горизонтальной. Место пересечения веч-
ностей и времени было отмечено ручкой, то есть
оконным запором. Здесь находилась тайна или
же ключ жизни. Именно здесь, думал господин
фон Виткович, потому что в этой части вселен-
ной время научилось останавливаться. Может
быть, как раз здесь мы имеем дело с каким-то
прирученным временем. Жизнь возможна только
в таком времени, которое на мгновение остано-
вилось, и невозможна тогда, когда оно течет
неприрученным.
Если мы поймем, что вечность снисходит как
Божье благословение, как один из видов света,
который не стареет (так считали византийские
монахи), а время проистекает от сатаны, нахо-
дящегося слева от храма, то нам станет ясно,
что в определенном месте должно быть «золотое
сечение» вечности и времени. В том месте крес-
та, где пересекаются время и вечность, время
на миг останавливается для того, чтобы вечность
благословила его, и этот миг представляет собой
настоящее. За пределами настоящего, и в про-
шлом и в будущем времени, жизни нет, ее ни-
когда не было и никогда не будет.
Итак, мы находимся здесь, потому что в
этой части вселенной время останавливается и
36
тем самым делает возможной нашу жизнь. Ве-
роятно, можно представить себе и время, ко-
торое лишено возможности пересечься с веч-
ностью и, следовательно, возможности остано-
виться. Оно тем самым лишено и настоящего,
а потому бесплодно. В такой части вселенной
мы находиться не можем, так как наше основ-
ное отличительное свойство — это жизнь. Что
же касается смертей, то они могут скользить
по оси времени и вверх и вниз.
Таким образом, можно прийти к выводу,
что на вопрос: «Откуда берется время?» —
ответ будет: время приходит из смерти. Ибо
до тех пор, пока существует смерть, будет су-
ществовать и время. Когда смерть исчезнет,
исчезнет и время. Так что смерть подобно
пауку, прядущему нить, прядет наше время.
Потому что, если жизнь находится там, где
время не движется, остановившись в момент
настоящего, то смерть пребывает в области,
через которую время течет. Значит, время те-
чет сквозь смерть и останавливается в жиз-
ни. В той самой точке, где пересекаются веч-
ность и время на крестовине оконного пере-
плета души...
В этот момент господин фон Виткович по-
чувствовал, что кожа его натерта цепью, и пре-
кратил дальнейшие изыскания. Он был не из
37
тех, кого подолгу одолевают подобные мысли
и поиски. По прошествии трех дней пути они
прибыли в Петроварадин с измятыми бородами
и окоченевшими ногами. Этот город на берегу
огромной реки был последним, что видел в сво-
ей жизни господин капитан. От одного из кон-
воиров он услышал тогда слова, которые можно
было воспринять одновременно как утешение,
угрозу и даже мораль:
— Человеческая жизнь странная гонка: цель
не в конце пути, а где-то посередине, и ты
бежишь, бежишь, может быть, давно уже мимо
пробежал, да сам того не знаешь, не заметил,
когда это произошло. Так никогда и не узнаешь.
Поэтому бежишь дальше.
С заключенного сняли цепи и по приставной
лестнице спустили его в подземную камеру,
где царила вечная осень, а точнее говоря, веч-
ная осенняя ночь, потому что дневной свет
сюда не проникал. Прежде чем люк камеры
над ним закрылся, господин капитан фон Вит-
кович успел заметить солдатскую кровать, по-
крытую инеем, католическое распятие на стене
(хотя сам господин капитан был православным)
и большую решетку, закрывающую окно, смот-
ревшее в мрачный подземный коридор. Возле
окна находился стол, на котором он увидел
незажженную свечу, бумагу и пишущую ма-
шинку фирмы «Корона». На кровати лежала
38
Библия на чешском языке (хотя господин фон
Виткович был сербом).
Когда люк в потолке с грохотом закрылся,
господину капитану фон Витковичу пришли в
голову две тревожные мысли. Во-первых, имеет
ли кто-нибудь право и может ли (с юридиче-
ской точки зрения) приговорить чужую душу
(пусть даже в данных обстоятельствах осуж-
денный лично пребывает в ней) к пожизнен-
ному заключению? И не следует ли, с целью
предотвращения возможной серьезной судебной
ошибки, обратить внимание следователей на все
эти запутанные обстоятельства? А во-вторых,
какая она, эта новая душа, простирающаяся в
обе стороны света вокруг него на километры, а
потом и мили, — православная, какой была его
прежняя, собственная душа, или протестант-
ская, или, может быть, даже католическая? Это
был важный вопрос, поскольку господин капи-
тан фон Виткович хотел бы заранее знать, ка-
кую душу будут взвешивать черти, когда он
окажется на Страшном Суде, — вот эту, чу-
жую, кто ее знает чью, может мусульманскую,
а может даже принадлежавшую раньше како-
му-нибудь раввину, или же его собственную,
православную душонку, которая дала тягу, сто-
ило только прозвучать судебному приговору.
Вот таким образом господин капитан фон
Виткович решил начать наблюдение за этой
39
чужой душой, в которую он был заточен вместе
со своей тюрьмой и Петроварадином над нею,
за этой новой и чуждой ему душой, через ко-
торую теперь текли невидимый Дунай и едва
видимая его собственная жизнь.
Но наблюдал не только он. Наблюдали и
за ним. Садясь на железную кровать, господин
капитан, разумеется, знал, что, несмотря на
уже вынесенный приговор, от него ждут даль-
нейших признаний и информации относительно
этого дела, связанного с военными, в котором
был замешан и он. Именно поэтому следова-
тель господин фон Мёльк распорядился поста-
вить в камере свечу и пишущую машинку -—
он очень надеялся, что его подопечный запол-
нит аккуратную стопку бумаги, положенную
тут же на столе, дополнительными признания-
ми. Господин следователь и сейчас время от
времени приподнимал крышку люка и смотрел
вниз на маленькое и слабое тело, обильно по-
крытое волосами, напоминавшими проросшую
черную пшеницу. Глядя вниз, он недоумевал,
как это может быть, что по лицу заключенного
годы пролетают быстрее, чем по его собствен-
ному лицу, при этом он, конечно, и вообразить
не мог, что тело, ставшее предметом его слу-
жебных интересов, доступно его наблюдению
лишь сквозь чужую, то есть чью-то третью,
душу, которая, таким образом привнося не-
40
предвиденные затруднения в дело господина
капитана фон Витковича, представляет собой
серьезную угрозу официальному расследованию
всех его обстоятельств в целом.
Разумеется, охранники получили строжай-
ший приказ немедленно сообщать господину
следователю о любых изменениях в поведении
заключенного, так что они бдительно следили
за своей жертвой, которая со своей стороны
следила за чужой душой, на дне которой на-
ходилась. В таком наблюдении и для одной и
для другой стороны время бежало быстро, и
вот наступило уже упомянутое солнечное утро
(как заметил господин фон Виткович, чужой
душе было известно, что наверху, над ними,
утро и светит солнце, притом что сам он это-
го не знал, и знать не мог). Итак, в то ут-
ро господин капитан пришел к бесспорному
выводу, что чужая душа, внутри которой он
в тот момент, сидя за столом, завтракал, бы-
ла гораздо медлительнее его настоящей души.
А некоторое время спустя, ночью (если это
действительно была ночь), капитана фон Вит-
ковича разбудил кашель. В густом мраке его
камеры кто-то кашлял. Кашляла чужая ду-
ша, заболевшая какой-то особой метафизиче-
ской простудой. Но это само по себе вовсе
не встревожило капитана фон Витковича. Его
встревожило другое. По кашлю нетрудно было
41
догадаться, что эта новая душа была не муж-
ской, а женской.
«Может быть, мужские и женские души хо-
дят парами, так же как и смерти», — подумал
господин фон Виткович и впервые сел за пи-
шущую машинку. Он начал печатать, и охрана,
которая получила строжайший приказ (на тот
случай, если он примется за дело) ни под каким
видом, даже наблюдением, не мешать ему, ожи-
вилась и с довольным видом прислушивалась
к звуку машинки.
— Наконец-то, — воскликнул господин сле-
дователь фон Мёльк, в носу у него заурчало,
как в животе, и он ринулся к камере, чтобы
лично во всем удостовериться.
Звуки машинки текли быстро, иногда, прав-
да, с короткими перерывами, иногда после ка-
кой-нибудь буквы капитан фон Виткович оста-
навливался надолго, иногда сразу ударял по не-
скольким клавишам и машинку заклинивало, но
в целом дело продвигалось довольно быстро,
что и неудивительно в случае господина фон
Витковича, у которого были проворные руки,
до сих пор сохранившие память обо всех изги-
бах тела его супруги.
Чтобы не привлекать внимания заключенно-
го, охрана получила приказ ни в коем случае
не выносить из камеры ни одного листа того
доноса или признания или чего-то еще, что гос-
42
подин капитан каждое утро отстукивал на ма-
шинке, а только бесперебойно снабжать его но-
выми свечами.
Но тут произошло нечто неожиданное и ед-
ва не погубившее надежд господина следова-
теля и его начальства. Один из охранников
(человек туповатый, но, может быть, имен-
но поэтому и понимающий, что в подвале свечу
гасить никто не будет), несмотря на запрет,
заглянул в камеру через глазок как раз в тот
момент, когда господин капитан фон Виткович
сидел на самом краешке чужой души, в кото-
рую он был заключен, и печатал на машинке.
Охранник был настолько изумлен тем, что уви-
дел, а вернее, тем, чего он не увидел, что не-
медленно вызвал господина следователя. Гос-
подин капитан фон Виткович печатал в полной
тьме. Он вообще не зажигал свечей и проводил
дни и ночи во мраке, стуча на машинке всле-
пую, в совершенной темноте.
«Зачем мне свеча, — думал он, — если я
вынужден пробираться через окружающую ме-
ня чужую душу на ощупь впотьмах?»
Что касается господина следователя фон
Мёлька, то его в конечном счете не слишком
удручал такой поворот дела. Он надеялся, что
в продолжающемся следствии над остальны-
ми подозреваемыми в этом запутанном деле
полезными могут оказаться даже страницы,
43
напечатанные в темноте. Поэтому он приказал
не изменять тюремный режим господину фон
Витковичу. Ему было хорошо известно золотое
правило военной службы: что бы ни произо-
шло — утрись и тяни лямку дальше. По-преж-
нему каждый вечер господин капитан фон Вит-
кович ложился на свою солдатскую кровать,
крепко брался рукой за железный стул, стояв-
ший возле нее, и сквозь чужую душу погру-
жался в сон; как и все сербы, он никогда ничего
не прощал, но и в памяти тоже не держал, так
что спал он всегда спокойно.
Однако такой жизни вдруг пришел конец.
Разразился сербско-австрийский конфликт, по-
родивший Первую мировую войну, дело капи-
тана Петара фон Витковича было пересмотре-
но, и приговор изменен. Как-то на склоне дня
капитана вывели на крепостной вал и поставили
перед взводом вооруженных винтовками сол-
дат. Он видел, как они целятся в него, и слы-
шал залп. Он был расстрелян. Второго зал-
па не потребовалось, уже при первом он упал
мертвым. Тем не менее один из офицеров по-
дошел к нему, чтобы удостовериться в смерти,
потом отошел. Капитана погрузили на мула,
от которого несло прокисшим потом, отвезли
к дереву, возле которого трое солдат уже вы-
копали могилу, и опустили в землю. Забрасы-
вая сто тело землей, они время от времени
44
останавливались и шапками вытирали пот. На-
конец могильная яма была закопана, внизу вол-
ны Дуная с грохотом разбивались о каменные
стены крепости, а зуб у капитана все еще про-
должал слабо ныть.
На его столе в камере нашли груду бумаг,
покрытых машинописными знаками. Однако
на этих страницах, которые немедленно ста-
ли предметом анализа самых известных авст-
рийских шифровальщиков, оказались просто
бессмысленные ряды напечатанных в темно-
те букв, которые не значили ровным счетом
ничего и которые нельзя было расшифровать
даже с помощью самых редких и секретных
ключей. За этими вслепую набросанными бук-
вами не было никакого тайного смысла, ни-
какой скрытой или очевидной информации.
Что, например, можно было выжать из такой
записи:
— JIJK, KOL, OHJZFE, WFZGDGEHS...
(и Т.Д., и т.д.)
Вот такой текст Геро вставила в один из
романов Лоти или кого-то другого, кого она
тогда переводила, а получив из типографии сиг-
нальный экземпляр книги и обозначив губ-
ной помадой на полях протащенный конт-
рабандой кусок, отослала ее брату в Прагу.
Это была, как мы уже говорили, своего рода
тайная переписка между братом и сестрой. Он
45
сразу же нашел отмеченное место, пробежал
его взглядом и задержался в самом конце, где
Геро приводила строку, напечатанную на ма-
шинке фирмы «Корона», которая представля-
ла собой запись бедного капитана фон Вит-
ковича.
Манассия Букур, брат Геро, улыбнулся и
написал сестре, что эта строка, записанная
его благородием господином фон Витковичем,
представляет собой трехголосую инвенцию фа
минор Иоганна Себастьяна Баха, исполненную,
правда, на пишущей машинке, а не на форте-
пьяно...
* * *
Кроме этой переписки, в бумагах одной из
подруг Геро было обнаружено совсем обыч-
ное письмо, проливавшее свет на путешествие
в Италию, которое брат и сестра Букур со-
вершили вместе.
«В прошлом году мы с братом провели зиму
и весну между старым и молодым Святым Ни-
колаем в Италии, — писала Геро в этом пись-
ме. — Чтобы заработать на жизнь, брат по
вечерам играл в одном ресторанчике, где на
глазах веселых посетителей две молоденькие
девушки на небольшой сцене раздевали и оде-
вали друг друга. А в свободные вечера брат
водил меня на концерты и в театры. Мы жили
46
в Риме и завтракали обычно в тамошнем гет-
то, в маленьком кафе. Как-то утром брат на-
ткнулся в одной из газет на театральное объ-
явление, настолько интересное, что он показал
его мне. Там было написано, что театральная
труппа «Ибик» приглашает на премьеру спек-
такля «Любовь и смерть Геро и Леандра» по
поэме Мусея.
— Наверняка это про тебя, — пошутил он,
и мы отправились за билетами.
В объявлении была указана улица, на ко-
торой находилось помещение, где играли спек-
такль, а кроме того, приводилось несколько
строк из самого текста древнегреческого авто-
ра. Эти строчки были такими: «Человек, с тех
пор как существует он на свете, вынужден
выбирать между двумя ,,не“». Название театра
(«Детский») нас удивило, кроме того, мы с
братом вообще впервые слышали о нем. Пой-
мали такси и доехали до улицы, узкой, забро-
шенной и полной ступенек, которые звенели
каждая своим голосом, как клавиши на пиа-
нино. Наш водитель никогда не слышал, что
здесь есть какой-нибудь театр. У нас был ука-
занный в объявлении адрес, и шофер вспомнил,
что между этой и соседней, более широкой
улицей есть проход, так что, возможно, как
раз там и следовало поискать вход в театр. И
действительно, то, что мы искали, находилось
47
где-то здесь, это подтверждали два плаката
на стене, сообщавшие о представлении. Мы
внимательно изучили их; первый содержал не-
большой отрывок из драматизированного текс-
та поэмы Мусея:
«Л е а н д р: Уже три дня я мертв. А ты?
Геро: Когда у нас что-то вылетит из головы,
когда мы что-то забудем, то потом так напря-
женно вспоминаем это забытое, что пустота,
которая расширилась за счет нашей памяти, на-
рушает истинные размеры и соотношения, за
завесой нашего забвения она изменяется, рас-
тет, укрупняется. И когда нам наконец удается
вспомнить забытое и выброшенное из головы,
мы разочарованно убеждаемся, что оно не сто-
ило того труда, который мы потратили на при-
поминание. Так же и с нашей душой, о кото-
рой мы постоянно забываем. Л е а н д р: Одна
лишь душа может расти и после смерти. Как
ногти. Только дольше, гораздо дольше, все вре-
мя, пока продолжается наша смерть. Однако
имей в виду, твоя смерть может молодеть, она
может стать гораздо моложе тебя. Может вер-
нуться на сотни лет назад, в прошлое. Моя же
смерть может стать гораздо старше меня, может
продлиться с настоящего момента в будущее
на века...»
Другой плакат, извещавший о представлении
«Геро и Леандра», был еще более странным:
48
РУКОПИСИ И ИЗДАНИЯ
ПОЭТИЧЕСКОГО РАССКАЗА
О ГЕРО И ЛЕАНДРЕ
МУСЕЯ ГРАММАТИКА
(По случаю представления произведения
театральной труппой «Ибик»)
Baroccianus 50 saec. X.
е cuius familia:
Vossianus gr. Q.59 ca. 1500
Estensis III A 17 saec. XV.
Estensis III C 12 pars antiqua (u. 250—343) saec.
XIV.
Harlaianus 5659 saec. XV ex.
Parisinus gr. 2600 saec. XVI in.
Neapolitanus II D 4 saec. XIV
e cuius familia:
Palaltinus Heidelbergensis gr. 43 saec. XIV.
Vaticanus gr. 915 saec. XIII ex. uel potius saec. XIV in.
Maricanus gr. 522 saec. XV Vaticani gr. 915 apog-
raphon
Praebent tantum u. 1—245:
Parisinus gr. 2763 saec. XV ex.
Leidensis B.P.G. 74 c saec. XV
Ambrosianus S sup. saec. XV ex.
Perisinus gr. 2833 saec. XV ex.
Laurentianus LXX 35 saec. XV.
Riccardianus gr. 53 saec. XV.
Estensis III C 12 pars recentior (u. 1—245) saec. XV.
Estensis III C 12 pars recentior (u. 1—245) saec. XV.
Codices deteriores:
Pragensis Stralioviensis 30 saec. XV.
Baroccianus 64 saec. XVI.
Ambrosianus E 39 sup. saec. XVI.
Gothanus В 238 saec. XVII in.
Editiones:
editio princeps Aldina, Venetiis excusa ca. 1494.
editio florentina Joh. Lascaride aucrore ca. 1494.
49
Так мы напали на след театральной труппы
«Ибик», но разыскать «Детский театр», в ко-
тором она играла, оказалось гораздо труднее.
Мы спускались в подвальный этаж, где во-
дитель нашего такси трижды сказал «аминь»,
поднимались на чердак, но все было напрасно.
Правда, в здании был «мужской» проход и
второй вход для слуг, а также «женская» дверь,
через которую мы и вышли на третью, еще
более широкую и светлую улицу, однако и здесь
театра не обнаружили. О таком театре попросту
никто не слышал. В тот раз нам пришлось
отказаться от нашего намерения, но несколько
дней спустя брат показал мне газету, в которой
снова было напечатано сообщение о представ-
лении по поэтическому рассказу о Геро и Ле-
андре. Но и это еще не все. На сей раз в
газете была опубликована рецензия некой Пеане
Buongiomo на спектакль театральной труппы
«Ибик», в которой она особо выделяла блес-
тящую игру молодой Irene Plaar, исполнявшей
заглавную роль. Теперь мы решили попытать
счастья в театральной кассе в центре Рима, где
продавались билеты во все местные театры, и
разузнать про «Детский театр» там. Нам от-
ветили, что на такой спектакль билетов нет.
Правда, служащая кассы была так любезна,
что вызвала из заднего помещения старого гос-
подина с бровями, превосходившими по разме-
50
рам усы, отчего создавалось впечатление, что
его нос растет на лице «вверх ногами», и гос-
подин кое-что вспомнил. Там, где мы искали,
действительно когда-то был театр, но не он
назывался «Детский театр», кажется, так на-
зывался спектакль. Старик там смотрел, очень
давно, одну вещь Пиранделло, а точнее было
бы сказать, он смотрел на пианиста, который
музыкой сопровождал спектакль и, играя, то
прятался за инструментом, будто бы читая кни-
гу, положенную на клавиши, то подскакивал на
месте, словно обжегшись о клавиатуру, или же
вообще откидывался назад и делал вид, что
пытается ногой нащупать под пианино свалив-
шуюся туфлю... А время от времени, не покидая
своего винтового табурета, он принимался на
цыпочках шагать на месте, высоко поднимая
локти и колени...
Как только нам с братом удалось избавиться
от старого господина, мы отправились по но-
вому адресу и увидели, что там действительно
есть «карманный» театр. Нам разрешили войти,
хотя были удивлены нашим появлением. Войдя,
мы остолбенели. Это был настоящий театр-ко-
рабль, от которого остался один скелет. Ужас
и жуть. Мыши ели его не менее двадцати лет.
Это был один из римских чердаков. Брат спро-
сил, как давно существует театр, и, услышав
ответ, содрогнулся. Театр был его ровесником.
51
В ужасе мы буквально выскочили вон, брат
стал меня успокаивать:
— Знаешь, многое, что в жизни выглядит
невероятным, таинственным и фантастическим,
скрывает за этой обманчивой внешностью самые
заурядные вещи.
— Это значит, — сказала я, — следует
остерегаться обычнейших вещей и событий,
потому что за ними кроются ужас, конец и
смерть.
Так оно и было. Несколько недель спустя
мы рассказали про этот случай нашим рим-
ским друзьям, и они со смехом подтвердили,
что такое действительно бывает. Насчет «Дет-
ского театра» они, правда, ничего не слыша-
ли, однако, по их мнению, театральная труппа
«Ибик», объявившая о премьере спектакля по
поэме Мусея, ловко воспользовалась этим для
укрепления своей репутации. Ведь кто станет
проверять, действительно они играли этот спек-
такль или нет? А объявления и иногда даже
написанные за деньги рецензии критиков на
несыгранные спектакли доказывают, что театр
выступал в Риме или Париже, ну а распола-
гая такими доводами и свидетельствами, уже
совсем нетрудно получить настоящий ангаже-
мент где угодно, в любой столице мира. И
уже там действительно сыграть свою «любовь
и смерть».
52
Мы с братом от души посмеялись, но не из-
за этого странного случая, а из-за того, что в
Риме нам было очень хорошо. И глядя на
брата, как к хлебу ни разу не повернувшегося
ко мне спиной, и слушая по вечерам в кафе
его прекрасную игру, я думала, что мужчины
прокляты, потому что в высшей точке страс-
ти и счастья сладкие женские плоды в их ру-
ках неожиданно превращаются в два мешочка
с песком...»
3
Прежде чем довести до конца историю о
Геро, я хотел бы немного рассказать вам о
себе. Мое имя не имеет никакого значения для
этого рассказа, да и я сам занимаю в нем
второстепенное место. В краю, откуда я родом,
есть такой обычай: когда появляется на свет
ребенок, делают сыр и кладут его в холод-
ное место, а когда умирает человек, этот сыр
съедают за упокой его души. Так что мой сыр
все еще ждет своего часа в каком-то погре-
бе. Надеюсь, что он не понадобится читателям
этих строк. У меня никогда не было особенных
требований; как говорится, я никогда не пы-
тался увидеть больше того, что могут охва-
тить взглядом оба моих глаза. Когда я ем, я
53
зажмуриваю глаза, как белая утка, и знаю, что
любовь подобна птице в клетке: если ее не
кормить каждый день, она погибнет. А эта
история, точнее говоря, ее конец рассказывает
именно о любви.
В те годы, когда я еще не начал созидать
внутри себя тишину, я проводил дни, взвеши-
вая, какая из моих рук тяжелее. Я обучался
грустному ремеслу, которое и по сей день кор-
мит меня, но одновременно (и с радостью)
учился музыке, переселяясь следом за выдаю-
щимся чешским маэстро Отокаром Шевчиком
из Киева в Вену, из Вены в Прагу. Рядом с
ним и вместе со мной в Пражской консер-
ватории собралась целая толпа учеников всех
мастей и оттенков, так что в аудитории, где
он проводил занятия, стоял запах трех кон-
тинентов. Я через день ходил в консервато-
рию, неся под мышкой небольшой продолго-
ватый ящик, как будто шел хоронить ребенка.
Я входил в продолговатую комнату на первом
этаже с таким низким потолком, что верх двери
царапал его. В шкафах, в углах и на стенах
лежали и висели скрипки: со смычками, за-
сунутыми под струны, красноватые блестящие
четверти, несомненно ничего не стоящие; по-
лосатые, как поросята, целые скрипки и мрач-
ные куски половин без блеска, о которых на
первый взгляд ничего нельзя сказать. Всегда,
54
сколько раз я ни входил в это помещение, мне
казалось, что они поменялись местами или ина-
че выглядят, а возможно, их вообще заменили
на совершенно другие инструменты. Все это
множество (особенно в вечерние сумерки, ког-
да во Влтаве начинает клевать рыба) прини-
малось само по себе шуметь и перекликаться
с досками пола, которые, скрипя и приподни-
мая разостланные по ним дорожки, начинали
ходить ходуном. Смычки терлись о бока ин-
струментов, скрипки — друг о друга, струны
или провисали, или рвались, с натертых кани-
фолью смычков летела беловатая пыль, лаки-
рованные деки раздувались и лопались, а колки
начинали поворачиваться сами собой.
Однажды осенним вечером мы собрались
вчетвером в этой комнате, чтобы репетировать.
Все, разумеется, были учениками Шевчика,
давшего нам партитуру квартета. Я вынул из
своего ящика виолончель, второй ученик принес
фагот, третий сел за рояль с черными клави-
шами и белыми полутонами, а последним по-
явился самый известный из нас —- скрипач.
До этого я никогда не видел его вблизи, но
часто слышал о моем земляке из Белграда, Ма-
нассии Букуре и о его красавице сестре Геро-
нее, которая смеялась одновременно и ртом и
грудью. В то время в моде было носить кольца
из черной слюды и заранее заказывать свои
55
посмертные маски. Про Манассию говорили,
что и он поклонник такой моды. Еще о нем
рассказывали, что по праздникам он прича-
щается по-цыгански — уксусом и хреном, —
а потом исчезает на несколько месяцев, не слу-
шая предупреждений маэстро Шевчика, кото-
рый слал ему вслед письма с печатями, запа-
кованные в мешковину из джута. Его экзаменов
всегда ждали с особым любопытством, и зал
консерватории в те дни обычно бывал перепол-
нен, а провести вечер в компании Манассии,
когда он был в загуле, стоило целого месяца
обычных развлечений. Когда он вошел, я дей-
ствительно заметил на его пальце кольцо со
слюдой, а также и то, что каждый ноготь на
его левой руке был покрашен лаком определен-
ного цвета. Поэтому, когда он играл, было вид-
но, какой палец что делает.
Мы познакомились и после репетиций стали
ходить в пивную, где, сидя за пивом, Манассия
сдувал пену в чужие кружки. Однажды вече-
ром, глядя на меня сквозь ресницы, белые от
пивной пены, он спросил:
— Ты уверен в том, что не боишься чет-
ных чисел?
— Не боюсь, — ответил я удивленно. —
А что их бояться?
— Но ведь четное число — это число
мертвых. Нечетное количество цветов прино-
56
сят только живым, четные принадлежат клад-
бищам. Нечетное — в начале, четное — в
конце...
Вместо пуговиц у него были серебряные чай-
ные ложки с отпиленными ручками и двумя
дырочками для пришивания. Когда ему хоте-
лось отдохнуть и развлечься, он садился решать
задачи по тригонометрии.
— Знаешь что, — сказал он мне однажды
вечером, полируя о свои бакенбарды покры-
тые лаком ногти, — не напрасно говорят: «Тут
нужны две пары глаз!» Я думал об этом и
пришел к выводу, что это выражение относится
не к какому-то четырехглазому чудовищу, а к
двум людям, у глаз которых есть что-нибудь
общее. Так же как можно смотреть левым гла-
зом сквозь правый, вполне вероятно, можно
смотреть своими глазами сквозь чужие. Нужно
только найти то общее, что их связывает. Каж-
дая пара глаз, ты это сто раз сам видел, име-
ет разную глубину и цвет. Эту глубину можно
с большой степенью точности вычислить три-
гонометрическим путем. Я провел кое-какие
исследования и теперь убежден, что у глаз
одной глубины и цвета есть какой-то общий
знаменатель...
На мгновение он замолчал, и я заметил, что,
пока его правый глаз мигнет один раз, левый
успевает сделать это дважды.
57
— Точно так же и с музыкой, — продол-
жал он, — вещи, столь же удаленные друг от
друга, как две пары глаз, я имею в виду четыре
инструмента, следует связать, дать им общую
задачу. Глухой не может играть, так же как и
немого нельзя научить петь в церкви. Нельзя
выиграть в карты, пользуясь только трефами и
червями. Нужно иметь также и бубны, и пики,
нужно играть всеми четырьмя мастями, нужно
раскрыть все четыре глаза.
И, достав из футляра мою виолончель, он, к
изумлению присутствующих, без единой ошиб-
ки сыграл мою партию из квартета. По памяти.
Когда он дошел до трели, где ему пришлось
попеременно и быстро касаться струн то сред-
ним, то указательным пальцем, ногти которых
были покрыты синим и желтым лаком, мы
увидели на них зеленый цвет.
— Если ты не понял, я объясню на одном
очень простом примере, — окончив играть,
продолжил урок Манассия. — Знаешь, в Гре-
ции есть полуостров, такой узкий, что буйволы,
запряженные в обычный якорь, могут пропа-
хать его поперек и отсечь от суши. Это Святая
гора. Центр цивилизации восточного христиан-
ства. Вот уже тысячу лет полуостров населен
монахами, он самостоятелен, имеет свою гра-
ницу с греческим государством, свою таможен-
ную зону и свое правительство, состоящее из
58
трех министров-монахов и протоиерея — пред-
седателя правительства. У каждого из них есть
четвертая часть печати, которой заверяется до-
кумент, разрешающий въезд на территорию
Святой горы. Говорят, что три части этой пе-
чати мужские, а одна — женская. Печать име-
ет силу только в том случае, если составлена
из всех четырех частей, полученных от каждого
из этих монахов и скрепленных красной нитью.
Только тогда она подтверждает достоверность
визы на въезд на Афон... Так же и с твоей
музыкой. Ее нужно пропустить через все че-
тыре времени года, и летом она будет звучать
иначе, чем осенью. Если ты хочешь проникнуть
в ее сущность, тебе придется выучить все че-
тыре партии квартета, который мы играем, ты
должен уметь использовать все четыре инстру-
мента, хотя, когда мы вместе, ты играешь толь-
ко на одном.
— Разве музыка — это не то же самое,
что и математика? — возразил я Манассии
Букуру. — Если нечто действительно для одно-
го инструмента, значит, оно действительно и
для всех!
Тут я увидел, что на кончике его носа,
как бы из-под кожи, проглянуло что-то вроде
одиннадцатого ногтя, и этим ногтем на носу
он, как указательным пальцем, уперся прямо
в меня:
59
— Нужно принимать во внимание и про-
исхождение чисел, которыми оперирует мате-
матика. А если подойти к делу с таких позиций,
тебе придется принять в расчет и происхожде-
ние элементов, составляющих музыку. Напри-
мер, возьми инструмент, на котором играю я.
Скрипку. Ты знаешь, из чего она состоит?
И он прочел мне целую лекцию.
— Прежде всего это дерево. Тело скрипки
делается из ели, которую выдерживают гораздо
дольше, чем живет тот, кто ее срубил. Дно и
обод тела изготовлены из явора. Головку вы-
резают из мягкого и сладкого дерева вишни,
а гриф из эбенового дерева прикрепляют к
шейке скрипки. Внутри каждой скрипки нахо-
дится «душка» — палочка-распорка, сделан-
ная из еловой ветки и отделяющая верхнюю
деку от нижней. От этой распорки зависит
диапазон звука инструмента. Так что у скрипки
душа женская. Смычок делают из прута розы,
выросшей на ветру, а смазывают его смолой
хвойных деревьев.
Но некоторые части скрипки имеют не рас-
тительное, а животное происхождение. Волос
для смычка берется из конского хвоста, а не-
когда (еще до того, как скрипка появилась на
свет) считалось самым лучшим использовать для
смычков волос из хвоста единорога. Две толс-
тые струны делают из свитых кишок животных,
60
а подставку изготовляют из кости, придавая ей
весьма причудливую форму. Из кости делается
и держатель волоса в головке смычка, причем
говорят, что иногда (у Паганини) для этого
брали кость человека. Из кости оленя сделана
пуговка, к которой натянутой жилой присоеди-
нен подгриф. Клей, скрепляющий отдельные
части инструмента, тоже животного происхож-
дения. Считается, что Амати пользовался кле-
ем, сделанным на основе вареного мяса ехидны,
которая рожает в воздухе, и поэтому такой клей
почти ничего не весит. На колодке смычка с
каждой стороны инкрустировано немного пер-
ламутра. Перламутр всегда чуть холоднее де-
рева, поэтому с его помощью пальцам легче
чувствовать то единственно правильное место,
за которое они должны держаться, — безы-
мянный всегда должен оставаться на этом пер-
ламутровом винте.
И наконец, есть такие части скрипки, кото-
рые своим происхождением обязаны рудным
богатствам земли. Две тонкие струны делаются
из металла, седло, в котором они укреплены,
иногда бывает из камня, а намотка волоса, ко-
торой заканчивается головка смычка, изготов-
лена из серебра. Кроме всего этого, важная
роль отводится огню, сильному и мягкому, над
которым выгибают дерево и готовят клей и лак.
Лак — это совершенно отдельная история. Он
61
всегда разный, и каждый скрипичный мастер
хранит быстрые и медленные тайны приготов-
ления лака, унаследованные от своего духовного
отца. Такие быстрые и медленные тайны скри-
пичного лака обеспечивают инструменту успех,
если принадлежат будущему. Если же эти тай-
ны из прошлого, лак считается плохим... Суть
состоит в том, — закончил свой рассказ Ма-
нассия, — что человек всегда может на слух
отличить, какое дерево шумит в ночи — ель
или явор. Инструмент, даже когда он звучит
в твоих руках, никогда не утрачивает связи со
своим происхождением, с материалом, из ко-
торого он сделан, с приемами, которые исполь-
зовал мастер при его изготовлении, а сама му-
зыка только благодаря всему этому получает
свое оправдание. Дело вовсе не в том, что паль-
цы играют на скрипке, а в том, что с ее по-
мощью они входят в соприкосновение с основ-
ными элементами воды, воздуха, огня или под-
земного мира, с их тайнами, которые в каждом
инструменте соединены по-своему.
* * *
После того как я услышал этот рассказ,
пробежало немало дней. За это время я прошел,
как говорится, огонь, воду и медные трубы, но
никогда не просыпалось во мне желание вы-
учить и остальные три партии нашего квартета.
62
Мне казалось, что история, рассказанная Ма-
нассией, слишком сложна, я ей не верил, как
не верил и в то, что у того, кто не чихает в
глухую неделю Великого поста, будет короткая
жизнь. Между тем, даже если вы сами несу-
еверны и не боитесь, что вам перешла дорогу
черная кошка, никогда нельзя точно знать, не
была ли суеверной сама эта черная кошка...
Я продолжал играть в квартете на своей
виолончели, отбивая ногой такт, уверенный, что
поймал законы музыки в сеть математики, и
нимало не вникая в происхождение чисел, ле-
жащих в основе любого, например в три чет-
верти, ритма. Разумеется, все завершилось са-
мым лучшим образом, я отыграл свою партию
на проходившем в присутствии публики экза-
мене, сделав это столь же машинально, как
заводят часы и щелкают их крышкой, а затем
навсегда расстался с музыкой, последовав не
за правой, а за своей левой рукой.
Лишь иногда, во время большой жары, когда
на обуви тает и стекает на землю гуталин, когда
тело в мокрой от пота одежде чувствует од-
ни только пуговицы, мне казалось, что музыка
возвращается в мою жизнь. Однажды я и сам
вернулся к музыке, но было это лишь раз.
В 1934 году умер наш маэстро Шевчик, и
его ученики весь год давали по Европе кон-
церты, посвященные его памяти. Я тогда стоял
63
на середине пути, ничего мне не брезжило ни
позади, ни впереди, рассветов я боялся и пред-
почитал рестораны, в которых завтракают, рес-
торанам, в которых ужинают. Меня мучила бес-
сонница. Я ловил мух книгами, прихлопывая
их между страницами, и потом, читая, находил
множество собственных жертв, расплющенных
и засохших внутри книги. Тем не менее, полу-
чив сообщение о смерти маэстро, я тут же вы-
ехал в Прагу, исполнил все принятые в таких
случаях формальности и отправился на первый
же концерт. Играл один из учеников Шевчика,
имени которого я не помнил.
Это был скрипичный концерт. У скрипача
были гладкие, совершенно черные волосы, та-
кие же, как волос его смычка. Первая часть
была спокойной — при таком темпе человек
может следить за падением книги со стола
и наблюдать отдельно, как падает каждая ее
страница. Вторая часть была широкая и легкая,
она будто напоминала, как листья каштанов
навсегда соединяются со своими тенями. Ка-
денция, необузданная и дикая, позволила скри-
пачу, оставшемуся без сопровождения, сбро-
сить маску, и я подумал: если такой запла-
чет в июле, плач будет слышен и в августе.
И наконец, головокружительная заключитель-
ная часть, которую мог исполнить только тот,
кто спит на трех разных скоростях и чьи сны
64
обладают то огромной движущей силой, то
большой и ранимой быстротой... Тот, кто стоял
передо мной, был даже не Орфеем, заставляв-
шим слушать его музыку зверей, камни, руды,
дерево, огонь и смолу, завывание ветра в ра-
кушке и кишки животных. Он был еще мощ-
нее — он заставил всех их отозваться, заго-
ворить в его инструменте, как на каком-то ал-
таре, где в жертву музыке были принесены не
только они с их утробой и костями, но и рука
жреца... И я вспомнил Манассию Букура и
его слова.
Но, должен признаться, самого Манассию
Букура я никогда бы не смог узнать под черным
париком, в котором он выступал. Он же узнал
меня среди всего этого огромного множества
людей, пришедших его слушать. После концер-
та по его желанию меня нашли и привели к
нему. Он выступал под чужим именем и под
чужими волосами, а то, что я обнаружил под
париком, пожалуй, ничем не походило на его
прекрасное в молодости лицо. Один глаз его
смотрел куда-то под лоб, другой вообще поня-
тия не имел, где первый, но, несмотря на это,
моргал он так же, как и раньше: левым дважды
за то время, пока правым один раз.
— Не могу больше долго стоять. Пойдем
сядем где-нибудь, выпьем пива, — сказал я
ему.
65
— Не можешь долго стоять? Я вот не мо-
гу больше лежать, дорогой мой, — парировал
он. — Ужас, сколько мы в нашей жизни про-
лежали! Целую вечность! Больше не могу, хва-
тит. Я больше вообще не лежу...
Мы прошли по улице, застеленной в тот
вечер соломой, чтобы звуки уличного движения
не мешали людям в концертном зале слушать
музыку, сели, как и в молодости, в кафе и
заказали пиво.
— Ты мне нужен, — сказал он, как только
мы уселись, и я увидел, что на его ногтях теперь
нет лака.
— Так ты же знаешь, я бросил музыку.
— Знаю. Это мне как раз подходит. Ты
нужен мне в твоем новом качестве, а не в
прежнем.
Меня эти слова не просто удивили, но за-
ставили содрогнуться. После того как я обещал
ему свои профессиональные услуги, он расска-
зал мне о том, что его мучит. Слушая его рас-
сказ, я узнал то, что было мне известно гораздо
раньше и лучше, чем ему. Тем нс менее в его
словах было и кое-что неожиданное. Уже го-
дами он разыскивает партитуру одного квартета
совершенно нового вида. Этот новый квартет
и те усилия, которые он прилагал, чтобы им
завладеть, буквально сводили его с ума и уда-
ляли от музыки. Речь вообще шла не о музыке,
66
а только о поисках квартета. Подвернув под
себя левую ногу, я слушал его исповедь, кото-
рую можно было бы назвать:
Рассказ о брате и сестре
«Ты знаешь, что у меня была сестра Ге-
ронея, помнишь, какой красивой она была —
один глаз как день, другой как ночь, и она
знала, что в мире больше красоты, чем любви.
Родилась она в 1910 году и несколько недель
спустя однажды утром, в день, которого никто,
в том числе и она сама, не запомнил, Геро
начала умирать и незаметно умирала несколько
десятилетий до того самого недавнего рокового
дня, когда это умирание наконец закончилось.
А может быть, ее умирание началось гораздо
раньше, еще до того, как Геро родилась, и про-
должалось несколько столетий до ее рождения,
пока не привело к тому концу, речь о котором
впереди. Что же касается меня, то я однажды
вечером того дня, который остался никем не
замеченным и который я сам не смог бы отли-
чить от других вечеров, начал совсем незаметно
любить. Любить не женщину, не мать, не брата
или сестру — и было мне тогда всего несколь-
ко лет от роду. Я начал любить вообще, в виде
готовности к любви, но любить очень реши-
тельно, с определенностью корабля, берущего
67
курс в открытое море, откуда нет возврата.
И в эту мою любовь, то есть на борт этого
корабля, с тех пор поднимались и сходили спут-
ники моей судьбы, которые то или иное вре-
мя проводили вместе со мной, разделяя удары
волн, отливы, солнце и ветры. Среди них была
и моя сестра Геро, но ей на этом корабле при-
надлежало особое место. Не на капитанском
мостике, нет, но в самом красивом кресле.
И это самое красивое кресло на моем кораб-
ле больше всего подходило именно ей. Может
быть, оно и стало самым красивым среди всех
других стоявших на палубе только после того,
как его заняла Геронея. Когда это случилось,
ей было всего пятнадцать лет, и она уже больше
не садилась за стол есть вместе с другими.
И я сам с тех пор ни разу не видел, чтобы
она обедала или ужинала. В семье потихоньку
поговаривали, что ест она совсем не то, что
другие. В церкви она крестилась быстрым дви-
жением, будто ловила муху, и говорили, что
так же быстро она и ест. Она была еще совсем
ребенком с худыми ножками и старой-преста-
рой душой. Душой, которая насильно была вы-
нуждена привыкать к ее телу, как к новому,
не вполне взрослому богу, который и сам еще
не понимает языка молитв, обращаемых к нему.
Богу, который еще только должен учиться го-
ворить... Мне всегда казалось, что все окру-
68
жавшие меня женщины делятся на кухарок,
горничных и сиделок, и еще в детстве я по-
нял, что моя сестра Геронея относится к по-
следним. Она сделала еще более мучительными
последние часы большинства наших домашних
животных, тиранически, неуклюже и истериче-
ски ухаживая за обреченными, на которых она
буквально извергала поток бессмысленных дей-
ствий. Когда они погибали у нее на руках,
измученные не только смертельной болезнью,
но и ее паническими попытками спасти их
жизнь, она молча отворачивалась от них, а по-
том говорила:
— Я чувствую себя средой. Всегда я опаз-
дываю, всегда прихожу после вторника...
Геронея в Белграде изучала химию, и, когда
она в своей шляпе из рыбьей кожи приехала
сюда, в Прагу, продолжать учебу, мы с ней
сняли квартиру на одной из узких и глубоких
улиц в старой части города. Квартира сдавалась
вместе с чердаком, на который можно было
подняться, спустив в комнату при помощи уст-
ройства, состоявшего из металлической цепи и
системы колес, деревянную лестницу. Я в то
время был молодым человеком, мелким и про-
зрачным, как горный ручей. Энергию от му-
зыки, по-прежнему питавшей меня ежедневно,
я больше не тратил. Моя душа жирела, накап-
ливая ненужное духовное сало, как толстеющий
69
человек, который не успевает израсходовать ка-
лории, приобретенные за счет питания. Геро
поставила на балкон горшок с алоэ, «которое
лизнул дьявол», отчего на его колючих листьях
остались продольные белые полосы. Это рас-
тение она привезла с собой из Белграда и по-
ставила в своей комнате так, чтобы, причесы-
ваясь, видеть в зеркале его отражение. Как-то
раз она заметила, что в ее зеркале причесыва-
ется и бреется молодой поручик, который жил
на том же этаже в доме на противоположной
стороне улицы. Его окно было так близко от
нашего балкона, что поручик мог в зеркале Геро
видеть свое лицо; не выходя из дома, мог по-
бриться, пользуясь ее зеркалом и своей саблей.
Дело в том, что он исключительно ловко брился
своей офицерской саблей, употребляя золотую
кисточку, висевшую на ее рукоятке, для того,
чтобы намылить щеки. Мы могли бросить друг
другу зажженную спичку, и она долетала, не
успев погаснуть, и по вечерам я и поручик
таким образом давали один другому огня, чтобы
раскурить трубки.
— Будьте осторожны, никогда не зажигай-
те одной спичкой вторую свечу и третью труб-
ку! — весело говорил нам новый знакомый.
Между поручиком, которого звали Ян Кобала,
и моей сестрой началось что-то такое, что я
назвал бы взаимным обнюхиванием. Но время
70
никогда не стоит на одной ноге. Дело пошло
дальше. Каждый вечер он зажигал свет в тот
же момент, как Геро его у себя гасила. Я сидел
на балконе, курил трубку, время от времени
приподнимал шляпу и загонял в нее дым. И
смотрел, как по другую сторону улицы Ян Ко-
бала снимает сапоги, швыряет один в один угол,
другой в другой, как он пьет, держа бутылку
одними только зубами, саблей отсекает ножку
от жареного цыпленка, лежащего на столе. По-
том он ложился в кровать, обгладывал ножку,
забрасывал кость прямо в сапог, стоящий в
углу, затем снимал рубашку, и в этот момент
дверь медленно открывалась и в комнату вли-
вался лунный свет, сквозь который входила моя
сестра Геро. Она смотрела на поручика непо-
движным, немигающим взглядом, будто не видя
его, подходила к кровати, склонялась над ним,
и он начинал языком расстегивать пуговицы ее
блузки. Тут Геро бросала мгновенный взгляд
в сторону балкона, где я курил, плевала на
пламя свечи и, хлестнув лунный свет своей ко-
сой, начинала неспешно обходить постель и
поручика, лежащего в ней, а потом медленно,
как падающий на землю снег, спускалась на
свою добычу...
Моя шляпа и волосы были прокурены на-
сквозь, иногда я вставал и шел в консерваторию
заниматься, иногда уходил в пивные, где столы
71
и стулья были липкими от пива, или же шел
смотреть, как евреи хоронят книги, но во мне
что-то кипело, я чувствовал, что моя борода
гораздо быстрее растет через родимые пятна,
чем вокруг них, и я тогда понимал, что мне
необходимо перемениться. И я действительно
начал меняться и делаю это до сих пор.
Однажды сестра появилась после обеда, с
глазами, похожими на перезрелые фрукты, и ру-
ками, забытыми в муфте. Поручик Кобала боль-
ше не открывал дверь. Теперь он принимал у
себя какую-то другую любовь. Геро ничего не
говорила, а я сидел как обычно, курил и ждал.
Приходило время, когда она гасила свет у себя
в комнате, а он в своей зажигал. Я смотрел с
балкона, как он стаскивает сапоги, швыряет по-
яс, как пьет из бутылки, держа ее одними зу-
бами, как саблей отсекает куриную ножку и ест,
лежа в постели. И у меня по спине бежали
мурашки, волосы вдоль позвоночника вставали
дыбом, рубашка начинала шуршать. Я пальцем
гасил трубку так, что начинало пахнуть паленым
мясом. Тихо поднявшись, я спускался на улицу,
переходил ее и поднимался в квартиру Кобалы.
Открывал дверь, в комнату вливался лунный
свет, а сквозь этот свет входил я. Смотрел на
него неподвижно, не мигая, подходил, наклонял-
ся, и он начинал языком расстегивать пуговицы
моих брюк. Тогда я бросал взгляд на наш бал-
72
кон, где сидела Геро, плевал на пламя свечи и
ложился с Кобалой. Потому что теперь вместо
Геро он каждый вечер ждал меня...
Как-то утром Геро встала рано, заплела ко-
су так, чтобы почувствовать, будто на дворе
весна (у нее были разные манеры делать при-
ческу, и, если она завязывала в волосах ленту,
у нее было ощущение лета, а если заплетала
волосы как плетку, ей казалось, что была вес-
на). В тот день она заплела волосы в косу и
рано ушла из дому. Больше я ее никогда не
видел. Мне сообщили, что Геро совершила са-
моубийство. В тот же день, в двенадцать часов
пять минут, она погибла при взрыве в ла-
боратории, который сама же и вызвала. Так
что мне никогда не представится возможность
спросить ее, кто именно стал причиной ее столь
выходящего за все рамки поступка — Ян или
я. Мне не удалось увидеть ее даже в гробу.
С тех пор я ношу в кармане часы со стрел-
ками, застывшими на времени ее гибели, они
всегда показывают двенадцать часов пять ми-
нут, и каждый день бывает момент, когда их
страшное время соответствует реальному. А
страшный вопрос о том, чья неверность —
поручика или моя — толкнула ее в смерть,
стал для меня вопросом жизни и смерти.
Разумеется, мое общение с Яном Кобалой
тут же прекратилось. Он бесследно исчез, а я
73
с тех пор блуждаю, спотыкаясь о собственную
тень. Я изменил имя и волосы, начал играть
на цыганских свадьбах, причащаться, как не-
когда, уксусом и хреном, и единственное, в чем
нахожу успокоение, — это в задачах по три-
гонометрии. Мне постоянно приходит на ум
пословица о двух парах глаз, и я пытаюсь по-
нять ее заново. Глубину сияющих глаз Геро я
высчитывал бесконечное множество раз, и эту
волшебную цифру я помню и днем и ночью.
У всех, с кем меня сводит жизнь, я стараюсь
угадать глубину глазного дна, надеясь, что, мо-
жет быть, случится чудо и появится кто-то с
глазами такого же цвета и глубины, как у нее,
тогда я смогу надеяться, что узнаю ответ на
вопрос, на который сестра мне уже никогда не
ответит. И вот еще что. Я понял, что точно
так же, как существуют мужские и женские
инструменты, — а хорошим квартетом может
стать только такой, где есть и те и другие, —
на каждом лице имеется один женский и один
мужской глаз. Посмотри в зеркало и без труда
поймешь, какой из твоих двух глаз мужской,
а какой женский. У Геро левый глаз был муж-
ским, и он-то и увел ее в смерть. Правый,
женский глаз пытался спасти ей жизнь. И это
не следует забывать... Но перехожу к делу!
Выступая с концертами в Кракове, я столк-
нулся с одним господином — доктором Альф-
74
редом Вежбицким. Он когда-то давно бывал
в доме нашего отца и хорошо помнил и меня,
и Геро еще детьми. Он пригласил меня играть
в его доме, и я имел возможность сделать кое-
какие наблюдения, из которых следовало, что с
этим человеком нужно быть начеку. Глаза док-
тора были такой же глубины и цвета, как и
у моей покойной сестры. В одном глазу день,
в другом — ночь. Возможно, от него можно
было ожидать ответа на вопрос, заданный ей,
и оценки моих отношений с Яном Кобалой.
Я долго наблюдал за Вежбицким, сердечным,
прекрасным человеком, немым, как книга, и за-
стегнутым на все пуговицы до самых ушей, од-
нако ничего примечательного не произошло. Он
держал ногти одной руки под ногтями другой и
любезно молчал. Сейчас я снова еду в Польшу,
где обещал выступить с концертом в поместье
родственницы доктора. Если я смогу воспользо-
ваться этим, чтобы что-то разузнать у Вежбиц-
кого, твои услуги будут мне просто необходимы,
поэтому прошу и тебя совершить это путешест-
вие, которое, кстати, может оказаться даже при-
ятным, если бы не мое общество».
* * *
Такими словами закончил свой рассказ Ма-
нассия Букур. Хотя он тут же заплатил мне
за услуги, которых ожидал от меня как от
75
профессионала, в Польшу мы отправились
лишь в 1937 году. Мой друг был в почти хо-
рошем настроении. Им владело какое-то стран-
ное предчувствие; как и в студенческие дни,
он носил мою шляпу поверх своей и в Варшаве
познакомил меня с доктором Альфредом Веж-
бицким. Мы сидели в приемной его кабине-
та, пили польскую водку, и доктор покуривал
трубку, не подозревая об истинной цели нашего
визита. Впрочем, кто бы мог предположить,
что мы питали безумную надежду с его помо-
щью, то есть с помощью чьих-то глаз, похожих
на глаза Геро, раскрыть все четыре глаза моему
другу Манассии Букуру? Разумеется, все это
можно было списать на его причудливые фан-
тазии, а истинная цель нашего путешествия и
пребывания в Польше, как я думал и надеялся,
все же заключалась в том самом концерте в
поместье родственницы доктора. Правда, одна
деталь разрушала это предположение. И этой
деталью был я. Если цель поездки — концерт,
на кой черт я понадобился Манассии?
Наш хозяин говорил так мало, что его губы
склеивались от молчания и лопались, как го-
ловка зрелого мака, стоило ему проронить сло-
во. Мы ехали в его автомобиле, за окном были
сумерки, и я пытался заснуть. Когда машина
остановилась и мы вышли, Вежбицкий сказал,
что хочет нам что-то показать. Уже смеркалось,
76
но мы ясно увидели то, на что указывал се-
ребряный дым из трубки Вежбицкого. Перед
нами находилась граница, разделявшая два раз-
ных климата. Через поле, теряясь за горизон-
том, проходила прямая линия, представлявшая
собой границу между снегом и сухой землей,
покрытой травой. Мы постояли немного в этой
сухости и тепле, а потом шагнули в пургу. И
сразу же увидели замок. По обе стороны въезд-
ных ворот горело по фонарю, и падающий снег
был белым с освещенной и черным с неосве-
щенной стороны.
Через некоторое время мы оказались в гос-
тиной, с дверными ручками в форме челове-
ческой руки. Я подошел к роялю, на кото-
рый Манассия Букур положил свою скрипку,
и увидел на его крышке книги. В этот момент,
обмениваясь рукопожатием сначала с дверной
ручкой, а потом с нами, появилась хозяйка
дома.
Ее платье шуршало, соприкасаясь с чулка-
ми, и этот шум взволновал меня. Волосы были
гладко причесаны и стянуты назад, так что
уши и шея казались частью лица. Она в тот
вечер научила меня, что нужно зимой солить
тарелки до того, как на них будет положена
еда, потому что дважды соленое греет в два
раза сильнее. За нашей спиной раскрылась дву-
створчатая дверь, и в соседнем зале мы увидели
77
стол, накрытый на четверых. Два подсвечника
по три свечи в каждом давали гораздо больше
света, чем можно было ожидать, и я заметил,
что внешние рамы окон были приоткрыты, за
счет чего световой эффект удваивался — там,
за окном, в снежной ночи стекла отражали две-
надцать огней. Спинки наших стульев в этом
свете матово блестели, как навощенные.
Хозяйка, положив себе на тарелку первый
кусок, пожелала нам приятного аппетита и бро-
сила взгляд на доктора Вежбицкого, причем
мне показалось, что он украдкой подал ей знак
молчать.
— Ах, ангел мой ненаглядный, неужели ты
меня навсегда оставил? — обратилась вдруг
она ко мне по-французски.
Я посмотрел на нее изумленно, потому что
до этого момента наши отношения ни на йоту
не выходили за рамки чисто формального об-
щения двух лиц, не имеющих ничего общего.
Доктор Вежбицкий, взглянув на свою ложку,
обратился к Манассии Букуру с еще более не-
вероятной фразой:
— Я ждал вас, ибо был уверен, что вы
недолго будете бороться с предрассудками, а
с угрызениями совести и того меньше!
В этот момент мне показалось, что глаза
доктора Вежбицкого действительно похожи на
глаза Геро: в одном был день, в другом —
78
ночь. Мне стало ясно, что в общении с нами
хозяева решили отойти от общепринятых норм
и здесь, в чужой для нас обстановке, снять
маски и выложить перед нами карты, о которых
мы и не подозревали. Манассия сидел ломая
пальцы, его лицо побледнело и приобрело цвет
канифоли для смычка. Меня спасло мое мелкое
предчувствие будущего. На глаза мне попалась
ложка. Она была серебряной, и я решил, что
пора ею воспользоваться. Мы ели суп, сварен-
ный в глиняной посудине, имевшей форму там-
бурина, благодаря чему ее можно было посто-
янно покачивать над огнем, чтобы осадок не
замутнял бульон, а оседал на дне несимметрич-
ного сосуда. Потом принесли горячий и почти
сухой соус, горьковатый, приправленный солью
с оленьего рога. На миг мы почувствовали себя
желчными и вспыльчивыми, а в глазах доктора
Вежбицкого вспыхнул огонь. Я ясно увидел,
что его правый глаз женский, а левый — муж-
ской. Мы уже перешли к вилкам, когда он
произнес, опять по-французски, будто бы про-
должая какой-то прерванный разговор и глядя
Манассии прямо в лицо:
— Я полагаю, любовь моя, что это был
низкий, нехороший поступок! — И его губы
при этом треснули, как жареный каштан.
Я схватил вилку, сжал ее в руке и понял,
что дело сделано. Ответ на тот вопрос, который
79
мой друг Манассия Букур задал своей сестре
Геронее, прозвучал здесь, за столом доктора
Вежбицкого и его приятельницы. Казалось, Ге-
ро за неимением других возможностей восполь-
зовалась органами речи доктора Вежбицкого.
При этих словах Манассия вскочил как
безумный и, сопровождаемый нашими изум-
ленными взглядами, выскочил вон... Мгнове-
ние спустя послышалось, как хлопнула входная
дверь. В первый момент я хотел броситься за
ним, остановить его, потому что знал о его
намерениях. Но что-то мне помешало. Безус-
ловно, не любезные хозяева, которые успока-
ивали меня, говоря, что Манассия вернется,
как только его утомит прогулка по ночной ме-
тели. Нет, меня остановила уверенность в том,
что если и есть способ спасти Манассию, то,
чтобы найти его, нужно проникнуть в тайну
этой гостиной, в тайну этих людей, ведущих
себя столь необъяснимо, разгадку нужно ис-
кать здесь, где прозвучала решающая фраза и
где с первой же минуты разговор принял такой
характер, что я не верил своим ушам. Поэтому
я остался, скрывая беспокойство и посматривая
на скрипку Манассии, по-прежнему лежавшую
на рояле.
Подали вино цвета ржавчины, а вместе с
ним в небольшом, обвитом серебряной нитью
графине — другое, пахнущее смолой, которое,
80
как было сказано, пять лет назад послужило
для окрашивания первого.
— Знаете, — обратился ко мне доктор Веж-
бицкий, — говорят, рыба, пойманная в реке, те-
кущей с юга на север, гораздо вкуснее всякой
другой. В рыбу, которую мы сейчас едим, была
зашита откупоренная бутылка красного вина, ко-
торое, пока она была на огне, постепенно испа-
рилось и пропитало ее...
На этот раз Вежбицкий заговорил по-поль-
ски, и в его словах не было ничего необычного,
однако я заметил, что он и его приятельни-
ца снова как-то странно смотрят на меня, мед-
ленно поворачивая в руках свои бокалы. И тут
я, как во сне, может быть, благодаря более
размеренному дыханию во второй, медленной
части обеда, осознал, что уже около часа сижу
за столом, но совершенно не замечаю, чем меня
угощают. Ни одного из подававшихся здесь
блюд я раньше не пробовал. Сейчас у меня на
тарелке лежала лососина. Рыба была вспорота
и вычищена со спины, вывернута наизнанку и
испечена на огне от веток розового куста. По-
том подали мясо оленя, подстреленного в пол-
нолуние и оставленного на ночь в лесу на мо-
розе, холодное, черное, мясистые части были
обмотаны кишками, а кости — конским воло-
сом, чтобы удобней было брать его руками, не
особенно пачкая пальцы. Оленину сопровождал
81
соус из вишни с ароматом, который как бы
двоихся. Мы чувствовали грусть, и наши се-
ребряные вилки медленно входили в соприкос-
новение с мясом и костями, а ножи внутри
мяса, встретив зубцы вилок, осторожно прика-
сались к ним... Я сидел и ждал. Все, что про-
исходило потом, казалось мне страшно медлен-
ным и продолжительным, хотя на самом деле
прошло не более нескольких минут, прежде чем
раскрылась тайна.
В этой трапезе были смешаны растения,
соки земли, плоды моря, руды, серебро, огонь
и мясо. Одним из самых изумительных блюд
было тесто, нашпигованное устрицами и запе-
ченное на огне высушенных корешков хрена.
Тут мне показалось, что устрицы заговорили
голосом невидимого мастера, который заботил-
ся о нашем угощении и который весь свой
век стряпает один-единственный вечный обед,
и если он когда-нибудь его и закончит, то
уже до конца жизни не сможет готовить, это
будет невозможно... И мне захотелось его уви-
деть.
— Кто же в нашей комнате четвертый? —
спросил я хозяев.
— Наконец-то! — с облегчением восклик-
нул доктор Вежбицкий и подал знак. После
этого в свете свечей перед нами появился ма-
ленький человечек в рубашке, собранной у во-
82
рота в складки, в огромном белом колпаке.
Под колпаком виднелись два седых глаза, при-
выкшие к огню и воде, руки, обсыпанные круп-
ными веснушками, были в голубых прожилках,
похожих на какие-то буквы. Он поклонил-
ся нам с улыбкой, которая резко оборвалась
на одной из морщин, избороздивших его ли-
цо. Выглядело это так, будто он раскланивает-
ся вместо Манассии Букура, чья скрипка без-
молвно лежала на рояле.
— Вы никогда не рассказывали нам, — ска-
зал доктор Вежбицкий, — как вам удаются ва-
ши чудеса.
— Здесь нет никакой тайны, — ответил
маленький человечек, — мастерство приготов-
ления пищи кроется в ловкости пальцев. Для
того чтобы сохранить мастерство, нужно еже-
дневно упражняться не менее трех часов. Как
и музыканту...
И действительно, в тот день через руки ма-
ленького человечка прошли те же вещи, что
скрывались в футляре скрипки Манассии. Се-
ребро и руды, внутренности и кости животных,
ракушки, минералы и конский волос — все это
так же пело в его руках. Сейчас, когда во мне
уже давно не было музыки, он другим путем
привел в движение те же вещи, давая мне еще
одну возможность почувствовать свою связь с
музыкой. Это было не обедом, а настоящим
83
гимном Земле, ее горам и равнинам, рекам и
морям, ветру, огню, растениям, диким живот-
ным и мастерству человеческих рук, способных
убивать и смертью питать жизнь.
Вместе с кофе и пирожными, которые были
с молниеносной быстротой расставлены на сто-
лике в маленькой китайской гостиной, блестев-
шей лаком, перламутром и слоновой костью,
подали, несмотря на то что за окном стояла
зима, арбуз, который сохранялся много месяцев
благодаря тому, что был обмазан известкой и
спрятан в ящик, наполненный пшеницей. От
него пахло можжевеловым деревом, и я вдруг,
будто вдохнув запах музыкальных инструмен-
тов, почувствовал, что могу сыграть и вторую
партию давно забытого квартета. Партию скрип-
ки, которую исполнял мой друг Манассия Бу-
кур. Но было слишком поздно. Остальные две
партии нашего квартета остались Бог знает где,
навсегда недоступными, и мне было ясно, что
никогда красная нить не соединит все четы-
ре части печати — три мужских и одну жен-
скую, — для того чтобы заверить и для меня
визу на Святую гору. Так обстояло дело со
мной... Что же касается истории Букура, с ней
по-прежнему не было никакой определенности,
а я ждал именно ее.
Мое упорство достигло пика и превратилось
в страшную усталость, такую, будто я всю
84
жизнь пересчитывал облака в небе и кости во
рту. Собрав последние силы, я снова включился
в разговор, который оживился, как только мы
взялись за ложечки для мороженого.
— Я вам советую прийти в мою комнату и
провести со мной ночь, — сказала мне, опять
по-французски, хозяйка, поигрывая серебряной
ложечкой.
Я оцепенел от изумления, доктор Вежбиц-
кий сидел, посмеиваясь в бороду, тогда, пере-
вернув собственную ложечку, я молниеносно
ответил тоже по-французски:
— Как? Накануне Страстной Пятницы?
Мои хозяева расхохотались. Наконец-то и
мне все стало ясно. Во время ужина они и не
думали разговаривать с нами, это была игра,
известная им и не известная нам, в ходе которой
следовало читать надписи, выгравированные на
серебряных столовых приборах. Теперь наконец
это сделал и я, вспомнив при этом, откуда при-
шли на наши серебряные ножи и вилки эти за-
писи.
Это были фрагменты из диалогов книги
Яна Потоцкого «Рукопись, найденная в Сара-
госе», ими-то и украсил гравер добрую сотню
роскошных серебряных предметов. Среди этих
фраз, заимствованных у Потоцкого и выгра-
вированных на вилках, ложках и серебряных
кольцах для салфеток, была и та, которую мы
85
с Манассией поняли как волшебный ответ на
его вопрос. Ответ, которого он так ждал от
своей сестры Геро.
— Я полагаю, любовь моя, что это был
низкий, нехороший поступок!
* *
Я тут же простился с хозяевами, зная, что
Букур сейчас где-то умирает с этими словами
на губах и что только я могу спасти его, от-
крыв тайну столового серебра. В Варшаву я
приехал очень поздно, погода стояла ужасная.
Но еще ужаснее было, добравшись до нашей
гостиницы, обнаружить, что я уже не смогу
ничего сделать, чтобы спасти жизнь Манас-
сии. Он лежал в постели, свеча в его сло-
женных на груди руках уже догорела до по-
ловины, и прислуга передала мне его короткое
письмо:
«Я умираю по собственной воле, счастли-
вый, что получил ответ на вопрос, ставший
для меня главным в жизни. Сейчас я знаю,
она сделала это из-за меня, а не из-за Яна
Кобалы. «Любовь моя, — сказала она, и ты
это слышал, — я полагаю, что это был низкий,
нехороший поступок!» Геро выбрала Яна, что-
бы мучить меня, так же как и я выбрал его,
чтобы мучить ее, а вовсе не за какие-то его
86
достоинства. И мне и ей Кобала был так же
важен, как прошлогодний снег! Геро умерла
с мыслью, что соприкосновение все же воз-
можно!
Р. S. Благодарю тебя за то, что ты сделаешь
свое дело. Целую твои нежные пальцы».
Я опустил письмо на пол, поставил на него
тяжелую дорожную шкатулку с мешочками и
инструментами, необходимыми в моем груст-
ном ремесле. Склонившись над постелью, я
коснулся его лица. Левый глаз опустил ниже,
на его место (он был мужским), разгладил
морщины вокруг другого, женского глаза, ко-
торый при жизни моргал в два раза чаще, чем
первый, и поэтому был более старым и уста-
лым. Я поработал над его лицом, и оно стало
таким же красивым, как прежде. Затем я на-
ложил на него серую смесь и снял посмертную
маску...
Ничего таинственного, к сожалению, на све-
те нет. Свет наполнен не тайнами, а писком в
ушах. Вся история длится столько же, сколько
звук от удара хлыста! Разве что людям моей
профессии дано знать немного больше, чем дру-
гим смертным.
Ожидая, пока маска застынет, я думал о
Геро и о моем бедном друге. Следует сказать,
что мне давно уже было известно, что Геро
87
вовсе не совершала самоубийства, она была
убита. Ее убил в припадке ревности, а может
и еще чего-то, поручик Ян Кобала. И далее
следует та часть истории, которую особенно
тщательно скрывали от брата Геро, потому что
этого он бы действительно не перенес. Отре-
занную голову Геро Кобала три дня держал у
себя в комнате и только потом сам заявил обо
всем военным властям, которым удалось это
дело скрыть.
По утверждению обезумевшего поручика,
на третий день, вечером, голова Геро крикну-
ла страшным, глубоким и как бы мужским
голосом.
Леандр

Он был половиной чего-то. Сильной,
красивой и даровитой половиной чего-то,
что, возможно, было еще сильнее, крупнее
и красивее его. Итак, он был волшебной
половиной чего-то величественного и не-
постижимого. А она была совершенным
целым. Небольшим, неопределившимся, не
очень сильным или гармоничным целым,
но целым.

1
— У будущего есть одно большое достоин-
ство: оно всегда выглядит в реальности не так,
как себе его представляешь, — говорил отец
Леандру.
В то время Леандр был еще не вполне сло-
жившимся юношей, он все еще не знал грамо-
ты, но был красив. Леандром его пока никто
не называл, это пришло позже, а мать заплела
его волосы, как плетут голландское кружево,
чтобы в дороге не нужно было причесываться.
Провожая его, отец сказал:
— У него такая красивая, длинная шея, как
у лебедя; не дай Бог от сабли погибнет.
И Леандр запомнил эти слова на всю жизнь.
В роду Чихоричей все, кроме отца Леанд-
ра, из поколения в поколение были строителя-
ми, кузнецами и пасечниками. Чихоричи осели
на Дунае под Белградом, переселившись из
9
Герцеговины, из того края, где пению в церкви
учат раньше, чем азбуке, и откуда воды сте-
кают в два разных моря: с одного ската кры-
ши дождь сливается на запад — в Неретву
и затем в Адриатику, а с другого на восток —
через Дрину в Саву и Дунай и попадает в
Черное море. Только отец Леандра пошел не
в свою породу — о том, чтобы строить, не хо-
тел и слышать.
— Стоит оказаться в Вене или в Будиме,
среди всех этих домов, которые теперь пона-
строили, себя не помню и, только выйдя на
берег Дуная, где щука глупее всего в феврале,
понимаю, где я и кто я.
Однако Чихоричи ничего не знали о том,
где проводит время и чем занимается их отец,
чем кормится их семья. Он говорил им только,
что живет благодаря воде и смерти, потому
что живут всегда благодаря смерти. И дейст-
вительно, отец Леандра приходил домой позд-
но, весь мокрый, то с Дуная, то с Савы, что
всегда нетрудно было определить, ведь каждая
река пахнет по-своему. И всегда в полночь,
все еще мокрый, чихал десять раз, как будто
считал.
Леандр, который в детстве носил имена Ра-
дача и Милько, с малых лет учился на при-
мере деда и дядьев строительному делу, про-
должая семейное ремесло. Он был хорошим
10
плотником и каменотесом, особенно по мрамо-
ру, помогал при похоронах икон, а кроме того,
у него был врожденный дар легко и быстро
украсить картинками пчелиный улей или пой-
мать рой пчел. Если в те времена, когда они
еще жили в Герцеговине, случалось, что в жару
во время летнего поста нужно было идти на
реку, находившуюся на расстоянии двадцати
ружейных выстрелов, всегда посылали Леанд-
ра, и только ему удавалось наловить рыбы,
выпотрошить ее, набить крапивой и принес-
ти домой, пока она не протухла. Позже, во
время одного из своих путешествий, он уви-
дел и навсегда запомнил, как в знак памяти
о деспоте Джурдже Бранковиче привозили на
Авалу хлеб, замешенный на дунайской воде
и освященный в смедеревском храме Пресвя-
той Богородицы. Весь путь от Дуная до Ава-
лы был разделен на этапы между верховыми
гонцами, которые, передавая хлеб из рук в ру-
ки, доставляли его так быстро, что он еще
теплым достигал застолья деспотов на горе,
где его ломали на куски и делили между при-
сутствовавшими вместе с солью, добытой под
Жрновом.
— Все мы строители, — говорил Леандру,
обычно за ужином, дед Чихорич, — но нам
для работы дается необыкновенный мрамор: ча-
сы, дни и годы; а сон и вино — это раствор.
И
Все мы строители времени, гонимся за тенями
и черпаем воду решетом: каждый строит из
часов свой дом, каждый из времени сколачивает
свой улей и собирает свой мед, время мы носим
в мехах, чтобы раздувать им огонь. Как в ко-
шельке перемешаны медяки и золотые дукаты,
как перемешаны на лугу белые и черные овцы,
так и у нас для строительства есть перемешан-
ные куски белого и черного мрамора. Плохо
тому, у кого в кошельке за медяками не видать
золотых, и тому, кто за ночами не видит дней.
Такому придется строить в непогоду да в не-
взгоду...
Леандр, слушая это, думал не о завтрашнем,
а о послезавтрашнем дне и с удивлением за-
мечал, что отец съедает ложку бобов за то
время, пока сам он отправляет в рот три. В
их семье каждому полагалось заранее опреде-
ленное количество еды, и никто никогда не
нарушал заведенного порядка, просто Леандр
съедал столько же, сколько и другие, в три
раза быстрее. Мало-помалу он стал замечать
и то, что одни животные едят быстрее, другие
медленнее, быстрее или медленнее передвига-
ются. Так он начал различать в окружавшем
его мире два разных ритма жизни, два разных
биения пульса крови или соков в растениях,
две разновидности существ, загнанных в рамки
одних и тех же дней и ночей, которые одина-
12
ково длятся для всех, — но одним их не хва-
тает, а другим достается в изобилии. И поми-
мо своей воли чувствовал несовместимость с
людьми, животными или растениями, у кото-
рых ритм биения пульса был другим. Он слу-
шал птиц и выделял среди них тех, у которых
был его ритм пения. Однажды утром, ожидая
своей очереди вслед за отцом напиться воды
из кувшина и отсчитывая его глотки, он понял,
что пришло время покинуть отчий дом. Он
вдруг понял, что отец уже дал ему и его бра-
тьям столько любви и умения, что ему, Ле-
андру, хватит до конца дней, чтобы согревать-
ся и питаться этим, и он не сможет дальше
накапливать эту любовь, потому что она охва-
тывает, как уже сейчас очевидно, и то время,
когда самого Леандра (предмета и потребителя
этой любви) уже не будет среди живых, —
любовь отца, таким образом, окажется пущен-
ной на ветер, бессмысленно перекрыв то рас-
стояние, которое отделяло ее от точки прило-
жения.
Вот как выглядел отъезд Леандра. Он умел
играть на цимбале, и слушатели, довольные
его игрой на праздниках, бросали внутрь ин-
струмента медные монеты. В то время на сав-
ской пристани жили четыре старых возчика,
тоже занимавшиеся торговлей и известные иг-
рой на цимбалах. Случилось так, что один из
13
них в дороге разболелся, и квартет остался
без четвертого инструмента. Как раз в то ут-
ро, когда отец Чихорич решил начать учить
сына письму и показывал ему первую грече-
скую букву — 0, — с которой начинается
слово «Теотокос» (Богородица), в дверь по-
стучался гость. Не успел Леандр впервые в
жизни взять в руки перо, как в дом вошел са-
мый старый из возчиков, снял со стены цим-
балу и, подержав в руке, прикинул, сколько
она может весить. Видимо, вес инструмента,
наполненного монетами, оказался хорошей ре-
комендацией. Возчик упросил отца Леандра
одолжить ему сына вместо четвертого музы-
канта на такой срок, который нужен для по-
ездки в Константинополь. Сам Леандр согла-
сился без раздумий, так что его обучение пись-
му закончилось, не успев начаться, на первой
букве. Тем временем старый возчик, прихо-
дивший к отцу Леандра, и сам заболел, так
что пришлось ради сохранения квартета взять
в дорогу товарища Леандра, парня с герце-
говинской границы по имени Диомидий Суб-
бота.
Возчики отправились в путь по старой кон-
стантинопольской дороге, ведущей из Белгра-
да, через Салоники до царского города. Они
видели Геллеспонт, прошли через Сеет и Аби-
дос и спустя два года вернулись обратно до-
14
мой, потеряв, правда, по пути еще одного из
двух старых возчиков, погибшего странным об-
разом. Он приказал верблюду лечь на землю,
чтобы, спрятавшись за ним, сходить по нуж-
де, но, пока мочился, верблюд повалился на
бок и придавил старика насмерть. На следую-
щий год, перед новой поездкой в Константи-
нополь, музыканты нашли ему замену, но в
день отправления каравана четвертый возчик,
последний из старых, не появился. Молодые
люди, поняв, что среди них не осталось ни-
кого из стариков, переглянулись, не сговари-
ваясь, забросили подальше свои инструменты
и отправились в путь уже не музыкантами, а
купцами.
И опасное путешествие, и выгодная торгов-
ля между двумя разными мирами — Востоком
и Западом, Европой и Азией — в те времена,
когда турки всей своей массой двинулись на
Вену, оправдали себя, но в дороге Леандр по-
нял, что переполнен музыкой — так же как
и отцовской любовью — до конца жизни и
все, что будет к ней добавлено, просто пере-
льется через край и уйдет в песок. Однако,
увлекшись торговлей, он никогда больше не
возвращался к цимбале, не только не брал ее
в руки, но и не чувствовал потребности слу-
шать музыку в мире, пожиравшем вокруг него
день за днем. Он полюбил свое новое ремесло,
15
полюбил путешествия и верблюдов с их мед-
ленной, плывущей походкой, за которой на
самом деле скрывается их невероятная спо-
собность буквально проглатывать расстояния,
полюбил их быстроту и выносливость — он
даже пытался подражать им, облекая свой ес-
тественный пульс, свое внутреннее время, свою
быстроту в мягкие, нежные и тягучие движе-
ния. Скорость, обрядившаяся в лень, — вот
была его цель. Зная, что это лучший способ
защиты, он всегда скрывал, насколько сгоре-
ла его свеча, и молчал о том, что уже зара-
нее видел из-за спины ветра. Ибо он пони-
мал, что такая скорость похожа на опасное
оружие, к которому люди относятся с подо-
зрением. Так, наблюдая за верблюдами и го-
дами упражняясь, он научился успешно мас-
кировать свою необыкновенную силу и свои
достоинства, будто это были пороки. И это
защищало его от неудач и несчастий. Времена
были тяжелые, и в пути нередко можно бы-
ло встретить человека в окровавленной одеж-
де. От купцов Леандр наслушался страшных
рассказов о турках с саблями, ловцах скоро-
сти, любителях погони, охотниках за голова-
ми, которые подстерегают караваны и жестоко
расправляются с купцами и возчиками. Ему
рассказывали, что охотник за головой всегда
держит за спиной ту руку, которая нужна ему
16
для онанизма, и бережет ее как драгоценность,
старается не перетрудить и ничего ею не де-
лает, а саблю, которой сносит головы с плеч,
держит в другой руке. И хотя Леандр знал,
что дьявол не может убить и что жизнь от-
нимает один только Бог, ему все равно было
страшно; и глаза его начинали метаться по лицу
при одной только мысли о турке с саблей.
Страх в нем еще больше укрепил один пред-
сказатель. Он жил в огромной растрескавшей-
ся цистерне для хранения воды, мыл ноги, не
снимая носков, и его одиночество портилось
так же быстро, как творог на жаре. Леандру
сказали о нем:
— Дашь ему медяк — побреет, дашь
два — во время бритья предскажет твою судь-
бу. Но имей в виду, предсказывает он лучше,
чем бреет.
Леандр сел на камень перед входом в цис-
терну и дал два медяка. Прорицатель рассме-
ялся, и стало видно то единственное, что в нем
не старело, — его улыбка. Он велел Леандру
раскрыть рот, неожиданно плюнул туда, потом
разинул рот сам. Когда Леандр ответил про-
року плевком, тот поплевал ему на каждую
щеку, размазал плевки и начал бритье.
— Как ты думаешь, турки ударят завтра
или послезавтра? — спросил его Леандр по-
лушутя.
17
— Понятия не имею. — Голос прорицателя
повис в воздухе, как большая плита.
— Что же ты тогда за пророк?
— Знаешь, прорицатели бывают двух сор-
тов — дорогие и дешевые. Только не думай,
что одни из них хорошие, а другие плохие.
Дело не в этом. Одни занимаются быстрыми,
а другие медленными тайнами, вот и вся раз-
ница. Я, например, дешевый прорицатель, по-
тому что и завтрашний день и следующий год
скрыты от меня даже больше, чем от тебя.
Я вижу очень далекое будущее, на два или
три столетия вперед, — я могу предсказать,
как будут звать тогда волка и какое царство
погибнет. Но кого интересует, что будет че-
рез два или три столетия? Никого, даже меня.
Мне на это плевать. Но есть и другие про-
рицатели — дорогие, например в Дубровнике.
Они предсказывают, что случится завтра или
через год, а это нужно каждому, как лысому
шляпа, и у таких не спрашивают, сколько его
пророчество стоит, а платят не жалея, при-
горшнями, как за перо жар-птицы. Но не сле-
дует думать, что два таких пророка и их про-
рочества никак не связаны друг с другом или
что они друг другу противоречат. В сущности,
это одно и то же пророчество, и его можно
сравнить с ветром, у которого есть внешняя
и внутренняя сторона, причем внутренняя —
18
это та, которая остается сухой, когда ветер
дует сквозь дождь. Таким образом, один про-
рицатель видит только внешнюю сторону вет-
ра, а другой — внутреннюю. Ни один из них
не видит обе. Поэтому приходится идти по
меньшей мере к двум, для того чтобы сложить
целую картину, сшить лицо и подкладку своего
ветра...
А сейчас ты узнаешь все, что можно узнать
от меня. Человек похож на судовой компас:
вертится вокруг своей оси и видит все четыре
стороны света, однако то, что происходит сни-
зу и сверху, остается скрытым, оно ему недо-
ступно. Но как раз это-то и хочется узнать,
это-то и интересует: любовь снизу и смерть
сверху.
Любовь бывает разных видов. Одну можно
подцепить только вилкой, другую едят руками,
как устриц, иную следует резать ножом, чтобы
не удушила тебя, а бывает и такая жидкая, что
без ложки не обойтись. Но есть и такая, как
яблоко, которое съел Адам.
Что же касается смерти, то это единствен-
ное, что под сводом небесным может, как змея,
передвигаться и вверх и вниз по древу нашего
происхождения. Смерть может веками ждать
твоего рождения еще до того, как ты родил-
ся, а может вернуться за тобой, выйти тебе
навстречу из далекого будущего. Кто-то, кого
19
ты не знаешь и никогда не увидишь, может
натравить на тебя свою смерть, как охотничью
собаку на дичь, или послать ее вдогонку за
тобой с такого расстояния, которое невозможно
себе и представить...
Однако оставим это. У тебя очень красивая
шея. Такая шея влечет к себе и женские руки,
и солдатскую саблю. А я вижу солдата в са-
погах, он бреется саблей с золотой кистью на
рукоятке, и тебя этой саблей он зарубит. По-
тому что, вот, мне ясно видна и твоя голова.
На блюде, как голова святого Иоанна Крести-
теля. А причина в женщине... Но ты не бойся,
это будет не скоро. До этого пройдет еще много
времени, много скотины народится. А ты пока
береги шею, лебедь мой, и от женщин, и от
сабли. И умойся...
Так и бритье, и пророчество были закон-
чены. Леандр шел домой, а за ним падал пер-
вый снег этого года и звенел мощный голос
пророка.
«Таким голосом, — подумал Леандр, — снег
можно примять, как ковром». И содрогнулся от
холода, стоявшего вокруг, и от ужаса внутри
себя.
Предсказание сразило Леандра. Страх встре-
тить человека с саблей показался ему еще более
обоснованным, чем всегда. Его сердце трепета-
ло в груди, а сны стали заразными от страха,
20
и если Леандру снилось, что ворона клюнула
его в зуб, потому что он улыбнулся ей во сне,
то все, к кому он в течение следующего дня
прикасался, видели во сне ворону, клюющую
их в зуб.
Однако в те дни, когда Леандр боялся че-
ловека с саблей больше всего, он его не встре-
тил. Встретил он девушку. Пока Леандр и
его товарищи пережидали на берегу Охридско-
го озера зиму, ему стало казаться, что в своем
страхе он хватил через край и потерял свой
естественный ритм, что, вместо того чтобы раз-
вивать свое тайное преимущество, он его утра-
чивает. А началось все с того вечера, когда он,
как ему показалось, услышал звуки цимбалы.
И вдруг поймал себя на том, что прислушался
к музыке, а не остался равнодушным, как преж-
де. Это показалось ему шагом назад. Играл не
мужчина, а женщина, и эта разница, о которой
Леандр знать не мог, не ускользнула от него.
Прислушавшись, он заметил еще кое-что. В
тех местах, где музыка требовала от исполни-
теля скрестить на струнах пальцы, звук цим-
балы замирал и продолжал звучать спустя еще
несколько мгновений, как будто они были нуж-
ны для того, чтобы вдохнуть воздух. Леандр
понял, в чем дело, и на следующий день, уви-
дев девушку, которая играла, сказал ей прежде
всего:
21
— Я слышал, как ты играешь. У тебя не
хватает одного пальца на левой руке, безымян-
ного. Но играть ты научилась еще до того, как
его потеряла. Так было дело?
— Так, — ответила девушка, — три года
назад мне подложили металлическую цимбалу
с раскаленными струнами. С тех пор я играю
просто так, чтобы не забыть, а тебя никто слу-
шать не заставляет...
Леандр тут же подумал, что то, как научился
жить он сам, может помочь девушке забыть о
своем несчастье. Он попытался объяснить ей,
что нужно жить быстро, не оглядываясь назад.
И, гуляя из вечера в вечер вдоль берега озера,
старался объяснить девушке свое необыкновен-
ное и тщательно скрываемое свойство. Вско-
ре стало ясно, что Деспина, так звали девуш-
ку, была отличной ученицей, а дни, когда про-
изошло несчастье с цимбалой и раскаленными
струнами, оказались быстро забытыми. Она на-
всегда оставила инструмент, так же как Леандр
в эти же дни расстался с купцами, сытый по
горло их работой, переполненный страхом, с
карманами, набитыми заработанными дукатами.
Деспина постепенно перенимала его ритм еды,
с успехом подражала его походке и речи, учи-
лась пользоваться глазами с такой же голово-
кружительной быстротой, с которой делал это
он; и бывали такие моменты, когда ей казалось,
22
что за день она проживает два дня. Однако во
время этих уроков, гуляя вдоль берега и ста-
раясь скрыть от других людей свою общую
быстроту как общую тайну, они постепенно
сблизились. Ее кольцо иногда бросало отблеск
прямо ему в глаза, а он, глядя на нее, размыш-
лял, нет ли у нее на груди вместо сосков за-
крученных свиных хвостиков, как у некоторых
изображенных на фресках грешниц. К этому
времени Леандр о женщинах знал немного, как,
впрочем, и о себе. Он знал, что с винами сле-
дует обращаться так же, как с женщинами:
по-разному летом и зимой; знал также и то,
что сильные вина переливают летом, а сла-
бые — зимой. Это было все, что по разговорам
в семье было известно Леандру о женщинах,
однако девушка без пальца, на котором носят
обручальное кольцо, привлекала его. В те дни
где-то ждала Леандра его fabula rasa, его «пус-
тая история», и умоляла о том, чтобы он на-
конец в нее вселился.
Через Охридское озеро, разделяя его на
две части, протекает река Дрим. Однажды ве-
чером Деспина и Леандр положили в лодку
рыбачью сеть и поплыли через озеро по ре-
ке, которая на заре доставила их на другой
берег. В ту ночь в лодке, скользящей по двух-
слойной воде, покрытые сетью, они впервые
легли вместе.
23
Но Леандр, который за несколько часов
предвидел все, что должно произойти, в тот
момент, когда его ожидания начали сбывать-
ся наяву, был более быстрым, чем его спут-
ница, так что им не удалось даже прикоснуть-
ся друг к другу. Его ритм оказался совсем
иным, чем ее, и так он впервые столкнул-
ся со страшным роком, лежащим на дне его
тайного преимущества перед другими. Они
и потом никогда не могли достичь гармонии
друг с другом, и Леандр, казалось, метал икру
в озеро и реку, протекавшие под ним, напол-
няя не женское лоно, а лежавшую под ним
сеть.
В последний вечер Деспина купила в мо-
настыре Святого Наума две свечи, одну из
них она дала Леандру, а другую оставила у
себя в узелке. Как и обычно, они поплыли
вниз по реке через озеро, и Леандр попытался
еще раз. Последний раз. Когда у него опять
ничего не получилось и он изверг семя, даже
еще не прикоснувшись к девушке, Деспина да-
ла ему свечу, чтобы он, орудуя ею, сделал ее
женщиной. Потом, уже ближе к рассвету, взя-
ла весло и подогнала лодку к песчаной косе
перед построенным сербскими деспотами мо-
настырем Богородицы Захумской, до которого
можно было добраться только по воде. Вторую
свечу, свою, она зажгла, протянув Леандру,
24
поцеловала его и оставила в монастыре, а сама
погребла вниз по течению Дрима.
Обезумевшие и измученные, они расстались
навсегда, убежденные, что никогда не смогут
соединиться. Когда Леандр со свечой в руке
подошел к монастырю, заутреня подходила к
концу. Еще до того, как войти в церковь, Ле-
андр заметил, что в этот день в монастыре
происходили похороны иконы. Икона из Пе-
лагонии была очень старой, но, прежде чем ее
положили в могилу и полили вином, Леандр
успел разглядеть ее. На ней были представле-
ны Богородица, кормящая Младенца, и муж-
чина с топором — это был Иоанн Крести-
тель, — стоявший рядом с ними. С детской
ножки почти свалилась сандалия, и стоящий
рядом с матерью человек подхватил ремешок,
чтобы натянуть его ребенку на пятку; ребенок,
почувствовав внезапное прикосновение, прику-
сил материнскую грудь, она же, поняв, что
случилось, посмотрела на мужчину, поправляв-
шего сандалию.
Так замкнулся круг, непрерывная линия, со-
единявшая человека, его руку, пятку ребенка,
грудь женщины и ее взгляд, обращенный к
человеку. Эта линия, которую Леандр охватил
взглядом за несколько мгновений до того, как
икону засыпала земля, напомнила Леандру ту
единственную букву, которую он выучил, — 0,
25
и он подумал: «Значит, все-таки соединение
возможно!»
После этого он направился в монастырь,
чтобы постричься в монахи.
Однако сразу это Леандру позволено не бы-
ло. Во-первых, из-за того, что у него еще не
росла борода. А когда он рассказал, откуда
родом, и сообщил, что семья его не относится
ни к западному, ни к восточному христианству,
а сохраняет «веру дедов», то есть богомилов,
или патаренов, пришлось ему на несколько лет
сделаться послушником и каяться в своих гре-
хах, ожидая приема в братство. Все это время
он жил в деревянной колокольне, набитой кни-
гами. Спал на сложенных веревках от колоко-
лов, которые будили его, вырываясь из-под те-
ла по ночам, когда ветер раскачивал колокола
и было слышно, как разбушевавшееся озеро с
ужасающей силой швыряло прибрежную гальку
в монастырские ворота. Но страх уже покинул
Леандра. После того, что произошло у него с
Деспиной, истории о людях с саблями и ночные
кошмары казались ему детской игрой.
— Всегда он голоден, как будто отец делал
его на пустой желудок, — говорили о нем мо-
нахи, а он недалеко от монастыря с подветрен-
ной стороны устроил небольшое кладбище икон,
засадил его цветами, сделал каменную ограду
26
и небольшие ворота. Вечерами у него допоздна
горела на окне лампада, которая отгораживала
его от ночи, пока он очинял перья для мона-
хов-переписчиков и делал для них чернила из
смеси ягод и пороха. Потом гасил плевком лам-
паду и мечтал о том дне, когда его примут в
монастырь, научат писать и читать книги, рас-
ставленные на полках вдоль стен колокольни,
а затем засыпал и спал так быстро и крепко,
что к полуночи совсем высыпался.
В 1689 году он стал монахом, и когда в
конце обряда посвящения игумен сказал ему:
«С сего дня, сын мой, имя твое Ириней!» —
Леандр услышал, как начали звонить колокола.
Первыми зазвонили в Святом Науме за озе-
ром, потом к северу от Охрида — сначала в
Святой Софии, затем в Перивлепте, Святом
Клименте и так далее по порядку вокруг озера
до тех пор, пока звук не достиг того места,
откуда и начался, то есть монастыря Святого
Наума. В этот момент в монастырские воро-
та ворвался запыленный и усталый Диомидий
Суббота, товарищ Леандра, и сообщил, что
Скопье сожжено, что в Призрене скончался
австрийский главнокомандующий генерал Пи-
коломини, в армии христиан чума, а турецкие
карательные отряды неумолимо продвигаются
к северу, по долине Вардара и со стороны
Софии, сжигая и села, и монастыри и сметая
27
на своем пути все и вся. Товары и деньги
Диомидия и его компаньонов пропали, и он
пришел к Леандру, в одной бороде и рубахе,
просить о помощи.
— Они все уничтожат, все уничтожат, —
повторял он, ломая пальцы, и поминутно, скре-
стив руки, хватался за уши и зажимал их ла-
донями, чтобы не слышать колокольного звона.
Остальные монахи, пока Леандр разговаривал
с Диомидием, заполняли мешки драгоценно-
стями, запирали на засов двери, подводили из
затона к монастырю лодки и плоты, а вдалеке,
за озером, было видно и слышно, как народ,
бросив свои дома, бежит на север, гоня перед
собой скотину и срывая с нее или затыкая пуч-
ками травы колокольчики и бубенцы. Вскоре
над озером потянулся тяжелый, жирный ве-
тер, полный дыма и смрада, и Леандр понял,
что крестьяне жгут все, что не могут забрать
с собой...
Так Ириней Захумский не прожил в мо-
настыре монахом и одного дня, а его уроки
письма были снова отложены до лучших вре-
мен. Он зацепил за свою рясу несколько ры-
боловных крючков, спрятал за пазуху дукаты,
поклонился кладбищу икон, а перед могилой
иконы из Пелагонии отрезал прядь своих волос
и обвил ею крест, как это делали во времена
его детства вдовы на могилах погибших мужей.
28
Потом дал два золотых Диомидию, приказал
завязать их в платок и спрятать в бороде, и
они отправились в путь.
Уже в первые два дня бегства он увидел,
что и среди беженцев есть две разновидности
людей. Одни спешили день и ночь, без сна,
без передышки; они постоянно обгоняли Ле-
андра и Диомидия и исчезали вдали, надеясь
пожать то, что взрастят между двумя ночев-
ками и двумя кострами. Позже они видели их,
в изнеможении плетущихся вдоль дороги, не в
состоянии продолжать путь, и предлагающих
за два фунта вина фунт воска. Вторые шли
спокойнее, но, остановившись на отдых, впа-
дали в панику, расспрашивали о новостях с
поля боя, блуждали от костра к костру, от
одного лагеря беженцев к другому, слушали
пение слепцов. Их исход был медленным, но
и первых и вторых обгоняли те, кого было
совсем мало и которые вели себя так же, как
и Леандр. Ему стоило больших усилий заста-
вить Диомидия Субботу следовать своему при-
меру. День, по византийскому обычаю, они де-
лили на две части, так же поступали и с ночью;
в середине ночи отдыхали, и их отдых про-
должался столько, сколько было нужно для
того, чтобы идти не слишком быстро и не до-
гнать австрийскую армию, которая, отступая,
грабила всех подряд, но при этом и не отстать
29
от нее намного, чтобы не оказаться в руках
шедшего за ними по пятам авангарда армии
султана, состоявшего из татар. За Леандром
и его товарищем следовал страх отставших, и
этот чужой страх подгонял их собственный.
А за всем этим расползались чума и голод,
а за голодом — турки, которые жгли, разру-
шали, разоряли и предавали все вокруг власти
клинка. Иногда среди этого ужасного смятения
Леандр и Диомидий Суббота замечали возле
дороги, заполненной беженцами, неподвижно
застывшего человека, который, насыпав себе
в ладонь земли и посадив в нее семя, ждал,
когда оно прорастет и зацветет, — таков был
его обет.
— Они все уничтожат, все уничтожат! Не
те, так другие, — повторял Диомидий Суббо-
та, стоя на одной ноге и согревая в ладонях
ступню другой.
Наконец как-то вечером Леандр положил
конец его причитаниям.
— Теперь, Диомидий, послушай, что скажу
тебе я. Безумие — жечь все, что мы вынуж-
дены покинуть, даже враг не смог бы разорить
и уничтожить все так, как это делаем мы. У
него нет силы выцедить из земли все, как мороз
выцеживает из рыбы воду. Наоборот, чем боль-
ше мы оставим после себя, тем дольше враг
задержится, разрушая, а значит, у нас будет
30
больше надежды, что хоть что-то останется и
от нас, и после нас. Поэтому не нужно под-
жогов и разрушений. Напротив, нужно строить,
строить даже сейчас. Ведь все мы строители.
Только для работы нам дан необыкновенный
мрамор: часы, дни и годы; а сон и вино —
это раствор. Плохо тому, у кого в кошельке
за медяками не видно золота, и тому, кто за
ночами не видит дней!..
Говоря все это, Леандр и сам удивлялся
своим словам, своему голосу, который достигал
его ушей изнутри, через горло, еще до того,
как долетал до Диомидия, но больше всего
удивлялся он тому неожиданному решению, ко-
торое, похоже, уже давно зародилось в нем,
хотя он об этом даже не подозревал. Как будто
он все время шел в темноте и не заметил, как
перешел невидимый ему во мраке ночи мост.
Одно было ясно — он уже на другом берегу;
решение свое он сформулировал очень просто
и так же просто сообщил о нем своему спут-
нику:
— Настал час использовать этот мрамор
для строительства, Диомидий, пришло время
нам снова взяться за ремесло наших пред-
ков. Так мы теперь и поступим. С сегодняш-
него дня будем строить. Бежать и строить на
бегу. Если хочешь, присоединяйся ко мне, не
хочешь — ступай, и пусть те два золотых,
31
что спрятаны в твоей бороде, помогут тебе в
дороге. С этого момента я буду строить на
каждом третьем месте своего отдыха. Все рав-
но что. То, что умею.
Диомидий остолбенел от ужаснувшего его
предложения. Он принялся заклинать товари-
ща не делать ошибки сейчас, когда даже те,
кто никогда не ошибался, расплачиваются го-
ловой:
— Тебя догонит один из тех, кто давно
выбросил ножны и с саблей наголо разыскивает
шею, похожую на твою. Таких сейчас по всем
дорогам полно. Бежим, пока не поздно.
Но Леандр больше не боялся мужчин. Бо-
ялся он женщин. Такая странная самоуверен-
ность Леандра была непонятна, но, подкреп-
ленная тяжестью имевшихся у него золотых
монет, сломила Диомидия, все богатство кото-
рого было спрятано в бороде. Он согласил-
ся вопреки своему желанию, вспомнив, что во
всех их совместных путешествиях Леандр все-
гда чувствовал себя как рыба в воде между
двумя империями, тремя верами и столькими
языками, сколько дуло здесь разных ветров.
Следующим утром Ириней Захумский, как
с недавних пор звали Леандра, купил верблю-
да, расплатившись за него чистым золотом, по-
садил на него Диомидия и дал ему десять ду-
катов. Он послал его в сторону долины Ибара,
32
на место, находившееся отсюда в трех днях
пути: заготовить камень, сделать черепицу и
соорудить фундамент будущего здания. Сам
Леандр последовал за ним, как и раньше, пеш-
ком.
На третий день он заснул на ходу, и ему
приснились волны, море и факел, видневшийся
у самого горизонта, до которого нужно было
доплыть, а когда, вздрогнув, проснулся, оказа-
лось, что волнами были его собственные шаги,
потому что он шел во сне. Человек с саблей
стоял перед ним.
Он стоял, перегородив дорогу, огромный,
верхом на коне, чьи копыта были покрашены
в красный цвет краской из кампеша, которой
пользуются женщины. Голова его была непо-
крыта, а на макушке вместо заплетенного в ко-
сичку пучка волос росли роскошные рыжие усы,
аккуратно расчесанные и разделенные пробо-
ром. Когда беженцы приблизились к нему —
а все они, в том числе и Леандр, как закол-
дованные продолжали движение в его сторо-
ну, — человек с саблей резко ударил себя ла-
донью по затылку, второй рукой ловко подхва-
тил выскочивший из глазницы искусственный
хрустальный глаз и, вращая над головой саблей
и нанося беспощадные удары направо и нале-
во, влетел в толпу беженцев, остолбенело на-
блюдавших за его действиями. Приблизившись
2 М. Павия
33
к Леандру, он встал как вкопанный, потом
приставил конец сабли к его кудрявой потной
бороде и начал поднимать подбородок своей
жертвы осторожно, стараясь не поранить, но
так решительно, что затылок Леандра тут же
уставился в землю. В первый момент казалось,
что человек с саблей ищет завязанные в тряп-
ку и спрятанные в бороде золотые монеты, но
вскоре стало ясно, что он разглядывает шею
Леандра. Опустив саблю, он сказал:
— Умереть не бойся, умереть — значит
просто перестать быть чьим-то сыном. Только
это, и только так. Но я тебя не зарублю. Твоя
шея будто специально создана для Исайи. И
я дарю ее Исайе. Пусть порадуется Исайя.
Не уйдешь, найдет тебя Исайя. А может, уже
и ищет тебя Исайя. Отправляйся к нему! —
И человек с саблей весело ускакал, собрав в
мешок свою кровавую добычу.
Когда все закончилось, Леандр вместе со
всеми снова двинулся в путь, он был таким
уставшим, что продолжал спать на ходу, и вско-
ре уже не помнил, почему в его ушах звенит
страшное имя Исайя, не знал, приснился ли
ему человек с саблей, или он его действительно
встретил. В назначенный день он вовремя при-
был на условленное место, застал там Диомидия
и увидел, что тот его не предал. Неподалеку
от монастыря Жиче в Градаце у минерального
34
источника Суббота выбрал место, обжег чере-
пицу, приготовил, как они и договорились, фун-
дамент и, как хороший хозяин, поджидал Ле-
андра с горшком горячей каши и кучей камня и
теса, которые он чуть не даром купил у кресть-
ян, покидавших свои дома и дивившихся не-
нормальному погонщику верблюдов, который
платит за то, что они сжигают и выбрасывают.
Товарищи вместе поужинали, переночевали, а
наутро Леандр дал своему другу еще десять
дукатов и назначил место следующей встречи.
Все заклинания и просьбы Субботы не помог-
ли. Расстались они со слезами на глазах, и
Диомидий, взобравшись на верблюда, отпра-
вился дальше на север, а Леандр остался сто-
ять под кровавым снегом, который в тот год
пошел не в свое время, — в трех днях пути от
турок и чумы, на ничейной земле между двумя
фронтами, двумя воюющими империями, двумя
верами, ни к одной из которых он не принад-
лежал.
Здесь он сбросил с себя рясу и, оставшись
один посреди поля, на земле, которая так про-
питалась кровью, что уже несколько лет не
приносила урожая, начал возводить маленькую
церковь Введения во храм Богородицы; он счи-
тал кирпичи и часы, от которых зависела его
жизнь, а долиной Ибара текла река беженцев,
и вокруг горели сербские монастыри Милешева,
35
Раваница, Дечани. Вместе с рясой он сбросил
с себя и взятое от верблюда внешнее спокой-
ствие и ложную замедленность движений и,
свободный от любых обязательств по отноше-
нию к окружающим, дал волю всей своей си-
ле, выпустил на свободу свое внутреннее, мол-
ниеносно быстрое время. Впервые после той
страшной охридской ночи он снова почувство-
вал себя человеком и ощутил свое преимуще-
ство перед другими. Он взялся за инструменты
и принялся колоть камень и возводить стены
с быстротой, о которой мечтал в детстве еще
в Боснии, когда наблюдал за тяжелыми дви-
жениями деда, обтесывающего огромные плиты
надгробий. Сейчас он снова стал строителем,
соленый пот и пыль набивались ему в рот,
мокрые волосы лезли в уши, череп раскалялся,
и камень и черепица трещали и ломались от
мощи его рук и от кипящей, как будто ядови-
той, слюны, а выделявшееся от усилий лютое
мужское семя жгло ноги и разъедало одежду.
В полдень Леандр прекращал работу, ел не-
много каши и ложился на берег реки. Он при-
вязывал к прядкам своих длинных волос ры-
боловные крючки и опускал голову на камень
возле воды, а волосы в реку. Так он спал и
ловил рыбу, усталый и голодный, в надежде,
что рыба, заплыв в сон, нарушит его. Потом
вставал, работал до полуночи и снова ложился,
36
пока его не будил филин, птица, которую никто
не видел и которой известно, где умрет тот,
кто слышал ее голос.
На третий день, когда церковка Введения
во храм Богородицы была покрыта черепицей,
Ириней Захумский снова надел свою рясу, ос-
вятил церковь, тут же забыл о ней и продол-
жил бегство на север. Три дня он бежал и
три дня отдыхал для следующего строительст-
ва. На берегу Моравы, невдалеке от Свилай-
ница, в назначенном месте он нашел Диомидия
Субботу, новый, уже законченный фундамент,
горшок сваренной каши, гору строительных ма-
териалов — но все это рядом с издохшим вер-
блюдом. Верблюда они съели, купили коня,
обнялись на прощание, и Леандр долго смотрел
на своего товарища, прежде чем решился ска-
зать ему самое страшное.
— Теперь ты отправишься не на север,
вместе со всеми беженцами, — начал он, — а
повернешь на восток, и следующее место, где
тебе придется готовить материалы и закла-
дывать фундамент, будет ближе к передовым
отрядам турок, чем это было раньше. Если
боишься, можешь покинуть меня, я не оби-
жусь, но, если решишь остаться, тебе придет-
ся поступить так, как я сказал. Только не
проси объяснений, для объяснений у нас нет
времени.
37
Тогда Диомидий Суббота впервые решился
высказать, что думал сам.
— Я знаю, — сказал он, — кто платит,
тот и музыку заказывает. Но ты встал на пло-
хую дорогу. Народ восстал против народа, а
мы в эти последние ратные времена хотим стро-
ить, когда никто не строит. Мир выиграть
можно, а вот войну еще не выиграл никто.
Такие маленькие народы, как наш, должны
уметь управлять скипетром, который над ни-
ми, кому бы он ни принадлежал. В этом и со-
стоит мудрость, и патриотизм в мирной жизни
гораздо важнее патриотизма на войне, а ты
до последнего дня не знал, пока вокруг все не
заполыхало и пока ты сам не заплакал крова-
выми слезами, что делать и со своей ненави-
стью, и со своей любовью...
— Смотри, — ответил Леандр, — видишь,
через окно растет дерево. Оно не ждет мира,
чтобы расти. И не строитель выбирает место
и время года или погоду, солнечную или про-
ливной дождь, — выбирает владелец здания.
А наше дело строить. Разве кто-нибудь обещал
тебе мир и счастье, дом — полную чашу и то,
что на жизненном пути добро всегда будет со-
провождать тебя, как хвост сопровождает осла?
Диомидий впал в отчаяние, но все его даль-
нейшие вопросы и мольбы оказались напрас-
ны. Под конец он согласился на все условия
38
Леандра, и они расстались в третий раз, не
зная, встретятся ли вновь.
Леандр остался на ничейной земле, на утесе,
одиноко стоявшем над берегом и напоминав-
шем обглоданный ветрами скелет. Он строил
еще одну церковь, посвященную Богоматери,
и ждал, чтобы мороз выцедил всю воду из
рыбы, которую оставил ему Диомидий. Спал
он по-прежнему в полдень и в полночь и бо-
ялся только потерять счет времени. На этот
раз поблизости не было филина, который будил
бы его, и он спал, ожидая, что его разбудит
полуденное солнце. Но однажды его разбу-
дило не солнце. Разбудило его прикосновение
к горлу чьих-то пальцев. И чье-то дыхание,
пахнувшее вином, настоянным на петрушке, за-
ставившее его окончательно очнуться от сна и
открыть глаза. Возле здания, которое он стро-
ил, стоял оседланный конь с красными копы-
тами, а рядом с ним на снегу лежала огромных
размеров сука, которую тут же кто-то позвал
по имени. Имя суки было Пичка. Так оклик-
нул ее незнакомый голос, и она подошла к
Леандру. Леандр увидел склонившихся над со-
бой суку, от которой тоже пахло настоянным
на петрушке вином, как будто и она была пья-
на, и огромную голову с седыми, как мыльная
пена, волосами. Леандр тут же понял, что ря-
дом с ним присел на корточки Исайя.
39
— Давно я о тебе слышал, — сказал ему
человек с саблей, — и сейчас ты узнаешь, зачем
я тебя ищу и почему тебя выбрал. Я не такой
охотник за головами, который сносит головы с
плеч ради забавы или выгоды. И воюю я не
за турок и не за немцев. У меня своя цель.
Ты не мог не слышать, что делают с отсеченной
головой. Заставив человека таким манером рас-
статься с жизнью, кладешь его голову в мешок
и идешь с ней в первую же корчму, ставишь
на стол, причесываешь, чтобы хорошо выгля-
дела, и начинаешь пить. Пьешь три дня и до-
жидаешься. Ждешь, упорно вдешь, а на третий
день голова на твоем столе вскрикивает. Три
дня ей нужно для того, чтобы понять, что она
мертва. А некоторым требуется и больше. Но
это дано не каждой голове и не каждой сабле.
Нужно быть ловким, как я, и уметь выбрать
хорошую шею с высоко поставленным кадыком,
таким, как у тебя, который просто создан для
сабли. Наверняка это тебе уже говорили, и я
уверен, что всадники с саблями так и вьются
вокруг тебя, удивительно, как ты еще жив, мне
просто повезло. Тебе не нужно бояться: я не
мясник, рука у меня легкая и быстрая — могу
на лету птицу поймать, пчелу надвое рассечь.
Не будь я таким, из меня давно бы росли не
волосы, а трава. Ну-ка скажи что-нибудь, что-
бы я потом по голосу смог тебя узнать.
40
Но в этот момент Леандр от ужаса лишился
голоса. И это спасло ему жизнь. Он на пальцах
попытался показать Исайе, что не может го-
ворить, Исайя вскочил как ошпаренный, взмах-
нул саблей и отсек Леандру ухо, но Леандр не
вскрикнул. Крик остался внутри его горла —
ждать каких-то других времен. Он будто ока-
менел. Тогда человек с саблей плюнул, бросил
в снег серебряную монету и поскакал. На ходу
он прокричал:
— Вот тебе за ухо. И за то, что с этого
дня тебя будут звать одноухим... Теперь ты ме-
ченый, и я легко узнаю тебя, если дар речи
вернется к тебе.
Люди бывают разных сортов в зависимо-
сти от того, что им хочется забыть. Леандр не-
подвижно стоял возле своей стройки, не узна-
вая ее. Он понимал, что долго бродил и плу-
тал, но все это время его душа стояла на месте.
Он вытащил из сумки корку сухого хлеба, ко-
торую еще в монастыре на берегу озера на-
мочил в уксусе, а потом высушил. Сейчас он
увлажнил корку водой, добытой из растоп-
ленного в ладонях снега, и получил пригорш-
ню хорошего уксуса, которым умылся. После
этого Леандр осмотрелся по сторонам. Подо
льдом текла вода, и он прислушался к ее голосу.
Разбил лед в одном месте и прошептал не-
сколько слов. Голос воды повторил все слово
41
в слово. Леандр улыбнулся. Он произнес одно
слово по-гречески: «теотокос», и вода повто-
рила греческое слово.
«Знай я латынь, — подумал Леандр, — мог
бы научить воду говорить на латинском». Вода
была как попугай. Она умела учиться. «Внут-
ренняя сторона воды», — подумал Леандр. Тут
над ним пролетела птица фуга, которая издает
страшную вонь и этой вонью на лету убивает
других птиц. Она заставила Леандра очнуться
от кошмара или зачарованности; будто спросо-
нья, он взглянул на свое строение, дар речи
вернулся к нему, и он продолжил работу, буд-
то ничего не случилось. Закончив церковь, он
освятил ее так же, как предыдущую, и в памяти
жителей того края она осталась как «Мильков
монастырь».
Отступая дальше, в сторону Дуная, где-то
неподалеку от Смедерева Леандр нашел своего
товарища, изнуренного и затерянного среди бе-
женцев, которые толпились на берегу, не зная,
как перебраться через реку. Леандр с Диоми-
дием съели коня, потом Леандр нанял для сво-
его товарища лодку и послал его на другой
берег, на австрийскую территорию, с дюжи-
ной дукатов и распоряжением подготовить под
Сланкаменом, в Среме, фундамент и материа-
лы для новой церкви. А сам остался на берегу
Дуная и, пока народ, расхватав все, что хоть
42
как-то годилось для переправы, тонул во взбе-
сившейся реке, которая, как говорят, течет пря-
мо из рая, начал неподалеку от Гроцке в сто-
роне от воды возводить свою третью церковь.
Строил он ее в Раиноваце из тесаного камня,
а посвятил Рождеству Богородицы, и чем вы-
ше была стена, тем труднее было ему, оди-
нокому и усталому, дотащить камень до нуж-
ного места. Иногда он бросал взгляд на другую
сторону Дуная, где лежали на берегу лодки
беженцев, напоминавшие отсюда беспорядоч-
но разбросанные туфли. Работа шла все мед-
леннее и медленнее, последние камни Леандр,
уже совершенно выбившийся из сил, поста-
вил в верхней части церкви гораздо позже,
чем предполагал. Теперь ему стало ясно, что
бывает не только два вида людей и зверей,
живущих разным ритмом. Его собственные
руки жили и реагировали с разной быстротой.
Заканчивая постройку церкви, он заметил, что
правая рука отстает от левой. Казалось, будто
в нем самом текут два времени, венозное и
артериальное, которые не смешиваются меж-
ду собой. В эти дни камень раздробил ему
безымянный палец на левой руке. Церковь бы-
ла готова, но к тому моменту, когда турки
вышли к Дунаю, у Леандра не оставалось ни
сил, ни времени спуститься вниз. Из своего
укрытия он видел, как всадники влетели на
43
берег реки. Они не вылезали из седла — это
ему было известно — более шестидесяти ча-
сов, и сейчас, выходя к границе враждебной
империи, многие спали, вцепившись зубами в
гривы, а кони не засыпали под ними только
потому, что их члены были завязаны волосом
из хвостов. Было видно, как они просыпаются,
почувствовав запах большой воды, въезжают
в реку, чтобы напоить коней, мочатся, не вы-
лезая из седел. Леандр представил, как они
будут убивать его этими политыми мочой ру-
ками. Видел он и других турок, которые верхом
въезжали в его церковь и рассматривали следы
от раздробленного пальца Леандра, думая, что
кто-то уже опередил их в убийстве и грабеже.
Видел он и то, что они подожгли здание. Вы-
ждав, когда огонь разгорится сильнее и турец-
кие всадники, спасаясь от дыма и жара, будут
вынуждены отъехать в сторону, Леандр выле-
тел из дверей церкви, промчался мимо обна-
женных сабель и бросился в воду. Он плыл,
зажав во рту палец, чтобы река не высосала
кровь, турки стреляли в волны, а он в воде
потел от напряжения, боли и страха. Когда он
оказался на другом берегу, уже наступила ночь,
но было светло, как днем. У него за спиной,
на берегу Дуная, горела его церковь в Раино-
ваце, и огромные раскаленные куски камней
летели один за другим вниз и обрушивались
44
в воду, освещая оба берега и с шипением за-
тухая в волнах.
На новом берегу он лег в грязь среди ка-
мыша и заснул. Ему снилось, что в ухе, кото-
рого у него нет, он носит серьгу и что он плетет
корзину из тени тростника, чтобы ловить ею
горящих птиц. Проснулся он в тени облака, на
границе христианской империи, без пальца и
уха, голодный, но теперь ему не надо было
прятаться и убегать, как раньше.
«Да, — подумал он, поднимаясь из гря-
зи, — трубка, изгрызенная говорящим по-не-
мецки, выглядит совсем не так, как та, которую
курят, говоря по-турецки».
С расстояния в один день хода он слышал
бой часов и звуки колокола на башне в Слан-
камене, однако, добравшись до города, не смог
найти Диомидия. Чудом обнаружил его, зако-
ванного в кандалы, в тюрьме. Иезуиты не по-
зволяли строить церкви по восточнохристиан-
скому канону, и поэтому Диомидий не смог
заложить фундамент и заготовить строительные
материалы без специального разрешения из Ве-
ны. А пока он считался личностью под подо-
зрением, и Леандру стоило большого труда вы-
купить его из заключения. Не сделав того, что
задумали, стояли они друг против друга, нако-
нец-то в безопасности, но совершенно отча-
явшиеся и затерянные среди толпы беженцев
45
с юга, которые волнами захлестывали берега
Дуная до самого Будима. Увидев это, Леандр
отправился к иезуитам и потребовал разреше-
ния на любую церковь по любому канону, по-
тому что самым главным для него было строить,
а все остальное казалось не столь уж важным.
Он получил ответ, что деньги на строительство
церкви, разумеется, можно пожертвовать сразу,
но монах Восточной христианской церкви дол-
жен сначала отказаться от своей первоначаль-
ной веры, при том, что начать строить он смо-
жет только после того, как будет принят в
новую, единственно истинную, как ему сказали,
католическую, папскую, веру, а на это потре-
буется время.
Услышав это, Леандр впервые решил ждать.
Зима была в самом разгаре, звезды, крупные,
как грецкие орехи, не мерцая, блестели в синем
ночном небе, две армии на зимних квартирах
дожидались весны и лета, ухо и палец у Ле-
андра зарастали и болели на два голоса, напо-
миная звук двойной свирели. Не успели толком
отдохнуть, как наступил июль, время, когда ви-
на нужно беречь от грозы. Войска начали по-
следние приготовления к предстоящим боям,
а одноухий и его товарищ поставили посреди
сланкаменского поля палатку, купили арбузов,
залили их ракией, чтобы они размякли, на-
ловили рыбы и стали ждать. И когда орды
46
турок и татар перешли Дунай и невиданным
по мощи ударом заставили пасть Белград, на-
правившись далее в Срем, Леандр продолжал
ждать, кто первым покинет Сланкамен: иезуи-
ты или он сам. Спасаясь бегством на север по
Дунаю на лодках, пробрались монахи из мо-
настыря Раваница, неся с собой тело сербского
князя Лазара Хребляновича, царя-святого, за
ними монахи из Шишатовца с мощами дес-
пота Стевана Штиляновича, а монах Ириней
Захумский и его товарищ продолжали ждать.
Потом по Дунаю в сторону Будима и Вены
проплыли монахи из Крушедола с мощами по-
следних Бранковичей и монахи из Хопова с мо-
щами святого ратника Теодора Тирона, а Ле-
андр и Диомидий Суббота продолжали сидеть
посреди сланкаменского поля и ждать. Когда
из опустевшего Сланкамена ушли и иезуиты,
Диомидий наконец смог начать подготовитель-
ные работы. И опять, когда они начали строить
на сланкаменском поле маленькую церковь
Пресвятой Богородицы, те преимущества, ко-
торые они приобрели, бежав от турок, растаяли,
и у них осталось для работы только три-четыре
дня. Когда на ней зазвонил колокол и все было
закончено, Леандр обнял своего друга и про-
стился с ним. С сожалением он сказал ему, что
теперь им придется расстаться. Теперь Леандр
будет работать один. Следующую постройку
47
Ириней Захумский намеревался воздвигнуть в
тех местах, откуда был родом, а это означало,
что ему придется снова перебраться через Ду-
най, пройти через расположение австрийской
армии, пробраться между передовыми отряда-
ми турок и проникнуть в ее тылы. Когда Ди-
омидий спросил своего товарища, не сошел ли
он с ума, решив возвращаться туда, откуда они
еле выбрались живыми, Леандр вместо ответа
нарисовал ему на прибрежном дунайском песке
всего одну букву.
После расставания Диомидий направился в
Будим и возвел там прекрасное здание, которое
стоит до сих пор, а Леандр еще раз переплыл
Дунай и незаметно проник к туркам в тыл, дер-
жа путь в Боснию, где собирался в Дреновице
выстроить храм Богородицы Млекопитательни-
цы. Однако как раз в это время после страшного
поражения под Сланкаменом 19 августа 1691 го-
да, где погиб и могущественный Мехмед-паша
Чуприлич, турецкая армия, как огромная волна,
покатилась от Дуная назад к югу. Снова, толь-
ко в обратном направлении, она бешено сметала
все на своем пути. Так Леандр еще раз ока-
зался среди сабель, опять в том же положении,
в котором постоянно находился и до сих пор:
он бежал и строил, строил и бежал.
Есть такое явление, которое можно было бы
назвать водописью рек. У каждой реки как
48
бы свой почерк: реки выписывают отдельные
буквы и оставляют сообщения, которые видны
только птицам, поднимающимся на большую
высоту. Что-то похожее за время своих путе-
шествий написал и Леандр. Те церкви, которые
он построил и оставил после себя, обладали не-
обычным свойством. Их соединяла одна совер-
шенно правильная линия, а отыскать их было
проще всего с помощью определенной траекто-
рии, которая представляет собой увеличенные
до невиданных размеров очертания греческой
буквы 0, с которой начинается слово Богоро-
дица. Это была та самая буква, которую Ле-
андр выучил на своем первом и единственном
уроке письма в ранней молодости и которую
он узнал на иконе из Пелагонии. Так он оста-
вил после себя запись на землях между Жичей,
Моравой, Смедеревом, Сланкаменом и Дре-
новицей, изобразив на огромном пространстве
своей родины единственную выученную им бук-
ву единственным доступным ему способом —
топором плотника.
2
После всех скитаний и трудов, досыта на-
евшись пота и страха от мысли о саблях двух
воюющих армий, напившись чая, хорошего
49
лишь для глухих на постоялых дворах, где
брань была неизбежным блюдом, с изъеден-
ными молью волосами, неграмотный, безухий
и беспалый, вернулся Леандр к отцу в Белград,
в котором, как он слышал, снова стояла ав-
стрийская армия. Он возвращался в город в
дождливое время года, давя ногами постоянно
попадавшихся ему на дороге и трещавших, как
стекло, улиток. Он возвращался в Белград и
думал о том, что, в сущности, совершенно не
знает своего отца.
Нашел он его живым, но в полном одино-
честве, постоянно разговаривающим с каким-то
своим никому не известным и давно умершим
сверстником. Сыну он обрадовался как-то от-
страненно:
— Ты стареешь, как вино или бухарский
ковер, — чем старее, тем лучше. Смотри толь-
ко, чтобы не стать слишком старым для учения.
Вечером, лежа в подвешенной к потолку ры-
бачьей сети, отец в мыслях и воспоминаниях
исправлял чуть не каждое слово, сказанное им
в молодости. Ему хотелось заново пройти всю
свою жизнь, все годы и десятилетия, перебрать
все вопросы и все ответы, исправить их везде,
где нужно, и посмотреть, какой была бы она
с учетом всех этих исправлений.
А по утрам он уходил в плавучую больни-
цу, стоявшую на якоре возле берега Савы, где
50
у него были какие-то таинственные дела. Он
был грамотным и всегда вместо буквы «а» ста-
вил крестик, но научить Леандра читать и пи-
сать не умел. Он водил его в церковь Ружица
учиться петь псалмы, говоря при этом: «По
одежке протягивай ножки». А Леандр, он же
Ириней Захумский, как это выяснилось в цер-
кви, умел петь несравненно лучше других. Од-
нако отец в связи с этим не выразил никакого
удивления, так же как, впрочем, и интереса к
тому, что происходило с сыном все эти годы,
пока его не было в городе. Одним словом, отец
и сын ничего друг о друге не знали.
Со временем Леандр заметил, что у отца
нет никакого определенного имени, а прохожие,
как знакомые, так и незнакомые, окликают его
первым пришедшим им на ум и он одинаково
отзывается на любое. Казалось, что отец просто
завален именами, что он почти исчез под всеми
названиями, которые люди навешивали на него,
иногда просто чтобы его унизить. На таких
отец ему всегда указывал, предупреждал: есть
люди, которые всю жизнь рубашку через рукав
выворачивают, от них подальше держись. Он
учил Леандра вязать морские узлы и, латая
рыбачью сеть с множеством красных узелков,
говорил:
— Погляди на эти узлы и узелки, они при-
способлены так, что веревка сама держит себя
51
за хвост и не дает узлу развязаться. Как ни
тяни, он не поддастся, потому что сам к себе
прилагает усилие. Так же и с людьми. Их пути
связаны такими узлами, что они сохраняют по
отношению друг к другу видимое спокойствие
и неприкосновенность границ, однако на самом
деле напряжены до предела, как узлы сети,
когда ее, полную рыбы, вытягивают из воды.
Потому что каждый делает то, что должен, а
вовсе не то, что бы ему хотелось.
К примеру, ты, сынок, ведь ты круто запле-
тен. У тебя сильная кровь, тебе многое по
плечу. Однако этого недостаточно. Тебе и все-
му твоему колену предопределено не царство-
вать, а подчиняться и батрачить. И вам все
равно, на кого придется работать — на тур-
ка или немца. Не сможешь ты и запеть то,
что хочешь, твоим умом кто-то пользуется, как
шарманкой, заставляя его петь...
Не веря такой судьбе и удивляясь безраз-
личию отца к тому, что происходило с ним
все эти годы до возвращения в Белград, Ле-
андр снова стал время от времени браться за
свой плотницкий топор. Пока что он делал
это по-своему и с удовольствием. Все чаще
ходил он смотреть, как поднимается вновь от-
страиваемый город. Он словно выходил из во-
ды, рожденный мыслью Леандра, нарисован-
ный его взглядом.
52
Сидя на берегу реки в крепости, он обыч-
но следил глазами за крыльями какой-нибудь
стремительно падавшей вниз птицы, а потом
позволял своему взгляду носиться вместе с ней
над возрождающимся городом, чьи каменные
зубы прорастали из земли по берегам двух рек.
Ничто не ускользало от оседлавшего птицу
взгляда, ничто не оставалось незамеченным, и
сеть, сотканная из птичьего полета, постепенно
оплела весь старый город, каждый его уголок,
а Леандр, дрожа от нетерпения, как будто за-
глатывал каждую мелочь, которой касался его
взгляд. Он видел башню Небойши, отражав-
шуюся сразу и в Саве, и в Дунае, через окна
которой насквозь можно было увидеть немнож-
ко неба на другом берегу, которое она засло-
няла собой. Взгляд парил над белградскими
колокольнями, чей звон слышали две империи,
а когда поток воздуха проносил птиц}7 через
только что построенную в честь покорившего
Белград Карла VI триумфальную арку и птица,
испугавшись в этом ущелье, взмывала ввысь,
взгляд взлетал вместе с ней, стараясь не от-
ставать от ее крыльев, поднимался к церкви
Ружицы и дотрагивался у городских ворот до
бившего в барабан глашатая, лицо которого
нельзя было разглядеть, но зато можно было
пересчитать все пуговицы на его одежде, свер-
кавшие на солнце. Взгляд Леандра, замирая
53
от страха, падал к подножию крепости, туда,
где начинались пастбища, и он видел, что ко*
ровы, сойдя вниз по каменным ступеням, влез-
ли в огород возле крытого соломой домика и
начали щипать там лук-порей, которым будет
пахнуть их завтрашнее молоко. И опять в гла-
зах мелькала синяя вода Савы, ряды красивых
новых домов, латунные ручки у входа, за ко-
торые держится тот, кто очищает обувь о ме-
таллическую решетку под ногами. Затем он
неожиданно оказывался над Панчевом и видел
место, поросшее горькой травой, которую стада
обходят стороной. Здесь можно было почув-
ствовать, как ветер возвращает воду Дуная на-
зад, в сторону маршировавших строем солдат,
чьи штыки блестели так, что казались мокры-
ми. В городе, который и австрийцы и сер-
бы укрепляли ускоренным темпом, было мно-
го часов, перекликавшихся друг с другом над
резиденцией градоначальника, имевшей столь-
ко окон, сколько дней в году. Новые лавки
ломились от изобилия товаров, над церквами
блестели кресты трех вер, дворы с красивыми
оградами привлекали соловьев с обоих бере-
гов Савы, а мимо садов проносились коляски,
въезжали под ливень, накрывавший всего две-
три улицы. Потом на глаза опять попадалось
небольшое облако, немного камыша и тумана,
плывущего над Савой и впадавшего в более
54
глубокий и быстрый туман над Дунаем. На
другой стороне виднелись косые солнечные лу-
чи, пронзавшие лес, и Леандр чувствовал их
дымящийся, то холодный, то горячий, запах.
И снова взгляд скользил по городу: он видел,
как рабочие заканчивают строительство дуб-
ровницкой церкви — плотник, взмахнув то-
пором, вонзал его в дерево, но звук удара
слышался лишь после того, как топор снова
взмывал вверх, так что птица могла пролететь
между самим звуком и его источником. По-
том Леандр видел, как ветер рассердил птицу,
унеся ее далеко в сторону от нужного ей на-
правления, и как внизу под ней забили в ко-
локол, но звук донесся немного позже, как
будто он был плодом, оторвавшимся от своего
металлического черешка. Видел, как этот звук
дрожит, перелетая вместе с птицей через реку,
и как встречается с австрийскими армейскими
лошадьми, которые прядают ушами на лугу по
ту сторону Савы. А потом он мог проследить
за тем, как звон, похожий на тень от облака,
достиг на пути к Земуну группу пастухов и
как они, услышав его, повернули свои малень-
кие головы в сторону Белграда, который уже
опять погрузился в тишину на своей сторо-
не реки. А потом птица своим стремительным
полетом пришивала к небу, как подкладку,
тот мир, в котором, словно пойманный сетью,
55
лежал Леандр. Потому что было достаточно
открыть лишь одни городские ворота, и в Бел-
град ворвалась бы турецкая конница и воору-
женные саблями охотники за головами, чтобы
в мгновение ока превратить эту сокровищни-
цу, незыблемо вставшую на границе их мира,
в развалины и дым. Леандр не знал, даже не
мог предположить, что он был последним че-
ловеком, рассматривавшим, сидя в Белградской
крепости, город, который спустя всего несколь-
ко лет должен был исчезнуть бесследно и на-
всегда.
В октябре того же года отец взял Леандра
с собой посмотреть на приезд русских. Леандр
ожидал увидеть всадников с копьями, всуну-
тыми в сапог, но вместо армии увидел сани,
запряженные тройкой лошадей, из которых
вышел один-единственный человек в огромной
шубе. В ноздри незнакомца были вставлены
два стебля базилика. Он вылез из саней и
сразу прошел прямо в особняк митрополита.
За ним последовал его спутник с сундуком и
иконой. Больше никого не было.
— Он будет твоим учителем, — сказал
отец. — Он тебя научит писать. Он потребо-
вал, чтобы к нему прислали всех, кто поет в
церкви псалмы. Не беспокойся, кроме тебя есть
и другие безграмотные, которым война спутала
всю жизнь. И они не намного моложе учителя.
56
Но одно ты должен запомнить: грамотный
смотрит в книгу, ученый смотрит на мудрого,
а мудрый смотрит или в небо, или под юбку,
что может и неграмотный...
Так Леандр начал изучать письмо, счет и
основы латыни. За время его учебы на гла-
зах своих учеников Максим Терентьевич Су-
воров — так звали русского учителя — по-
терял все волосы. Его лоб от какого-то внут-
реннего неподвижного напряжения собрался в
складки, как носок, а кожа истончилась на-
столько, что голубой цвет глаз просвечивал че-
рез опущенные веки. Во время уроков за ще-
ками виднелся движущийся красный язык, а
на переменах можно было хорошо рассмотреть,
как язык дрожал где-то под ушами от укра-
инских ветров, бушевавших во рту русского.
— Все мы здесь находимся между молотом
и наковальней и месим крутое тесто, — гово-
рил он обычно своим ученикам на непонятном
полусербском языке, который, как считалось,
был языком его царя. Только на уроках латыни
этот иностранец на некоторое время освобож-
дался от страха и вдохновенно учил их искус-
ству запоминания, мнемотехнике, разработан-
ной на примерах речей Демосфена и Цицеро-
на, для чего использовал большую тетрадь, на
которой, как подглядел Леандр, было напи-
сано: Ad Herennium. Чтобы запомнить текст,
57
следовало, как рекомендовал русский учитель,
вспомнить, как выглядел фасад одного из часто
попадавшихся на пути зданий, внешний вид ко-
торого застревал в памяти. Затем нужно было
представить себе, что по порядку открываешь
все окна и двери этого здания и в каждый
проем, включая бойницы или слуховые окошки,
проговариваешь одну из длинных фраз Цице-
рона. Таким образом, мысленно обойдя все зда-
ние и произнеся перед каждым окном или две-
рью по одной фразе, можно было к концу во-
ображаемой прогулки запомнить всю речь и
даже повторить ее без особого напряжения. Так
ученики белградской сербско-латинской шко-
лы выучили наизусть всю речь Цицерона «1п
Catilinam», а потом русский учитель принес им
латинский перевод одной прекрасной гречес-
кой поэмы, который они тоже должны были
запомнить. Эти стихи сочинил какой-то Мусей
Грамматик, кажется христианин, живший чуть
ли не более тысячи лет назад, и назывались
они «Любовь и смерть Геро и Леандра». Поэма
была написана автором на греческом, а латин-
ский перевод, как объяснил русский, опубли-
кован в Венеции в 1494 году. Именно благо-
даря этому Леандру из поэмы Мусея потомок
известных каменотесов, уже безухий и немоло-
дой, Радача Чихорич, получил свое новое, шес-
тое по счету, имя. Вот как это было.
58
Русский учитель не помнил имен своих уче-
ников. С особым трудом он выговаривал имя
самого старшего из них — Радачи Чихорича.
Однажды на уроке он спросил, какое препят-
ствие стояло между двумя любовниками, Геро
и Леандром (который каждую ночь, ориенти-
руясь по свету зажженного факела, плыл, пре-
одолевая морские волны, к ее башне). И самый
старший ученик, имя которого учитель не умел
произносить, предложил неожиданный ответ.
Дело в том, что Радача во время поездок в
Константинополь бывал на Геллеспонте, про-
езжал через Сеет и там вместе с земляками-
цимбалистами выучился петь греческую песню
о Геро и Леандре, а однажды там же кто-то
вместо монеты бросил ему в инструмент кро-
хотную камею с профилем Геро. Он знал, что
Европу от Азии отделяет не только вода,
но и ветер, то есть время. Поэтому он отве-
тил, что Геро и Леандра, возможно, разделя-
ла не просто вода: им приходилось преодоле-
вать на пути друг к другу что-то иное. При
этом он думал о девушке, с которой не смог
соединиться на дне лодки посреди Охридского
озера.
— А что же это еще могло быть, как не
вода, один из четырех элементов, из которых
устроен мир? — изумился русский учитель, на
что самый старший ученик спокойно ответил:
59
— Возможно, то, что разделяло Геро и Ле-
андра, было волнами времени, а не воды. Воз-
можно, Леандр, плавая, преодолевал время, а
не воду.
Такой ответ вызвал в классе взрыв смеха,
и с тех пор имя «Леандр» навсегда прилипло
к Радаче Чихоричу. Так называл его и русский
учитель. Ученик на это не сердился, он выучил
наизусть стихотворную поэму о Геро и Леандре
и, проходя по вечерам мимо окон дворца пат-
риарха, где уже расставляли для учеников пар-
ты с небольшими отверстиями в нижней доске,
декламировал вместо речей Цицерона свои лю-
бимые отрывки из этого произведения. И на
греческом, и на латыни.
Дело в том, что ученики в это время начали
с большим удовольствием посещать и рассмат-
ривать строившийся в Белграде дворец митро-
полита, в котором было более сорока комнат и
залов.
Именно этим зданием пользовались Леандр
и его школьные товарищи для упражнений по
систегие русского учителя, каждое утро по до-
роге в школу и каждый вечер перед тем, как
заснуть, они мысленно произносили в замочные
скважины, кабинеты, рабочие помещения, тра-
пезные по одной из фраз своих заданий. Про-
ходя мимо библиотеки, которая имела два от-
дельных замка для того, чтобы ее можно было
60
закрывать или только снаружи, или только из-
нутри, или мимо спальни митрополита, окнами
смотревшей на запад, и спален его помощников
и гостей, обращенных на восток для того, что-
бы молодые вставали раньше старших, учени-
ки декламировали: «Где мы в этом мире? В ка-
ком городе живем? Здесь они, среди нас, со-
бравшиеся отцы, которые размышляют о гибели
всех, о конце этого города...» И так, постепенно
и незаметно, речь врезалась в память. «...Quid
enim mali aut sceleri fingi aut cogitari potest, quod
non ille conceperit? — Наследство свое промо-
тали, имущество свое перезаложили, деньги у
них исчезли давно, а скоро исчезнет и вера, но
при всем этом остается у них та же страсть,
какая была в дни богатства...» Здание бы-
ло еще не завершено и заселялось постепенно,
крыло за крылом. Высокие куполообразные
своды соединенных между собой помещений,
как на дне чаши весов, держали дорогие, рос-
кошные предметы: камины и печи, покрытые
изразцами с изображением цветов, бархатные
и парчовые ткани, посуду карлсбадского, вен-
ского и английского фарфора, серебряные ножи
и вилки из Лейпцига, наборы бокалов из чеш-
ского хрусталя и цветного полированного стек-
ла, лампы и зеркала из Венеции, музыкальные
часы и комоды, наполненные шелковыми муж-
скими носками. «Поэтому иди и освободи меня
61
от этого страха: если он истинный, пусть меня
не мучит, если ложный, пусть я наконец пере-
стану бояться», — как просьбы, звучали эти
латинские фразы, учение подходило к концу, и
казалось, русский учитель скоро рассыплется
на куски, подобно монастырям под Белгра-
дом, развалины которых уже поросли деревья-
ми. Когда учение закончилось и русский учи-
тель вернулся обратно в Срем, Леандр посту-
пил учиться в австрийское военно-инженерное
училище для унтер-офицеров.
А когда подошла к концу учеба и в этой
школе, по городу поползли слухи о том, что у
выходящих на Саву городских ворот собира-
ются строить две новые башни на месте тех,
что были разрушены в 1690 году. Строитель-
ство одной из них, северной, было доверено
давно испытанному строителю Сандалю Кра-
симиричу, и он уже начал закладывать фун-
дамент. Что касается второй, южной, башни,
с ней дело было непросто. Все товарищи Сан-
даля, которые в то время строили в Белграде,
отказались от этой работы, потому что вторую
башню нужно было возводить на болотистой
почве.
— Ненадежное это дело, — говорили они.
Так что здесь дело стояло на месте. Когда
прошло уже довольно много времени с нача-
ла работ над первой башней, однажды утром
62
стала известна совершенно неожиданная но-
вость, изумившая всех.
В тот день на заре Леандра разбудил упои-
тельный запах, проникавший в его дом снару-
жи. Это мочился отец, и его моча, как всегда,
издавала сильнейший запах мускуса, заросшего
лилиями сада или сандалового дерева. И эти
восхитительные запахи будили не только до-
машних, но и детей из соседних домов.
— Опять у Чихорича припадок мудро-
сти, — говорили тогда. И действительно, отец
Леандра в последние годы своей жизни был
мудрым, только пока мочился.
В то утро отец распространял запах санда-
лового дерева в жидком состоянии и поносил
сына:
— Молодой богатырь, а стал старым ни-
щим! Будто тебя третьей ночью не уберегли,
оборони Господь! С кем связался и чего хо-
чешь! Одно бросил, другого не подобрал...
Так Леандр понял, что отец все знает. А
раз знает отец, знает и весь город. Знает, что
именно Леандр собрался начать работу над
южной башней. И это означало, что он стал
соперником знаменитого Сандаля Красимири-
ча, который был таким могучим, что птицы на
Саве и Дунае ловили для него рыбу, загоняя
ее в сети, а кони могли проржать его имя на
трех языках.
63
Сандаль Красимирич был значительно стар-
ше Леандра, по возрасту он мог быть ему от-
цом. А по положению Леандр мог быть его
слугой. Красимирич вошел в Белград с австрий-
ской армией в 1717 году, в кожаном шлеме,
завязанном под подбородком так давно, что
ему пришлось остричь бороду, когда наста-
ло время расставаться с военными доспехами.
После того как он сделал это и остался наконец
с непокрытой головой, оказалось, что он со-
вершенно сед. Еще во время войны он был
приписан к инженерным отрядам австрийской
армии, наводившим плавучие мосты, а придя в
Белград, присоединился к швейцарцу Николе
Доксату, нанятому австрийцами для восстано-
вительных работ на городских стенах и башнях.
В таких делах у Сандаля Красимирича не было
никакой иной подготовки, кроме той, что он
получил в военных походах, однако ему удалось
оправдать доверие военачальников и в условиях
мира, после чего ему поручили выстроить не-
сколько небольших пороховых складов и легких
укреплений в пригороде. Несмотря на то что
той осенью дожди наполняли бочки быстрее,
чем рабочие их вычерпывали, он довел работу
до конца. Его ремесло пользовалось все боль-
шим спросом в растущем после войны городе,
и он вместе со своими помощниками все больше
и больше удалялся от дома, подобно тому как
64
буква «р», начиная с января, в названиях ме-
сяцев передвигается от конца слова все ближе
к началу.
— В те месяцы, у которых в имени нет
кости, домой меня не жди, — говорил обычно
Красимирич жене, и действительно, когда буква
«р» исчезала из названия месяца, ни Сандаля,
ни его помощников нельзя было увидеть дома,
и так продолжалось до первых больших дож-
дей, когда волшебная буква, означавшая для
них отдых, вместе с сентябрем пристраивалась
в хвост года.
Свою башню Сандаль Красимирич начал
строить так, как научился, и с теми людьми,
которые к нему уже привыкли. Он засунул в
кусок хлеба золотую монету, пустил его вниз
по Дунаю и взялся за дело. Средства для стро-
ительства были обеспечены, потому что он был
хорошо известен и денег для него не жалели,
давали щедро. А Леандру пришлось сначала
засыпать болото камнями и песком. Он строил
«на живой земле», но этого никто не хотел
принимать в расчет. Люди, отвечавшие за казну
и знавшие Сандаля Красимирича, с сомнением
смотрели на молодого человека, который, не
имея собственных дел, начал вмешиваться в
чужие, который на войне не проливал кровь и
которому земля кровь не возвращала и кото-
рый взялся теперь за такое, что сам Сандаль
3 М. Панич
65
Красимирич считал невозможным. Поэтому уже
с самого начала Леандр строил полностью на
свой страх и риск.
Когда выросли первые этажи башен, броси-
лось в глаза, что народ собирается глазеть на
ту, что строил Сандаль. Подивиться поднима-
ющемуся среди лесов зданию приходили с жир-
ными после обеда бородами, выпив, чтобы не
заснуть, крепкого кофе, и сербские мастера, и
австрийские архитекторы.
— Всякую красоту мы видали, но ничего
подобного не встречали, только посмотрите, что
Сандаль делает! Чудо! Настоящее чудо! — го-
ворили они, трогали камни, румяные, как корка
хлеба; схватив себя за шапки на затылках и
задирая головы, прикидывали высоту, до кото-
рой вознесется будущая башня, и нахваливали
автора.
К этому времени Леандр притащил в свое
болото лодку и в этой лодке, которая была по
крайней мере сухой, ел, спал, а больше всего
бодрствовал над чертежами, цифрами и линей-
ками, таская их с собой повсюду, и даже на
леса, которые были поставлены с внутренней
стороны постройки, так чтобы снаружи нельзя
было наблюдать за тем, как он работает. По
ночам он зажигал на мачте огонь и при этом
свете строил башню изнутри, как будто плывя
куда-то сквозь мрак, но не по рекам, чей шум
66
был слышен ему в башне, а вверх, к невидимым
облакам, которые точно так же шумели, раз-
рываясь в клочья на ветру или на рогах моло-
дого месяца. Он чувствовал себя так, будто на-
ходился в утробе корабля, стоявшего всю жизнь
на якоре в гавани, которой он никогда не видал,
а выйти из него было можно только через один-
единственный иллюминатор, ведущий прямо в
смерть. И сейчас вдруг этот корабль двинулся,
направляясь в столь же неизвестное, но бурное
открытое море.
Следовало безошибочно держать курс в но-
чи, внимательно следя за снившимися ему чу-
жими снами. Именно с таким чувством, делая
расчеты при свете свечи, Леандр отвоевывал
свою башню у тьмы. В ходе этих расчетов он
пришел к выводу, что геометрические тела име-
ют одни и те же значения и на небе и на земле,
как бы они ни были обозначены. Цифры вели
себя иначе. Их значения могли изменяться, и
Леандр понимал, что при строительстве ему
придется принимать к сведению и происхожде-
ние чисел, а не только их значение в данный
момент. Дело в том, что числа, так же как и
деньги, в разных условиях котируются по-раз-
ному — догадался он, — поэтому их значения
непостоянны. Однажды он все же заколебал-
ся и едва не отказался от того математиче-
ского искусства, которому обучил его русский
67
с голубыми глазами, цвет которых менялся во
сне. Ему вдруг показалось, что Сандаль Кра-
симирич пользовался числами гораздо целесо-
образнее, чем он сам, и что та школа, которая
воспитала его соперника, то есть швейцарская
школа, обладала преимуществом перед его ви-
зантийской. Это случилось после того, как од-
нажды утром с берега Савы прибежали рабо-
чие и сообщили Сандалю Красимиричу, что
его башня уже обогнала по высоте крепостные
стены и ее отражение появилось на воде! Это
известие облетело город в одно мгновение. Был
устроен настоящий праздник, и Леандр, почув-
ствовав, что он отстает, приказал одному по-
гонщику ослов тайком сходить посмотреть, не
отражается ли в Саве и южная башня, которую
строит он, Леандр. Погонщик равнодушно от-
вечал, что южная башня в воде отражается уже
давно, так что нет никакой необходимости спус-
каться к реке. Это было тогда, когда Леандр
заметил, что его потребность в рабочих и мас-
терах растет, а его сверстники и товарищи по
школьной скамье, которых он в свое время на-
нял на работу, один за другим куда-то исчезают
со стройки.
Среди товарищей Сандаля, которые пришли
в Белград в то же время и таким же образом,
как и он, был один по имени Шишман Гак.
Он хорошо разбирался в строительном деле и
68
в звездах, но строить бросил. Гак считал, что
действие должно соответствовать силе того, кто
его предпринимает, и, если такого соотношения
нет, не стоит даже затевать работу. Так, набрав
полный рот ночи, он поселился в большом до-
ме, одной стеной примыкавшем в австрийскому
пороховому складу, хотя и заброшенному, но
представлявшему опасность ввиду того, что в
случае пожара огонь не мог перекинуться на
склад, а вот обратное было неизбежно. Нимало
не беспокоясь об этом, Гак завалил свое жи-
лище книгами, приборами, подзорными труба-
ми, кожаными глобусами и (как считали) про-
водил время в безделье, то есть в поисках зо-
лотого дождя и женских звезд.
— Конь о четырех ногах и тот спотыкается,
как же человеку не споткнуться, — говорили
о нем. А злые языки добавляли, что на самом-
то деле он просто был не в состоянии перено-
сить свои огромные знания с места на место.
При перемещениях в пространстве они таяли
как лед, и везде, где бы, кроме своего поро-
хового склада, Гак ни оказался, он становился
беспомощным и пустым, а его знания и умения
хрупкими и ненадежными; память на имена и
цифры изменяла, и на него нельзя было рас-
считывать: ведь стоило ему сдвинуться с места,
как он становился похож на пересаженное рас-
тение. Как-то раз, уже почти вечером, когда
69
на стройке никого не осталось, этот человек,
чей взгляд при разговоре старел на глазах со-
беседника и в чьих волосах всегда было полно
мух, неожиданно появился возле башни Леанд-
ра и принялся ее рассматривать и изучать. Он
лизнул камень, попробовал пальцами штукатур-
ку, бросил в известку немного травы, понюхал,
положил три пальца в один угол и что-то из-
мерил в воздухе. После всего этого наконец
обратился к Леандру.
—• Спишь на земле, но дело понимаешь, —
сказал он, — не знаю, где и когда ты всему
этому научился, только берегись! Никто не зна-
ет, как утро закончится — за забором или на
чердаке. Правильно сделал, что леса внутри
поставил. Мало таких, кому бы понравилось,
что ты строишь быстрее и лучше, чем Сандаль.
Это надо скрывать, пока возможно...
Так говорил Гак, про которого было извест-
но, что свои дни он посеял в ночь. Уходя, он
оглянулся еще раз и сказал:
— Дать тебе один совет? По-дружески?
Слушай: закончишь башню и брось это дело.
Никогда больше не строй. Тебе же будет луч-
ше. Ведь ты и так показал все, на что способен.
Больше не строй!
С этими словами он ушел, а Леандр про-
должил работу. Все больше страдая от одино-
чества, он иногда хотел бы найти компанию,
70
и это было совсем нетрудно сделать по ту сто-
рону городских ворот, выходящих на Саву.
Когда он появился там в первый раз — а это
было тогда, когда праздновали, что башня Сан-
даля выросла выше стен, — приняли его очень
хорошо. По обычаю, он вымыл руки за спиной
и смешался с толпой. Кое-кто из сверстников
Леандра, тех, что раньше работали с ним, а
теперь нанялись к Сандалю Красимиричу, по-
вели его осматривать башню; они воодушев-
ленно показывали, какие строительные приемы
применялись в ее верхней части, где как раз
сейчас пора уже было переходить от четырех-
угольника в сечении к кругу. Среди тех, кто
подчеркивал достоинства башни Сандаля, был
и Гак, но сейчас он, как и все остальные, не
упоминал о башне Леандра, которого ни разу
никто не назвал по имени, будто начисто его
забыли.
Люди здесь были странные, такие, что, удив-
ляясь, смеются, держат свои слезы в носу, а
когда им трудно, только отхаркиваются. Были
здесь и женщины, которых Леандр узнал (а они
его нет), потому что иногда спал с ними по-
быстрому, обычно на возвращавшейся в су-
мерки с поля повозке с сеном, хозяину кото-
рой он платил, чтобы тот сошел и доверил ему
груз на полчаса, пока волы добредут до город-
ских ворот. Эти женщины быстро забывали его,
71
с первого взгляда понимая, что он из тех не-
приятных мужчин, которые сами не умеют до-
ставить удовольствие, но при этом про себя всег-
да думают: счастье — иметь любимую работу
и любящую жену. Таких женщины не любят.
Поэтому они шли к Сандалю Красимиричу и
его помощникам и там находили все, что им
нужно. А о Леандре, который спускал свое семя
не в них, а в сено, они говорили:
— Его отец как поймает большую стерлядь,
всю ночь пользуется ею вместо бабы и только
наутро жарит и ест. А этот и того не может.
В толпе любопытных, множивших число тех,
кто дивился быстрому продвижению работ на
башне Сандаля, Леандр в тот вечер заметил
по другую сторону костра человека, через пле-
чо которого была перекинута сеть с красными
узелками. В высоких рыбачьих сапогах, он не-
которое время мелькал в толпе, а потом, пря-
чась от Леандра, исчез в темноте.
— Пошел хоронить своих мертвецов в лод-
ках, — заметил кто-то громко, и так наконец
узнал Леандр спустя много десятилетий, чем
на самом деле занимался его отец и на каком
хлебе он сам вырос. На мертвом. Не подавая
виду, что услышал эти слова, Леандр спросил:
— А как вы будете делать переход к ба-
рабану башни? Используете консольные опоры
или паруса свода?
72
— Консольные опоры, — отвечали одни, а
другие подумали: паруса свода. Все поверну-
лись к Сандалю, но он был занят другим раз-
говором и только иронически усмехнулся, как
будто счел этот вопрос совершенно неумест-
ным.
Вечером, вернувшись в свою башню, Леандр
воткнул свечу в пшеничную лепешку, лег в лод-
ку, смотал в клубок и сунул под голову длинный
хвост волос, росший из макушки, и уставился
в огромный четырехугольный кусок мрака, ко-
торый стоял возле окна внутри помещения. Он
лежал так и ждал, что что-то произойдет. Что-
то должно было произойти и что-то должно
было измениться — он чувствовал это и на-
деялся. Ночь была повсюду, даже глубоко в
ушах; от мрака ничего не было слышно, а мрак
был глухим, и от него пахло землей и винным
перегаром. Под одежду ему залетел жук, он
жужжал, пытался выбраться, и это у него ни-
как не получалось.
«Такими ночами, — думал Леандр, — и со-
баки не кусаются, только блохи, как будто ру-
баха полна звезд, которые мерцают и щекочут.
А все, что ты не видел, улетело...»
Потом он встал, загасил свечу и в темноте
ощупал стены башни. Она была здесь, на месте,
холодная, реальная, она существовала в той же
мере, в какой существовал он сам. А утром
73
действительно произошло нечто столь же ред-
костное, как гудение в непогоду закопанного в
землю колокола.
Гость старался ни за что не зацепить-
ся, нигде не застрять, побыстрее и поудобнее
усесться, чтобы выглядеть как можно естест-
веннее и обычнее, как будто он здесь бы-
вал уже много раз и как будто не происходит
ничего исключительного и даже невероятного.
Сандаль Красимирич, как говорится, насту-
пил самому себе на горло и лично явился уви-
деться с Леандром, правда не на стройку, а
в стоявший на берегу маленький рыбацкий до-
мик его отца. Они сидели на бочках охватив
колени руками, и разговор сначала шел ни о
чем. Посреди фразы Сандаль вытащил из-за
обшлага сложенную бумагу и проект, стер с
них рукавом пыль и протянул Леандру со сло-
вами:
— Здесь мои расчеты и планы. Наверное,
в них не все так, как надо, не все, как гово-
рится, без сучка и задоринки, но тебе ведь это
нетрудно проверить. Окажи мне эту услугу.
Неловко будет перед людьми, если твоя башня
будет закончена раньше моей...
Сказав это, посетитель направился к двери
и, обернувшись, небрежно добавил:
— Сделай мне заодно и расчет консольных
опор, на которых должен держаться барабан
74
купола. У меня столько дел, что просто не
успеваю.
Так Леандр обнаружил, что Сандалю не
удалось сделать переход от четырехугольного
сечения к купольному своду.
«Вот те на», — подумал он и сделал не-
обходимые расчеты, однако оказалось, что
вносить исправления уже поздно, потому что
ошибки были заложены еще в фундаменте,
сооруженном так, что он не мог выдержать
башню в том виде, как она задумана. Следу-
ющим утром Леандр пошел к Сандалю, от-
нес ему бумаги и все исправления, а из головы
его при этом не шли рассказы людей про то,
что собаки никогда не забегают на двор к Сан-
далю Красимиричу, потому что чувствуют, как
люто он может ненавидеть. Леандр открыто
сказал ему, что башню следует закончить тут
же, потому что большей высоты она не вы-
держит. Сандаль выслушал его с необыкно-
венным спокойствием, собрал все бумаги, по-
благодарил и извинился — он должен был
срочно идти, потому что его ждали ученики.
Действительно, Леандр увидел, что в одном
из сараев поблизости от стройки по распо-
ряжению митрополита открыта временная шко-
ла строительного дела, и среди учеников Сан-
даля он узнал кое-кого из тех, кто вместе с
ним учил и выучил, как четырехугольная часть
75
башни переходит в консольные опоры, а с них
на барабан.
Таким образом, как и предположил Леандр,
Сандалю пришлось закончить строительство
еще до того, как его сооружение достигло вы-
соты, предусмотренной для сторожевых башен,
однако все — и товарищи Сандаля, и город-
ские священники, и офицеры при дворе принца,
да и вообще все, кто, сидя по корчмам, застилал
табачным дымом стаканы с вином, — говорили
про то, что архитектор закончил строительство
гораздо раньше срока. Общее мнение было та-
ково, что Сандаль перегнал этого «хрипуна» с
другой стороны Савских городских ворот и что
Леандр не уложился в срок.
Итак, северную башню Сандаля торжест-
венно покрыли свинцовым листом, рядом с ней
поставили стрелка, который должен был сле-
дить, чтобы над башней не пролетела ворона,
пока она еще не освящена, зажарили целого
вола, в стену замуровали пугало и на верхушке
башни водрузили флюгер в виде петуха. А
наутро оказалось, что башня Сандаля вдруг
отбросила тень на южную башню, и с тех пор
Леандру приходилось работать в холодке, под
звуки праздника, долетавшие и до того бе-
рега Дуная и Савы. Новое сооружение было
торжественно открыто, а Леандр по-прежнему
продолжал ночевать в лодке на дне южной
76
башни, которая все еще не достигла даже той
высоты, на которой нужно переходить от четы-
рехгранника к барабану. Теперь, ближе к окон-
чанию работ, он остался совершенно один, без
единого помощника, без денег, без всякой под-
держки, и солдаты каждое утро предупрежда-
ли его, чтобы не разводил грязь на строитель-
ной площадке, и грозили штрафом. Его това-
рищи боялись сквозняков, гулявших по башне,
и он работал вместе с несколькими строителя-
ми, которые тайком пробирались с турецкой
территории, чтобы не умереть с голода и хоть
что-то заработать, а в конце недели уплыва-
ли обратно в лодках с веслами, замотанными
тряпьем, скупые на слова, но не дорожащие
жизнью.
Начавший заикаться от одиночества и боль-
шой высоты, на которой теперь приходилось
работать, Леандр жевал собственный язык, как
недозрелое яблоко, и разговаривал с помощью
рук и камней. Ему иногда казалось, что под
каждым словом должно стоять что-то твердое
и тяжелое и каждое слово должно говорить о
том, что может поднять его ввысь или перене-
сти с места на место, как лебедка поднимает
строительные мостки, иначе оно будет похоже
на птицу без ног, которая не может спуститься
на землю и вынуждена строить гнездо и вы-
водить птенцов на воде.
77
Однажды ночью Леандр лег в лодку и по-
чувствовал, что дрожь начала колотить его о
борта, что у него болят волосы, жар пачкает
верхушки ушей, а кости изнутри наполнены та-
кой стужей, как будто он всю жизнь носил в
себе страшную зиму, как повсюду зеркала носят
с собой свою тишину. Ночи проносились где-то
там, по другую сторону башни, снег становился
все глубже, и тут пришел отец и принес но-
вости. Он сидел и варил больному травы и чай
из кукурузы, разговаривая где-то в углу башни,
невидимый сыну, с таким же невидимым и не-
знакомым больному собеседником.
— Первый кусок и первый глоток надо бро-
сить дьяволу, — жаловался отец, сидевший по
другую сторону очага, — только как же бросит
тот, кто ходит в краденой шапке и протягивает
руку за куском хлеба. Помню, я еще и зубы-то
до конца не поменял, а уже давай берись за
суму, проси милостыню, подбирай объедки. Хо-
ди за тридевять земель и к черту на рога. Бы-
вало, я по сто кусков хлеба приносил и выва-
ливал на стол. Горбушки, корки, куски, объедки,
краюшки, вчерашний пшенично-ржаной, пере-
зревший плов, позавчерашние плюшки, куски хо-
лодной пшенной каши, гречишники, гороховые
блины; куски слоеного пирога и кислые кала-
чи, овсяные хлебцы и солдатские караваи-зубо-
ломы, еврейская маца и монашьи одномесячники,
78
замешенные с травой, чтобы не черствели, булки
из рыбьей муки и запеканка из гречневой каши,
кукурузные лепешки без сыра и кукурузные ле-
пешки без шкварок; недопеченные ватрушки и
перепеченные коврижки, заплесневелые пирож-
ки, овсяные лепешки, которые скотине на рога
в день поминовения надевают, отцовские кор-
жики, залежавшиеся со времен войны, и торты,
оставшиеся после праздника, горелые рулеты,
хлебцы-«утопленники», которые и вспоминать не
стоит, или же те, про которые говорят: «Купил
мне папаша бублик, а я, дурак, съел его без
хлеба»; сухари и баранки, пончики и пирожные,
которые в Стамбул посылают, когда головы по-
купают, пресные оладьи и просфоры, пряники,
пышки, пампушки, овсяное печенье, ржаные ле-
пешки, пшенники, ячменные блинчики, все не-
пропеченное, безвкусное, мякиш без корок и пи-
роги без начинки, прокисший кукурузный хлеб,
все недоеденное и вонючее, от всего кишки рвут-
ся да в заднице свербит, — одним словом, все,
про что за столом хоть раз да было сказано:
«Уберите подальше», все это со всего света со-
бирается на твоем столе, чтобы сказать тебе,
что этот свет еще вчера был тем, чем ты станешь
завтра. Каждый кусок надо по-своему обрезать,
а когда сварганишь из всего этого на печи себе
хлебище и положишь его вечером под голову —
три дня богач! Под головой похрустывает, уши
79
греет, кусок отломишь — зевает, а ты, нажрав-
шись от пуза, дрыхнешь на нем, во сне икаешь,
и снится тебе вино, Ведра вина, бочки вина,
целые караваны, груженные вином. А вина —
ни капли! Нигде ни капли!..
Вот такие наши дела. Но это все не беда,
бывает, и те, кто повыше нас, спотыкаются и
падают. Недавно вот журавли отравили тенями
городские колодцы и много народу пострадало.
Два всадника привезли на попоне во дворец
митрополита к его травнику Красимирича. За-
немог: говорят, долгая работа на башне совсем
его доконала. Стройка выжала из него весь
пот, а это не годится: человек без пота все
равно что без тени. Такой на свете не жилец.
По такому уже коса плачет. А как красиво он
умел нести свою старость, все равно как бере-
менная женщина, с гордостью несущая свой
плод. Жалко, жалко, он мог бы еще пожить
на пользу народу и городу, да никто не за-
ботится о том, о чем бы следовало. Хотя, мо-
жет, Бог даст, и выздоровеет. Выздоровеет,
надеюсь, и мой, что неотдохнувшей воды на-
пился и слег...
А когда этот поток слов без соли вдруг
иссякал, старый Чихорич, отец Леандра, вы-
ходил из башни и ночная темнота начинала
распространять прекраснейший запах сандало-
вого дерева, были слышны другие слова:
80
— Человек думает, что умереть легко. Лег
и умер. Но это не так просто. Все, что за нами
и перед нами, длится гораздо дольше, чем мы
предполагаем. Вот, например, знаешь ли ты,
какая разница между сердцем и душой? Когда
мы обратим наш внутренний взгляд на свое
сердце, мы увидим его таким, какое оно в дан-
ный момент. Когда же посмотрим в нашу душу,
она окажется такой, какой была много тысяч
лет назад, а не такой, какая она сейчас, потому
что именно столько нужно нашему взгляду, что-
бы добраться до души и рассмотреть ее, —
другими словами, столько времени требуется
для того, чтобы свет души достиг нашего внут-
реннего взора и осветил его. Иногда таким об-
разом мы видим душу, которой давно нет. Раз
такое дело с душой, то что же говорить о смер-
ти. Смерть человека длится столько же лет,
сколько и его жизнь, а может быть, и гораздо
дольше, потому что смерть — это сложное хо-
зяйство, работа и усилие, более трудное и дли-
тельное, чем человеческая жизнь... Твоя смерть
может жить вдвое дольше, чем ты...
Но тут, в решающем месте, поток мыслей
старика резко оборвался, как только иссяк дру-
гой поток, и из него по-прежнему продолжали
вытекать одни только бессмыслицы.
А Леандр действительно выздоровел. Вдруг
среди ночи у него открылся нос, и после долгих
81
недель он опять ощутил удивившие его запахи
собственного тела, чужие и резкие, которые
как будто ударяли его по голове. Он почув-
ствовал, что за все это время через него про-
шло множество снов, которые он не запом-
нил, но обнаружил это так же, как по виду бе-
регов Савы можно было догадаться, что ночью
здесь прошумела большая вода, хотя во тьме
никто не видел и не считал волн. Вместе с
первыми бабочками Леандр вышел на луг, ко-
торый был каким-то накренившимся, и ему
показалось, что вода в реке поднялась так
высоко, что стала гораздо выше берегов, и
что он сам просто каким-то чудом удержался
на своем холме. Вот так, с пьяными ушами,
но трезвым взглядом, продолжил он работу на
башне.
Словно во сне заканчивал он здание, вы-
кладывал окна в верхней его части, вставлял
рамы и двери в нижние проемы и вдруг за-
метил, что в каждый из них бессознательно
произносит, как делал это в годы учебы, по
одной строке из поэмы о Геро и Леандре:
— До тех пор Леандр взглядом, безумным
от любви,
Не отводя его, глядел на нежную шею де-
вушки...
Однако на сей раз Леандр делал это не для
того, чтобы запомнить греческий текст. Его
82
он давно знал наизусть. Он произносил вслух
строчки о Геро и Леандре в последний раз и,
произнеся, забывал навсегда, оставляя их в окне
или двери здания, которое он строил, будто
зарывал в тайник в земле.
«Этот мир принадлежит не нам, — думал
строитель, — а нашим отцам и их сверстникам,
и они чувствуют это и ведут себя как единст-
венные его собственники. А я и мое поколение
и были, и остались несчастными прислужника-
ми тех, кто, помогая себе саблей, обрушился
на этот город или приплыл с иностранной ар-
мией. От поколения наших отцов нам досталось
не только положение прислуги, но и сожжен-
ный, наполовину уничтоженный мир, голодное
детство; и те, кто нам его дал, сделали из него
идола, которому мы все еще поклоняемся. Мы
же сами здесь для того, чтобы выкрикнуть ка-
кое-нибудь слово в окно или дверь, мимо ко-
торой нам придется пройти...»
Когда башня была закончена, а на ее вер-
хушке поставлен флюгер-петух, Леандр под-
нялся туда со стаканом вина, чтобы освятить
сооружение и посмотреть с высоты на город.
Но в бездне под ним не было никакого города.
Южная башня оказалась такой высокой, что
пробила облака и с нее вообще ничего нельзя
было увидеть. Здесь царила тишина высоты,
похожая на разлившуюся стоячую воду, спо-
83
койствие которой лишь изредка нарушал дале-
кий лай собаки или стук топора...
С земли же нельзя было разглядеть верх
башни и петуха, который должен был показы-
вать гражданам время и направление ветра. Ле-
андр спустился вниз, смущенный и перепуган-
ный, а толпа, собравшаяся у подножия, неко-
торое время пялилась в недоступную высоту,
скрывавшую верх башни, а потом разбрелась,
поговаривая, что еще неизвестно, как это все
выглядит там, в облаках. Один лишь Шишман
Гак подошел к Леандру, похлопал его по плечу
и процедил сквозь зубы:
— Прекрасно, неповторимо, ничего лучше-
го тебе уже не построить. Оставь это другим...
Однако мучения Леандра на этом не кончи-
лись. Когда наступили ясные весенние дни и
глаза стали видеть дальше, обе башни одновре-
менно предстали перед жителями города, свер-
кающие на солнце с одной стороны и какие-то
темные и как бы падающие с другой. И выяс-
нилось, что петухи на них ведут себя по-разно-
му. На меньшей башне, которую строил Сан-
даль, петух постоянно вертелся и ежеминутно
подпрыгивал, показывая новый ветер и реаги-
руя на любое, даже самое слабое, дуновение
или изменение. Петух на высокой башне Ле-
андра показывал какую-то другую, свою пого-
ду, какие-то свои обстоятельства, связанные,
84
видимо, с широкими возможностями его гори-
зонтов и с теми ветрами-насильниками, которые
внизу, над самой землей, никогда не дуют.
— С такой высоты ничего толком не уви-
дишь, — говорили одни.
—- К чему так обременять зрение, зачем
нам два петуха? — спрашивали время от вре-
мени другие и предлагали южную башню Ле-
андра подкоротить и сравнять с северной баш-
ней Сандаля Красимирича, чтобы и она смогла
служить удовлетворению повседневных потреб-
ностей города. А когда контуры башен были
вырезаны на медной пластине, с которой можно
было делать оттиски с видом Белграда, гравер,
один из учеников того самого русского, изо-
бразил башню Леандра ниже, а башню Сандаля
(он-то и сделал заказ на эту гравировальную
доску) выше, чем они были на самом деле, и
в таком виде обе башни оказались на одном
медном листе. Именно этот медный лист за-
ставил Леандра еще раз встретиться с челове-
ком с саблей. С самым страшным из всех.
3
Леандр освятил башню в день святого Иоан-
на Предтечи, крестителя Христова, и икону, на
которой была изображена отрубленная голова
85
на блюде, обнесли вокруг башни. Две недели
спустя Леандр отправился в свое последнее пу-
тешествие, но мысли его постоянно возвраща-
лись к этой иконе. Сказав, что снова решил
заняться торговлей, Леандр направился в Дуб-
ровник — послушать пророчество своего вто-
рого предсказателя. Нужно было взглянуть и
на внутреннюю сторону ветра, ту, которая оста-
ется сухой, когда ветер дует сквозь дождь. Су-
дя по одному письму, которое Леандр послал
неизвестному нам лицу, с ним, как и во всех
предыдущих поездках, был Диомидий Суббота.
В письме Леандра говорилось:
«Как-то утром после полудня в прошлом
году, как раз в то время, когда в ульи кладут
сыр, мы с Диомиднем Субботой направились
к тому самому Беньямину Коэну, который уме-
ет просвистеть сон. Про него рассказывают,
что летом на лугу он доит коров в колокольчик,
а зимой может по секрету показать какую-то
картину, от которой людям становится пло-
хо. Застав Коэна сидящим у окна и глядящим
сквозь смех, как сквозь бойницу, мы попросили
его показать нам картину, и он согласился, но
с тем, что мы дадим ему по дукату. И не хотел
нас впускать вдвоем, объясняя это тем, что у
него тесно. Первым пошел Диомидий, и в две-
рях Коэн ущипнул его, как делал это, когда в
молодости, нашей и своей, играл в комедии
86
масок на повозке, разъезжавшей по рыночной
площади. Оставался там Диомидий недолго,
как раз столько времени, сколько проходит
между двумя криками петуха, и с позеленевшим
лицом вылетел на улицу, где его вырвало рыбой
и маслинами в красном вине с острова Колочеп.
Но я не поддался страху и вошел. Внутри все
выглядело как на корабле, и светильник под
потолком раскачивался так, будто дом плыл по
волнам. На столе я увидел часы, которые за-
водят с помощью ствола револьвера, черниль-
ницу и исписанный Коэном лист бумаги. Мне
удалось запомнить кое-что из увиденного мною,
возможно, вам это пригодится, когда будете
читать мое письмо.
«В самом важном, — писал Коэн, — боль-
ше верят памяти борзой собаки, а не человека,
потому что она помнит глубже, дольше и точ-
нее. При этом ее память не имеет потребности
истолковывать то, что хранит, как это делает
человек, это просто своего рода кладовка».
— Почему ты так дорого берешь? — спро-
сил я его.
— Потому что в круг моего зрения вклю-
чены быстрые тайны, те, которые вскоре ста-
новятся явью, — отвечал он мне со смехом.
— Какова же моя быстрая тайна?
— Известно, что каждый человек — это
чей-то ребенок, — начал Коэн, — но он же
87
неизбежно и чья-то смерть. Так же как в те-
бе воплощается чья-то жизнь, в тебе же реин-
карнирует и воплощается чья-то смерть. Это
означает, что унаследованные чужие жизнь и
смерть обвенчаются в тебе как вторые отец и
мать... Короче говоря, в час смерти никто не
может быть уверен, умирает он своей собст-
венной или же чужой смертью. Может быть,
даже смертью какой-то женщины. Впрочем,
лучше посмотри сам.
Тут Коэн расстелил на полу и показал мне
огромный лист бумаги, величиной с неболь-
шой парус, покрытый рисунками и заполнен-
ный множеством крошечных человеческих фи-
гурок, которые, собранные в стайки и группы,
занимались каждый своим делом. На полях
карты было написано красными чернилами что-
то вроде инструкции о том, как улыбаться.
Первая фраза гласила:
«За сорок дней до своего появления на свет
человек улыбается в первый раз, через сорок
дней после смерти — в последний...»
Остальное было неразборчиво. Когда я при-
близился и принялся разглядывать всю эту ко-
пошащуюся гадость, нарисованную на листах
бумаги, которые Коэн составил вместе и при-
клеил друг к другу, сделав что-то наподобие
большой карты, я заметил, что это были объ-
единенные в бесчисленное количество групп
88
фигурки солдат и сыщиков, которые убивали
приговоренных к смерти. Каждый из смерт-
ников был показан в момент своего конца, а
смертей было столько, сколько цветов на лугу,
и каждый, умирая, смотрел на смерть других.
Они давились от предсмертных стонов и хри-
пели, как верблюды, но этот рев не был слы-
шен, он был обращен внутрь карты, к осуж-
денным, и раздирал их утробы, как нож... Раз-
глядывая бумагу, я спросил, что так напутало
Диомидия, и услышал в ответ:
— Выбери и ты, как он выбрал, тогда уви-
дишь.
— Что выбрать?
~ Выбери, с какого конца будешь смот-
реть. Вот здесь, вдоль нижнего края рисунка,
построены солдаты, все они смотрят на тебя
как на командира и ждут твоего приказа. Вы-
бери одного из них, какого хочешь, он будет
твоим проводником и охраной, а сам внима-
тельно смотри, что случится.
Я выбрал маленького барабанщика, выбрал
потому, что его глаза испускали слова, и эти
слова можно было видеть и прочитать, как буд-
то он своим взглядом писал их в воздухе:
— Так же как существует переселение душ,
существует и переселение смертей.
Стоило мне прочесть это, как я заметил, что
барабанщик, смотрящий прямо на меня, одной
89
барабанной палочкой показывает куда-то наис-
кось, над строем солдат. Я проследил глазами
по карте, куда направлена его палочка, и увидел
солдата, которому в этот момент вручали при-
каз, написанный на листе бумаги, свернутом в
трубочку. Потом я увидел, как на следующем
перекрестке он отдает этот свернутый трубоч-
кой приказ какому-то всаднику. К этой сцене
прилагался комментарий: «Седло всадника на-
бито турецкими волосами». Потом я увидел,
как конь унес гонца далеко, через все это ог-
ромное скопление народа на карте, к какому-то
городу над двумя реками, где шел бой меж-
ду турками и христианами. Тут человек сошел
с коня и продолжил путь пешком и пришел
к какой-то башне, на которой было написано:
«Махерус». Человек вошел в здание, а свиток
оставил снаружи, на земле. На свитке было
написано: «Умрешь от огня». А под фразой
стояла дата —- 22 апреля 1739 года.
— Вот, ты сам выбрал свою смерть, — ска-
зал мне Коэн, -— ты умрешь от огня, как тот
человек, что вошел в башню. Если бы ты по-
смотрел не на барабанщика, а на какого-то
другого солдата из тех, что выстроены вдоль
нижнего края карты, тот другой повел бы тебя
другим путем, получил бы другой приказ и пе-
редал бы его кому-то третьему, а ты бы тогда
отправился совсем в другую сторону и закончил
90
свою жизнь по-другому, так, как было бы на-
писано в другом приговоре. Но это твоя смерть,
и лучшей тебе не надо. Впрочем, не стоит много
говорить в уши. Даже Бог говорил со своим
избранником уста к устам и избегал ушей как
ненадежных...
— Тот день, — прервал его я, — это день
моей смерти?
— Да, — ответил он.
— А Диомидий Суббота тоже видел свой
день?
— Видел, — сказал он.
— И когда же его день?
— Совсем рядом...
Я вышел на свет дня и в дверях изо всех
сил ударил Коэна. Он поднял шапку с земли,
посмотрел на меня своим цыплячьим глазом и
сказал:
— Тебе бы следовало поблагодарить меня.
И еще кое-что тебе скажу. С этого момента
мы с тобой братья, потому что наши смерти
родные сестры...
Вот, это как будто все.
Между тем, как вам известно, в июне этого
года Диомидий оказался в лодке Цревляра Ба-
кича, недалеко от города Нови их застигла бу-
ря, и лодка перевернулась. С тех пор как он
утонул, я только и делаю, что считаю свои дни,
и наконец кое-что придумал. Разыскал опять
91
Коэна и попросил его отменить или отодвинуть
то, что мы видели на карте перед башней как
нашу общую смерть. Уже по виду его бороды
можно было судить наперед, что он собирался
мне ответить.
— Это не в моей власти, — сказал он, —
дату передвинуть нельзя. Единственное, что я
могу, — это сделать подарок себе на свой день
рождения. Я подарю одной из своих трех душ
еще два дня жизни, лишних два дня жизни. Я
возьму их от двух оставшихся душ, которые
проживут на два дня меньше...
И вместо той даты, которая стояла на карте,
он написал себе новую: 24 апреля 1739 года.
— А мне? — спросил я.
— У тебя не три души, а одна, так что
ты не можешь делить свою смерть на три
части».
& & &
После смерти своего товарища Диомидия
Субботы, после Дубровника и полученного там
нового предсказания Леандр отправился назад
домой. Всю дорогу он шептал как молитву:
— Благодарю тебя, Боже, ты позволил вре-
мени расти. До бесконечности. Ты дал ему
пространство, чтобы расти и умереть. Потому
что есть смерть, но нет рождения. Вот, время
не рождалось, но оно умрет...
92
На берегу Дуная, недалеко от Белграда, Ле-
андр был схвачен. Подошедший к нему турец-
кий офицер нежно поискал под его волосами
ухо и сказал:
— Похоже, это тот самый. Вместо уха пу-
пок. Отведите его к Дед-аге Очузу. Он его
давно ищет.
— Как подумаю: с каких пор живу; как
подумаю: никогда мне больше не жить... —
шептал себе в бороду Дед-ага Очуз, устре-
мившийся в 1739 году самым коротким путем
на переполненный австрийскими войсками Бел-
град, который лежал на месте слияния двух
Дунаев (в этих краях еще со времен аргонавтов
Саву называли «западным Дунаем»). В его
отряде все знали, что командир поклялся рань-
ше других турецких отрядов ворваться в город
и захватить церковь Ружицы, посвященную
Богородице. Вот почему отряд спешил проде-
лать как можно большую часть своего пути с
востока на запад до того, как солнце ударит
прямо в глаза и заставит коней скакать отвер-
нув голову в сторону, что замедляет скорость
продвижения.
«Совсем не безразлично, каким путем дви-
гаться к своей цели», — думал командир и
искал особые подходы своему отряду, исполь-
зуя для этого совершенно неожиданные при-
емы. Дед-ага Очуз, прославившийся как мастер
93
сабельного боя и охотник за головами, в 1709 го-
ду воевал против русских на Пруте и там ви-
дел, что русские генералы вместе со своим шта-
бом возили за собой собственные балетные
труппы, хоры и театральных актеров, которые
развлекали их во время походов. С тех пор и
он завел у себя певцов и музыкантов, и сейчас
им было приказано сложить песню, в кото-
рой перечислялись бы названия всех населен-
ных пунктов, через которые предстояло пройти
на пути к Белграду. Из такой песни каждому
солдату было бы ясно, что уже пройдено и
сколько еще впереди. От захваченных пленных
и проводников-христиан из местных певцы, му-
зыканты и поэты узнавали названия всех близ-
лежащих мест и составляли все новые и новые
строфы о каждом участке пути, по которому
проходил их отряд:
Козла, Брлог, Ясикова,
Плавна, Речка, Слатина,
Каменица, Сип, Корбова,
Бучье, Злот и Златина...
Когда отряд Дед-аги проскакал всю песню
до конца и вышел к стенам Белграда, его за-
ставил остановиться странный случай.
В селе Болеч на ранней заре отряд въехал
в толпу ребятишек, которые разносили на го-
ловах подносы со свежеиспеченным хлебом из
пекарни. Один из всадников задел мальчишку,
94
который выпустил из рук свой груз, хлеб рас-
сыпался по мостовой, и на солнце засверкал,
зазвенев от удара о камни, пустой медный
лист, украшенный выгравированным рисунком,
выглядевшим очень странно. Мальчик присел
и принялся собирать хлеб и булочки обратно
на поднос, а Дед-ага на мгновение остановил
своего коня, так как содержание рисунка при-
влекло его внимание. Его конь стоил огром-
ных денег, это был вороной, обученный ска-
кать особым образом, для чего его с детства
выращивали, применяя специальные приемы,
так что теперь он двигался выбрасывая вперед
одновременно то две левые, то две правые
ноги, за счет чего всадник при движении во-
обще не чувствовал никакой тряски. Такие ко-
ни с одинаковой легкостью шли как вперед,
так и назад, поэтому Дед-аге не пришлось
разворачиваться, он просто заставил коня от-
ступить на два шага и поравнялся с маль-
чишкой.
— Съесть! — крикнул он солдатам, и они
в один момент расхватали все, что было на
подносе.
— Открой рот! — приказал он затем маль-
чику и, оторвав от своего манжета пуговицу из
драгоценного камня, молниеносным движением
руки, не знающей промаха, забросил ее ребен-
ку в рот. — Это тебе за хлеб и за поднос, —
95
сказал Дед-ага Очуз и ускакал, увозя с собой
медную доску.
Вечером в шатер Дед-аги Очуза (постав-
ленный над источником минеральной воды)
внесли поднос, и вокруг него уселись вельмо-
жи, свита и один дервиш из Алеппо, о котором
было известно, что сны он по-прежнему ви-
дит на своем родном персидском языке. От
него ждали, что он истолкует рисунок, выгра-
вированный на подносе. Дервиш внимательно
всмотрелся в медь, будто ища дырку, а потом
сказал:
— Здесь, на внешней стороне подноса, изо-
бражена карта вселенной, неба и земли, кар-
та всего видимого и невидимого пространст-
ва, а состоит оно из четырех городов, или же
четырех миров, которые называются Ябарут,
Молк, Малакут и Алам аль Митал. Следует
иметь в виду, — продолжал дервиш, — что то,
что называется видимым пространством, раз-
делено между четырьмя городами не поровну.
Говорят, что поле для боя петухов разделяют
на четыре части перекрещивающимися линиями
для того, чтобы оно олицетворяло собой кар-
тину четырех миров, которая изображена и на
этом подносе.
Как вы знаете, совсем не безразлично, в
какой части вселенной или же ее карты, начер-
танной на песке арены для боя, погибает или
96
побеждает петух. Потому что места хорошей
видимости, сильного действия и долгой памяти
распределены на арене борьбы так, что смерть
и поражение в восточной и западной части кру-
га стоят гораздо больше, чем победа и жизнь
в южной и северной, которые размещаются в
пространстве слабой видимости, где смерть и
победы не оставляют после себя сколько-ни-
будь заметного следа и сильного впечатления,
они совершаются и проходят почти напрасно.
Другими словами, — закончил свое толкование
дервиш из Алеппо, — далеко не безразлич-
но, с какой части подноса получил утром свою
часть пирога тот или иной солдат. Потому что
могуществом обладает лишь тот, кто может од-
но и то же сделать минимум в трех разных
мирах. У остальных времени столько, сколько
можно за ухо заложить...
Относительно Дед-аги Очуза, борода кото-
рого походила на хвост его коня, никогда нельзя
было точно знать, двинется ли он вперед или
с точно такой же легкостью — назад. Так бы-
ло и сейчас, когда, вместо того чтобы что-то
ответить на рассказ дервиша, он взял в ру-
ки поднос, прикинул его вес и вдруг, пере-
вернув его лицом вниз, потребовал, чтобы ему
объяснили значение второго рисунка, выграви-
рованного на обратной стороне. Выяснилось,
что дервиш не может разобрать изображенное
4 М. Павич
97
на другой стороне, потому что узор принадле-
жал автору, не исповедовавшему ислам. Тогда
к перевернутому подносу прилепили горящую
свечу и к Дед-аге Очузу ввели Леандра.
Войдя в шатер, Леандр бросил взгляд на
Дед-агу Очуза и на его саблю с золотой кис-
точкой на рукоятке. Ага смотрел на стоящего
перед ним седоволосого человека, у которого
слезы и смех избороздили лицо, как орбиты
звезд небо. Судя по отсеченному уху, это был
один из строителей, возводивших крепостные
стены со стороны Савы, которые и собирался
штурмовать Дед-ага Очуз.
«Этот стар, — подумал Дед-ага Очуз, —
он должен знать все. И где какая церковь
в Белграде, и какая моча у птиц...» А вслух
спросил Леандра так:
— Что ты видишь на подносе?
— Свою честь, — ответил Леандр.
— Чести у тебя больше нет, раз ты стоишь
здесь, — ответил Дед-ага Очуз. — Погляди-
ка получше. Этот медный лист с гравировкой
когда-то использовался, чтобы делать с него
оттиски карт, а потом его употребляли как под-
нос. Ты можешь прочитать, что здесь напи-
сано?
— Griechisch Weissenburg.
— Что это значит?
— Белград.
98
— Греческий Белград?
— Нет. Австрийцы таким способом дают
понять, что мы, сербы, живущие в Белграде,
не принадлежим к их вере.
— И к нашей тоже.
— Знаю.
— А своей у вас и нет, только греческая.
Но нам это безразлично. Мы хотим, чтобы
ты сказал нам, что изображено на этом листе
и когда это вырезано. Нам нужен подробный
рассказ о Белграде. Самый подробный. О кре-
постных стенах, постройках, строителях, воро-
тах, входах, о богатстве, о жителях, церквах —
одним словом, обо всем. У нас есть целая ночь
времени, а сколько у нас есть жизни, мы не
знаем. Трудно поделить хлеб поровну, если
не знаешь, сколько его осталось. Поэтому рас-
сказывай подробно. От черточки к черточке,
и лучше тебе что-нибудь добавить, чем упус-
тить. Подумай только: с каких пор живешь?
А потом подумай: никогда мне больше не
жить... А шея твоя будто специально для сабли
создана...
Сидя на положенном на землю седле и мед-
ленно поворачивая перед собой поднос, Леандр
рассматривал его, следя за тем, чтобы огонь не
лизнул его усы и брови, и читал по медной
доске, как по книге. Под бровью Леандра пуль-
сировала вена, она, как часы, отбивала время,
99
а волоски на загрубевшем лбу Леандра трепе-
тали, как крылья бабочки. Как будто эти часы,
которые столь неожиданно и для самого Ле-
андра начали в нем свой ход, должны отсчитать
какое-то свое время и определить точный час,
прежде чем остановиться...
На протяжении всего рассказа Леандра
Дед-ага Очуз сидел неподвижно, перебирая
бороду так, будто держит в руке небольшого
быстрого зверька и внимательно обнюхивает
его, причем при каждом новом оттенке запаха,
который он улавливал, глаза его загорались.
У походных костров рассказывали, что иногда
глаза Дед-аги Очуза теряют зрение и он, сходя
с коня, не видит землю, как видел ее, когда
на коня садился. Как бы то ни было, слушал
он Леандра с подчеркнутым безразличием, од-
нако напоминал при этом охотничью собаку,
ищущую место, где уже была раньше, но не
находящую к нему дорогу. Только то место,
то логово было не снаружи, не за пределами
шатра, а в нем самом, скрытое и поросшее
временем. Ожидая, что знакомый ему запах,
который он долго искал, разбудит воспомина-
ния и поведет его туда, куда нужно, Дед-ага
Очуз слушал Леандра. Он подстерегал тот мо-
мент, когда обнаружатся два нужных ему мес-
та: подходящее место для нападения на город
в рассказе Леандра, читавшего по подносу, и
100
соответствующее место в самом Дед-аге Очузе,
с которого он и развернет свое наступление.
И весь военный поход султана вместе с рас-
сказом, который они сейчас слышали от Ле-
андра, казался всем, кто присутствовал в тот
вечер в шатре, гораздо менее важной частью
другого, внутреннего похода, который в какой-
то, пока еще неизвестный, момент сольется
с первым в одно неукротимое движение ради
осуществления того зарока, который еще рань-
ше дал ага. По крайней мере так думали те,
кто сидел в шатре. А Дед-ага Очуз, вдыхая
запах своей бороды, думал совершенно другое.
Он вспоминал, как в эти окутанные пылью
дни на марше как-то раз ближе к вечеру увидел
нечто такое, о чем не мог с уверенностью ска-
зать, что оно означает. Сидя в своем седле,
он заметил пса, который пересек ему дорогу.
Он понял, что пес пытается поймать светлячка.
И вдруг все исчезло из виду. У него даже
возник вопрос, а видел ли все это еще кто-
нибудь из отряда, кроме него. И тут же при-
шла в голову мысль: «И я гонюсь за светляч-
ком. Только он уже во мне, а я все еще гонюсь
за ним. Проглотить — это еще не все. Свет
даже после того, как его проглотишь, нужно
продолжать завоевывать...»
Когда Леандр закончил свой рассказ, Дед-
ага Очуз, находившийся на совершенно другом
101
краю бороды, тоже, казалось, закончил обсле-
дование. Ему все было ясно...
На следующий день, когда турецкие войска
вошли в Белград, Дед-ага Очуз одним из пер-
вых прорвался через городские ворота на Саве,
стремясь раньше других добраться до церкви
Ружицы.
«Каждый таскает за собой свою смерть до
первого удобного случая», — подумал он и на
скаку, из седла, боясь, как бы кто не опередил
его, метнул копье прямо в замочную скважи-
ну. Оно вошло в него как ключ и высунулось
с другой стороны, а сама дверь со скрипом
открылась. И пока солдаты, со всех сторон
окружившие церковь, разводили под стенами
огонь, который тут же принялся лизать их,
Дед-ага Очуз въехал в церковь и, не слезая
с коня, начал концом сабли соскребать глаза
чудотворной иконы Богородицы и слизывать
прямо с лезвия целебную краску, до крови раз-
резая язык и надеясь, что к нему волшебным
образом вернется зрение.
Все это время Леандр стоял перед церко-
вью, там, где его и оставили. По его волосам
было видно, что он скоро умрет. Он оказался
единственным в городе, кто оставался без дви-
жения. Все вокруг бурлило и кипело во вза-
имном уничтожении. Но вена над глазом Ле-
андра так же, как раньше, продолжала биться
102
в неумолимом беге времени, а его брови, как
бабочки, расправляющие крылья перед поле-
том, отсчитывали часы. И вдруг он понял, что
его время истекло. Брови перестали двигаться,
и Леандр, придя в себя, вместо того чтобы
продолжать ожидание на открытом месте перед
церковью, где Дед-ага Очуз зарубит его, как
только выйдет из храма, бросился бежать сло-
мя голову по узким белградским улочкам. За
спиной Леандр слышал конский топот, но у
него не было времени оглянуться и посмотреть,
кто его преследует — Дед-ага Очуз или кто-
то другой. Сквозь топот до Леандра доноси-
лась ужасающая вонь, и он понял, что голову
ему снесет обычный всадник, который во время
боя от страха наложил в штаны. Вонь стано-
вилась все сильнее, и это означало, что пре-
следователь приближается. Перед лестницей,
спускавшейся вниз, к Саве, Леандр на мгно-
вение остановился, как будто заколебался меж-
ду двумя судьбами, но в последний момент
стремительно полетел вниз по ступеням, топча
ногами вечернюю тень домов, зазубренную, как
пила. Топот копыт замер перед лестницей, и
Леандр, спасенный от того, кто был на коне,
и от его сабли, вбежал прямо в свою башню,
тихую, как свежевымытая душа. Она была как
чужая, и /кеандр чувствовал себя странно, ка-
залось, что его усы соприкасаются с ресницами
103
и это мешает видеть. Наконец-то ему удалось
спрятаться. Было 22 апреля 1739 года, это он
знал. Но он не знал, что обе башни, стоявшие
возле Савских ворот Белграда, были уже за-
минированы. Говорили, что за миг до взрыва
петухи на них показали одно время и один
ветер. В первый и последний раз — одно вре-
мя и один ветер. Было двенадцать часов и
пять минут, когда страшный взрыв поднял на
воздух обе башни, исчезнувшие в языках огня,
поглотившего тело Леандра.
УДК 82/89
ББК 84.4 Ю
П12
Литературно-художественное издание
МИЛОРАД ПАВИЧ
ВНУТРЕННЯЯ СТОРОНА ВЕТРА
РОМАН О ГЕРО И ЛЕАНДРЕ
Перевод с сербского Ларисы Савельевой
Руководитель проекта Алексей Балакин
Художественный редактор Илья Кучма
Технический редактор Татьяна Тихомирова
Корректоры Татьяна Виноградова, Татьяна Андрианова
Верстка Владимира Титова
ЛП Х2 000116 от 25.03.99.
Подписано в печать 14.12.2000.
Формат 76х1001/зг Печать высокая. Гарнитура Academy.
Тираж 10 000 вкз. Усл. печ. л. 8,46. Изд. № 1. Заказ № 2610.
Издательство «Азбука». 196105, Санкт-Петербург, а/я 192.
Отпечатано с готовых диапозитивов в ГПП «Печатный двор»
Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания
и средств массовых коммуникации.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
ISBN 5-267.00001-9
© Милорад ПавиЪ, 1992
© Л. Савельева, перевод, 1999
© В. Пожидаев, оформление серии, 1996
© «Азбука», 2000
Милорад
ПАВИЧ
Внутренняя
сторона
ветра
Роман о Геро и Леандре
Санкт-Петербург
Издательство «Азбука»
2000

Милорад
ПАВИЪ
1929
МИЛОРАД
ПАВИЧ
Внутренняя
сторона ветра
Роман о Геро и Леандре
У>ИЭЭУ1Г> I
VXA9SV L