/
Similar
Text
МОСКВА
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ
ЛИТЕРАТУРА»
1979
ВТ-БЕЛИНСКИИ
СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
В ДЕВЯТИ
ТОМАХ
•
Редакционная коллегия:
Н. К. ГЕЙ, В. И. КУЛЕШОВ, Ю. В. МАНН, 1 С. И. МАШИНСКИЙ,|
М. Я. ПОЛЯКОВ, Г. А. СОЛОВЬЕВ, Ю, С. СОРОКИН
МОСКВА, «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА». 1979
В-РБЕЛИНСКИИ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
ТОМ ПЯТЫЙ
СТАТЬИ, РЕЦЕНЗИИ И ЗАМЕТКИ
апрель 1842 — ноябрь 1843
т
МОСКВА. «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА». 1979
8Р1
Б 43
Редактор тома
М. Я. Поляков
Подготовка текста
В. Э. Бограда
Статья
1 С. И. Машинского [
Примечания
Г. Г. Елизаветиной
Оформление художника
М. Шлосберга
70202-187
Б 028(01) 79 ”Л“™“
СТАТЬИ
(АПРЕЛЬ 1842—НОЯБРЬ 1843)
(СТИХОТВОРЕНИЯ ПОЛЕЖАЕВА)
ЧАСЫ ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ (,) стихотворения А. Полежаева.
Москва. 1842.
СТИХОТВОРЕНИЯ А. Полежаева. Москва. 1832.
КАЛЬЯН. Стихотворения Александра Полежаева. Москва.
1838. (Издание третье).
АРФА. Стихотворения Александра Полежаева1. Москва. 1ооо.
И я жил, но я жил
На погибель свою...
Буйной жизнью убил
Я надежду мою...
Не расцвел и отцвел
В утре пасмурных дней;
Что любил, в том нашел
Гибель жизни моей.
Дух уныл, в сердце кровь
От тоски замерла,
Мир души погребла
К шумной воле любовь...
Не воскреснет она!..
А. Полежаев2.
Первая из книг, заглавие которых выставлено в начале этой
статьи, заключает в себе оборыш стихотворений талантливого
Полежаева и не заслуживает никакого внимания. Это явно или
спекуляция на имя, или следствие необдуманного дружеского
усердия к покойному автору. Тем не менее мы рады появлению
этой книжки, потому что она дает нам удобный случай погово¬
рить о Полежаеве как о поэте вообще и сделать критическую
оценку всей его поэтической деятельности3.
Слава дается людям гением и не зависит ни от каких слу¬
чайных отношений. Против нее бессильны предубеждения, за¬
висть и злоба. Они даже служат ей, стараясь уничтожать ее,— и
если им удается иногда помрачить ее лучезарный блеск, то не
более, как на минуту, и для того только, чтоб она явилась еще
7
лучезарнее: так солнце является в большем блеске, когда пройдут
мимо застилавшие его облака, а они не могут же не проходить
мимо его! Время всегда на стороне «славы», и, опираясь на него,
она торжествует даже над самим временем. Но слава дается
одним гениям,— и как между гением и обыкновенным челове¬
ком есть множество посредствующих ступеней и звеньев, назы¬
ваемых «талантами» и «дарованиями», так и между «славою» и
«неизвестностью» есть посредствующие величины славы, назы¬
ваемые большею или меньшею «известностью». Вот эти-то та¬
ланты и дарования, эти-то известности более или менее и испы¬
тывают на себе влияние случайных отношений и временных
обстоятельств, ничтожных и бессильных для гения и славы. Нель¬
зя провести резкой черты, отделяющей гения от таланта, ибо
есть таланты, близкие к гению, и вообще подобное разграничение
окончательно совершается временем и веками. В этом вопросе
для нас важно только то, что чем выше, сильнее, многостороннее,
глубже, словом, огромнее талант,— тем больше его известность
приближается к славе, тем менее могут вредить ему случайные
отношения; и наоборот: чем меньше и одностороннее талант или
низшая его степень — дарование, тем больше зависит оно не от:
самого себя, а от внешних обстоятельств, влияние которых осо¬
бенно сильно обнаруживается на него в самое его возникновение
и развитие. Часто случается, что совершенно пустое и ничтожное
дарование пользуется в свое время громкою известностию, похо¬
жею на славу; а истинный и замечательный талант проходит, не¬
замеченный толпою при жизни, забытый ею по смерти. И когда
поток времени поглотит все случайные известности и эфемерные
славы, тщетно стал бы кто-нибудь воскрешать непризнанную славу
вотще промелькнувшего таланта: его вновь заслоняют вновь воз¬
никшие известности, его слава, его творения принадлежат исклю¬
чительно его времени, которое прошло для него и бесплодно, и
безвозвратно. Потомство согласится, что он был выше тех, которые
заслоняли его, но и на нем не захочет остановить своего внима¬
ния так же, как и на них. Впрочем, нельзя сделать общего пра¬
вила из такого случая, потому именно, что он случай. Часто
бывает и наоборот: часто пальма первенства достойно дается со¬
временниками первому по достоинству; но в том-то и состоит
зависимость таланта от случайности, что он также может быть
признан современниками, как и не признан ими. Только мировые
гении поставлены вне закона этой случайности, ибо не могут
быть ни непризнанными, ни забытыми.
Конечно, не стоит и хлопотать о таланте, который умер, не
живя, и которого имени нельзя воззвать к жизни. Но этому могут
противоречить два обстоятельства. Во-первых, истина и справед¬
ливость сами себе цель; для них иногда может быть важен пред¬
мет более по отношению к ним самим, чем к себе самому. Во-вто¬
рых, если дело идет о таком таланте, который, будучи не признан
при жизни, не может возвратить должного себе после своей смер¬
8
ти, не столько по недостатку в силе, сколько по неразвитости,
ложному направлению, или по причинам, скрывавшимся в самой
эпохе, в которую он явился: тогда критике стоит и очень стоит
заняться им, как предметом замечательным и поучительным.
К таким-то талантам принадлежит Полежаев, и потому-то мы
давно желали найти случай поговорить о нем. Теперь много имен
в нашей литературе, пользующихся только прошедшею своею
известностию и на этом зыбком основании тщетно требующих
себе внимания равнодушной к ним современности: и однако ж
все они некогда заслоняли собою Полежаева, которого и теперь
не видно из-за их поблекшей известности. И как им было не
заслонить его? их стихотворения печатались в Петербурге, изда¬
вались так красиво, сами они писали друг к другу послания,
участвовали в приятельских журналах, и некоторых из них сам
Пушкин печатно величал своими сподвижниками...4 Стихи Поле¬
жаева ходили по рукам в тетрадках, журналисты печатали их без
спросу у автора, который был далеко;5 наконец, они и издава¬
лись, или за его отсутствием, или без его ведома, на плохой бу¬
маге, неопрятно и грубо, без разбора и без выбора — хорошее
вместе с посредственным, прекрасное с дурным... Еще в Москве
Полежаев пользовался громкою известностию; там и доселе не
забыт он; но Петербург вскользь слышит о существовании его
как поэта: теперь же, когда Петербург, давно уже центр админи¬
страции, день ото дня более и более делается центром умственной
и всякой другой деятельности России,— теперь и литературная
известность в России, даже в самой Москве, возможна только
через Петербург.
Часто случается встретить в критиках и рецензиях мнение,
что такой-то поэт мог бы приобрести себе прочную славу, но
погубил свое дарование, увлекшись звоном рифмы, вычурностию
в выражениях и т. п. Справедливо ли такое мнение? — Может
быть, и справедливо, только крайне односторонне, по нашему
мнению. Почему Шиллер — великий поэт? — Потому что получил
от природы великий гений. А почему Шиллер не погубил своего
великого гения, почему он не увлекся звоном рифмы, вычурно¬
стию выражения? — Потому что он получил от природы великую
душу, которая презирала мелочами и стремилась к одному истин¬
ному, великому и вечному. Видите ли: здесь причина прежде
всего в натуре поэта, которая, уже по самой сущности своей, не
допустила бы его сбиться с пути. Но, скажут нам, поэзия Шил¬
лера велика не одною силою художнического гения, не одним
пламенем любви к человечеству и к истине, но и мирообъемлю-
щим, вечно юным и вечно развивающимся содержанием, которого
только возможность лежала в его натуре, но которое усвоено,
развито и обогащено было им посредством учения и неослабного
стремления за современными интересами. Так; но опять-таки на¬
чало всего в натуре поэта, душа которого вечно сгорала жаждою
знания и сердце которого вечно билось только для идеи. Потом,
9
здесь причина еще и в духе, жизни и развитии, словом — истории
народа, среди которого родился поэт, и, наконец, в историческом
моменте, в котором застал поэт современное ему человечество.
Это уж не его заслуга — это дело судьбы, велевшей ему родиться
германцем, а не китайцем. Природа везде природа, человек везде
человек: и в Китае может родиться поэт с организациею и духом
Шиллера, но Шиллером никогда не будет, останется китайцем:
он выразит своими творениями бедное содержание китайской
жизни и в уродливых китайских формах; китайцы будут им вос¬
хищаться, но европеец не поймет его ни в подлиннике, ни в луч¬
шем переводе6. Таково влияние национальности на дух и досто¬
инство творений поэта: она, эта национальность, делает его и
великим и ничтожным. Но если бы этот предположенный нами
китайский Шиллер и выдвинулся из своего народа, усвоив себе
европейскую образованность и европейское знание, и тогда бы
в своих творениях был он только любопытным фактом феномено¬
логии духа человеческого, а не великим явлением в сфере твор¬
чества, ибо великий поэт может возникнуть только на националь¬
ной почве. Содержание для поэзии дает поэту жизнь, а не наука:
наука только обогащает и развивает это содержание. Не из книг
почерпнул Шиллер свою ненависть к униженному человеческому
достоинству в современном ему обществе: он сам, еще дитятей
и юношею, перестрадал болезнями общества и перенес на себе
тяжкое влияние его устарелых форм; наука только познакомила
его с причинами настоящего, скрывавшимися в веках, уяснила
вопрос и дала сознательное направление энергической деятельно¬
сти его могучего духа. Равным образом не наукою постиг он все
великое и истинное в средних веках: наука только уяснила ему
этот вопрос, а самый вопрос возбудила в нем жизнь: ибо современ¬
ная ему цивилизация была результатом средних веков, с их доб¬
ром и злом. Более ощутительно влияние науки на Шиллера в его
сочувствии с древним миром; но и тут корень этого сочувствия
скрывался в истории его отечества, связанной с историею Рима,
а через нее и с историею Греции. Предполагаемый нами китай¬
ский гений мог бы усвоить себе только извне европейскую обра¬
зованность и просвещение: вырастая без почвы, она не принесла
бы и плодов; непонятый соотечественниками, он не был бы оце¬
нен и европейцами. Другое дело, если б, родившись в Европе или
перевезенный туда младенцем, он вырос и развился в духе и
жизни той страны; но тогда бы он мог быть только поэтом этой
страны, а отнюдь не китайским поэтом.
Итак, два обстоятельства творят великих поэтов — натура и
история. Вследствие этого и величайший по своей натуре и поэ¬
тическим силам поэт не может достигнуть в искусстве назначен¬
ной ему высоты,— если он родился среди народа, которого нацио¬
нальность или лишена мирового значения, или еще не развилась
до него; в таком случае он может быть ниже не только равных
ему, но и низшей натуры и меньшими творческими силами ода¬
10
ренных поэтов, которых гений воспитался на почве национально¬
сти, имеющей мировое значение. При оценке степени достоинства
того или другого поэта нельзя не брать в соображение этого
обстоятельства, если хотите быть справедливыми и многосторон¬
ними в своем приговоре.
Все сказанное нами относится только к тем великим поэтам,
которые столько же принадлежат человечеству, сколько и своему
отечеству, и к которым поэтому так идет эпитет «мировых».
Нельзя не быть великим поэтом, будучи мировым поэтом; но
можно быть великим поэтом, не будучи мировым поэтом: эта
разница не в натуре поэта, а в историческом значении его отече¬
ства. Но где жизнь, там и поэзия, а следовательно, и содержание
для поэзии. Только содержание может быть истинным мерилом
всякого поэта — и гениального и просто даровитого. Следователь¬
но, прежде чем говорить: «Такой-то поэт мог бы быть великим,
но погубил свое дарование»,— должно, на основании содержания
его поэзии, показать — сперва: действительно ли его талант был
велик, а потом: столько ли он был велик, чтобы, опираясь на
своей силе, не мог сбиться с настоящего пути и утратить свою
силу. А то говорят: «Г-н NN обещал много, но увлекся звоном
рифмы —и из него не вышло ничего!» Но, милостивые государи!
на чем же вы основываете, что он много обещал, если такие пу¬
стяки, как звон рифмы или вычурность в выражении, могли сбить
его с толку? Не все ли это равно, что сказать: «Такой-то господин
подавал блестящие надежды быть великим полководцем; но, к со¬
жалению, увлекся врожденною трусостию, оставил военное по¬
прище и решился определиться в становые приставы?» Если бы
в вас было побольше эстетического такта, то — уверяем вас — вы
в первых же произведениях вашей мнимо великой будущей на¬
дежды увидели бы только звон рифм и поняли бы, что больше
звонаря из него ничего никогда не выйдет! Странно было бы
назвать Лермонтова великим поэтом за две написанные им книж¬
ки; но о нем все говорят как о великом поэте, ибо в этих двух
книжках он дал залог своего будущего великого развития,— и
никому, кроме людей, которые в искусстве ничего не смыслят,—
никому не придет в голову сказать, что Лермонтов мог бы со
временем погубить свой талант, увлекшись звоном рифмы или
вычурностию фразы. Такие таланты обессиливают себя не подоб¬
ными пустяками, а разве тем, что, отрываясь от современных
интересов, предаются созерцательному отчуждению от живой
действительности и засыпают в поэтическом аскетизме или живут
жизнию прошедшего, холодные к современному, которое, в свою
очередь, равнодушно к их запоздалым интересам.
Как бы то ни было, но если и для великих талантов воз¬
можно свое падение, тем более возможно оно для дарований вто¬
ростепенных. Но и в отношении к ним мы все-таки разумеем
не «рифменный звон» и не «вычурную фразу», которыми способ¬
ны увлекаться только дарования внешние, лишенные внутренней
11
самостоятельной силы, чуждые всякого содержания. Гладкий и
звучный стих, вне содержания, обнаруживает только способность
к форме поэтической; в отношении к истинной поэзии он то же
самое, что риторика в отношении к истинному красноречию. Чтоб
стих был поэтический, не только мало гладкости и звучности, но
недостаточно и одного чувства: нужна мысль, которая и состав¬
ляет истинное содержание всякой поэзии. Эта мысль дает себя
чувствовать в поэзии, как известный взгляд на известную сторону
жизни, как начало (principe), которым вдохновляются и живут
творения поэта. Каждый век и каждое время питает свою думу
о жизни, стремится к своим целям и источником всех своих по¬
буждений имеет единое начало,— и чем поэт выше, тем более
выражается в нем эта дума его времени. Всякое истинное содер¬
жание отличается жизненностию, вследствие которой оно дви¬
жется вперед, развивается, а не стоит, оцепенелое, на одном ме¬
сте или, подобно попугаю, не повторяет вечно одного и того же,
и притом одними и теми же словами. Вот почему истинные поэты
постепенно, с течением времени, становятся глубже и совершен¬
нее в своих творениях; и вот почему творения истинных поэтов
располагаются умными издателями не по родам, а в хронологи¬
ческом порядке, сообразно с временем появления на свет каждого
из них7. А откуда же возьмется это движение, эта постепенность
совершенствования, если поэт барабанит своими гладкими и звуч¬
ными стихами вечно одно и то же,— например: студентские по¬
пойки, звон рюмок, хлопанье пробок, деву-красоту, у которой
перси всегда полны, а сердце пусто? Тут может быть услуга
только языку и версификации, а отнюдь не поэзии. И не диво,
если такой стихотворец, ошибочно провозглашенный поэтом, скоро
выпишется, всем надоест старыми погудками на новый лад или
новыми погудками на старый лад, утратит даже свой бойкий,
звонкий и гладкий стих и, мертвый для всяких современных, жи¬
вых интересов, по привычке будет от времени до времени, пло¬
хими стихами, воспевать в приятельских журналах то рейнвейн,
который нежит, так сказать, глубокомысленно, то малагу, которую
пьют, когда уже ничего другого желудок не выносит?.. Важное
дело — знать нам, какое вино пьет господин стихотворец... После
такой фамильярности с доброю публикою ему остается только
уведомлять ее, разумеется, в стихах, в каком погребе берет он
свое вино. Оно бы и лучше: тогда стихи его имели бы цену и
достоинство хоть прейскурантов и потому хоть на что-нибудь
годились бы...8 И после этого еще говорят, что он много обещал,
но жаль-де, что, увлекшись звоном рифмы, погубил свой талант!..
Да в рифменном-то звоне и заключался весь его талант, почтен¬
ные господа Аристархи!..9
Но не лучше его и те рифмотворцы, у которых, кажется, что
ни слово, то мысль, а как вглядишься, так что ни слово — то ре-
торическая завитушка или дикое сближение несближаемых пред¬
метов. Один из таких господ, пожалуй, так опишет вам дружбу*
12
«У меня,— скажет он,— есть в сердце рана; она вечно истекает
кровью; ее нанес мне друг нежною рукою, и сквозь ту рану он
смотрит в мое сердце», и тому подобное. Другой, пожалуй, про¬
пищит: «Что в море купаться, то-де читать Данта: его стихи
упруги и полны, как моря упругие волны» 10. Третий чудак, по¬
жалуй, соблазнясь этим образцовым примером, затянет: «Что ма¬
кароны есть с пармезаном — то Петрарку читать: стихи его слад¬
ко скользят в душу, как эти обмасленные, круглые и длинные
белые нити скользят в горло». Четвертый посоветует юношам не
«призывать вдохновения на высь чела, венчанного звездой» и, или
станет воспевать грудь, которая высоко взметалась беспредметною
любовию; любовь, которая гнездится в ущелиях сердец; деву,
которой стан поэт вносил в вихрь кружения на огненной ладони;
струи времени, возрастившие мох забвения на развалинах любви;
гибкий стан, в котором поэт утопляет горящую ладонь; искру
души, которая прихотливо подлетела к паре черненьких глаз и
умильно посмотрела в окна своей храмины; деву, которая, сидя
на жеребце, гордится усестом 12,— и тому подобную дикую гали¬
матью, которую иногда и на самом деле выдают нам за полную
мыслей поэзию 13 и которую основательная критика должна пре¬
следовать огнем и мечом, как преступление против здравого
смысла,. языка, литературы и искусства... Нет, не такова поэзия,
полная мысли: она проста, естественна, неизысканна, как творе¬
ния природы, выразившие собою мысль творца... О таких рифма¬
чах, если только бывают на свете такие рифмачи, нельзя гово¬
рить: «Они многое обещали, а мало сделали»; но должно гово¬
рить: «Они ничего не обещали хорошего и много написали вздор¬
ного».
Есть поэты, в которых нельзя не признать ни чувства, ни
вдохновения, ни поэтической формы, но о которых, по первым же
их произведениям, можно безошибочно сказать, что они недалеко
пойдут и скоро выпишутся. Это те односторонние дарования, ко¬
торые пробуждаются от какой-нибудь случайности — несчастия,
утраты, и, открыв в душе своей затаенный родник грустной поэ¬
зии, скоро исчерпывают его весь, настроив свою лиру на один тон;
а потом, когда неглубокий родник истощится и пересохнет, уже
по привычке к рифмам, продолжают вяло и бездушно выговари¬
вать то, что некогда пелось у них по крайней мере искренно и
тепло... Потом, это те эфемерные души, которые бывают юны
только во время юности; пережив юность, они тотчас же отцве¬
тают и скоро мирятся с прозою жизни. И слава им, если они, из
поэтов сделавшись агрономами, чиновниками, спекулянтами, со¬
всем забывают свою лиру для счетов, аршина или деловых бумаг;
и позор им, если они вздумают обманывать и себя и других риф¬
мованною стукотнею бесчувственных чувств и безмысленных
мыслей!.. Юность дается человеку только раз в жизни, и в юности
каждый из нас доступнее, чем в другом возрасте, всему высокому
13
и прекрасному. Благо тому, кто сохранит юность до старости, не
дав душе своей остыть, ожесточиться, окаменеть —
В мертвящем упоеньи света,
Среди бездушных гордецов,
Среди блистательных глупцов,
Среди лукавых, малодушных,
Шальных, балованных детей,
Злодеев и смешных и скучных,
Тупых, привязчивых судей,
Среди кокеток богомольных,
Среди холопьев добровольных,
Среди вседневных, модных сцен,
Учтивых, маленьких измен,
Среди холодных приговоров
Жестокосердой суеты,
Среди досадной пустоты
Расчетов, дум и разговоров,
В сем омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья 14.
Да, возможное совершенство каждого человека, то, к чему
должен и может стремиться каждый человек, состоит именно в
том, чтоб, и доживши до седых волос, даже у края могилы, не
пережить своей юности... Но увы! сколь немногие достигают
этого и сколь многие стареются, когда еще не миновалась и
юность их! Эта разница происходит при многих причинах, преж¬
де всего от разницы в натурах, с которыми родятся люди. Это
же и главная причина, отчего один поэт всю жизнь сохраняет
свое вдохновение, а другой теряет его после десятка хороших,
впрочем, стихотворений. И напрасно о таких поэтах говорят:
«Как много обещал он и как мало выполнил!» О таких, напротив,
чаще можно говорить: «Он обещал еще меньше, нежели сколько
выполнил...»
«Но,— говорят,— если бы он писал так, а не этак, воспевал
то, а не это,— он сохранил бы свой талант». Нет, милостивые
государи, тому нет спасения, кто в самом себе, в слабости своей
натуры, носит своего врага... — «Но если бы он слушался крити¬
ки?»—Поэтов творит природа и жизнь, а не критика,— и для
них поучительнее критики на чужие сочинения, чем на их собст¬
венные...— «Однако ж отчего же нибудь он сбился же?» —Для
таких талантов на каждом шагу жизни стоят силки, и от чего бы
то ни было, но им надо сбиться... В отношении к ним даже не
интересно и исследовать причины падения.
Гораздо поучительнее падение таких поэтов, которые не так
сильны, чтоб не бояться падения, и не так слабы, чтоб выдох¬
нуться незаметно и испариться в болотной атмосфере житейской
повседневности; но которые или достигают, при благоприятных
обстоятельствах, той степени развития, что их творения делаются
капитальным, хотя и второстепенным сокровищем отечественной
литературы; или, при неблагоприятстве судьбы, пролетают по
пути жизни блудящею кометою, являя своею жизнию и своими
14
произведениями зрелище печальное и поучительное. Таков был
талант Полежаева...
Стихотворения Полежаева начали являться в печати с
1826 года; 15 но они были знакомы Москве еще прежде, равно
как и имя их автора 16. Известность Полежаева была двоякая и
в обоих случаях печальная: поэзия его тесно связана с его жиз-
нию, а жизнь его представляла грустное зрелище сильной на¬
туры, побежденной дикою необузданностью страстей, которые,
совратив его талант с истинного направления, не дали ему ни
развиться, ни созреть. И потому к своей поэтической извест¬
ности, не для всех основательной, он присовокупил другую
известность, которая была проклятием всей его жизни, причи¬
ною ранней утраты таланта и преждевременной смерти... Это
была жизнь буйного безумия, способного возбуждать к себе
и ужас и сострадание: Полежаев не был жертвою судьбы и,
кроме самого себя, никого не имел права обвинять в своей ги¬
бели 17. Полежаева уже нет, и потому о нем можно говорить прямо
и открыто: подобная откровенность никого не оскорбит, но мно¬
гим будет поучительна. Он был явлением общественным, истори¬
ческим,— и, говоря о нем, мы говорим не о частном человеке.
К тому же в нашем суждении о Полежаеве мы будем основы¬
ваться не на каких-нибудь посторонних и сомнительных свиде¬
тельствах, а на его собственных поэтических признаниях: ибо все
лучшие его произведения суть не иное что, как поэтическая испо¬
ведь его безумной, страдальческой жизни. Мы пишем не для того,
чтоб осуждать, а для того, чтоб поучать и поучаться из такого
разительного примера: могила мирит все, и над нею должны раз¬
даваться не проклятия и осуждения, а слова примирения и бла¬
гословения...
Слишком рано поняв безотчетным чувством, что толпа жила
и держалась правилами, которых смысла сама не понимала, но
к которым равнодушно привыкла, Полежаев, подобно многим
людям того времени, не подумал, что он мог и должен был уво¬
лить себя только от понятий и нравственности толпы, а не от
всяких понятий и всякой нравственности. Освобождение от пред¬
рассудков он счел освобождением от всякой разумности и начал
обожать эту буйную свободу. Свобода была его любимым словом,
его любимою рифмою,— и только в минуты душевной муки пони¬
мал он, что то была не свобода, а своеволие, и что наиболее сво¬
бодный человек есть в то же время и наиболее подчиненный че¬
ловек. Избыток сил пламенной натуры заставил его обожать дру¬
гого, еще более страшного идола — чувственность. Для человека
необходим период идеальных, восторженных стремлений и поры¬
ваний: перешед через него, он может отрешиться от всего мечта¬
тельного и фантастического, но уже не может остаться животным
даже в своих чувственных увлечениях, которые у него будут
смягчены и облагорожены чувством красоты и примут характер
эстетический, И Полежаев пережил этот период идеального
15
чувства 18, но уже слишком не вовремя, как мы увидим. Сначала
он, который не имел права сказать о себе, что не знал мятежного
волнения страстей,— он имел право сказать:
Как минутный
Прах в эфире,
Бесприютный
Странник в мире
Одинок,
Как челнок,
Уз любови
Я не знал,
Жаждой крови
Не сгорал! 19
Он имел право, не клевеща на самого себя для красного
словца, сказать красавице, не сводившей с него задумчивых очей
и припадавшей к нему на грудь в порывах забвенья:
Ты ничего в меня вдохнуть
Не можешь, кроме сожаленья!
Меня не в силах воскресить
Твои горячие лобзанья,
Я не могу тебя любить,
Не для меня очарованья!
Я рано сорвал жизни цвет;
И прежних чувств и прежних лот
Не возвратит ничто земное!
Еще мне милы — красота
И девы пламенные взоры;
Но сердце мучит пустота,
А совесть — мрачные укоры!
Люби другого: быть твоим
Я не могу, о друг мой милый!..
Ах, как ужасно быть живым,
Полуразрушась над могилой!20
И потому не удивительно, если не вовремя и не в пору явив¬
шееся мгновение было для поэта не вестником радости и бла¬
женства, а вестником гибели всех надежд на радость и блажен¬
ство, и исторгнуло у его вдохновения не гимн торжества, а вот
эту страшную, похоронную песнь самому себе:
О, грустно мне! Вся жизнь моя — гроза!
Наскучил я обителью земною!
Зачем же вы горите предо мною,
Как райские лучи пред сатаною,
Вы — черные, волшебные глаза!
Увы! давно, печален, равнодушен,
Я привыкал к лихой моей судьбе:
Неистовый, безжалостный к себе 21,
Презрел ее в отчаянной борьбе
И гордо был несчастию послушен!
16
Старинный раб мучительных страстей,
испытал их бремя роковое —
И буйный дух, и сердце огневое —
Давно смирил в обманчивом покое 2,
Как лютый враг покоя и людей!
В моей тоске, в неволе безотрадной,
Й не страдал, как робкая жена;
Меня несла противная волна,
Несла на смерть — и гибель не страшна
Казалась мне в пучине беспощадной.
Р мрак небес, и гром, и черный вал
¿Шобил встречать я думою суровой
И свисту бурь, под молнией багровой, ^
Внимать, как муж, отважный и готовый
Испить до дна губительный фиал...
Й погрузясь в преступные сомненья
О цели бытия23,
Я трепетал, чтоб истина меня,
Как яркий луч, внезапно осеня,
Не извлекла из тьмы ожесточенья.
Мне страшен был великий переход
От дерзких дум до света провиденья;
Я избегал невинного творенья,
Которое б могло без сожаленья
Моей душе дать выспренний полет; —
И вдруг оно, как ангел благодатный...
О, нет! — как дух карающий и злой,—
Светлее дня явилось предо мной,^
С улыбкой роз, пылающих весной,
На мураве долины ароматной!..
Явилось... все исчезло для меня:
Я позабыл, в мучительной невзгоде,
Мою любовь и ненависть к природе,
Безумный пыл к утраченной свободе,
И все, чем жил, дышал доселе я...
В ее очах, алмазных и приветных,
Увидел я, с невольным торжеством,
Земной эдем!.. Как будто существом
Других миров — как будто божеством
Исполнен был в мечтаниях заветных.
И дева-рай, и дева-красота
Лила мне в грудь невыразимым взором
Невинную любовь, с таинственным укором,
И пела в ней душа небесным хором:24
«Люби меня!25 — И в очи и в уста
Лобзай меня, певец осиротелый,
Как мотылек лилею поутру!
Люби меня, как милую сестру,—
И снова я и к небу, и к добру
Направлю твой рассудок омертвелый!..»
В. Белинский, т. 5
И что ж? Совершилось ли возрождение — этот великий акт
любви? и святая власть женственного существа победила ли оже¬
сточенную мужскую твердость? — Нет! Поэт не воскрес, а только
пошевелился в гробе своего отчаяния: солнечный луч поздно упал
на поблекший цвет его души... Остальная половина этого стихо¬
творения, или, лучше сказать, этой поэтической исповеди, отли¬
чается тою хаотическою неопределенностью, в какую погрузило
душу поэта его полу возрождение: и как ничего положительного
не могло выйти из нового состояния душп поэта, так ничего не
вышло п из стихотворения, в котором он силился его выразить.
Эта неопределенность отразилась и на стихах: стих, доселе поэти¬
ческий, даже крепкий и сжатый, становится прозаическим, вялым
и растянутым и только местами сверкает прежним огнем, как
угасающий волкан; целые куплеты ничего пе заключают в себе,
кроме слов, в которых видно одно тщетное усилие что-то сказать.
И потому мы представим конец пьесы в сокращении:
Напрасно я мой гений горделивый,
Мои злобный рок на помощь призывал;
Со мною он, как друг (?), изнемогал,
Как слабый враг, пред мощным трепетал,—
И я в цепях пред девою стыдливой!
В цепях!.. Творец! бессильное дитя
Играет мной по воле безотчетной,
Казнит меня с улыбкой беззаботной —
И я, как раб, влачусь за ним охотно,
Всю жизнь мою страданью посвягя!..
Затем, бог знает почему, поэт спрашивает дурными стихами
о пей: кто она и где тот, «кто девы молодой вопьет в себя невин-*
ное дыханье?»
Гроза п гром! ужель мои уста
Произнесут убийственное слово?
Ужели все в подсолнечной готово
Лишить меня прекрасного земного?..
Так, я лишен, лишен — и навсегда!..
Кто видел терн колючий и бесплодный
И рядом с ним роскошный виноград?
Когда ж и где равно их оценят
И на одной гряде соединят?..
Цветет ли мирт в Лапландии холодной?
Вот жребий мой! Благие небеса!
Быть может, я достоин наказанья;
Но — я с душой — могу ли без роптанья
Сносить мои жестокие страданья?
Забуду ль вас, о черные глаза?
Д^тее поэт вспоминает те бесценные мгновения, когда, и
при луне и при солнце, беседовал он тихо с милою девою или
бродил с нею между гробами —
...с унылыми мечтами,
И вечный сон, над мирными крестами,
И смерть, и жизнь летали перед нами,
И я искал покоя мертвецов!
Вспоминает, как он заставал прекраспую в слезах над «Элоп-
зою» 26,
Иль, затаи дыханье на устах,
Во тьме ночей стерег ее в волнах,—
Где, иногда, под сумрачною ризой,
Бела, как снег,— волшебные красы,
Она струям зеркальным предавала
И между тем стыдливо обнажала
И грудь и стан — п ветром развевало
И флер ее, и черные власы...
Смертельный яд любви неотразимой
Меня терзал и медленно губил;
Мне снова мир, как прежде, опостыл...
Быть может... нет! мой час уже пробпл4
Ужасный час, ничем не отразимый!27
Можно догадываться из этих стихов, что душа поэта пере¬
жила его тело и, живой труп, он умирал медленною смертью,
томимый уже бесплодными желаниями... Страшное состояние!
Как понятны после этого стихи Полежаева:
Ах, как ужасно быть живым,
Полуразрушась над могилой!..23
Эти черные глаза, очевидно, были важным, хотя уже и без¬
временным фактом в жизни Полежаева: скорбному воспоминанию
о них посвящена еще целая и притом прекрасная пьеса —
,« Грусть»;
На пиру у жизни шумной,
В царстве юной красоты,
Рвал я с жадностью безумной
Благовонные цветы.
Много чувства, много жизни
Я роскошно потерял,—
И душевной укоризны,
Может быть, не избежал.
Отчего ж не с сожаленьем,
Отчего — скажите мне —
Но с невольным восхищеньем
Вспомнил я о старине?
Отчего же локон черный,
Этот локон смоляной,
День п ночь, как дух упорный,
Все мелькает предо мной?
Отчего, как в полдень ясный
Голубые небеса —
Мне таинственно прекрасны
Этп черные глаза?
Почему же голос сладкой,
Этот голос неземной,
Льется в душу мне украдкой
Гармонпческой волной?
Что тревожит дух унылой,
Манит к счастию меня?
Ах! не вспыхнет над могилой
Искра прежнего огня!
2*
19
Слетели заблуждений
Невозвратные рои —
И я мертв для наслаждении,
И угасАя для любви!
Сердце ищет, сердце просит
После бури уголка;
Но мольбы его разносит
Безотрадная тоска!
Но это только мгновение в жизни поэта; другая любовь
пеотступно жила с ним и погубила его — это та, о которой он
сам ст:а~а:т:
В сердце кровь
От тоски замерла,
Мир души погребла
К шумной воле любовь!
Не воскреснет она!29
Эта-то любовь, извлекшая столько грязных песен30, извле¬
кала иногда и поэтические звуки из души поэта, как в этой пре¬
красной песне его — «Цыганка»:
Кто идет перед толпою
На широкой площади
С загорелой красотою
На щеках и на груди?
Под разодранным покровом,
Проницательна, черна —
Кто в величии суровом
Эта дивная жена?
Вьются локоны небрежно
По нагим ее плечам,
Искры наглости мятежно
Разбежались по очам;
И страшней ударов сечи,
Как гремучая река,
Льются сладостные речи
У бесстыдной с языка.
Узнаю тебя, вакханка
Незабвенной старины:
Ты — коварная цыганка,
Дочь свободы и весны!
Под узлами бедной шали
Ты не скроешь от меня
Ненавистницу печали,
Друга радостного двя!
Ты знакома вдохновенью
Поэтической мечты,
Ты дарнла наслажденью
Африканские цветы!
Ах, я помню!.. Но ужасно
Вспоминать лукавый сон:
Фараонка, не напрасно
Тяготит мне душу он!
Пронеслась с годами сила,
Я увял — и наяву
Мне рука твоя вручила
Приворотную траву!
20
В pendant* к этой пьесе приводим здесь п «Ахалук»:
Ахалук, мой ахалук,
Ахалук демикотозныи,
Ты — работа нежных рук
Азиатки благосклонной!
Ты родился под иглой
Отагинкп чернобровой,
После робости суровой
И любви во тьме ночной;
Ты не пышной пестротою —
Цветом гордых узденей,
Но смиренной простотою —
Цветом северных ночей,
Мил для сердца и очей...
Черен ты, как локон длинный
У цыганки кочевой,
Мрачен ты, как дух пустынный —
Сторож урны гробовой!
И серебряной тесьмою,
Как волнистою струею
Дагестанского ручья,
Обвились твои края.
Никогда игра алмаза
У могола на чалме,
Никогда луна во тьме,
Ни чело твое, о База —
Это бледное чело,
Это чистое стекло,
Споря в живости с опалом,
Под ревнивым покрывалом,
Не сияли так светло!
Ах, серебряная змейка,
Ненаглядная струя —
Это ты, моя злодейка,
Ахалук суровый — я!
Но апофеозу идола, спалившего цвет жизни поэта, представ-*
ляет его пьеса «Гарем»:31
Кто любит негу чувств, блаженство сладострастья —«
И не парит в края азийские душой?
Кто пылкий юноша, который в море счастья32
Не жаждет век утратить молодой?
Пусть он летит туда 33
И населит красой блестящий свой гарем!
Там жизни радость он познает и оценит
И снова обретет потерянный эдем!..
Там пир для чувств и ока!
Красавицы востока,
Одна другой милей,
Одна другой резвей,
Послушные рабыни,
Умрут с ним каждый миг!
С душой полубогини,
В восторгах огневых,
Душа его сольется,
* дополнение, соответствие (фр.). — Ред.
21
Заснет — п вновь проспется,
Чтоб снова утонуть
В пучине наслажденья!
Тага пламенная грудь
Машгт воображенье;
Там белая рука
Влечет его слегка
II страстно обнимает;
Одна его лобзает,
Одна ему поет,
Горит □ пзнывает 34,
Прелестные подруги,
Воздушны, как зефир,
Порхают, стелют круги,
То вьются, то летяг,
То быстро станут в ряд.
Меж тем в дыму кальяна,
На бархате дивана,
Влюбленный сибарит
Роскошно возлежит
И, взором гюжирая
Движенья гурий рая,
Трепещет и кипит,
И к деве сладострастья
Залог желанный счастья —
Платок его летит...
Но где гарем, по где она,
Моя прекрасная рабыня?
Кто эта юная богиня,
Полунагая, как весна,
Свежа, пленительна, статна,
Резвится в бане ароматной?
На чьи небесные красы
С досадной ревностью власы
Волною падают приятной?
Кого усердная толпа
Рабынь услужливых лелеет?
Чья кровь горячая замлеет
В объятьях девы огневой?
Кто сей счастливец молодой?
Ах, где я? Что со мною стало?
Она надела покрывало,
Ее ведут — она идет:
£е любовь на ложе ждет...
Так жрец любви, игра страстей опасных,
Пел наслажденья чуждых стран
И оживлял в мечтаньях сладострастных
Чувств очарованных обман.
Он пел — души его кумиры
Носились тайно вкруг него,
И в этот миг на все порфиры
Не променял бы он гарема своего!..
В этом дифирамбе выражено объяснение ранней гибели его
таланта... Он известен был под названием «Ренегата» и по
22
жеству мест цпническп бесстыдных и безумно-вдохновонпых пе
мог быть напечатал вполне35. Азия — колыбель младенческого
человечества и ьак элемент не могла не войти и в жизнь возму-
жавшего и одухотворившегося европейца, но как элемент — пе
больше: исключительное же ее обожание — смерть души и тела,
позор и гибель при жнзпп и за могилою... Полежаев жил в Азии,
а Европа только на мгновение шевелила его душою: удивительно
ли, что он —
Не расцвел п отцвел
В утре пасмурных дней:
Что люблл, в том нашел
Гибель жизни своей?33
Отличительный характер поэзии Полежаева — необыкновеп-*
ная сила чувстБа. Явившись в другое время, при более благопри¬
ятных обстоятельствах, при науке и нравственном развитии, та^
лант Полежаева принес бы богатые плоды, оставил бы после себя
замечательные произведения и занял бы видное меето в истории
русской литературы. Мысль для поэзии то же, что масло для
лампады: с ним она горит пламенем ровным и чистым, без него
вспыхивает по временам, издает искры, дымится чадом и посте¬
пенно гаснет. Мысль всегда движется, вдет вперед, развивается-
И потому творения замечательных поэтов {не говоря уже о вели¬
ких) постепенно становятся глубже содержанием, совершеннее
формою. Полежаев остановился на одном чувстве, которое всегда
безотчетно и всегда заперто в самом себе, всегда вертится около
самого себя, не двигаясь вперед, всегда монотонно, всегда выра¬
жается в однообразных формах.
В пьесе «Ночь на Кубани» вопль отчаяния смягчен какою-то
грустью и совпадает с единственно возможною надеждою несчаст¬
ливца — надеждою на прощение от подобного себе несчастливца,
собственным опытом познавшего, что такое несчастие:
Ах, кто мечте высокой верил,
Кто почитал коварный свет
И на заре весенних лет
Его ничтожество измерил;
Кто погубил, подобно мне,
Свои надежды и желанья;
Пред кем разрушились вполне
I рядущей жизни упованья;
Кто сир и чужд перед людьми;
Кому дадут из сожаленья
Иль ненавистного презренья
Когда-нибудь клочок земли...
Один лишь тот меня оденнт,
Моей тоски не обвинив,
Душевным чувствам не изменит
И скажет: «Так, ты несчастлив!»
Как брат к потерянному брату,
С улыбкой нежной подойдет,
Слезу страдальную прольет
И разделит мою утрату!..
23
Лишь он один нос 11ь и\ ¡ь может,
Лишь он один поймет того,
Чье сердце червь могильный гложет!
Как пальма в зеркале ручья,
Как тень налетная в лазури,
В нем отразится после бури
Душа унылая моя!
Я буду — он; он будет — я!
В одном из нас сольются оба!
И пусть тогда вражда и злоба,
И меч, и заступ гробовой
Гремят над нашей головой!..
Естественно, что Полежаев, в светлую минуту душевного
умиления, обрел столько еще тихого и глубокого вдохновения,
^чтобы так прекрасно выразить в стихах одно из величайших
преданий Евангелия:37
И говорят ему: «Она
Была в грехе уличена
На самом месте преступленья;
А по закону, мы ее
Должны казнить без сожаленья!
Скажи нам мнение свое».
И на лукавое воззванье,
Храня глубокое молчанье,
Он нечто — грустен и уныл —
Перстом божественным чертил.
И наконец сказал народу:
«Даю вам полную свободу
Исполнить праотцев закон:
Но где тот праведный, где он,
Который первый на блудницу
Поднимет тяжкую десницу?..»
И вновь писал он на земле...
Тогда с печатью поношенья
На обесславленном челе
Сокрылись дети ухищренья —
И пред лицом его одна
Стояла грешная жена...
И он, с улыбкой благотворной,
Сказал: «Покинь твою боязнь.
Где твой синедрион упорный?
Кто осудил тебя на казнь?»
Она в ответ: «Никто, учитель!»—
«И так и я твоей души
Не осужу,— сказал спаситель,—
Иди в свой дом -ине греши» 38.
Может быть, после этого нам будет легче и поучительнее
внимать страшным признаниям поэта... Тяжесть падения его была
24
бы не вполне обнята памп без двух пьес его~“- «Живой мертвсг;»
и «Цепи». Вот первая:
Кто впдел образ мертвеца,
Который демонскою силой,
Враждуя с темною могилой,
Живет и страждет без конца *
В час полуночи молчаливой,
При свете сумрачном луны,
Из подземельной стороны
Исходит призрак боязливый.
Бледно, как саван роковой,
Чело отверженца природы,
И неестественной свободы
Ужасен вид полуживой.
Унылый, грустный, он блуждает
Вокруг жилища своего,
И — очарован — за него
Переноситься не дерзает.
Следы минувших, лучших дней
Он видит в мысли быстротечной,
Но мукой тяжкою и вечной
Наказан в ярости своей.
Проклятый небом раздраженным,
Он не приемлется землей,
И овладел мучитель злой
Злодея прахом оскверненным.
Вот мой удел — игра страстей,
Живой стою при дверях гроба,
И скоро, скоро месть и злоба
Навек уснут в груди моей!
Кумиры счастья и свободы
Не существуют для меня,
И — член ненужный бытия —
Не оскверню собой природы!
Мне мир — пустыня, гроб — чертог!
Сойду в него без сожаленья39.
Но сила чувства, особенно в падшем человеке, не всегда со¬
единяется с силою воли,— и вопреки себе, он должен хранить
жизнь, как собственную кару...
Зачем игрой воображенья
Картины счастья рисовать,
Зачем душевные мученья
Тоской опасной растравлять?
Убитый роком своенравным,
Я вяну жертвою страстей...
40
Я зрел: надежды луч прощальный
Темнел и гаснул в небесах,
И факел смерти погребальный
С тех пор горит в моих очах!
Любовь к прекрасному, природа,
Младые девы и друзья,
И ты, священная свобода,
Все, все погибло для меня!
25
Без чувства жпзнп, без же лап ли,
Как отвратительная тень.
Влачу я цепь моих страданий
И умираю почь п день!
Порою огнь души унылой
Воспламеняется во мне,
С снедающей меня могилой
Борюсь, как будто бы во сне!
41
Уже рукой ожесточенной,
Берусь за пагубную сталь,
Уже рассудок мои смущенный
Забыл и горе л печаль!..
Готов!., но цепь порабощенья
Гремит на скованных ногах...
.
Как раб испуганный, бездушный,
Кляну свой жребий я тогда,
И... вновь взираю равнодушно
На жизяь позора п стыда43.
«Вечерняя заря», одна из лучших пьес Полежаева, есть та
же погребальная песня всей жизни поэта; но в ней отчаяние
растворено тихою грустью, которая особенно поразительна при
сжатости и могучей энергии выражения — обыкновенных каче¬
ствах его поэзии:
Я встречаю зарю
И печально смотрю,
Как тропинки дождя,
По эфиру летя,
Благотворно живят
Попираемый прах
И кипят, и блестят
В серебристых звездах
На увядших листах
Пожелтевших лугов.
Сила горней росы,
Как божественный зов,
Пх младые красы
И крепит, и растит.
Что ж, кропинки дождяг
Ваш бальзам не живит
Моего бытия?
Что, в вечерней тиши,
Как приятный обман,
Не исцелит он ран
Охладелой души?
Ах, не цвет полевой
Жжет полдневной порой
Разрушительный зной:
Сокрушает тоска
Молодого певца,
Как в земле мертвеца
Гробовая доска!..
Я увял — и увял
Навсегда, навсегда!
И блаженства не знал
Никогда, никогда!
26
И я жил — но я жил
На догпбель свою,
Буйной жизнью убпл
Я надежду мою!..
Не расцвел — и отцвел
В утре пасмурных дней;
Что любил, в том нашел
Гибель жпзни моей! 44
Дух уныл; в сердце кровь
От тоски замерла;
Мир души погребла
К шумной воле любовь..,
Не воскреснет она!..
Я надежду имел
На испытных друзей;
Но их рои отлетел
При невзгоде моей.
Всем посгылый, чужой,
Никого не любя,
В мире странствую я,
Как вампир гробовой!..
Мне противно смотреть
На блаженство других
И в мучениях злых
Не сгораючи тлеть...
Не кропите ж меня
Вы, росинки дождя:
Я не цвет полевой,
Не губительный зной
Пролетел надо мной!
Я увял — и увял
Навсегда, навсегда!
И блаженства не знал
Никогда, никогда!
Но Полежаев знал не одну муку падения: он знал также и
торжество восстания, хотя и мгновенного; с энергической и мощ¬
ной лиры его слетали не одни диссонансы проклятия и воплей,
по и гармония благословений...
Я погибал;
Мой злобный гений
Торжествовал!
Злодей созрелый,
В виду смертей,
В когтях чертей
Всегда злодей.
Порабощенье,
Как зло за зло,
Всегда влекло
Ожесточенье;
Окаменей,
Как хладный камень;
Ожесточен,
Как серный пламень,—«
Я погибал
Без сожалений,
Без утешений!
27
Мой злобный генпй
Торжествовал!
Печать проклятий —
Удел моих
Подземных братий,
Тиранов злых
Себя самих,
Уже клеймилась
В моем челе,
Душа ко мгле
Уже стремилась...
Я был готов
Без тайной власти
Сорвать покров
С моих несчастий.
Последний день
Сверкал мне в очи,
Последней ночи
Я видел тень,—
И в думе лютой
Все решено:
Еще минута
И... свершено!..
Но вдруг нежданный
Надежды луч,
Как свет багряный
Блеснул из туч:
Какой-то скрытый,
Но мной забытый
Издавна бог
Из тьмы открытой
Меня извлек!..
Рукою сильной
Остов могильный
Вдруг оживил,—
И Каин новый
В душе суровой
Творца почтил.
Он снова дни
Тоски печальной
Озолотил
И озарил
Зарей прощальной!
Гори ж, сияй,
Заря святая!
И догорай
Не померкая!45
В другое время сорвались с его лиры звуки торжества и вос¬
стания, но уже слишком позднего, и уже не столь сильные и
громкие: посмотрите, какая нескладица в большой половине этой
пьесы («Раскаяние»), как хорошие стихи мешаются в ней с шкь
хими до бессмыслицы:
Я согрешил против рассудка,
Его на миг я разлюбил (?!):
Тебе, степная незабудка,
Его я с честью подарил (??)!
28
Я променял СРП тую сов ость
Па мщеыье буйного глупца,
II отвратительная повесть
Гласит безумие певца.
Я согрешил против условий
Души и славы молодой,
Которых демон празднословий
Теперь освищет с клеветой (?)!
Кинжал коварный сожаленья
Притворной дружбы и любвй
Теперь потонет, без сомненья*
В моей бунтующей кроьи;
Толпа знакомцев вероломных,
Их шумный смех и строгий вЗор
Мужей значительно безмолвных,
И ропот дев неблагосклонных
Всё мне и казнь и цриговор!
Как чад неистовый похмелья,
Ты отлетела наконец,
Минута злобного веселья!
Проснись, задумчивый певег$
Где гармоническая лира,
Где барда юного венок?
Ужель повергнул их порок
К стопам ничтожного кумира?
Ужель бездушный идеал
Неотразимого разврата
Тебя, как жертву казамата,
Рукой поносной оковал?
О, нет! Свершилось — жар мятежный
Остыл на пасмурном челе!
Как сын земли, я дань земле
Принес чредою неизбежной«
Узнал бесславие, позор
Под маской дикого невежды (?!)»
И посмотрите — как торжественно окончание этой пьесы; оно
может служить образцом того, что называется в эстетике «вы¬
соким»;
Но пред лицом кавказских гор
Я рву нечистые одежды!
Подобный гордостью горам,
Заметным в безднах и лазури,
Я воспарю, как фимиам,
И передам моим струнам
И рев, и вой минувшей бури!..
Полежаев никогда бы не был одним из тех поэтов, которых
главное достоинство — пластическая художественность и виртуоз-
пость форм; которых значение бывает так велико в сфере соб¬
ственно искусства и так не велико в сфере общей, объемлющей
собою не одно искусство, но и всю область духа; в котором такая
бездна поэзии и так мало современных вопросов, так мало общих
интересов...46 Талант Полежаева мог бы сделаться бессмертным,
если бы воспитался на плодородной почве исторического
29
Миросозерцания. В его поэзии мало содержания; но из нее же
видно, что она, по своему духу, должна была бы развиться
преимущественно в поэзию содержания. Отселе эта крепость и
шщь стиха, сжатость и резкость выражения. Но к этому недо¬
стает отделки, точности в словах и выражениях; причиною этого
было сколько то, что он небрежно занимался иоэзиею и никогда
не отделывал окончательно своих стихотворений, заменяя неточ¬
ные выражения определенными, слабые стихи — сильными, растя¬
нутые места — сжатыыи; столько и то, что, оставшись при одном
непосредственном чувстве, он не развил и не возвысил его, нау¬
кою и размышлением, до вкуса. Другой важный недостаток его
поэзии, тесно связанный с первым, состоит в неуменьи овладеть
собственною мыслию и выразить ее полно и целостно, пе приме¬
шивая к ней ничего постороннего и лишнего. Причина этого
опять в неразвитости и происходящей из нее неясности и неопре¬
деленности созерцания. Представляем здесь, в поучительный для
молодых поэтов пример подобной невыдержанности, две прекрас¬
ные, но испорченные пьесы Полежаева, в совершенно различных
родах. Первая называется «Море»:
Я видел море — я измерил
Очами жадными его:
Я силы духа моего
Перед лицом его поверил.
О море, море! — я мечтал
В раздумьи грустном и глубоком,—
Кто первый мыслил и стоял
На берегу твоем высоком?
Кто, неразгаданный в веках,
Заметил первый блеск лазури,
Войну громов и ярость бури
В твоих младенческих волнах?
Куда исчезли друг за другом
Твоих владельцев племена,
О коих весть нам предана
Одним злопамятным досугом?..
>(»••»**««»««>
Превосходно! Стихи, достойные величия моря! Но то ли
далее? —
Всегда ли, море, ты почило
В скалах, висящих над тобой? 47
Или пэведомая сила,
Враждуя с мирной тишиной,
Не раз твой образ изменила?
Что ты? откуда? из чего?
Игра случайная природы
Или орудие свободы,
Воззвавшей все из ничего?
Надолго ль влажная порфира
Твоей бесстрастной красоты
Осуждена блистать для мира
Из недр бездонной пустоты!
30
Сбивчиво. темно, неопределенно, хотя п заметно, что у поэтз
шевелилась на душе мысль! Далее опять лучше;
Вот тайный плод воображенья
Души, волнуемой тоской,
За миг невольный восхищенья
Перед пучиною морской!..
Я вопрошал ее... Но море,
Под знойным солнечным лучом,
Сребрясь в узорчатом уборе,
Меж тем лелеялось кругом
В своем покое роковом.
Через рассыпанные волны
Катились груды новых волн,
И между них, отваги полный,
Нырял пред бурей утлый челн.
Счастливец, знаешь ли ты дону
Смешного счастья твоего?
Смотри на челн — уж нет его,
В отваге он нашел измену!..
Превосходные стихи, кроме двух последних, которые всё пор¬
тят; но целого не видно, и после качала пьесы как-то не того
ожидалось... Но, сообразно с серединою, окончание прекрасно;
В другое время, на брегах
Балтийских вод, в моей отчизне,
Красуясь цветом юной жизни,
Стоял я некогда в мечтах;
Но те мечты мне сладки были:
Они приветно сквозь туман.
Как за волной волну, манили
Меня в житейский океан.
И я поплыл... О море, море!
Когда увижу берег твой?
Или, как челн залетный, вскоре
Сокроюсь в бездне гробовой?
Вторая пьеса называется «Баю-баюшки-баю»;
В темной горнице постель;
Над постелью колыбель;
В колыбели, с полуночи,
Бьется, плачет, что есть мочи,
Беспокойное дитя.
Вот, лампаду засветя,
Чернобровка молодая
Суетится, припадая
Белой грудью к крикуну —
П лелеет, и ко сну
Избаловапного клонит,
И поет, и тихо стонет
На чувствительный распев
Девяностолетних дев (??!!..):
«Да усни же ты, усни,
Мой хорошой молодец/
Угомон тебя возьми,
О постылый сорванец!
Баю-баюшки-баю1
31
Уж и есть ли где такой
Сизокрылый голубок,
Ненаглядный, дорогой,
Как мой маленький сынок?
Ёаю-баюшки-баю!
Во зеленом во саду
Красно вишенье растет;
По широкому пруду
Еелый селезень плывет!
аю-баюшки-баю!
Словно вишенье, румян,
Словно селезень, он бел —
Да усни же ты, буян!
Не кричи же ты, пострел!
Баю баюшки-баю!
Я на золоте кормить
Буду сына моего,
Я достану, так и быть,
Царь-девицу для него.
Ёаю-баюшки-баю!
Будет важный человек,
рудет сын мой генерал!
Ну, заснул... хоть бы навек!
Побери его провал!
Баю-баюшки-баю!»
Свет потух над генералом;
Чернобровка покрывалом
Обернула колыбель —
И ложится на постель...
В темной горнице молчанье;
Только тихое лобзанье
И неясные слова
Были слышны раза два...
После, тенью боязливой,
Кто-то — чудилося мне —
Осторожно и счастливо,
При мерцающей луне,
Пробирался по стене...
Какая грубая смесь прекрасного с низким и безобразным,
грациозного с безвкусным! Окончание пьесы, в котором заклю¬
чена вся мысль ее, стоило, чтоб для нее выписать всю пьесу.
И?тикное эстетическое чувство и истинный критический такт
состоят не в том, чтоб, заметив несовершенство или дурные места
в произведении, отбросить его от себя с презрением, но чтоб не
пропустить немногого хорошего и во многом дурном оценить его
и насладиться им.
Впрочем, с лиры Полежаева сорвалось несколько произведе¬
ний безукоризненно прекрасных. Такова его дивная «Песнь плен¬
ного ирокезца» — этот высокий образец благородпой силы в чув¬
стве и выражении;
32
Я умру! На позор палачам
Беззащитное тело отдам!
Равнодушно они
Для забавы детей
Отдирать от костей
Будут жилы мои!
Обругают, убьют
И мой труп разорвут!
Но стерплю, не скажу ничего.
Не наморщу чела моего!
И, как дуб вековой,
Неподвижный от стрел,
Неподвижен и смел
Встречу миг роковой;
И как воин и муж,
Перейду в страну душ.
Перед сонмом теней воспою
Я бессмертную гибель мою!
И рассказ мой пленит
Их внимательный слух!
И воинственный дух
Стариков оживит,
И пройдет по устам
Слава громким делам,
И рекут они в голос один:
«Ты достойный прапрадедов сын!»
Совокупной толпой
Мы на землю сойдем
И в родных разольем
Пыл вражды боевой;
Победим, поразим
И врагам отомстим.
Я умру! На позор палачам
Беззащитное тело отдам!
Но, как дуб вековой,
Неподвижный ог стрел,
Я недвижим и смел
Встречу миг роковой!
Такова его прекрасная по мысли, хотя и не безусловно непо-
грешительная по выражению, пьеса «Божий суд»:48
Есть духи зла — неистовые чада
Благословенного творца.
Удел их — грусть, отчаянье — отрада;
А жизнь — мученье без конца.
В великий час рождения вселенной,
Когда извлек всевышний перст,
Из тьмы веков, эфир одушевленной
Для хора солнцев, лун и звезд;
Когда творец торжественное слово
В премудрой благости изрек:
«Да будет прах величия основой!»
И встал из праха человек,—
33
Тогда пред ним, светлы, необозримы.
Расстлалнсь гордо небеса —
И юный мир, как сын его любимый,
Был весь — волшебная краса,
И ярче звезд п солнда золотого,
Как иорданские струп,
Вокруг его — властителя святого,
Вились архангелов рои.
II пышный сонм небесных легионов
Был ясен, свят перед творцом
И на скрижаль божественных законов
Взирал с потупленным челом!
Но чистый огнь невинности покорной
В сынах бессмертия потух —
И грозно пал, с гордьшею упорной,
Высокий ум, высокий дух.
Свершился суд!.. Могущая десница
Подъяла молнии и гром —
И пожрала подземная темница
Богоотверженный Содом!
С тех пор враги прекрасного созданья
Таятся горестно во мгле —
И мучит их, и жжет без состраданья
Печать проклятья на челе.
Напрасно ждут преступные свободы —
Они противны небесам —
Не долетит в объятия природы
Их недостойный фимиам!
Таков его перевод пьесы Байрона «Валтасар», который не^»
когда был неправо присвоен себе одним стихотворцем и напе-»
чатан в «Московском телеграфе»,— что и произвело большие спо*
ры между этим журналом и «Галатеею», где спорная пьеса была
получена из настоящего источника:49
Царь на троне сидит;
Перед ним и за ним
С раболепством немым
Ряд сатрапов стоит.
Драгоценный чертог
И блестит и горит;
И земной полубог
Пир устроить велит,
Золотая волна
Дорогого вина
Нежит чувства и кровь;
Звуки лир, юных дев
Сладострастный напев
Возжигают любовь.
Упоен, восхищен —
Царь на троне сидит,—
И торжественный трон
И блестит и горит.
34
Вдруг неведомчи страх
У царя на челе
И унынье б очах.
Обращенных к стене.
Уползает звук лир
II Еесэлыз речей.
II расстроенный пир
Впдит ужас очей:
Огневая рука
Псполпнскпм перстом
На стене пред царем
Начертала слова.
И никто из мужей,
И царевых гостей,
II искусных волхвов
Силы огненных слов
Изъяснить не возмог.
И земной полубог
Омрачился тоской.
И еврей молодой
К Валтасару предстал
И слова прочитал:
Мани, факел, фарес,
Вот елова на стене:
Волю бога небес
Возвещают оне.
Мани, значит: монарх,
Кончил царствовать ты!
Град у персов в руках —
Смысл сере дней черты;
Фарес — третье — гласит:
Ныне будешь убит!
Рек — псчез... Изумлен,
Царь не верит мечте;
Но чертог окружен,
И... он мертв на щите.
Есть у Полежаева несколько пьес в народном топе; тон их
не везде выдержан; но они вообще показывают в нашем поэте
большую способность к произведениям этого рода. Таковы:
«У меня ль молодца», «Окно», «Долго ль будет вам без умолку
идти», «Там, па небе высоко» и «Узник»50. Последняя особенно
не выдержана и, несмотря на то, особенно прекрасна; вот лучшие
стихи из нее:
#»991С9«»«91
Ох, ты жизнь моя, жизнь молодецкая!
От меня ли, жизнь, убегаешь ты,
Как бежит волна москворецкая
От шпрокпх стен каменной Москвы!
Кто видал, когда на лихом коне
Проносился я степью знойною,
Как сдружился я, при седой луне,
С смертью раннею, беспокойною?
Как таинственно заговаривал
Пулю верную и метелицу
35
И прпласкпт'рл п умалпрял
Ненаглядную красну девицу.
Штофы, бархат, ткани цветные
Саблей острой ей отмеривал
И заморские вина светлые
В чаше недругов после пенивал.
Знали все меня — знал и стар и млад,
И широкий дол, и дремучиЙ4лес;
А теперь на мне кандалы' гремят,
Вместо песен я слышу звук желеЗ.
Как доказательство, что в натуре Полежаева лежало много
человеческих элементов, выписываем его стихотворение на по¬
гребение девушки:
Я видел смерти лютый пир —
Обряд унылый погребенья!
Младая дева вечный мир
Вкусила в мгле уничтоженья.
Не длинный ряд экипажей,
Не черный флер и не кадилц
В толпе придворных и пажей
За ней толпились до могилы.
Ах, нет! простой дощатый гроб
Несли чредой ее подруги,
И без затейливой услуги
Шел впереди приходский поп.
Семейный круг и в день печали
Убитый горестью жених,
Среди ровесниц молодых,
С слезами гроб сопровождали.
И вот уже духовный врач
Отпел последнюю молитву,
И вот сильнее вопль и плач...
И смерть окончила ловитву!
Звучит протяжно звонкий гвоздь,
Сомкнулась смертная гробница —
И предалась, как новый гость,
Земле бесчувственной девица.
Я видел все, в немой тиши
Стоял у пагубного места
И в глубине моей души
Сказал: прости, прости, невеста!
Невольно мною овладел
Какой-то трепет чудноц силой,
И я с таинственной могилой
Расстаться долго не хотел.
Мне приходили в это время
На мысль невинные мечты,
И грусти сладостное бремя
Принес я в память красоты.
Я знал ее — она, играя,
Цветок недавно мне дала
И вдруг, бледнея, увядая,
Как цвет дареный, отцвела51.
Полежаев свободно владел и языком и стихом: изысканность
и неточность в выражениях происходили у него от небрежности
36
а труде и недостатка развития. Он часто как будто играл сти¬
хом, выбирая трудные по короткости стихов размеры, где одна
рифма могла бы стать непреоборимым препятствием. Можно ли
выказать больше одушевления, чувства и в таких прекрасных
стихах, как в пьесе «Песнь погибающего пловца»} писанной двух¬
стопными хореями с рифмами:
Вот мрачится
Свод лазурный!
Вот крутится
Впхорь бурный!
Ветр свистит,
Гром гремит,
Море стонет —
Путь далек...
Тонет, тонет
Мой челнок!
Все чернее
Свод надзвездный,
Все мрачнее 52
Воют бездны!
Глубь без дна!
Смерть верна!
Как заклятый
Враг грозит,
Вот девятый
Вал бежит!..
Горе, горе!
Он настигнет,
В шумном море
Челн погибнет!
Гроб готов!..
Треск громов
Над пучиной
Ярых вод
Вздох пустынный
Разнесет!..
Дар заветный
Провиденья,
Гость приветный
Наслажденья,—
Жизнь иль миг!
Не привык
Утешаться
Я тобой,
И расстаться
Мне с мечтой!
Сокровенный
Сын природы,
Неизменный
Друг свободы,—
С юных лет
В море бед
*61
Я направил
Быстрый бег
И оставил
Мирный брег!
На равнинах
Вод зеркальных,
На пучинах
Погребальных
Я скользил,
Я шутпл
Грозной влагой.
Смертный вал
Я отвагой
Побеждал!.,
Как минутный
Прах в эфире,
Бесприютный
Странник в мире,
Одинок,
Как челнок,
Уз любови
Я не знал,
Жаждой крови
Не сгорал!
Парус белый,
Перелетный,
Якорь смелый,
Беззаботный,
Тусклый луч
Из-за туч,
Проблеск дали
В тьме ночей
Затемняли
Мне друзей!
Что ж мне в жизци
Безызвестной,
Что в отчизне
Повсеместной?
Чем страшна
Мне волна?
Пусть настигнет
С вечной мглой,
И погибнет
Труп живой!
Все чернее
Свод надзвездный!
Все мрачнее53
Воют бездны!
Ветр свистит,
Гром гремит,
Море стонет —
Путь далек...
Тонет, тонет
Мой челнок!
38
«Валтасар» может служить доказательством необыкновенной
способности Полежаева переводить стихами54. Только ему иадо
было переводить что-нибудь гармопировавшее с его духом, и пре¬
имущественно лирические произведения, по причппе субъектив¬
ной настроенности его натуры. Но неразвитость его была причи¬
ною неудачного выбора пьес для перевода. Полежаев с жадпостию
переводил водяные «медитации» Ламартина, которые всего вернее
можно назвать «реторпческими разглагольствованиями». Он пере¬
вел их с полдюжину, и притом самых длинных. Переводы его
прекрасны и если чрезвычайно скучны, то это уж вина Ламар¬
тина, а не Полежаева55.
Мы выше сказали, что натура Полежаева была чисто субъек¬
тивная. Поэтому настоящим его призванием была лирическая поэ¬
зия, и все попытки его на поэмы были весьма неудачны. Поэма
его «Корнолан» отличается реторпческим характером; звучных
стихов в ней много, но поэтических весьма мало. Этому причиною
и неразвитость его: он не понимал ни духа римского народа, ни
исторического значения избранного им героя. И потому содержа¬
ние его «Кориолана» — общие реторические места. То же можно
сказать, не боясь ошибиться, и о другой его поэме — «Видение
Брута». Даже и лирические его произведения, отличающиеся
длиннотою, относятся к таким же неудачным попыткам, как, на¬
пример, пьеса «Герз1еячугское кладбище». Впрочем, длинные ли¬
рические произведения и у какого угодно поэта редко бывают
хорошими произведениями.
Полежаев много писал в сатирическом роде,— и это самые
неудачные, самые жалкие его попытки. Таковы: «Иман-Козел»,
«День в Москве», «Кредиторы», «Чудак», «Автор и читатель»
и разные мелочи. Все они отзываются дурным тоном харчевен
и простонародных рестораций и могут восхищать своим остро¬
умием разве ту почтенную публику, которая с господскими шу¬
бами на руках присутствует в коридорах театров и прихожих
домов. Это происходило не от недостатка у поэта в природном
остроумии, а от того круга общества, в котором он погубил свой
талант, свое счастие и свою жизнь. Следующая пьеска показы¬
вает, что он не чужд был юмористической веселости, но что ему
недоставало лишь тонкого эстетического такта приличия:
Я был в горах —
Какая радость!
Я был в Тарках —
Какая гадость!
Скажу не в слхех:
Аул Шамхала
Похож не мало
На русский хлев.
Большой и длинный,
Обмазан глиной,
Нечист внутри.
Нечист снаружи;
39
Мечети с три,
Ручьи да лужи,
Кладбище, ров
Да рыбный лов,
Духан, пять лавок
И наконец,
Всему вдобавок,
Вверху дворец
Преавантажный
И двухэтажный,
Где князь ШамХал
Сидит и судит
Всех наповал.
В большой папахе.
В цветной рубахе,
Румян и дюж,
Счастливый муж
По царству ходит
И юных дев
И в стыд и гнев
Нередко вводит5б.
Нельзя не пожелать, чтоб люди, имеющие право на собствен¬
ность сочинений Полежаева и так дурно издающие их,— издали
бы их опрятно, на хорошей бумаге, без искажения стихов, без
грамматических ошибок, без опечаток, а главное — с разбором
и с толком, исключив нелепые сатирические пьесы, о которых
мы говорили, и плоские эпиграммы («Картина», «Напрасное по¬
дозрение»), надутые и пустозвонные торжественные оды («В па¬
мять благотворении», «Гений») и все слабые из мелких лириче¬
ских пьес. Без этого хлама книжка выйдет небольшая, зато пре¬
красная по содержанию и необходимая для каждого любителя
отечественной литературы. Можно, если угодно, включить в неб
и «Оскара Альфского» и все переводы из Ламартина и Дела-
виня, для почитателей этих поэтов и для образца способности
Полежаева к переводам; но в таком случае всех их должно со¬
единить в одном отделе, в конце книги, не мешая с мелкими
пьесами. Можно включить в нее и эпические опыты — «Корио-
лана» и «Видение Брута», как факт ложного развития сильного
дарования; но опять с условием — чтоб они были помещены
в особом отделе. Вот перечень мелких пьес, которые могут войти
в дельное издание сочинений Полежаева: «Посвящение другу
его А. П. Л — му»; «Морни и теньКормала» (из Оссиана); «Валта¬
сар»; «Море»; «Водопад»; «Живой мертвец»; «Ожесточенный»;
«Провидение»; «Цепи»; «Погребение»; «Вечерняя заря»; «Песнь
пленпого ирокезца»; «Песнь погибающего пловца»; «Любовь»;
«Звезда»; «Песня» («Зачем задумчивых очей...»); «У меня ль
молодца»; «Там, на небе высоко»; «Романс» («Пышно льется
светлый Терек...»); «Черкесский романс»; «Ночь на Кубани»;
«Черная коса»; «Мертвая голова»; «Гарем»; «Табак»; «Тарки»;
«Цыганка»; «Раскаяние»; «Лунный свет» (из В. Гюго); «Аха-
40
лук»; «Призвание»; «Окно»; «Отрывок из послапля к А. П. Л — му»
«Черные глаза»; «Божий суд»; «Негодование»; «Грешница»;
«Грусть»; «Песня» («Долго ль будет вам без умолку идти...»);
«Прощание»; «Узник»; «Баю-баюшки-баю». Сверх того, в одном
московском журнале, чуть ли не в «Галатее» 1830 года, был на¬
печатан замечательный по своему поэтическому достоинству от¬
рывок из какого-то большого стихотворения Полежаева; мы не
помним его названия, но помним стихи, которыми он начинается:
И я в тюрьме...
Передо мной едва горит
Фитиль в разбитом черепке,
С ружьем в ослабленной руке,
У двери дремлет часовой...57
Вот все, что может и должно войти в порядочное издание стихо¬
творений Полежаева.
Отличительную черту характера и особности поэзии Полежа¬
ева составляет необыкновенная сила чувства, свидетельствующая
о необыкновенной силе его натуры и духа, и необыкновенная
сила сжатого выражения, свидетельствующая о необыкновенной
силе его таланта. Правда, одна сила еще не все составляет: важ¬
ны подвиги, в которых бы она проявилась; Раппо одарен чрез¬
вычайною силою, но играть чугунными шарами, как мячиками,—
еще не значит быть героем. Так; но ведь все же не Раппо ходит
смотреть на людей и дивиться им, а толпы людей ходят смотреть
на него и дивиться ему. И в сфере своих подвигов не выше ли
он тех людей, которые почитают себя силачами и, кряхтя под
тяжестию не по силам, надрываясь от натуги, думают удивлять
людей силою!.. Мы не видим в Полежаеве великого поэта, кото¬
рого творения должны перейти в потомство; мы беспристрастно
высказали, что он погубил себя и свой талант избытком силы, не
управляемой браздами разума; но в то же время мы хотели
показать, что Полежаев и в падении замечательнее тысячи людей,
которые никогда не спотыкались и не падали, выше многих поэ¬
тов, которые превознесены ослеплением толпы, и что его падение
и поэзия глубоко поучительны; мы хотели показать, что источник
всякой поэзии есть жизнь, что судьба всякого могучего таланта —
быть представителем известного момента общественного развития
и что, наконец, могут падать только сильные, замечательные та¬
ланты... При других условиях поэзия Полежаева могла бы раз¬
виться, расцвесть пышным цветом и дать плод сторицею: возмож¬
ность этого видна и в том, что им написано при ложном его
направлении, при неестественном развитии. Мы не обинуясь ска¬
жем, что из всех поэтов, явившихся в первое время Пушкина,
исключая гениального Грибоедова, который один образует в на¬
шей литературе особую школу,— несравненно выше всех других и
Достойнее внимания и памяти — Полежаев и Веневитинов...
41
К -буйной п страдающей музе Полежаева можпо применить этп
стдхп Пучпкина:
Л мдлго в с ах условий света
Стремятся до утраты снл,
Как беззаконная комета
В кругу раечисленном светпл...5&
Комета — явление безобразнее, если хотите, по ее страшная
красота для каждого интереснее мгновенного блеска падучей
звезды, случайно возникающей п без следа исчезающей на гори¬
зонте ночного неба...
ПОХОЖДЕНИЯ ЧИЧИКОВА, ИЛИ МЕРТВЫЕ ДУШИ
Поэма Н. Гоголя. Москва. В университетской типографии. 1842.
В 8-ю д. л. 475 стр. (Цена 3 р. сер., с перес. 3 р. 75 к. сер.).
Есть два способа выговаривать новые истины. Один — уклон¬
чивый, как будто не противоречащий общему мнению, больше
намекающий, чем утверждающий; истина в нем доступна избран¬
ным и замаскирована для толпы скромными выражениями: если
смеем так думать, если позволено так выразиться, если не оши¬
баемся, и т. п. Другой способ выговаривать истину — прямой и
резкий; в нем человек является провозвестником истины, совер¬
шенно забывая себя и глубоко презирая робкие- оговорки и дву¬
смысленные намеки, которые каждая сторона толкует в свою
пользу и в которых видно низкое желание служить и нашим и
вашим. «Кто не за меня, тот против меня»: —вот девиз людей,
которые любят выговаривать истину прямо и смело, заботясь
только об истине, а не о том, что скажут о них самих... Так как
цель критики есть истина же, то и критика бывает двух родов:
уклончивая и прямая *. Является великий талант, которого толпа
еще не в состоянии признать великим, потому что имя его не при-
твердплось ей,— и бот уклончивая критика, в осторожнейших
выражениях, докладывает «почтеннейшей публике», что явылось-
де замечательное дарование, которое, конечно, не то, что высокие
гении гг. А, Б и В, уже утвержденные- общественным мнением,
но которое, не равняясь с ними, все-таки имеет свои права на
общее внимание; мимоходом намекает она, что хотя-де и не под¬
вержено никакому сомнению гениальное значение гг. А, Б и В,
но что-де и в них не может не быть своих недостатков, потому-де,
что «и в солнце и в луне есть темные пятна»;2 мимоходом при¬
водит о та места из нового автора и, ничего не говоря о нем са¬
мом, равно как и не определяя: положительно достоинства ггриво-*
дцмых: ме&гт тем не менее говорит о них восторженно, так что
задняя мысль этой уклончивой критики некоторым, весьма немно¬
гим, дает знать2 что новый автор выше всех гениальных гг, А, Б
43
и В, а толпа охотно соглашается с нею, уклончивою критикою,
что новый автор очень может быть и не без дарования, и затем
забывает и нового автора и уклончивую критику, чтоб снова
обратиться к гениальным именам, которые она, добродушная
толпа, затвердила уже наизусть. Не знаем, до какой степени
полезна такая критика. Согласны, что, может быть, только она и
бывает полезна; но как натуры своей никто переменить не в со¬
стоянии, то, признаемся, мы не можем победить нашего отвраще¬
ния к уклончивой критике, как и ко всему уклончивому, ко всему,
в чем мелкое самолюбие не хочет отстать от других в уразуме¬
нии истины и, в то же время, боится оскорбить множество ¿мел-
ких сахмолюбий, обнаружив, что знает больше их, а потому и
ограничивается скромною и благонамеренною службою и нашим
и вашим... Не такова критика прямая и смелая: заметив в первом
произведении молодого автора исполинские силы, пока еще не
сформировавшиеся и не для всех приметные, она, упоенная вос¬
торгом великого явления, прямо объявляет его Алкидом в колыбели,
который детскими руками мощно душит завистливые мелкие да-
рованьица3, пристрастных или ограниченных и недальновидных
критиков... Тогда на бедную «прямую» критику сыплются насмеш¬
ки и со стороны литературной братии и со стороны публики. Но эти
насмешки и шутки чужды всякого спокойствия и всякой добродуш¬
ной веселости; напротив, они отзываются каким-то беспокойством
и тревогою бессилия, исполнены вражды и ненависти. И не мудре¬
но: «прямая критика» не удовольствовалась объявлением, что новый
автор обещает великого автора; нет, она, при этом удобном слу¬
чае, выразилась с свойственною ей откровенностию, что гениаль¬
ные гг. А, Б и В с компаниею никогда не были даже и замеча¬
тельно талантливыми господами; что их слава основалась на
неразвитости общественного мнения и держится его ленивою
неподвижностью, привычкою и другими чисто внешними причи¬
нами; что один из них, взобравшись на ходули ложных, натянутых
чувств и надутых, пустозвонных фраз, оклеветал действи¬
тельность ребяческими выдумками; другой ударился в противопо¬
ложную крайность и грязью с грязи мазал свои грубые картины,
приправляя их провинциальным юмором; и так третьего, четвер¬
того и пятого... Вот тут-то и начинается борьба старых мнений
с новыми, предрассудков, страстей и пристрастий — с истиною
(борьба, в которой всего более достается «прямой критике» и
о которой всего менее хочет знать «прямая критика»)... Врагами
нового таланта являются даже и умные люди, которые уже
столько прожили на белом свете и так утвердились в известном
образе мыслей, что уж в новом свете истины поневоле видят
только помрачение истины; если же из них найдется хоть один
такой, который в свое время и сам понимал больше других, был
поборником новой истины, теперь уже ставшей старою,— то,
спрашиваем, какова же должна быть его немощная вражда про¬
тив нового таланта, в котором он чует что-то, но которого понять
44
пе может? II если у этого ci-devant * умного и шедшего впереди
с высшими взглядами, а теперь отсталого от времени человека,
если у него характер слабый, ничтожный и завистливый, а само¬
любие мелкое и раздражительное, то, спрашиваем, какое жалкое
зрелище должна представлять его отчаянно бессильная борьба
с новым талантом?..4 Что же сказать о тех «господах сочините¬
лях», которые, благодаря своей ловкости и сметливости, заменя¬
ющим у людей ограниченных и бездарных ум и талант, пошлыми,
в камердинерском вкусе остротами над французским языком, ба¬
лами и модами, лорнетками, куцыми фраками, прическою а 1а
russe**, усами, бородами и т. п., успели вовремя подтибрить себе
известность нравственно-сатирических и нравственно-описатель¬
ных талантов? 5 Правда, новый талант ничего им не сделал, ни¬
чего о них не сказал, никогда с ними не знался ни лично, ни
литературно, как с людьми, с которыми у него общего ничего нет
и быть не может; но зато он показал, что такое истинный юмор
и не прощаемая невежеством и пороком истинная ирония и как
должно действовать в пользу общественной нравственности, не
резонерствуя о нравственности, но только «возводя в перл созда¬
ния» 6 типические явления действительности: а это разве не то же
самое, что убить наповал наших нравственно-сатирических сочи¬
нителей, даже и не принимая на себя труда знать о их незанима¬
тельном существовании? И вот они, эти господа нравственно-сати¬
рические и других родов сочинители, прославившиеся не одними
романами, но и в качестве грамотеев и исправных корректоров7,
прибегают для унижения страшного им таланта ко всевозможным
свойственным им уловкам: сперва не признают в нем никакого
таланта и видят решительную бездарность; но сознавая, к своему
ужасу, что слава таланта все растет и растет, все идет и идет
своею дорогою и не замечает раздающегося вокруг него лая, они
начинают милостиво замечать в нем талант, изъявляя сожаление,
что он дозволяет себе сбиваться с пути, увлекаться непомерными
похвалами приятелей (из которых со многими он даже и не
знаком совсем), которые видят в нем и бог знает что, тогда как
он в самом-то деле имеет талант только верно и забавно списы¬
вать с натуры; далее, «при сей верной оказии», доказывают, что
он даже и языка-то не знает, в подтверждение чего указывают на
мелкие промахи против грамматики г. Греча, на типографские
ошибки, или осуждая со всем негодованием, свойственным «угне¬
тенной невинности» 8, сильные, оскорбляющие приличие выраже¬
ния, вроде слова вонять, которого, по их уверению, не скажет в их
обществе и порядочный лакей...9 Большинство публики, с своей
стороны, оскорбленное, сколько похвалами «прямой критики» но¬
вому таланту, к которому оно еще не привыкло и которого потому
еще не могло понять, столько же — или еще больше — ее
* когда-то (фр.). — Ред.
** в русском стнле (фр.). — Ред,
45
откровенными выходками против гениальных гг. А, Б п В, к ко¬
торым оно давно привыкло и которых хотя уж и не читает, но по
прпвьпке и преданию все еще считает гениями,— это большинство
публики вдвойне не благоволит к новому таланту. Господа нрав¬
ственно-сатирические сочинители хорошо понимают это и еще
лучше пользуются этим: они по времени перестают говорить о себе
и своих бессмертных сочинениях и являются жаркими поклонни¬
ками чужой славы, прежде, то есть когда она была в ходу, ими
ненавидимой и оскорбляемой, а теперь, то есть когда она скорое
постижно скончалась, будто бы дорогой и священной для них..*
И вот они кричат о духе партий, который заставляет иной «тол¬
стый журнал» хвалить писателя, не умеющего писать по-русски,
и пристрастно унижать истинные дарования... Но вот слава гени¬
альных господ А, Б и В наконец забывается благодаря времени
и резкой откровенности «прямой критики»; новый талант де-
дается авторитетом: его оригинальные и самобытные создания,
полные мысли, сияющие художественною красотою, веющие ду¬
хом новой, прекрасной жизни, проникают в сознание общества,
производят новую школу в искусстве и литературе, так что сами
нравственно-сатирические сочинители, волею или неволею, при¬
нуждены перечинить на новый лад свои притупившиеся перья и
передразнивать форму недоступных им по содержанию творений
гения; общественное мнение круто поворачивается в пользу ве¬
ликого поэта,— и вопиющая партия отсталых посредственностей
теряется, не знает, что делать, грозит ругательными статьями и
не смеет выполнить угрозы, боясь конечного для себя позора...
Не знаем, какую роль во всем этом играла «прямая критика»
и насколько содействовала она этому процессу общественного
сознания; но знаем, что те же люди, которые из порицателей ве¬
ликого поэта сделались жалкими его поклонниками, не любят
вспоминать, что такой-то критик, еще при первом появлении
поэта, не боясь идти против общественного мнения, не боясь
равно раздразнить гусей, равно презирая и насмешки и нена¬
висть, смело и резко сказал о нем то, что теперь говорит о нем
большинство и они сами, эти беспамятные люди...10 Знаем также,
что, явись опять новое, свежее дарование, первыми своими созда¬
ниями обещающее великую будущность,— «прямая критика»
также честно разыграет свою ролю, и ту же игру повторят, в отноше¬
нии к ней и к поэту, и завистливая посредственность, и тугая,
медленная в процессах своего сознания толпа... Но знаем при
этом еще и то, что «прямота», как и все истинное и великое,
должна быть сама себе целью и в самой себе находить свое удов¬
летворение п свою лучшую награду...
Все это — так, взгляд, рассуждения; теперь скажем слова два
о некоторых фактах, подавших нам повод к этим рассуждениям
и имеющих близкое отношение к автору книги, заглавие которой
выставлено в начале этой статьи. Не углубляясь далеко в про¬
шедшее нашей литературы, не упоминая о многих предсказаниях
46
«прямой критики», сделанных давно и теперь сбывшихся, скажем
просто, что из ныие существующих журналов только на долю
«Отечественных записок» выпала роль «прямей» критики. Давно
ли было то время, когда статья о Марлинском * возбудила против
нас столько криков, столько неприязненности, как со стороны
литературной братппг так и со стороны большинства читающей
публики? 11 — И что же? смешно и жалко видеть, как, с голосу
«Отечественных записок», словами и выражениями (не новы, да
благо уж готовы!) преследуют теперь бледный прпзрак падшей
славы этого блестящего фразера — бог акает пз каких щелей шь
яаполгшпе в современную литературу критиканы, бог ведает
какие журналы и какие газеты! Большинство публики не только
не думает сердиться, но тожег в свою очередь, повторяет вычпты-*
ваемые им о Марлинском фразы! Давно ли многие не могли нам
простить, что мы видели великого поэта в Лермонтове? Давно ли
писали о нас, что мы превозносим его пристрастно, как постоян¬
ного вкладчика в наш журнал? 12— И что же! Мало того, чтоуча^
стпе и устремленные на поэта полные изумления и ожидания очи
целого общества, при жизни его, и потом общая скорбь образован¬
ной п необразованной части читающей публики, при вести о его
безвременной кончине, вполне оправдали наши прямые и резкие
приговоры о его таланте,— мало того: Лермонтова принуждены
были хвалить даже те люди, которых не только критик, но и
существования он не подозревал и которые гораздо лучше и при¬
личнее могли бы почтить его талант своею враждою, чем прияз-*
ншо...13 Но эти нападки на наш журнал за Марлинского и Лер¬
монтова ничто в сравнении с нападками за Гоголя... Из сущест¬
вующих теперь журналов «Отечественные записки» первые и
одни сказали п постоянно, со дня своего появления до сей ми¬
нуты, говорят, что такое Гоголь в русской литературе... Как на
величайшую нелепость со стороны нашего журнала, как на самое
темное и позорное пятно на нем указывали разные критиканы,
сочинители и литературщики на наше мнение о Гоголе... Если б
мы имели несчастно увидеть гения и великого писателя в каком-
нибудь писаке средней руки, предмете общих насмешек и образце
бездарности,— п тогда бы не находили этого столь смешным, не¬
лепым, оскорбительным, как мысль о том, что Гоголь — великий
талант, гениальный поэт и первый писатель современной России.,*
За сравнение его с Пушкиным на нас нападали люди, всеми си¬
лами старавшиеся бросать грязью своих литературных воззрений
в страдальческую тень первого великого поэта Руси...14 Они при-
кидывались, что их оскорбляла одна мысль видеть имя Гоголя
подле имени Пушкина; они притворялись глухими, когда им
говорили, что сам Пушкин первый понял и оценил талант Го¬
голя и что оба поэта были в отношениях, напоминавших собою
отношения Гете и Шиллера... Из всех немногих высоко превоз-*
* «Отечественные записки», 1840, т, VIII,
.41
носимых в «Отечественных записках» поэтов только одип
Лермонтов находился с их издателем в близких приятельских от¬
ношениях и почти исключительно одному ему отдавал свои произ¬
ведения; так как этого нельзя было поставить в упрек ни
издателю, ни его журналу,— то вздумали уверять, что немногом
(sic! *) успехом своим «Отечественные записки» обязаны Лер¬
монтову 15. Это уверение воспоследовало после многих других уве¬
рений в том, Что «Отечественные записки» никогда не имели, не
имеют и не будут иметь никакого успеха... Судя по такому по¬
стоянству в мнении об успехе «Отёчественных записок», можно
думать, что эти люди скоро убедятся в следующей истине: если
стихотворения такого поэта, как Лермонтов, не могли не придать
собою большего блеска журналу, то еще не было на Руси (да и
нигде) примера, чтоб какой-нибудь журнал держался чьими бы
то ни было стихотворениями... При этом, может быть, вспомнят
они, что «Московский вестник», в котором Пушкин исключи¬
тельно печатал свои стихотворения, не имел никакого успеха, ни
большого, ни малого, потому что в нем, кроме стихов Пушкина,
ничего интересного для публики не было...16 Издатель «Отечест¬
венных записок» всегда сохранит как лучшее достояние своей
жизни признательную память о Пушкине, который удостоивал его
больше, чем простого знакомства; но признает себя обязанным
отречься от высокой чести быть приятелем, или, как обыкновенно
говорится, «другом» Пушкина: если он высоко ставит поэтиче¬
ский гений Пушкина, так это по причинам чисто литературным...
В его журнале читатели не раз встречали восторженные похвалы
Крылову и Жуковскому: — и это опять по причинам чисто лите¬
ратурным, хотя издатель и пользуется честью знакомства с обоими
лауреатами нашей литературы и хотя последний удостоил его
журнал помещением в нем нескольких пьес своих...17 В «Отече¬
ственных записках» читатели не раз встречали также восторжен¬
ные похвалы Батюшкову и особенно Грибоедову; но этих двух
поэтов издатель «Отечественных записок» даже никогда и не
видывал... Что касается до Гоголя, издатель «Отечественных за¬
писок» действительно имел честь быть знаком с ним; но не
больше как знаком,— и в то время, как «Отечественные записки»
своими отзывами о Гоголе возбуждали к себе ненависть и навле¬
кали на себя осуждения разных критиканов,— Гоголь жил
в Италии, а возвращаясь на родину, жил преимущественно в
Москве, и ни одной строки его еще не было в нашем журнале...
Что же заговорят наши критические рыцари печального обра¬
за, если когда-нибудь увидят в «Отечественных записках» по¬
весть Гоголя?.. О, тогда они завопят: «Видите ли, всё хвалят
своих!..»
Мы не без умысла разговорились, по поводу поэмы Гоголя,
о таких не прямо литературных предметах. Что делать! наша
* так! (лат.) — Ред.
48
литература еще так молода, общественное мнение так еще не
твердо, что нам должно говорить о многом, о чем уже давно не
говорится в иностранных литературах и о чем, есть надежда,
скоро совсем перестанут говорить и в нашей литературе... Журнал
издается не для известного круга, а для всех; «Отечественные
записки» имеют такой обширный круг читателей, в котором
нельзя никак предполагать единства в мнении. Притом гл:е иного-
родная публика, которая издалека смотрит на Петербург, как на
центр литературной деятельности в России, не может иногда не
приходить в смущение от противоречащих журнальных толков,
не зная, кому верить, кому не верить: и потому должно давать
ей ключ к истине не одними словами, но и фактами. Чего доб¬
рого! — может быть, скоро ей начнут превозносить Гоголя те же
самые люди, которые поносили нас за похвалы ему и которые
теперь, потерявшись от неслыханного успеха «Мертвых душ»,
подобпо утопающему, хватаются даже за соломинку для своего
спасения от потопления в волнах Леты и уверяют, что «Кузьма
Петрович Мирошев» выше «Мертвых душ»...18 Чего доброго! —
может быть, скоро эти люди будут упрекать нас в невежестве,
безвкусии и пристрастии, если бы нам когда-нибудь случилось
какое-нибудь новое произведение Гоголя найти неудовлетвори¬
тельным... Времена переменчивы... Притом же есть люди, кото¬
рые думают, что то и хорошо, что в ходу...
. Но пока для нас еще существует достоверность, что все
знают, кто первый оценил на Руси Гоголя... Мы знаем, что если б
где и случилось публике встретить более или менее подходящее
к истине суждение о Гоголе, особенно в тоне и духе «Отечествен¬
ных записок», публика будет знать источник, откуда вытекло это
суждение, и не примет его за новость... Теперь все стали умны,
даже люди, которые родились неумны, и каждый сумеет поста¬
вить яйцо на стол...19 После появления «Мертвых душ» много
найдется литературных Коломбов, которым легко будет открыть
новый великий талант в русской литературе, нового великого пи¬
сателя русского — Гоголя...
Но не так-то легко было открыть его, когда он был еще дей¬
ствительно новым. Правда, Гоголь при первом появлении своем
встретил жарких поклонников своему таланту; но их число было
слишком мало. Вообще, ни один поэт на Руси не имел такой
странной судьбы, как Гоголь: в нем не смели видеть великого
писателя даже люди, знавшие наизусть его творения; к его та¬
ланту никто не был равнодушен: его или любили восторженно,
или ненавидели. И * этому есть глубокая причина, которая дока¬
зывает скорее жизненность, чем мертвенность нашего общества.
Гоголь первый взглянул смело и прямо на русскую действитель¬
ность, и если к этому присовокупить его глубокий юмор, его бес¬
конечную иронию, то ясно будет, почему ему еще долго не быть
понятным и что обществу легче полюбить его, чем понять... Впро¬
чем, мы коснулись такого предмета, которого нельзя объяснить
3 В. Белинский^ т, 5
49
в рецензии. Скоро будем мы иметь случай поговорить подробно
о всей поэтической деятельности Гоголя, как об одном целом, и
обозреть все его творения в их постепенном развитии20.
Теперь же ограничимся выражением в общих чертах своего мне-<
ния о достоинстве «Мертвых душ»— этого великого произвел
дения.
Нашей литературе, вследствие ее искусственного начала и
неестественного развития, суждено представлять из себя зре¬
лище отрывочных и самых противоречащих явлений. Мы уже не
раз говорили, что не верим существованию русской литературы
как выражению народного сознания в слове, исторически раз¬
вившегося; но видим в ней прекрасное начало великого будущего,
ряд отрывочных проблесков, ярких, как молния, широких и раз¬
машистых, как русская душа, но не более, как проблесков21. Все
остальное, из чего слагается вседневная деятельность нашей лите-*
ратуры, имеет мало или совсем не имеет отношения к этим про¬
блескам, кроме разве того, какое отношение имеет тень к свету
и мрак к блеску. Гоголь начал свое поприще при Пушкине и
с смертию его замолк, казалось, навсегда. После «Ревизора» он
не печатал ничего до половины текущего года. В этот промежуток
его молчания, столь печалившего друзей русской литературы и
столь радовавшего литературщиков, успела взойти и погаснуть
на горизонте русской поэзии яркая звезда таланта Лермонтова.
После «Героя нашего времени» только в журналах (читатели
знают, в каких) и альманахе Смирдина явилось несколько пове¬
стей, более или менее замечательных; но ни в журналах, ни от*
дельно не явилось ничего капитального, ничего такого, что со¬
ставляет вечное приобретение литературы и, как лучи солнечные
в фокусе стекла, сосредоточивает в себе общественное сознание,
в одно и то же время возбуждая и любовь и ненависть, и во¬
сторженные похвалы и ожесточенные порицания, полное удов-*
летворение и совершенное недовольство, но во всяком случае
общее внимание, шум, толки и споры22. Какое-то апатическое уны¬
ние овладело литературою; торжество посредственности было
полное; видя, что никто ей не мешает, она овладела и романом,
и повестью, и театром; она выпустила длинную фалангу уродов
и недоносков, то передразнивая Марлинского в призраках23, то
шарлатаня французскою историею и литовскими преданиями,
растягивая их на длинные томы скучных россказней; то переби¬
ваясь старою ветошью мнимо патриотических и мнимо народных
сцен пресловутой старины; то выдавая нам за народность грязь
простонародья, за патриотизм сало и галушки, а за юмор и остро-*
умие карикатуры нигде не бывалых идиотов, которые, по воле
г. сочинителя, то глупы, то умны, то опять глупы; то пародируя
Шекспира и перелагая его драмы на русские нравы; то переводя
на русский язык и русскую сцену мусор и щебень с заднего
двора немецкой драматической литературы...24 И вдруг, среди
этого торжества мелочности, посредственности ничтожества, без-*
50
дарности, среди этих пустоцветов и дождевых пузырей литера¬
турных, среди этих ребяческих затей, детских мыслей, ложных
чувств, фарисейского патриотизма, приторной народности,—
вдруг, словно освежительный блеск молнии среди томительной и
тлетворной духоты и засухи, является творение чисто русское,
национальное, выхваченное из тайника народной жизни, столько
же истинное, сколько и патриотическое, беспощадно сдергиваю¬
щее покров с действительности и дышащее страстною, нервистою,
кровною любовшо к плодовитому зерну русской жизни; творение
необъятно художественное по концепции и выполнению, по ха¬
рактерам действующих лиц и подробностям русского быта — и
в то же время глубокое по мысли, социальное, общественное и
историческое... В «Мертвых душах» автор сделал такой великий
шаг, что все, доселе им написанное, кажется слабым и бледным
в сравнении с ними... Величайшим успехом и шагом вперед счи¬
таем мы со стороны автора то, что в «Мертвых душах» везде
ощущаемо и, так сказать, осязаемо проступает его субъектив¬
ность. Здесь мы разумеем не ту субъективность, которая, по
своей ограниченности или односторонности, искажает объектив¬
ную действительность изображаемых поэтом предметов; но ту
глубокую, всеобъемлющую и гуманную субъективность, которая
в художнике обнаруживает человека с горячим сердцем, симпа¬
тичною душою и духовно-личною самостию,— ту субъективность,
которая не допускает его с апатическим равнодушием быть чуж¬
дым миру, им рисуемому, но заставляет его проводить через свою
душу живу явления внешнего мира, а через то и в них вдыхать
душу живу...2Ъ Это преобладание субъективности, проникая и
одушевляя собою всю поэму Гоголя, доходит до высокого лири¬
ческого пафоса и освежительными волнами охватывает душу чи¬
тателя даже в отступлениях, как, например, там, где он говорит
о завидной доле писателя, «который из великого омута ежедневно
вращающихся образов избрал одни немногие исключения; кото¬
рый не изменял ни разу возвышенного строя своей лиры, не ни¬
спускался с вершины своей к бедным, ничтожным своим собра-
тиям и, не касаясь земли, весь повергался в свои далеко отторг¬
нутые от нее и возвеличенные образы»; или там, где говорит он
о грустной судьбе «писателя, дерзнувшего вызвать наружу все,
что ежеминутно перед очами и чего не зрят равнодушные очи,
всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших пашу
жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повседневных ха¬
рактеров, которыми кишит наша земная, подчас горькая и скуч¬
ная дорога, и крепкою силою неумолимого резца дерзнувшего
выставить их выпукло и ярко на всенародные очи»; или там еще,
где он, по случаю встречи Чичикова с пленившею его блондин¬
кою, говорит, что «Ьезде, где бы ни было в жизни, среди ли
черствых, шероховато-бедных, неопрятно-плеснеющих низменных
рядов ее или среди однообразно-хладных и скучно-опрятных со¬
словий высшихг-=- везде хоть раз встретится на пути человеку
51
3*
явленье, не похожее на все то, что случалось ему видеть дотоле,
которое хоть раз пробудит в нем чувство, не похожее на те, ко¬
торые суждено ему чувствовать всю жизнь; везде, поперек каким
бы то ни было печалям, из которых плетется жизнь наша, ве¬
село промчится блистающая радость, как иногда блестящий эки¬
паж с золотою упряжью, картинными конями и сверкающим
блеском стекол вдруг неожиданно промчится мимо какой-нибудь
заглохнувшей бедной деревушки, не видавшей ничего, кроме
сельской телеги,— и долго мужики стоят, зевая, с открытыми
ртами, не надевая шапок, хоть давно уже унесся и пропал из
виду дивный экипаж...»26 Таких мест в поэме много — всех не
выписать. Но этот пафос субъективности27 поэта проявляется не
в одних таких высоколирических отступлениях: он проявляется
беспрестанно, даже и среди рассказа о самых прозаических пред¬
метах, как, например, об известной дорожке, проторенной забу¬
бенным русским народом... Его же музыку чует внимательный
слух читателя и в восклицаниях, подобных следующему: «Эх,
русский народец! не любит умирать своею смертью!»...
Столь же важный шаг вперед со стороны таланта Гоголя
видим мы и в том, что в «Мертвых душах» он совершенно отре¬
шился от малороссийского элемента и стал русским националь¬
ным поэтом во всем пространстве этого слова. При каждом слове
его поэмы читатель может говорить:
Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!28
Этот русский дух ощущается и в юморе, и в иронии, и в вы¬
ражении автора, и в размашистой силе чувств, и в лиризме от¬
ступлений, и в пафосе всей поэмы, и в характерах действующих
лиц, от Чичикова до Селифана и «подлеца чубарого» включи¬
тельно,— в Петрушке, носившем с собою свей особенный воздух,
и в будочнике, который при фонарном свете, впросонках, казнил
на ногте зверя и снова заснул. Знаем, что чопорное чувство мно¬
гих читателей оскорбится в печати тем, что так субъективно свой¬
ственно ему в жизни, и назовет сальностями выходки вроде
казненного на ногте зверя; но это значит не понять поэмы, осно¬
ванной на пафосе действительности, как она есть. Изображайте
мещанско-филистерскую жизнь немцев и вы принуждены будете
упоминать (в похвалу или насмешку) о педантизме их опрятно¬
сти; касаясь же жизни русского простонародья, не отличающе¬
гося, как известно, излишнею чистоплотностью, значило бы про¬
пустить одну из характеристических черт ее, если б не заметить,
что не только в деревнях, днем, сидя у ворот, бабы усердно зани¬
маются казнением зверей у ребятишек, изъявляя им этим свою
нежность и заботливость, но и в столицах извозчики на биржах
и работники на улицах нередко оказывают 'друг другу подобную
услугу, единственно из бескорыстной любви к такому занятию...
Мы знаем наперед, что наши сочинители и критиканы не пропу¬
стят воспользоваться расположением многих читателей к чопор¬
52
ности и их склонностию находить в себе образованность боль¬
шого света, выказывая при этом собственное знание приличий
высшего общества. Нападая на автора «Мертвых душ» за саль¬
ности его поэмы, они с сокрушенным сердцем воскликнут, что
и порядочный лакей не станет выражаться, как выражаются
у Гоголя благонамеренные и почтенные чиновники... Но
мимо их, этих столь посвященных в таинства высшего общества
критиканов и сочинителей; пусть их хлопочут о том, чего
не смыслят, и стоят за то, чего не видали и что не хочет их
знать...29
«Мертвые души» прочтутся всеми, но понравятся, разумеет¬
ся, не всем. В числе многих причин есть и та, что «Мертвые
души» не соответствуют понятию толпы о романе, как о сказке,
где действующие лица полюбили, разлучились, а потом женились
и стали богаты и счастливы. Поэмою Гоголя могут вполне на¬
сладиться только те, кому доступна мысль и художественное вы¬
полнение создания, кому важно содержание, а не «сюжет»; для
восхищения всех прочих остаются только места и частности.
Сверх того, как всякое глубокое создание, «Мертвые души» не
раскрываются вполне с первого чтения даже для людей мысля¬
щих: читая их во второй раз, точно читаешь новое, никогда не
виданное произведение. «Мертвые души» требуют изучения.
К тому же еще должно повторить, что юмор доступен только
глубокому и сильно развитому духу. Толпа не понимает и не
любит его. У нас всякий писака так и таращится рисовать беше¬
ные страсти и сильные характеры, списывая их, разумеется, с
себя и с своих знакомых. Он считает для себя унижением сни¬
зойти до комического и ненавидит его по инстинкту, как мышь
кошку. «Комическое» и «юмор» большинство понимает у нас как
шутовское, как карикатуру30,— и мы уверены, что многие не
шутя, с лукавою и довольною улыбкою от своей проницательно¬
сти, будут говорить и писать, что Гоголь в шутку назвал свой
роман поэмою... Именно так! Ведь Гоголь большой остряк и
Шутник, и что за веселый человек, боже мой! Сам беспрестанно
хохочет и других смешит!.. Именно так, вы угадали, умные
люди...31
Что касается до нас, то, не считая себя вправе говорить
печатно о личном характере живого писателя, мы скажем только,
что не в шутку назвал Гоголь свой роман «поэмою» и что не ко¬
мическую поэму разумеет он под нею. Это нам сказал не автор,
а его книга. Мы не видим в ней ничего шуточного и смешного;
ни в одном слове автора не заметили мы намерения смешить чи¬
тателя: все серьезно, спокойно, истинно и глубоко... Не забудьте,
что книга эта есть только экспозиция, введение в поэму, что
автор обещает еще две такие же большие книги, в которых мы
снова встретимся с Чичиковым и увидим новые лица, в которых
Русь выразится с другой своей стороны... Нельзя ошибочнее
смотреть на «Мертвые души» и грубее понимать их, как видя
53
в них сатиру. Но об этом и о многом другом мы поговорим в своем
месте, поподробнее; а теперь пусть скажет что-нибудь сам авторз
...И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать вер-»
сты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами,
бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с ов¬
сом в руке; пешеход в протертых лаптях, плетущийся за 800 верст; горо¬
дишки, выстроенные живьем с деревянными лавчонками, мучными боч-
i-ами, лаптями, калачами и прочей мелюзгой; рябые шлагбаумы, чинимые
мосты, поля неоглядные и по ту сторону и по другую; помещичьи рыдваны,
солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и
подписью: «такой-то артиллерийской батареи»; зеленые, желтые и свеже-
разрытые черные полосы, мелькающие по степям; затянутая вдали песня,
сосновые верхушки в тумане, пропадающий далече колокольный звон, во¬
роны как мухи и горизонт без конца... Русь! Русь! впжу тебя, из моего
чудного, прекрасного далёка тебя впжу: бедна природа в тебе, не развесе¬
лят, не испугают взоров дерзкие ее дива, венчанные дерзкими дивами ис-
кусства, города с многооконными, высокими дворцами, вросшими в утесы,
картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шуме и в вечной пыли
ьодопадов; не опрокинется назад голова посмотреть на громоздящиеся без
конца над нею п в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшен¬
ные одна на другую темные арки, опутанные виноградными сучьями, плю-
щами и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вдали
лочные линии сияющих гор, несущихся в серебряные, ясные небеса. От¬
крыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки неприметно тор*
чат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует
взора! Но какая же непостижимая тайная сила влечет к тебе? Почему слы¬
шится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей
длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Чтр
Бовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают и
стремятся в душу и вьются около моего сердца? Русь! Чего же ты хочешь
о г меня? Какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты
так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания
очи?.. И еще, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу осенило
грозное облако, тяжелое грядущими дождями, и онемела мысль перед твоим
пространством. Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли
пе родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не
быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И гроз¬
но объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глу¬
бине моей; неестественной властью осветились мои очи: у! какая сверкаю¬
щая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!.. (424—427).
...И какой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремя¬
щейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «черт побери все!», его ли
душе не любить ее? Ее ли не любить, когда в ней слышится что-то востор¬
женно чудное? Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе
и сам летишь, и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облуч¬
ках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей и
сосен, с топорным стуком и вороньим криком, летят вся дорога невесть
куда в пропадающую даль — и что-то страшное заключено в сем быстром
мельканьи, где не успевает означиться пропадающий предмет; только небо
пад головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц однп кажутся не¬
движны. Эх, тройка! птица-тройка! кто тебя выдумал? Знать, у бойкого на¬
рода ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-
хладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не
зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным
схвачен винтом, а наскоро живьем, с одним топором да долотом снарядил
и собрал тебя ярославский расторопный мужик. Не в немецких ботфортах
ямщик: борода да рукавицы, п сидит черт знает на чем; а привстал, да
замахнулся, да затянул песню — кони вихрем, спицы в колесах смешались
в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге оста¬
54
новившийся пешеход! И вон она понеслась, понеслась, понеслась!.. И вот
.уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух...
Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? Ды¬
мом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается на¬
зади. Остановился, пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли
это, сброшенная с неба? Что значит это наводящее ужас движение? И что
за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони,
кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит
во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и
разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превра¬
тились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху,— и мчится вся вдох¬
новленная богом!.. Русь, куда ж несешься ты, дай ответ? Не дает
ответа! Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится вет¬
ром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и,
косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства...
(473-475).
Грустно думать, что этот высокий лирический пафос, эти
гремящие, поющие дифирамбы блаженствующего в себе нацио¬
нального самосознания, достойные великого русского поэта, будут
далеко не для всех доступны, что добродушное невежество от
души станет хохотать оттого, отчего у другого волосы встанут на
голове при священном трепете... А между тем это так, и иначе
быть не может. Высокая, вдохновенная поэма пойдет для боль¬
шинства за «преуморительную штуку». Найдутся также и пат¬
риоты, о которых Гоголь говорит на 468-й странице своей поэмы
и которые, с свойственною им проницательностию, увидят
в «Мертвых душах» злую сатиру, следствие холодности и не¬
любви к родному, к отечественному,— они, которым так тепло
в нажитых ими потихоньку домах и домиках, а может быть, и
деревеньках — плодах благонамеренной и усердной службы...
Пожалуй, еще закричат и о личностях... Впрочем, это и хорошо
с одной стороны: это будет лучшею критическою оценкою поэмы...
Нто касается до нас, мы, напротив, упрекнули бы автора скорее
в излишестве непокоренного спокойно-разумному созерцанию
чувства, местами слишком юношески увлекающегося, нежели в
недостатке любви и горячности к родному и отечественному...
Мы говорим о некоторых,— к счастию, немногих, хотя, к несча-
стию, и резких — местах, где автор слишком легко судит о на¬
циональности чуждых племен и не слишком скромно предается
мечтам о превосходстве славянского племени над ними (стр.
208—430). Мы думаем, что лучше оставлять всякому свое и, со¬
знавая собственное достоинство, уметь уважать достоипство и
в других... Об этом много можно сказать, как и о многом дру¬
гом — что мы и сделаем скоро в свое время и в своем месте.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПОЭМЕ ГОГОЛЯ «ПОХОЖДЕНИЯ
ЧИЧИКОВА, ИЛИ МЕРТВЫЕ ДУШИ»
Москва. 1842. В 8-ю д. л. 19 стр.
Мы ничего не хотели было говорить об этой странной бро*
шюре; но нас побудили к этому следующие в ней строки:
Мы знаем, многим покажутся странными слова наши; но мы просим
в них вникнуть. Что касается до мнения петербургских журналов, очень
известно, что они подумают (впрочем, исключая, может быть, «Отечест¬
венные записки», которые хвалят Гоголя); но пе о петербургских журнали¬
стах говорим мы; напротив, мы о них и не говорим; разве в Петербурге
может существовать круг их деятельности!..
Хоть мы и не имеем никаких причин особенно горячиться
за все петербургские журналы, но все-таки долг справедливости
требует заметить автору брошюры, что круг деятельности неко¬
торых петербургских журналов простирается не только на Пе¬
тербург, но и на Москву и на все провинции России, куда выпи¬
сываются они тысячами, и что, наоборот, круг деятельности
некоторых московских журналов не простирается даже и на
Москву, ибо ни найти их там, ни услышать о них там что-нибудь
решительно невозможно. Это факт, против которого не устоит
никакое умозрение — ни немецкое, ни московское.
Но и не это обстоятельство заставило нас говорить о том,
о чем легко можно было бы умолчать, а снисходительное выклю¬
чение «Отечественных записок» из опалы, под которую подпали
у строгого автора петербургские журналы. Пожалуй — чего добро¬
го! — найдутся люди, которые заключат из этого, что «Отечест¬
венные записки» разделяют мнение автора брошюры о Гоголе
и о «Мертвых душах»: вот этого-то мы никак не хотели бы, и
желание отклонить от себя незаслуженную честь участвовать
в ультраумозрительных московских воззрениях на просто пони¬
маемое нами дело побудило нас взяться за перо. Мысли автора
брошюры о Гоголе и его творениях так оригинальны, так от¬
56
важны, что едва ли кто-нибудь осмелился бы разделить с ним
славу их изобретения. Итак, спешим объясниться.
Пред нами возникает новый характер создания, является оправдание
целой сферы поэзии, сферы, давно унижаемой; древний эпос восстает перед
нами.
Вот что прежде всего видит автор брошюры в «Мертвых
душах»! Дело, видите ли, такого рода: перенесенный из Греции
на Запад, древний эпос мелел постепенно и наконец совсем вы¬
сох, низойдя до романов и наконец до крайней степени своего
унижения — до французской повести... Но Гоголь спас древний
эпос — и мир имеет теперь новую «Илиаду», то есть «Мертвые
души», и нового Гомера, то есть Гоголя!.. Бедный Гоголь!
Не поздоровится от этаких похвал!..1
Итак, эпос древний не есть исключительное выражение древ¬
него миросозерцания в древней форме: напротив, он что-то веч¬
ное, неподвижно стоящее, независимо от истории; он может быть
и у нас, и мы его имеем — в «Мертвых душах»!..
Итак, эпос не развился исторически в роман, а снизошел до
романа!.. Поздравляем философское умозрение, плохо знающее
фактическую историю!..
Итак, роман есть не эпос нашего времени, в котором выра¬
зилось созерцание жизни современного человечества и отрази¬
лась сама современная жизнь: нет, роман есть искажение древ¬
него эпоса?.. Уж и современное-то человечество не есть ли —
искаженная Греция?.. Именно так!..
Но, увы! как ни ясны умозрительные доводы автора брошю¬
ры, а мы, прозаические петербургцы, все-таки остаемся при своих
исторических убеждениях и думаем, что Гоголь так же похож
на Гомера, а «Мертвые души» на «Илиаду», как серое петер¬
бургское небо и сосновые рощи петербургских окрестностей на
светлое небо и лавровые рощи Зллады. Далее, мы думаем, что
Гоголь вышел совсем не из Гомера и не состоит с ним ни в близ¬
ком, ни в дальнем родстве,— думаем, что он вышел из Вальтера
Скотта, из того Вальтера Скотта, который мог явиться сам со¬
бою, независимо от Гоголя, но без которого Гоголь никак не мог
бы явиться2. Во французской повести мы видим не крайнее уни¬
жение древнего эпоса, а просто — французскую повесть, выраже¬
ние, зеркало французской жизни. Мы даже не видим ничего
особенно позорного и в немецких повестях, часто отражающих
в себе не сферу действительной жизни, а химеры фантазии,
испорченной пивом, кнастером и филистерством. Что выражает
собою дух всемирно-исторической нации, то не может быть
вздором, и та философия, которая пазывает вздором подобные
вещи, сама — вздор, хотя б она была и абсолютная...
Правда, автор брошюры, кажется, и сам смекнул, что он
уже слишком занесся, и поспешил заметить, что «Мертвые души»
57
не одно и то же с «Илиадою», ибо-де «само содержание кладет
здесь разницу»; но тут же, в выноске, замечает он: «Кто знает,
впрочем, как раскроется содержание „Мертвых душ“» (стр. 5).
На эго мы можем отвечать утвердительно, что как бы ни рас¬
крылось оно, какой бы величавый, лирический ход ни приняло
оно, вместо юмористического,— все-таки «Илиада» будет сама по
себе, а «Мертвые души» будут сами по себе. «Илиада» выразила
собою содержание положительное, действительное, общее, миро¬
вое и всемирно-историческое, следовательно, вечное и неумираю¬
щее; «Мертвые души», равно как и всякая другая русская поэма,
пока еще не могут выразить подобного содержания, потому что
еще негде его взять, а на «нет» и суда нет. Автор брошюры
видит у Гоголя «эпическое созерцание, древнее, истинное, тоже,
какое у Гомера»: это показывает, что оя совершенно не понял
пафоса «Мертвых душ» и, обольстившись умозрениями собствен¬
ного изобретения, навязал поэме Гоголя значение, которого, в ней
вовсе нет. Напрасно он не вникнул в эти глубоко знаменатель¬
ные слова Гоголя: «И долго еще определено мне чудной властью
идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно-
несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незри¬
мые, неведомые ему слезы» («Мертвые души», стр. 258). В этих
немногих словах высказано все значение, все содержание поэмы
и намекнуто, почему она названа «поэмою». В смысле поэмы
«Мертвые души» диаметрально противоположны «Илиаде».
В «Илиаде» жизнь возведена на апофеозу: в «Мертвых душах»
она разлагается и отрицается; пафос «Илиады» есть блаженное
упоение, проистекающее от созерцания дивно божественного зре¬
лища: пафос «Мертвых душ» есть юмор, созерцающий жизнь
сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы.
Что же касается до эпического спокойствия,— оно совсем не
исключительное качество поэмы Гоголя: это — общее родовое ка¬
чество эпоса. Романы Вальтера Скотта и Купера поэтому также
отличаются эпическим спокойствием.
Нельзя без улыбки читать 9-ой страницы брошюры, где ав¬
тор заставляет Ахилла новой «Илиады», плутоватого Чичикова,
сливаться с субстанциальною стихиею русской жизни в чем бы
вы думали? — в любви к скорой езде!.. Итак, любовь к скорой
почтовой езде —вот субстанция русского народа!.. Если так, то,
конечно, почему ж бы Чичикову и не быть Ахиллом русской
«Илиады», Собакевичу — Аяксом неистовым (особенно во время
обеда), Манилову — Александром Парисом, Плюшкину — Несто¬
ром, Селифану — Автомедоиом, полициймейстеру, отцу и благо¬
детелю города»— Агамемноном, а квартальному с приятным ру¬
мянцем и в лакированных ботфортах — Гермесом?..
В сравнениях, рассеянных по поэме Гоголя, автор брошюры
особенно видит сродство его с Гомером. Но это сродство суще¬
ствует также и между Пушкиным и Гомером,— что можно фак¬
тически доказать ссылками на «Евгения Онегина» и другие
58
поэмы Пушкина... Думаем, что с этой стороны у Гомера довольно
наберется родни.
Говоря о полноте жизни, в которой изображает Гоголь свои
лица и которая действительно удивительна, автор брошюры не
точно выразился, сказав, будто «Гоголь не лишает лицо, отме¬
ченное мелкостью, низостью, ни одного человеческого движения»;
надо было сказать — иногда не лишает каких-нибудь человече¬
ских движений, или что-нибудь подобное. А то, чего доброго!
окажется, что и дура Коробочка, и буйвол Собакевич не лишены
ни одного человеческого чувства и потому ничем не хуже любого
великого человека. Напрасно также автор брошюры вздумал
смотреть с участием на глупую и сентиментальную размазню
Манилова, когда тот идиотски мечтает о том, как он с Чичиковым
пьет чай на бельведере, с которого видна Москва, как они с ним
приезжают в какое-то общество в хороших каретах, обворожают
всех приятностию обращения и как само высшее начальство,
узнавши о такой их дружбе, пожаловало их генералами... При¬
знаемся, мы читали это со смехом и без всякого участия к
личности Манилова, может быть, потому именно, что не имеем
в себе ничего родственного с такого рода «мечтательными» лич¬
ностями.
Далее, автор брошюры доказывает, что такой полноты со¬
здания, какова у Гоголя, не встретить ни у кого, кроме как у Го¬
мера и Шекспира. «Да,—говорит онтолько Гомер, Шекспир
и Гоголь обладают этою тайною искусства». — А Пушкин?.. Да
куда уж тут Пушкину, когда Гоголь заставил (впрочем, без вся¬
кого с своей стороны желания — мы за это ручаемся) автора
брошюры забыть даже о существовании Сервантеса, Данта, Гете,
Шиллера, Байрона, Вальтера Скотта, Купера, Беранже, Жоржа
Занда!.. Все они — пас перед Гоголем!.. Куда им до него! Гомер,
Шекспир и Гоголь — больше никого мы не хотим знать, что ни
говори себе «неблагонамеренные» люди!.. Однако ж автор бро¬
шюры позволяет Гомеру и Шекспиру стоять подле Гоголя только
по акту создания, а по содержанию он ставит их выше его.
«В отношении к акту творчества, в отношении к полноте самого
создания — Гомера и Шекспира, и только Гомера и Шекспира,
ставим мы рядом с Гоголем». Какие счастливцы эти Гомер и
Шекспир! И как жаль, что бог не дал им дожить до такого сча¬
стия!.. «Мы,— говорит автор брошюры,— далеки от того, чтобы
унижать колоссальность других поэтов, но в отношении к акту
творчества они ниже Гоголя» (стр. 15). Но, говоря далее, автор
брошюры3 жестоко проговаривается, сам того не замечая, и дает
нам прекрасное средство его же орудием сдуть построенные им
карточные домики фантазерских умозрений;
Разве не может быть так, например (продолжает автор брошюры),
поэт, обладающий полнотою творчества, может создать, положим, цветок,
но во всем его совершенстве, во всей свободе его жизни; другой создаст
великого человека, взявши большее содержание, но только дометит его
59
общими чертами;. велико будет дело последнего, но оно будет ниже в
отношении к той полноте и живости, какую дает поэт, обладающий тайною
творчества (стр. 15).
Во-первых, рассуждая о деле творчества, нечего п говорить
о поэтах, не обладающих тайною творчества, и заставлять их
намечать общими чертами идеалы великих людей; надо великого
поэта противопоставлять великому же поэту. В таком случае мы,
не обинуясь, скажем, что слегка намеченный идеал великого че¬
ловека будет более великим созданием, нежели во всей полноте
и во всей свободе жизни воспроизведенный цветок. Две стороны
составляют великого поэта: естественный талант и дух, или со¬
держание. Это-то содержание и должно быть мерилом при срав¬
нении одного поэта с другим. Только содержание делает поэта
мировым: — высшая точка, зенит поэтической славы. Прежде,
смотря на поэта больше со стороны естественного таланта и же¬
лая выразить одним словом высшее его явление, мы думали вос¬
пользоваться для этого эпитетом «мирового»; но скоро, увидев,
что через это смешиваются два различные представления, мы
оставили безразличное употребление этого слова. Мировой поэт
не может не быть великим поэтом; но великий поэт еще может
быть и не мировым поэтом. Здесь не место распространяться об
этом предмете; но если вы хотите знать, что такое «мировой»
поэт, возьмите Байрона, хоть в прозаическом французском пере¬
воде, и прочтите из него, что вам прежде попадется на глаза.
Если вы пе падете в трепете пред колоссальностию идей этого
страшного ученика Руссо, этого глубокого субъективного духа,
этого потомка мифических титанов, громоздивших горы на горы
и осаждавших Зевеса на его неприступном Олимпе,— тогда не
понять вам, что такое «мировой» поэт. Прочтите «Фауста» и
«Прометея» Гете, прочтите трепещущие пафосом любви ко всему
человечному создания Шиллера,— и вы устыдитесь, что этих ко¬
лоссов, идущих в главе всемирно-исторического движения целого
человечества, поставили вы ниже великого русского поэта... Что
же касается до вашего сравнения художественно созданного
цветка с слегка наброшенным идеалом великого человека, мы
укажем вам на пример не из столь великой сферы. «Боярин
Орша» Лермонтова — произведение не только слегка начерчен¬
ное, но даже детское, где большею частию ложны и нравы и
костюмы; но просим вас указать нам на что-нибудь и побольше
цветка, что могло бы сравниться с этим гениальным очерком.
Отчего это? — оттого, что в детском создании Лермонтова веет
дух, перед которым потускнеет не одно художественное произве¬
дение — цветок ли то, или целый цветник...
Итак (продолжает автор брошюры), этим сравнением (хотя вообще
сравнения объясняют неполно, но чтобы не писать длинной статьи) на¬
деемся мы пояснить наши слова: в отношении к акту творчества. Но боже
нас сохрани, чтобы миниатюрное сравнение с цветком было в наших гла¬
зах мерилом для великих созданий Гоголя; мы хотим только сказать, что
60
он обладает тою же тайною, какою обладали Шекспир и Гомер, и только
они... Итак, повторим наши слова, как бы они странны ни казались: только
у Гомера и Шекспира можем мы встретить такую полноту созданий, как
у Гоголя; только Гомер, Шекспир и Гоголь обладают великою, одною и тою
же тайною искусства (стр. 15—16).
Положим даже, что все это и так, но вот вопрос: что же во
всем этом и чему именно тут радоваться?.. Во-первых, еще со¬
всем не доказанная истина, совсем не аксиома, что Гоголь, по
акту творчества, выше хоть, например, Пушкина и позволяет
стоять подле себя только Гомеру и Шекспиру,— и мы очень жа¬
леем, что автор брошюры не взял на себя труда доказать это,
а ограничился несколькими фразами, вроде оракульских. Во-вто¬
рых, акта творчества еще мало для поэта, чтоб имя его стало
наряду с именами Гомера и Шекспира... Все это ужасно сбивает¬
ся на реторику и фразы, все это так похоже на игру в эстети¬
ческие каламбуры. Занятие, конечно, невинное, но и ни к чему
не ведущее, кроме профанации именно того, что составляет
предмет детского удивления. Где, укажите нам, где веет в со¬
зданиях Гоголя этот всемирно-исторический дух, это равно общее
для всех народов и веков содержание? Скажите нам, что бы ста¬
лось с любым созданием Гоголя, если б оно было переведено на
французский, немецкий или английский язык? 4 Что интересного
(не говоря уже о великом) было бы в нем для француза, немца
или англичанина? Где же права Гоголя стоять наряду с Гомером
и Шекспиром? — Знаете ли, что мы сказали бы на ушко всем
умозрителям: когда развернешь Гомера, Шекспира, Байрона, Гето
или Шиллера, так делается как-то неловко при воспоминании
о наших Гомерах, Шекспирах, Байронах и проч. Вальтером
Скоттом тоже шутить нечего: этот человек дал историческое и
социальное направление новейшему европейскому искусству.
И однако ж мы сами считаем Гоголя великим поэтом, а его
«Мертвые души» — великим произведением. Но в первом случае
мы разумеем естественный талант, по которому Гоголь, как и
Пушкин, действительно напоминают собою величайшие имена
всех литератур. В самом деле, нельзя не дивиться его умению
оживлять все, к чему ни прикоснется, в поэтические образы,—
его орлиному взгляду, которым он проникает во глубину тех
тонких и для простого взгляда недоступных отношений и при¬
чин, где только слепая ограниченность видит мелочи и пустяки,
не подозревая, что на этих мелочах и пустяках вертится, увы! —
целая сфера жизни. Но Гоголь великий русский поэт, не более;
«Мертвые души» его — тоже только для России и в России могут
иметь бесконечно великое значение. Такова пока судьба всех
русских поэтов; такова судьба и Пушкина. Никто не может быть
выше века и страны; никакой поэт не усвоит себе содержания,
не приготовленного и не выработанного историею. Немногое,
слишком немногое из произведений Пушкина может быть пере¬
дано на иностранные языки, не утратив с формою своего суб¬
61
станциального достоинства; но из Гоголя —едва ли что-нибудЪ*
может быть передано. И однако ж мы в Гоголе видим более
важное значение для русского общества, чем в Пушкине: ибо
Гоголь более поэт социальный, следовательно, более поэт в духе
времени; он также менее теряется в разнообразии создаваемых
им объектов и более дает чувствовать присутствие своего субъект
тивного духа, который должен быть солнцем, освещающим созда¬
ния поэта нашего времени. Повторяем: чем выше достоинство
Гоголя как поэта, тем важнее его значение для русского обще¬
ства, и тем менее может он иметь какое-либо значение вне Рос¬
сии. Но это-то самое и составляет его важность, его глубокое
значение и его — скажем смело — колоссальное величие для нас,
русских. Тут нечего и упоминать о Гомере и Шекспире, нечего
и путать чужих в свои семейные тайны. «Мертвые души» стоят
«Илиады», но только для России: для всех же других стран их
значение мертво и непонятно5.
Было время, когда на Руси никто не хотел верить, чтоб рус¬
ский ум, русский язык могли на что-нибудь годиться; всякая
иностранная дрянь легко шла за гениальность на святой Руси,
а свое русское, хотя бы и отличенное высокою даровитостию,
презиралось за то только, что оно русское. Время это, слава богу,
прошло, и теперь настало другое, когда нам уже нипочем и Го¬
меры, и Шекспиры, и Байроны, потому что мы успели уже ио-
завестись своими,—мы чужих становим в шеренги, словно сол¬
дат, заставляем их маршировать и справа и слева, и взад и впе¬
ред, благо бедняжки молчат и повинуются нашему гусиному перу
и тряпичной бумаге. Но пора кончиться и этому времени, пора
бросить эти ребяческие фразы...
Юность не хочет и знать этого. Чуть взбредет ей в голову
какая-нибудь недоконченная мечта — тотчас ее на бумагу, с тем
наивным убеждением, что эта мечта — аксиома, что миру открыта
великая истина, которой не хотят признать только невежды и
завистники... А там что? — Кому суждено возмужать, тот поти¬
хоньку забудет о том, о чем так громко говорил прежде, или
будет сам смеяться над этим, как над грехом юности... Но есть
люди, которые или навек остаются детьми, или навек остаются
юношами: их убеждение не слабеет; они продолжают высказы¬
вать его с прежним простодушием, и новые фантазии, подобные
прежним, тянутся у них до гроба длинною вереницею* как мечты
у Манилова по отъезде Чичикова,..6
РЕЧЬ О КРИТИКЕ,
ПРОИЗНЕСЕННАЯ В ТОРЖЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ ИМПЕРАТОРСКОГО САНКТ-
ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, МАРТА 25-го ДНЯ 1842 ГОДА, ЭКСТРАОР¬
ДИНАРНЫ!^ ПРОФЕССОРОМ, ДОКТОРОМ ФИЛОСОФИИ, А. НИКИТЕНКО.
Санкт-Петербург. 1842.
СТАТЬЯ I
Дух анализа и исследования — дух нашего времени. Теперь
все подлежит критике, далее сама критика. Наше время ничего
не принимает безусловно, не верит авторитетам, отвергает пре¬
дание; но оно действует так не в смысле и духе прошедшего века,
который, почти до конца своего, умел только разрушать, не умея
созидать; напротив, наше время алчет убеждений, томится голо¬
дом истины. Оно готово принять всякую живую мысль, прекло¬
ниться пред всяким живым явлением; но оно не спешит им на¬
встречу, а спокойно ожидает их к себе, без страсти и увлечения.
Боясь разочарования, оно боится и очаровываться наскоро. Как
будто враждебно смотрит наш, закаленный в бурях учений и со¬
бытий век на все новое, которое претендует заменить ему не
удовлетворяющее его старое; но эта враждебность есть в сущно¬
сти только благоразумная осторожность, плод тяжелых опытов.
Наш век и восхищается как будто холодно; но эта холодность
у него не в сердце, а только в манере; она признак не старости,
а возмужалости. Скажем более: эта холодность есть сосредоточен¬
ность внутреннего восторга, плод самообладания, умеющего ви¬
деть всему настоящее место и настоящие границы, равно прези¬
рающего и искусственную, на живую нитку сметанную золотую
середину —• этого идола посредственности, и фанатическое увле¬
чение крайностями, этой болезни односторонних умов. И это по¬
кажется нам очень естественным, когда вспомним, что последняя
половина прошедшего и еще не кончившаяся половина настоя¬
щего века могут многие из своих дней назвать веками: так много
в продолжение их было испытано и пережито человечеством.
Юноша на все бросается горячо и опрометчиво; ему ничего не
стоит пасть на колени, воздеть руки горе и обоготворить то,
к чему через минуту он будет или холоден, или враждебен. Муж,
искушенный опытом, не скоро поддается увлечению: он сперва
хочет исследовать и поверить, он начинает с сомнения, и если
что выдержит его строгое, холодное исследование, то уже не иа
миг овладеет его любовию и уважением. Возмужалый человек
доволен чувством и не хлопочет, чтоб это чувство замечали дру¬
гие: он дорожит им для него самого и скорее постарается скрыть
его, чем обнаружить. Юноша все любит для восторга, и восторг
давит и рвет грудь ему, если он не сообщит его другим. На наш
век много нападок, и весьма справедливых. Действительно, это
век какой-то нерешимости, разъединения, индивидуальности, век
личных страстей и личных интересов (даже умственных), век
перехода, век, которого одна нога уже переступила за порог не¬
ведомого будущего, а другая осталась на стороне отжившего прог
шедшего, и который оборачивается то назад, то вперед, не зная,
куда двинуться. Все это правда; но в то же время правда и то,
что этот век уже так опытен, так умен, так много помнит и
знает, что не может решиться играть роль паладина средних
веков, жить мечтами и ломать копья за неведомую красоту или,
подобно Дон Кихоту, уверить себя в несравненной красоте ка¬
кой-нибудь безобразной Дульсинеи, за неимением в наличности
красоты, действительно существующей.
Да, прошли безвозвратно блаженные времена той фантасти¬
ческой эпохи человечества, когда чувство и фантазия давали ему
ответы на все его вопросы и когда отвлеченная идеальность со¬
ставляла блаженство его жизни. Мир возмужал: ему нужен не
пестрый калейдоскоп воображения, а микроскоп и телескоп ра¬
зума, сближающий его с отдаленным, делающий для него види¬
мым невидимое. Действительность — вот лозунг и последнее слово
современного мира! Действительность в фактах, в знании, убежде¬
ниях чувства, в заключениях ума,—во всем и везде действитель¬
ность есть первое и последнее слово нашего века. Он знает, что луч¬
ше на карте Африки оставить пустое место, чем заставить вытекать
Нигер из облаков или из радуги *. И сколько отважных путеше¬
ственников жертвует жизнию из географического факта, лишь бы
доказать его действительность! Для нашего века открыть песча¬
ную пустыню, действительно существующую, более важное при¬
обретение, чем верить существованию Эльдорадо, которого не
видали ничьи смертные очи2. Он знает, что в песчаной степи,
действительно существующей, более видно всемогущество творца
и величие природы, чем во всех эльдорадо, существующих только
в праздном воображении мечтателей. Нашему веку не нужно
шутовских бубенчиков, приятных заблуждений, ребяческих по¬
гремушек, отрадных, утешительных лжей. Если бы ложь пред¬
стала перед ним в виде юной и прекрасной женщины и с улыбкою
манила его в свои роскошные объятия, а истина в виде страш¬
ного остова, смерти, летящего на гигантском коне с косою в ру¬
64
ках: он отвергся бы с презрением и ненавистию, от обольсти¬
тельного призрака и бросился бы в мертвящие объятия остова...
Ему лучше ощутить себя в действительных объятиях страшной
смерти духа, чем схватить в свои руки призрак, долженствующий
исчезнуть при первом к нему прикосновении... И это совсем не
скептицизм: это, напротив, обожествление истины, которая мо¬
жет быть страшна только для ограниченности индивидуального
человека, а сама в себе есть вечная красота и вечное блаженство.
Скептицизм отчаивается в истине и не ищет ее; наш век — весь
вопрос, весь стремление, весь искание и тоска по истине... Он не
боится, что его обманет истина, но боится лжи, которую челове¬
ческая ограниченность часто принимает за истину.
И однако ж человек всегда стремился к познанию истины;
следовательно, всегда мыслил, исследовал, поверял. Так; но его
исследование не было свободно: оно всегда находилось под влия¬
нием его непосредственного созерцания или зависело от автори¬
тета чувства и заранее принятых начал. Если же когда-нибудь
исследование освобождалось от авторитета и предания, то враж¬
дебно разрушало полноту непосредственной жизни, не заменяя
ее полнотою новой жизни. Так в Греции сначала все явления
действительности, фантастически представлявшиеся людям, и
объясняемы были фантастически же. Ум явно находился под
преобладающим влиянием фантазии и чувства. И эта фантасти¬
ческая действительность не выдержала разлагающей философии
Сократа: она пошатнулась, рухнула и погребла философа под
своими развалинами. В фантастические средние века философия
была чем-то вроде кабалистики, химия — алхимией, астроно¬
мия — астрологией, история — романом, география — волшебною
сказкою. В XVI и XVII веках ум начал вступать в права свои,
постепенно завоевывая у чувства и фантазии принадлежавшие
ему области. В XVIII веке он одержал над ними решительпую
победу, нанес им последний удар. Но эта победа и показала ему,
что один и сам по себе он должен страшиться собственной силы,
которая увлекла бы его к исключительности и односторонности.
И потому в XIX веке разум обнаружил стремление к примире¬
нию с чувством и фантазиею; он признал их права, но как под¬
чиненных ему союзников, которые должны действовать под его
преобладающим влиянием. И теперь разум во всем ищет самого
себя и только то признает действительным, в чем находит самого
себя. Этим наше время резко отличилось от всех прежних исто¬
рических эпох. Разум все покорил себе, над всем воспреобладал:
для него уже ничто не есть более само себе цель, но все должно
от него получать утверждение своей самостоятельности и дейст¬
вительности. Сомнение и скептицизм уже более не враги ему,
приводящие его в отчаяние на пути сознания истины, но его
орудия, средства, помогающие ему в сознании истины.
Мы сказали, что разум тогда только признаёт известную
истину, учение или явление действительными, когда находит
65
в них себя, как содержание в форме. Для этого ему только один
путь и одно средство — разъединение идеи от формы, разложение
элементов, образующих собою данную истину или данное явле*
ние. И это действие разума отнюдь не отвратительный анатоми-*
ческий процесс, разрушающий прекрасное явление для того, чтоб
определить его значение. Разум разрушает явление для того, чтоб
оживить его для себя в новой красоте и новой жизни, если ои
найдет себя в нем. От процесса разлагающего разума умирают
только такие явления, в которых разум не находит ничего своего
и объявляет их только эмпирически существующими, но не дей-*
ствительными. Этот процесс и называется «критикою». Многие
под критикою разумеют или охуждение рассматриваемого явле-*
ния, или отделение в нем хорошего от худого: — самое пошлое
понятие о критике! Нельзя ничего ни утверждать, ни отрицать
на основании личного произвола, непосредственного чувства или
индивидуального убеждения: суд предлежит разуму, а не лицам,
и лица должны судить во имя общечеловеческого разума, а не
во имя своей особы. Выражения: «мне нравится, мне не нравит-
ся» могут иметь свой вес, когда дело идет о кушанье, винах, ры-
саках, гончих собаках и т. п.; тут могут быть даже свои автори¬
теты. Но когда дело идет о явлениях истории, науки, искусства,
нравственности — там всякое я, которое судит самовольно и без¬
доказательно, основываясь только на своем чувстве и мнении,
напоминает собою несчастного в доме умалишенных, который*
с бумажною короною на голове, величаво и благоуспешно правит
своим воображаемым народом, казнит и милует, объявляет войну
и заключает мир, благо никто ему не мешает в этом невинном за¬
нятии. Критиковать — значит искать и открывать в частном явле¬
нии общие законы разума, по которым и чрез которые оно могло
быть, и определять степень живого, органического соотношения
частного явления с его идеалом. А так как бывают явления, впол¬
не выражающие общее в частном, идеал в конечном, и бывают
явления, только в известной степени выражающие это единство
частного с общим, и бывают явления, только претендующие на это
единство, в самом же деле совершенно чуждые его; следовательно,
и критика не только безусловно хулит или только похваливает и
побранивает, но иногда ограничивается одною похвалою. У нас,
на Руси, особенно, критика получила в глазах массы превратное
понятие: критиковать — для многих значит ругать, а критика одно
и то же с ругательною статьею. Мало того: критикою называют и
сатиру и пасквиль, а в провинции, в средних кругах общества,
критикою называют пересуды, сплетни и злоязычие. Понимать та¬
ким образом критику все равно, что правосудие смешивать только
с обвинением и карою, забывая об оправдании. Равным образом
критика не ограничивается одним искусством, хотя ее имя и упо¬
требляется больше только в отношении к искусству. Критика
происходи^ от греческого слова, означающего «судить»; следовав
66к
тельно, в обширном значении, критика есть то же, что «сужде^
ние». Поэтому есть критика не только для произведений искус¬
ства и литературы, но и критика предметов наук, истории, нрав¬
ственности и пр. Лютер, например, был критиком папизма, как
Боссюэт был критиком истории, а Вольтер критиком феодальной
Европы.
Критика всегда соответственна тем явлениям, о которых су¬
дит: поэтому она есть сознание действительности. Так, например,
что такое Буало, Баттё, Лагарп? Отчетливое сознание того, что
непосредственно (как явление, как действительность) вырази¬
лось в произведениях Корнеля, Расина, Мольера, Лафонтена.
Здесь не искусство создало критику и не критика создала искус¬
ство; но то и другое вышло из одного общего духа времени. То и
другое — равно сознание эпохи; но критика есть сознание фило¬
софское, а искусство — сознание непосредственное. Содержание
того и другого — одно и то же; разница только в форме. В этом-то
обстоятельстве и заключается важность критики, особенно для
нашего времени, которое по преимуществу мыслящее и судящее,
следовательно, критикующее время. В критике нашего времени
более, чем в чем-нибудь другом, выразился дух времени. Что
такое само искусство нашего времени? — Суждение, анализ об¬
щества; следовательно, критика. Мыслительный элемент теперь
слился даже с художественным,— и для нашего времени мертво
художественное произведение, если оно изображает жизнь для
того только, чтоб изображать жизнь, без всякого могучего субъ¬
ективного побуждения, имеющего свое начало в преобладающей
думе эпохи, если оно не есть вопль страдания или дифирамб во¬
сторга, если оно не есть вопрос или ответ на вопрос. Удивляться
ли после этого, что критика есть самовластная царица современ¬
ного умственного мира? Теперь, вопрос о том, что скажут о ве¬
ликом произведении, не менее важен самого великого произве¬
дения. Что бы и как бы ни сказали о нем,— поверьте, это про-
чтется прежде всего, возбудит страсти, умы, толки. Иначе и быть
не может: нам мало наслаждаться — мы хотим знать; без знания
для нас нет наслаждения. Тот обманулся бы, кто сказал бы, что
такое-то произведение наполнило его восторгом, если он не отдал
себе отчета в этом наслаждении, не исследовал его причин. Вос¬
торг от непонятого произведения искусства — мучительный
восторг. Это теперь выражается не только в отдельных лицах, но
и в массах.
В России пока еще существует только критика искусства
и литературы. Это обстоятельство придает ей еще больший инте¬
рес и большую важность. Литературные мнения разносятся у нас
скоро и быстро, и каждое находит себе последователей. Можно
сказать без преувеличения, что пока еще только в искусстве и
литературе, а следовательно, в эстетической и литературной кри-
^ тике, выражается интеллектуальное сознание нашего общества.
67
Поэтому нисколько не должно казаться странным, что почтен¬
ный профессор, официально избранный быть органом годичного
торжества ученого заведения, избрал предметом своей речи —
критику. Нельзя было избрать лучшего предмета, вопроса более
современного и более близкого к жизни. И нет приятнее зре¬
лища, как то, что у нас наука сближается с жизнию и обществом,
перестает быть чем-то вроде элевзинских таинств, отправля¬
емых, вдобавок, на латинском языке, понятном лишь оратору да
еще десяти человекам из нескольких сот присутствующих на тор¬
жественном собрании. Не менее приятно и то, когда органами
ученого сословия и ученого общества бывают люди, умеющие
соединить интерес предмета и основательность, глубокость взгля¬
дов с живым, красноречивым изложением. Этим уменьем вполне
обладает автор речи, подавшей нам повод к этой статье. Речи
г. Никитенко, как и все, что ни выходит из-под его пера, полны
мыслей и отличаются особенною красотою выражения3. Каждый
имеет свое убеждение, и потому не каждый безусловно согла¬
сится с г. Никитенко во всем, что составляет основание или част¬
ности его идей; но каждый, даже и не соглашаясь с ними вполне,
прочтет их с тем вниманием и уважением, которые могут воз¬
буждаться только мыслями, вызывающими на размышление, по¬
ражающими ум. Парадокс или явная ложь не могут возбудить
критического спора (ибо критика есть суждение, сравнение явле¬
ния с его идеалом), но могут возбудить опровержение; критиче¬
ские споры могут возбуждаться только мыслями. Опровергают
то, что считают ложыо; спорят о том, что обе стороны, несмотря
на их противоречие, уважают. Опровергающий мнение считает
себя безусловно правым; спорящий старается быть правым, но
почитает победу столько же возможною и для противной сто¬
роны, как и для самого себя. Суд победы предоставляется обще¬
ству и времени.
У нас так мало является по части критики (суждения) до¬
стойного даже опровержений, не только спора, что мы вдвойне
обрадовались речи г. Никитенко: как прекрасному произведению
мысли и красноречия, которое обратило бы на себя внимание во
всякой литературе,— и как случаю поговорить о деле. Сверх того,
предмет речи профессора так близок нашему сердцу, что для нас
поговорить о нем, по такому достойному поводу,— истинное на¬
слаждение.
С первых же строк «Речи» поражают читателя и блеск ее
изложения и ее живые мотивы, так сказать, животрепещущие
интересом современности.
Мм. гг.! Удостоивая4 благосклонного участия скромное наше торже¬
ство во имя науки, вы, конечно, вправе требовать от вас не только обна¬
ружения наших ученых убеждений, результатов обычного, долгом возло¬
женного на нас служения истине, но и сочувствия к тем вопросам науки и
словесности, которые предлагает сама жизнь всем нам совокупно, как чле¬
нам живого организма —* общества. Университет не может быть чужд пи
68
одного из возвышенных интересов и движений общественных: ибо ему
Сверено развивать и направлять силы поколения, призванные подвизаться
для них. Самое могущественное и самое положительное участие науки в
событиях мира совершается, без сомнения, там, где предстоят ей отверстые,
свежие умы и откуда несут они ее сокровища прямо в дань истории и ве¬
ликим судьбам народа. Здесь-то слагается тот прекрасный союз вечных
всеобщих истин с живыми силами вещей, который одни делает событиями,
а в другие вносит свет начал, смысл и законность.
Оратор рассматривает критику только в отношении к искус¬
ству и определяет ее «судом разума над творчеством».
Но (говорит он) как же разум осмеливается присвоить себе право
суда и приговора над августейшею, первоначального властию мира, совер-
шительницею жизни и судеб ее? Что значат бледные, бескровные и бес¬
плотные понятия пред ярким и звучным могуществом событий! То, что
родит только тени, дерзает состязаться с силою, воздвигающею вещи?г.
И как заглянуть в недра волкана или в лицо солнцу, чтоб спросить у них:
«Зачем эти неприязненные тревоги веществ, обуздываемых законом тяго¬
тения, зачем это сияние?» или сказать им: «Вот этому быть бы так, а тому
иначе». Суетны слова там, где нет им другого отзыва, кроме жизни или
смерти.
И точно, есть творчество, не подвластное суду и приговору разума
человеческого: это творчество природы. У нее нет разноречащего смысла
в требовании и решении, нет ни теорий, ни идеалов недостижимых; что
есть, то и должно быть, и должно быть так, как есть. Каждая степень раз¬
вита, каждый момент э явлениях природы содержит в себе без недостатка
все свое, все, им подобающее; ничем другим и ничем большим они уже не
могут быть. Цветок раскинулся во всем блеске роскошной красоты или
неожиданно поник юношеским венцом своим пред хладным дыханием
севера — закон природы одинаково и окончательно выполнен, там в закон¬
ном развитии отдельного организма, здесь в законных последствиях превоз¬
могающей силы — и нет другого приговора событию, как: «оно свершилось».
С этим нельзя вполне согласиться, и вот на каком основании:
дух, или разум, произведший природу, выше природы, следова¬
тельно, может судить ее. Суждение не всегда состоит в том, чтоб
произнести приговор судимому предмету, решив: «вот этому быть
бы так, а тому иначе», но часто состоит в оправдании предмета
так, как он есть, в признании, что он хорош только так, как
есть, и другим быть не может. «Что значат бледные, бескровные
и бесплотные понятия пред ярким и звучным могуществом собы¬
тий? То, что родит только тени, дерзает состязаться с силою,
воздвигающею вещи?..» Так говорит оратор, но сама природа —
что же она такое, если не самые эти бледные, бескровные и бес¬
плотные понятия, воплотившиеся в живые образы,— из мира воз¬
можности и идеалов перешедшие в мир действительности?..
Понятия родят не тени — тени родит только ложь; весь мир, вся
жизнь есть явленный образ этих понятий. И как же разуму не
дерзать состязаться с силою, им же самим рожденною? Как духу
уступать первенство им живущей и им дышащей материи? Если
б разум, судя о природе, то есть приводя для себя в сознание его
же собственные законы, ею выраженные, стал доходить до за¬
ключений, что вот это не так, а то могло б быть иначе,— он этим
пришел бы в противоречие с самим собою, отрекся бы от самого
69
себя и изрек бы страшный приговор над самим собою. Природа
есть нечто мертвое, не существующее само для себя: только дух
человеческий знает, что она есть, что она полна жизни и кра-*
соты, что в ней скрыта глубокая мудрость; только дух человечен
ский знает все это и блаженствует в своем знании. Зеркало от-
ражает в себе стоящие против него предметы, но не видит их,
и для него все равно, отражать их или нет; важность и неваж-
ность такого вопроса существует только для человека. Умри на
земле человечество — и земли больше не будет, хотя бы она и
осталась такою или еще и лучшею, чем была при человечестве: ее
не будет, потому что некому будет знать, что она есть. Даже
нельзя безусловно думать, чтоб дух, или разум, только видел
себя в природе, а не действовал на нее. Разум пе скажет: зачем
листья растений зелены? им следовало б быть голубыми; зачем
дуб высок, а розан низок? и т. п. Он знает, что так должно быть,
что действующие силы природы неизменны; он не претендует
изменять их; но, сообразуясь с ними и действуя черев них же,
он изменяет климаты, осушает болота и тундры, утучняет песча¬
ные степи и на те и другие призывает богатство и роскошь расти-*
тельной природы, велит течь воде там, где ее не было, и кана¬
лами соединяет разъединенные природою моря, озера и реки;
цветок, взлелеянный им, лучше, красивее и благоуханнее цветка
дикорастущего, вода и ветер покорно работают на его машинах,
мелют и пилят; пары с быстротою молнии носят его по суше и
по морю; обезоруженные громы минуют его жилища и здания;
он победил и время и пространство; он царь природы, повелеваю-*
щий ею в неизменном и предвечном духе собственных законов.
Совсем иное видит оратор в искусстве, чем в природе. С этим
опять нельзя безусловно согласиться. Впрочем, дело может быть
понято и так и иначе, смотря по тому, с какой стороны на него
взглянешь. Действительно, каждое произведение природы, на ка¬
кой бы ступени ее ни стояло оно, совершенно в отношении
к самому себе, тогда как произведения искусства, часто самые
совершеннейшие, заключают в себе какую-то примесь времен¬
ного и случайного, что теряет свое достоинство в глазах потом¬
ства. Но это означает скорее превосходство, чем низшую степень
искусства в отношении к природе: это значит, что искусство раз¬
вивается свободно, а природа неподвижно заключена в математик
ческие законы своего существования. Свободное может ошибать¬
ся, несвободное никогда не ошибается; и потому животные
чужды заблуждений, ошибок и пороков, которым подвержен че¬
ловек. Притом же преходящее в созданиях искусства есть ошибка
не творящего духа художника, а времени, в которое он действо-*
вал. То, что мы отвергаем в таких произведениях, отвергаем не
как ошибку искусства, но как утратившее свою силу начало,
бывшее некогда истинным; следовательно, отвергаем форму не
за форму, а за ее содержание. Сознательное творчество не может
не быть выше бессознательного. И если в природе явилась муд-
70'
роств божия, то разве не она же является и в действиях разум¬
ной воли человека, и разве человек творит великое от себя и
собою, а не богом и через бога?.. Только в неразумных действиях
своей воли личность человеческая является самостоятельною и
отпавшего от божественного источника, в котором ее жизнь и
сила; но тогда-то она и является ничтожною, случайною, бес¬
сильною и униженного.
«Творчество человеческое есть только беспрерывно повторяе¬
мое покупгешге осуществить бесконечную идею изящества —
идею полноты п совершенства жизни»,— говорит оратор. Опре¬
деление справедливое, но, смеем думать, не совсем полное и
удовлетворительное. Во-первых, идеи «полноты и совершенства
жизни» не должны быть смешиваемы с идеею «изящества» и
«красоты», особенно если эта «полнота и совершенство жизни»
не определены ничем, даже эпитетом. Во-вторых, изящество и
красота еще не все в искусстве. Мы сами были некогда жаркими
последователями идеи красоты, как не только единого и само¬
стоятельного элемента, но и единой цели искусства5. С этого
всегда начинается процесс постижения искусства, и красота для
красоты, самоцельноеть искусства бывает всегда первым момен¬
том этого процесса. Миновать этот момент — значит никогда не
понять искусства. Остаться при этом моменте — значит односто¬
роннею понять искусство. Все живое движется и развивается; по¬
нятие об искусстве не алгебраическая формула, всегда мертво¬
неподвижная. Заключая в себе много сторон, оно требует разви¬
тия во времени каждой из них, прежде чем дастся в своей
полноте и целостности. Подвинуться вперед в сознании, от низ¬
шей его ступени перейти к высшей, не значит изменять своим
убеждениям. Убеждение должно быть дорого потому только, что
оно истинно, а совсем не потому, что оно наше. Как скоро убеж¬
дение человека перестало быть в его разумении истинным, он
уже не должен называть его своим: иначе он принесет истину
в жертву пустому, ничтожному самолюбию и будет называть
«своим» ложь. Людей последнего разряда довольно на белом све¬
те; они заставляют себя насильно верить тому, чему Еерили
прежде свободно и чему теперь уже им не верится. Они думают
унизиться, отказавшись от одного убеждения в пользу другого,
забывая, что это другое есть истина и что истина выше человека.
Другое дело переходить от убеждения к убеждению вследствие
внешних расчетов, эгоистических побуждений: это низко и
подло...6
Что красота есть необходимое условие искусства, что без
красоты нет п не может быть искусства — это аксиома. Но
с одною красотою искусство еще не далеко уйдет, особенно в
наше время. Красота есть необходимое условие всякого чувствен¬
ного проявления идеи. Это мы видим в природе, в которой все
прекрасно, исключая только те уродливые явления, которые сама
природа оставила недоконченными и спрятала их во мраке земли
71
и воды (моллюски, черви, инфузории и т. п.). Но нам мало кра¬
соты эмпирической действительности: любуясь ею, мы все-такй
требуем другой красоты и отказываем в названии искусства са¬
мому точному копированию природы, самой удачной подделке
под ее произведения. Мы называем это ремеслом. Какая же та
красота, которой жаждет наш дух, не удовлетворяющийся кра¬
сотою природы, и которой мы требуем от искусства? Красота
мира идеального, мира бесплотного, мира разума, где от века за¬
ключены все прототипы живых образов, откуда исходит все
реально существенное. Следовательно, красота есть дщерь раз¬
ума, как Афродита — дщерь Зевеса. Но у греков, несмотря на
это подчинение красоты разуму, красота более, чем у какого-
нибудь другого народа, имела самостоятельное, абсолютное зна¬
чение. Они всё созерцали под преобладающим влиянием красоты,
и у них было искусство, по преимуществу имевшее целью кра¬
соту,— ваяние. Впрочем, и сами греки отделяли красоту от дру¬
гих сторон бытия и обожествили ее только в идеальном образе
Афродиты. Красота Зевса есть красота царственного величия ми-
родержавпого разума; красота других богов также выражает и
еще какую-нибудь идею, кроме красоты. Что же касается до их
поэзии, в ее прекрасных образах выражалось целое содержание
эллинской жизни, куда входила и религия, и нравственность, и
наука, и мудрость, и история, и политика, и общественность.
Красота безусловная, абсолютная, красота как красота, выража¬
лась только в Афродите, которую вполне могло выражать только
ваяние. Следовательно, даже и о греческом искусстве нельзя ска¬
зать безусловно, чтоб целью его было одно воплощение изяще¬
ства. Содержание каждой греческой трагедии есть нравственный
вопрос, эстетически решаемый.
Христианство нанесло решительный удар безусловному обо¬
жанию красоты как красоты. Красота мадонны есть красота
нравственного мира, красота девственной чистоты и материнской
любви; ее могла выразить только живопись, но уж никаким об¬
разом не могла выразить бедная скульптура. Конечно, какое
нравственное выражение ни придайте дурному лицу, оно от этого
все-таки не будет прекрасным лицом, и потому красота греческая
вошла и в новое искусство, но уже как элемент, подчиненный
другому, высшему началу, следовательно, она стала уже скорее
средством, чем целью искусства. Только здесь слово «средство»
не должно понимать, как что-то внешнее искусству, но как еди¬
ную, ему присущую форму проявления, без которой искусство
невозможно. С другой стороны, искусство без разумного содер¬
жания, имеющего исторический смысл, как выражение современ¬
ного сознания, может удовлетворять разве только записных лю¬
бителей художественности по старому преданию. Наш век осо¬
бенно враждебен такому направлению искусства. Он решительно
отрицает искусство для искусства, красоту для красоты. И тот бы
жестоко обманулся, кто думал бы видеть в представителях по-
72
вейшего искусства какую-то отдельную касту артистов, основав*
ших себе свой собственный фантастический мир среди современ¬
ной им действительности. Вальтер Скотт своими романами ре¬
шил задачу связи исторической жизни с частною. Он живописец
средних веков, равно как и всех эпох, которые он изображал; он
вводит нас в тайники их семейной, домашней жизни. Он столько
же романист и поэт, сколько и историк. Поэтому не удивительно,
что исторический критик Гизо, не написавший не только ни од¬
ного романа — даже ни одной повести, с признательностию уче¬
ника называет Вальтера Скотта своим учителем. Дать историче¬
ское направление искусству XIX века — значило гениально
угадать тайну современной жизни. Байрон, Шиллер и Гете — это
философы и критики в поэтической форме. О них всего менее
можно сказать, что они поэты, и больше ничего. Правда, Гете,
вследствие своей уже слишком немецкой натуры и аскетического
образа воззрения на мир, Гете еще мог бы подходить под идеал
поэта, который поет, как птица, для себя, не требуя ничьего
внимания (лишь печатает свои песнопения для людей);7 но и
он не мог не заплатить дани духу времени: его «Вертер» есть не
что иное, как вопль эпохи; в его «Фаусте» заключены все нрав¬
ственные вопросы, какие только могут возникнуть в груди внут¬
реннего человека нашего времени; его «Прометей» дышит пре¬
обладающим духом века; многие из его мелких лирических пьес
суть не что иное, как выражение философских идей. Из великих
поэтов современности Купер более других держится в чисто ху¬
дожественной сфере потому только, что гражданственность его
юного отечества еще не выработала из себя элементов для совре¬
менной поэзии. Впрочем, как отвой человек, а не птица, поющая
для себя, Купер взял возможно полную дань с жизни Северо-Аме-
риканских Штатов: содержание «Шпиона» составляет борьба его
отечества за независимость; в «Американских пуританах», в «Эв-
ве Эффингем» и других романах он касается разных сторон не-
выформировавшейся гражданственности страны будущего.
Дух нашего времени таков, что величайшая творческая сила
может только изумить на время, если она ограничится «птичьим
пением», создаст себе свой мир, не имеющий ничего общего
с историческою и философическою действительностию современ¬
ности, если она вообразит, что земля недостойна ее, что ее место
на облаках, что мирские страдания и надежды не должны сму¬
щать ее таинственных ясновидении и поэтических созерцаний.
Произведения такой творческой силы, как бы ни громадна была
она, не войдут в жизнь, не возбудят восторга и- сочувствия ни
в современниках, ни в потомстве. Возьмем для подтверждения
этой истины современную французскую литературу. Виктор Гюго,
Бальзак, Дюма, Жанен, Сю, де Виньи, конечно, не громадные
таланты, особенно пятеро последних; но все же это люди заме¬
чательно даровитые. И что же? — они не успели еще и соста¬
риться, как их слава, занимавшая всю читающую Европу, умерла
73
уже. Первый еще пользуется старинною славою, не прибавляя
к ее увядающим лаврам ни одного свежего лепестка; а другие
стали во Франции то же самое, что у нас теперь иные нравоопи¬
сательные и нравственно-сатирические сочинители: — горе-бога¬
тыри, модели для карикатур, мишень для насмешек критики8.
Отчего же эти французские литераторы так скоро выписались? —
Оттого, что с одним естественным талантом недалеко уйдешь:
талант имеет нужду в разумном содержании, как огонь в масле,
для того, чтоб не погаснуть. А эти люди пли сами не знали,
что пели и из чего хлопотали, за отсутствием всяких живых ин¬
тересов, или с добродушною искренностию — результатом бес¬
сознательности и мелкости их натур, выдавали пороки современ¬
ного общества за добродетели, заблуждения — за мудрость и
гордились тем, что это прекрасное общество нашло в них достой¬
ных выразителей9. После них явились другие даровитые люди —
Сулье, Бернар и пр. Но что же? — читая повесть, написанную
тем или другим из этих новых гениев, вы удивляетесь необыкно¬
венному таланту рассказа, мастерской рисовке характеров, жи¬
вости изложения; читаете ее с наслаждением и — забываете
завтра же, как кушанье, о котором помнят только тогда, когда
едят его. Отчего это? — Оттого, что у этих людей нет ни взгляда
на жизнь, ни кровных убеждений, составляющих верование души
и сердца, ни доктрины, ни начал; оттого, что они пишут для
того только, чтоб писать, как птицы поют для того, чтоб только
петь. В них нет ни любви, ни ненависти, ни сочувствия, ни
вражды к обществу, с которым они связаны только внешними
узами, а не духовным родством, основанным на пафосе к идее
века и общества. Общество, в свою очередь, смотрит на них, как
на своих потешников и забавников, не любя, не ненавидя, не
уважая и не презирая их; оно кричит о них, пока они для него
новы, и тотчас же забывает, как скоро они наскучат ему и как
скоро явятся другие потешники и забавники с новыми выдум¬
ками и фокус-покусами. Не такое зрелище представляет собою
гениальная женщина, известная под именем Жоржа Занда 10. Это,
бесспорно, первая поэтическая слава современного мира. Каковы
бы ни были ее начала, с ними можно не соглашаться, их можно
не разделять, их можно находить ложными; но ее самой нельзя
не уважать, как человека, для которого убеждение есть верование
души и сердца. Оттого многие из ее произведений глубоко запа¬
дают в душу и никогда не изглаживаются из ума и памяти. От¬
того талант ее не слабеет ни в силе, ни в деятельности, но креп¬
нет п растет. И*—что еще более доказывает истину нашего убеж¬
дения — все такие таланты замечательны еще и как характеры
нравственные, энергические, которых жизнь так же безукориз¬
ненна, как глубоки и светлы их создания, трепещущие симпа-
тиею к человечеству, любовию к истине. И это очень естественно;
только птица поет оттого, что ей поется, не сочувствуя ни горю,
ни радости своего птичьего племени.^. И как горько думатц что
74
и между людьми, при рождении помазанными свыше елеем вдох*
новения, есть «птицы»: они счастливы, если им поется, они выше
человечества, выше своих страждущих братий, тщетно обращаю-
щих к ним полные мольбы и ожидания очи;11 они живут в себе,
они в душе своей умеют находить радости и утешения и этот
опоэтизированный эгоизм называют жизнью в непреходящем и
вечном, чуждом мелкой современности...
Из всего сказанного следует, что искусство подчинено, как
и все живое и абсолютное, процессу исторического развития и
что искусство нашего времени есть выражение, осуществление
в изящных образах современного сознания, современной думы
о значении и цели жизни, о путях человечества, о вечных исти¬
нах бытия...
Переходя собственно к критике, как к главному предмету
речи, красноречивый оратор делит критику на три разряда: на
личную, аналитическую и философскую, или по преимуществу
художественную.
Нам кажется, что личная критика, судя по тому значению,
какое ей дает автор, есть не род и не вид, а злоупотребление
критики. Личную критику можно разделить на два рода —
искреннюю и пристрастную. Первая иногда заслуживает внима¬
ния. Она принадлежит тем критикам, которые, не зная ни о со-*
временном состоянии теории изящного, ни об отношении искус¬
ства к обществу, все выводят из себя, опираясь на собственных
воззрениях и собственном, непосредственном чувстве и вкусе. Это
критика добродушного невежества, которое думает, что с него на-<
чался мир и что прежде него ничего не было. Если такой критик
человек с природным, хотя и неразвитым умом, с чувством и
душою,— в его критиках могут встречаться проблески здравых
мыслей, горячего чувства, но смешанные со множеством парадок¬
сов, давно остывших оснований, давно забытых заблуждений (ибо
человек, все выводящий из себя, не может сказать и нового за¬
блуждения); все у него неопределенно и сбивчиво. Такие кри¬
тики иногда встречаются между плодовитым и мелким народом
фельетонистов; они возбуждают искреннее сожаление к своим
парализированным чрез неведение дарованиям. Если же критик,
основывающийся на личных убеждениях, при невежестве своем,
еще и человек ограниченный,— то берите его скорее в фельето¬
нисты газеты, где великие писатели судятся со стороны грамма¬
тики и опечаток, и, ради всего святого, упражняйте их больше
в объявлениях о табачных и кондитерских лавочках, о ножевщи-
ках и водочистительных машинах. Это литературная тля, о кото¬
рой не стоит и говорить...12
Рассуждая о личной критике, оратор разумеет исключитель¬
но лично-пристрастную критику, которую он характеризует силь¬
но, энергически, живописно, но слишком общими чертами,— чему
причиною, разумеется, официальный характер торжества, подав-*
шего повод к речи2 который не должен был допустить ничего
79
такого, что могло бы послужить поводом к намеку или примене¬
нию 13. Если рыцарей добродушной, искренней личной критики,
отличающейся вдруг и невежеством и ограниченностью, мы на¬
звали тлею, то витязей пристрастно-личной критики можно на¬
звать саранчою литературною. Здесь чем умнее такой критик, тем
вреднее он для вкуса неустановившегося общества: его литера¬
турному бесстыдству и наглости нет никаких преград, и он без¬
наказанно может издеваться над публикою, уверяя ее, что ум
«надувает» человечество; что добродетель есть полезный пред¬
рассудок; что Сократ был тонкий плут, «надувший» греков своим
мнимым демоном, прославляя им посредственность и наглою
ложью унижая истинные таланты или говоря о своих талантах
и своих добродетелях, о невежестве, злобе и глупости своих вра¬
гов, и т. п.14. Впрочем, таким критикам и такой критике, верно,
будут не по сердцу многие строки в энергической филиппике
г. Никитенко. Мы не можем отказать себе в удовольствии вы¬
писать несколько из этих строк, которые можно назвать дифи¬
рамбом благородного негодования:
Но как! неужели для такой критики есть место в литературе и со¬
чувствие в обществе? Неужели эта юродивая дщерь слепой прихоти и
эгоизма осмеливается, сама собою, без полномочия науки, без доказанного
призвания, без искры любви к святому делу совершенствования человече¬
ского— неужели осмеливается она присвоить себе священные атрибуты
судьи в искусстве, назваться критикою, выйти из дымного логовища умов
невежественных и празднословных на свет и небоязненно произносить свои
беззаконные приговоры, раздавать поддельные лавры, поражать карами?
Что ж делает общественное мнение? Одним ударом своего победоносного
презрения оно могло бы стереть с лица литературы эту лжекритику, хищ¬
ницу чужого достояния, принадлежащего уму, знанию и таланту. Но обще¬
ственное мнение в деле искусства у нас еще так юно и потому скромно и
застенчиво. Шаткое в основных понятиях искусства, которых еще не успело
себе усвоить, оно робко склоняется пред всяким смелым натиском высоко¬
мерия и самоуверенности; решительный тон в глазах его есть сильнейшее
логическое доказательство истины, а насмешка — признак гения, который
до того велик, что для него нет ничего великого. Удивительно ли, что лич¬
ная критика вовсе не занимается искусством и порождает одни личности?
Здесь судьи не подлежат никакой ответственности: ибо кто будет пересу¬
живать их суждения? Пусть говорят смело все, что хотят: им поверят, по¬
тому что для тех, у кого нет никакого убеждения, все равно: принять его
из одних уст или из других. Какой соблазн! Как широко отворяются в лите¬
ратуру двери всем мелким страстям, которые невозможностию развития
осуждены были бы разве только шевелить ил на самом дне общества, а
теперь дррогою печати выходят из своих кромешных убежищ, всползают,
как черви, на самые вершины юного, только что расцветающего искусства
и истощают его жизненные соки. У всякого, без сомнения, есть враги, дру¬
зья, покровители: где как не в критике удобнейший случай заклеймить
врага позором самым глубоким, самым вожделенным для ненависти, потому
что он падает на самую нежнейшую часть человеческого самолюбия — на
умственную славу, друзьям оказать услугу, не требующую никаких жертв,
потому что она вся состоит из слов, и покровителям принести дань глубо¬
кой лести, не касаясь ногою даже порога их прихожей? Личная критика
для того и сделана, чтобы, под видом литературы, говорить о своих нуж¬
дах, о своих великих дарованиях, о своей книжной торговле, друзьях и
недругах, о всем, что не составляет литературы. К чему ж ей и стремиться?
к приобретению уважения публики? Но публика столь снисходительна, что
76
не требует уважения, а готова даже простить неуважение к себе. К вели¬
ким целям искусства? Но тогда не была бы она личною, тогда старалась
бы она возвыситься до чистых идей красоты и истины, она стала бы дей¬
ствовать в духе разума — и погибла бы. Известно, что разум уважает
только интересы всеобщие, гармонию сил, правду, законность: маленькие
эгоизмы тонут, как пылинки, в широте его безмерного горизонта.
Картина, к иесчастию, весьма верная действительности не¬
смотря на общность ее черт! Теперь, без сомнения, интересно
будет для читателя узнать, как понимает оратор истинную кри¬
тику, которую он делит на аналитическую и философскую, или
по преимуществу художественную.
Не такова, мм. гг., истинная критика, орган блюстительного разума,
приводящего в гармонию человеческое свободное творчество со всеобщим и
необходимым порядком вещей, представительница вечных законов искус¬
ства, мысль, произносящая суд торжественный и всенародный над делом,
предвозвестница приговора потомства, драгоценная награда дарования,
кара нелицеприятная бездарности, страж народного вкуса. Приняв на себя
характер аналитический, она исследует стихии, из коих слагается красота
в готовых произведениях таланта и условия ее развития. Она рассматри¬
вает писателя со стороны его гения, направления, взгляда на вещи; рисует
картину общества, отношение к нему писателя, степень принимаемого им
участия в движениях современной мысли и жизни. Обращаясь к самому
произведению, аналитическая критика рассматривает его содержание, раз¬
лагает образы на их элементы, обнажает пружины, коими автор действует
для достижения своей цели, и изъясняет, как зрела, чем питалась основ¬
ная, заветная мысль его создания, что принадлежит в ней его свободному
художническому воззрению на вещи и что принадлежит набегу случайных
обстоятельств, волновавших его душу. Мудрая аналитическая критика
знает, какие из этих понятий могут осуществиться только в рассматрива¬
нии произведений, сделавшихся уже достоянием истории, и какие должно
прилагать к искусству современному. Здесь вы читаете, так сказать, отчет
самой природы о том, как она поступает в важнейшей части своей эконо¬
мии — в творчестве умственном. Ничто не может сравниться с заниматель-
ностию подобных изысканий. Вы вводитесь в святилище глубочайших тайн
человеческой природы; вы присутствуете при самом рождении гениальной
мысли; встречаете ее потом на рубеже при переходе из идеального мира
в действительный; перед вами движутся все силы, образующие изящное
создание,— и талант писателя, и дух времени, и дух общества; в ваших
глазах слагаются стихии его в этот удивительный нравственный организм,
коему суждено вмещать в себе чистейшую жизнь — жизнь красоты, сле¬
довательно, истины и добра.
Аналитическая критика, однако ж, не удовлетворяет еще цели искус¬
ства. Мы знаем, как образовалось творение, но не знаем, что такое самое
творение. «Вы,— возразят мне,— видите его пред собою раскрытым со всех
сторон, объясненным—чего ж более?»—Так! Но у каждого изящного про¬
изведения, кроме отношений к художнику, эпохе, народу и проч., есть еще
одно отношение, очень важное — это отношение к идее красоты. Ведь оно
для нее и существует; все творческие операции, которые аналитическою
критикою так хорошо нам раскрыты, именно для нее и предприняты. Пре¬
красно ли и почему прекрасно то, что произвело искусство? Этих вопросов
она не решит.
Все начинания человеческого творчества подлежат двум законам: за¬
кону частных соотношений с вещами и закону идей. То, чему назначено
занять место между первыми, войти в дружеский союз с ними, участвовать
в истории, то должно и действовать в духе их судьбы и потребностей. Но
высокое дело разума и воли не было бы разумным и свободным, если бы
оно не соединялось также узами с тем, что выше вещей,— с основным их
77
началом, с родовой своей идеей. И от кого же, как не от нее, дело получает
определенный характер, неизгладимую физиономию? Одно становятся за¬
слугою в науке, потому что его направляет идея истины, другое приобре¬
тает значение в искусстве, потому что его оживотворила идея красоты.
Критика, руководимая идеей истины по пути анализа, возвышается нако¬
нец к идее изящного и становится вполне художественною. При свете ее
разбираемое творение, без всякого влпянпя лиц, без ухищренпй, само со¬
бою займет приличное ему место в литературе, и если оно падет на пути
к славе, то падет не от оскорблений, а от истпны, которая посветила ему
в лицо и показала на нем людям клеймо бездарности. Между тем с произ¬
ведением истинного таланта вы имеете все способы соединиться тесней¬
шими узами: оно исследовано глубоко и верно со всех сторон; вот и изящ¬
ная его сторона, еот нежные, тонкие, едва уловимые, но, может быть, и
самые занимательные изгибы красоты, коими писатель означил свою
идею 15,— они могли от вас ускользнуть: зоркое око критики их различает
и делает вам доступными; наслаждайтесь тем, чего собственный ваш
взгляд не успел уловить, п будьте благодарны руководству, дополняющему
ваше упущение. Критика — наперсница искусства, посвященная в глубо¬
чайшие его тайны; в то же время она орган общества, коим оно принимает
прекрасные дары искусства и несет их к своему сердцу. Высоко и досто¬
славно ее назначение! Две могущественнейшие сплы — искусство и дух об¬
щественный, опираются на ее мудрость и правоту: одно вверяет ей драго¬
ценнейшее свое достояние — славу, другой — честь и достоинство своих
чувствований.
Но в каждом произведении искусства есть недостатки: что делает
с ними критика? Вот ее правило: знать только одни недостатки — те, кото¬
рых изобличение может служить уроком в истине или защитою против
заблуждений. С помощию анализа она особенно отличает ошибки или не¬
верное направление вкуса, бывшие плодом века,— и не карает бесщадно
писателей, честно служивших искусству в духе своего времени, за то, что
они не предупредили хода судьбы и не действовали по идеям, которых не
было. Она каждому воздает по заслугам — относительному достоинству
свое, безусловному свое и не забывает, что если потомство умнее прошед¬
шего, которое оно судит, то, в свою очередь, оно будет иметь также по¬
томство, и горе тем, кои не умели сделать всего и не умели прощать той же
вины другим!..
Нельзя не согласиться в сущности со всем этим. Действи¬
тельно, критика аналитическая, как называет ее оратор, или
историческая, как называют ее во Франции и Германии, необхо¬
дима16. Миновать ее, особенно теперь, когда век принял реши¬
тельно историческое направление, значило бы убить искусство,
или, еще скорее, опошлить критику. Каждое произведение искус¬
ства непременно должно рассматриваться в отношении к эпохе,
к исторической современности, и в отношениях художника
к обществу; рассмотрение его жизни, характера и т. п. также мо¬
жет служить часто к уяснению его создания. С другой стороны,
невозможно упускать из впду и собственно эстетических требо¬
ваний искусства. Скажем более: определение степени эстетиче¬
ского достоинства произведения должно быть первым делом кри¬
тики. Когда произведение не выдержит эстетического разбора, оно
уже не стоит исторической критики; ибо, если произведение
искусства чуждо животрепещущего исторического содержания,
если в нем искусство было само себе целью,— оно все еще может
иметь хотя одностороннее, относительное достоинство; но если,
при живых современных интересах, оно не ознаменовано печатию
творчества и свободного вдохновения, то ни в каком отношении
не может иметь никакой ценности, и самая жизненность его
интересов, будучи выражена насильственно в чуждой им форме*
будет бессмысленна и нелепа. Из этого прямо выходит, что не
для чего и разделять критику на разные роды, а лучше, признав
одну критику, отдать в ее заведование все элементы и стороны*
из которых слагается действительность, выражающаяся в искус¬
стве. Критика историческая без эстетической, и наоборот, эсте*
тическая без исторической, будет односторонняя, а следовательно*
и ложна. Критика должна быть одна, и разносторонность взгля-*
дов должна выходить у нее из одного общего источника, из одной
системы, из одного созерцания искусства. Это и будет критикой
нашего времени, в котором многосложность элементов ведет не
к дробности и частности, как прежде, а к единству и общности17*
Что же касается до слова «аналитический»,— оно происходит ои
слова «анализ», означающего разбор, разложение, которые состав*
ляют свойство всякой критики, какая бы ни была она, историче¬
ская или художественная.
Нас спросят: каким образом в одной и той же критике могут
органически слиться два различные воззрения, историческое ц
художественное? или: как можно требовать от поэта, чтобы он,
в одно и то же время, свободно следовал своему вдохновению и
служил духу современности, не смея выйти из ее заколдованного
круга? Этот вопрос весьма легко решить и теоретически и истории
чески. Каждый человек, а следовательно, и поэт, испытывает н$
себе неизбежное влияние времени и местности. С молоком матери
всасывает он в себя те начала, ту сумму понятий, которою живет
окружающее его общество. От этого он делается французом, нем*
цем, русским и т. д.; от этого он, родившись, например, в XII веке,
благочестиво убежден, что самое святое дело жечь на кострах
людей, думающих так, как не все думают, а родившись в XIX веке,
он религиозно убежден, что никого не должно жечь и резать, что
дело общества не мстить наказанием за проступок, а исправить
наказанием преступника, чрез что удовлетворится и оскорбленно^
общество и выполнится святой закон христианской любви и хри¬
стианского братства. Но человечество не вдруг же перескочило
от XII века к Х1Х-му: оно должно было прожить целые шесть
веков, в продолжение которых развивалось, в своих моментах,
его понятие об истинном, и в каждом из сих шести веков это
понятие принимало особенную форму. Вот эту-то форму филосо-*
фия и называет моментом развития общечеловеческой истины;
а этот-то момент и должен быть пульсом созданий поэта, их пре?
обладающею страстию (пафосом), их главным мотивом, основным
аккордом их гармонии. Нельзя жить в прошедшем и прошедшим,
закрыв глаза на настоящее: в этом было бы что-то неестествен¬
ное, ложное и мертвое. Отчего европейские живописцы средних
веков писали все мадонн да святых? — Оттого, что религиозность
79
христианская была преобладающим элементом жизни Европы
того времени. После Лютера все попытки к восстановлению рели¬
гиозной живописи в Европе были бы тщетны. «Но,— скажут
нам,— если нельзя выйти из своего времени, то на может быть
и поэтов не в духе своего времени, а следовательно, нечего и
вооружаться против того, чего быть не может». — Нет, отвечаем
мы: это не только может быть, но и есть, особенно в наше время.
Причина такого явления — в обществах, которых понятия диа¬
метрально противоположны их действительности, которые учат
в школах детей своих такой нравственности, за которую над ними
же теперь смеются, когда те выйдут из школы. Это есть состоя¬
ние безрелигиозности, распадения, разъединения, индивидуаль¬
ности и — ее необходимого следствия — эгоизма: к несчастию,
слишком резкие черты нашего века! При таком состоянии об¬
ществ, живущих старыми преданиями, которым более не верят
и которые противоположны новым истинам, открытым наукою,
выработавшимся из исторических движений,— при таком состоя¬
нии обществ иногда самые благородные, самые даровитые лич¬
ности чувствуют себя отделенными от общества, одинокими, и те
из них, которые послабее характером, добродушно делаются
жрецами и проповедниками эгоизма и всех пороков общества, ду¬
мая, что так, видно, должно быть, что иначе быть не может, что
не нами-де началось, не нами и кончится; другие — и это, увы!
часто лучшие — убегают во внутрь себя, с отчаянием махнув ру¬
кою на эту оскорбляющую чувство и разум действительность. Но
это средство к спасению ложное и эгоистическое: когда на улице
пожар, должпо бежать не от него, а к нему, чтоб вместе с дру¬
гими искать средств и трудиться братски для потушения его. Но
многие, напротив, из этого эгоистического и малодушного чувства
сделали себе качало, доктрину, правило жизни, наконец, догмат
высокой мудрости. Они им горды, они с презрением смотрят на
мир, который, изволите видеть, не стоит их страданий и их ра¬
достей; засев в разубранном тереме своего фантастического замка
и смотря из него сквозь расцвеченные стекла, они поют себе, как
птицы... Боже мой! человек делается птицею! Какое истинно ови-
диевское превращение!18 К этому еще присоединилась обаятель¬
ная сила немецких воззрений на искусство, в которых действи¬
тельно много глубокости, истины и света, но в которых также
много и немецкого, филистерского, аскетического, антиобществен¬
ного. Что же из этого должно было выйти? — Гибель талантов,
которые, при другом направлении, оставили бы по себе в об¬
ществе яркие следы своего существования, могли бы развиваться,
идти вперед, мужать в силах. Отсюда происходит это размноже¬
ние микроскопических гениев, маленьких-великих людей 19, кото¬
рые действительно обнаруживают много таланта и силы, но по¬
шумят, пошумят да замолкнут, скончавшись вмале еще прежде сво¬
ей смерти, часто во цвете лет, в настоящей поре силы и деятель¬
ности. Свобода творчества легко согласуется с служением совре¬
80
менности: для этого не нужно принуждать себя, писать на темы,
насиловать фантазию; для этого не нужно только быть граждани¬
ном, сыном своего общества и своей эпохи, усвоить себе его
интересы, слить свои стремления с его стремлениями; для этого
нужна симпатия, любовь, здоровое практическое чувство истины,
которое не отделяет убеждения от дела, сочинепия от жизни. Что
вошло, глубоко запало в душу, то само собою проявится вовне.
Когда человек сильно потрясен страстью, исключительно занят
одною мыслию,— вез, о чем он думает днем, повторяется у него
в снах. Пусть же творчество будет прекрасным сном, в роскош¬
ных видениях своих повторяющим святые думы и благородные
симпатии художника! В наше время талант, в чем бы ни прояв¬
лялся — в практической ли общественной деятельности или в
науке и искусстве, должен быть добродетелью или гибнуть в себе
самом и через себя самого. Человечество дошло наконец до таких
убеждений, которых нечистые люди, уже из собственных видов,
чтоб не осудить себя, не решатся произнести и выговорить. Они
знают, что общество им не поверило бы, ибо в них самих увидело
бы лучшее опровержение их идей...
Высказав наше воззрение на искусство и критику и рассмот¬
рев «Речь», подавшую повод к этой статье,— мы, в следующей
статье, сделаем историческое обозрение русской критики, от на¬
чала ее до нашего времени.
СТАТЬИ II
историческое обозрение русской критики
Обозреть исторически ход и развитие русской критики —
значит обозреть, в общих чертах, историю русской литературы,
ибо, как мы уже сказали в первой статье, содержание критики,
как суждение, есть то же самое, что и содержание литературы,
как судимого; вся разница в форме. Художник и литератор выра¬
жают свое понятие об искусстве и литературе непосредственно,
самыми творениями своими; критик выражает свое понятие об
искусстве и литературе чрез посредство мысли, сознательно.
В этом случае искусство и литература идут об руку с критикою
и оказывают взаимное действие друг на друга. Если новый гений
открывает миру новую сферу в искусстве и оставляет за собою
господствующую критику, нанося ей том смертельный удар, то,
в свою очередь, и движение мысли, совершающееся в критике,
приготовляет новое искусство, опереживая и убивая старое. Та¬
кое явление было в Германии, где литературный переворот совер¬
шился не чрез великого поэта, а чрез умного, энергического кри¬
тика — Лессинга20. Так называемая романтическая школа, или
юная литература Франции, водрузила свои победоносные знамена
на завоеванной ею у псевдоклассицизма почве, едва ли не более
при помощи критики, чем собственными усилиями21. Жанен,
4 В. Бслиеккий, т. 5
81
некогда столь даровитый, а теперь столь пустой фельетонный кри¬
кун, горячо сражался против мертвой литературы империи еще
прежде, чем написал свой роман «Мертвый осел и гильотиниро¬
ванная женщина» 22. И этот союз искусства с критикою со дня на
день становится теснее и неразрывнее. Оттого теперь искусство
становится мышлением в образах, а критика — искусством.
Русская литература была не плодом развития национального
духа, а плодом реформы. Хотя Петр Великий ничего не писал
и не издавал, подобно Екатерине II, но тем не менее он так же
творец русской литературы, как и творец русской цивилизации,
русского просвещения, русского величия и славы, словом — тво¬
рец новой России. Написать историю русской литературы, не
сказав ни слова о Петре Великом,— это все равно, что написать
о происхождении мира, не сказав ни слова о творце мира. Русь
до Петра кипела дикими и нестройными силами: его всемощное
«да будет!» водворило порядок и гармонию в этом хаосе, дало
боровшимся в нем элементам определенную форму и указало им
цель. Уже более века прошло после смерти Великого; но Русь
все еще движется от него, следовательно, и чрез него. Русь уже
давно не та; Петр не узнал бы ее, если б мог взглянуть на нее
из своего гроба. Русь уже не та, но и не другая. Так широколист¬
венный дуб совсем не то, что желудь, из которого он вышел; но
он все же дуб, а не береза и не другое дерево; все же он вышел
из желудя и без желудя не мог бы быть.
Реформа Петра вообще была искусственная, ибо соверши¬
лась не в сфере русской жизни и не ее собственными средствами,
а посторонним посредством чуждой ей жизни. Однако ж это мо¬
жет не нравиться только раскольникам и староверам; в глазах
же людей, умеющих проникать в глубь явлений, это-то самое и
свидетельствует о колоссальности гения творца новой России.
Правда, можно много острого и забавного наговорить, например,
о русских мужиках, вдруг, экспромтом, превращенных в подобие
цесарских и прусских солдат, с выбритыми бородами, с пучками
ка затылках, в смешных мундирах XVII века, об этих солдатах,
которые с трудом заучивали ка память немецкую военную терми¬
нологию, мудреные немецкие чины и звания; сверх того, Нарв-
ская битва могла служить прекрасным фактом против преобразо¬
ваний, но зато битва под Лесным заставляет разумников приза¬
думаться, смешаться, прикусить язычок, как выразительно гово¬
рится по-русски;23 а Полтавская битва лучше всяких доказа¬
тельств, теоретических и философских, доказывает, что у гения
своя логика, свой здравый смысл, свое ясновидение действитель¬
ности, которые, чем менее подходят под суждения толпы, тем
истиннее и действительнее. Реформа, по-видимому, чисто внеш¬
няя, по-видимому, состоявшая только в формах, могла казаться
странною не только для русских, бывших ее жертвою, но и для
тогдашней Европы; теория и практика, умозрение и опыт — все,
по-видимому, было против нее. Несчастное нарвское дело похо¬
82
дило па порыв урагана, сдувший со стола карточпый домик: оно
всех убедило в невозможности улучшений — всех, кроме самого
реформатора. Но под Лесным обстоятельства переменяются, и
для неприятеля настает пролог трагедии, а при Полтаве разыгра¬
лась и самая трагедия.
Таким же точно образом много умного и остроумного можно
наговорить о новых гражданских литерах, которым нечего было
выражать собою;24 о заведенных им типографиях, которым не¬
чего было печатать; о высших специальных учебных заведениях,
когда еще иегде было учиться грамоте; о проекте Академии наук,
когда еще не было приходских и уездных училищ; словом, обо
всем этом неестественном развитии сверху вниз, не снизу вверх,
с крыши к фундаменту, не с фундамента к крыше. А между тем
это-то и положило прочное основание русскому просвещению, ибо
прежде всего дало учителей, без которых ученики не могут учить¬
ся. Каково бы ни было наше просвещение, на какой бы ступени
ни стояло оно и теперь, но надо быть слепым, чтоб не видеть, что
оно все развивается, все идет вперед. Иначе, как бы могли у нас
являться и полководцы, и моряки, и инженеры, и врачи, и мате¬
матики? Давно ли было время, когда без иностранцев мы не
в состоянии были сделать шагу? А теперь мы нуждаемся в Европе,
но уже не в иностранцах; нам надо следить за успехами в Европе
наук, искусств и промышленности, но не выписывать оттуда лю¬
дей для заведения того и другого и третьего, как было прежде.
Если же мы и теперь иногда нуждаемся в иностранцах и пригла¬
шаем их к себе, то такие случаи уже кажутся теперь исключе¬
ниями из общего правила.
líe менее дельного, умного и острого можно наговорить (да
и было уже довольно наговорено) о русской литературе, возник¬
шей не из потребности общества, а из слепого подражания иност¬
ранным литературам25. И чего бы, в самом деле, можно было
ожидать от этого сколка, списка, от этой копии с чужих образ¬
цов, от этого мертвого, бездушного, слепого подражания и пере¬
дразнивания чужих мыслей и чужих форм? А между тем мы
гордимся именами (конечно, еще немногими) национальных и
самостоятельных поэтов — Крылова, Пушкина, Грибоедова, Го¬
голя, Лермонтова... А между тем наша литература имела на об¬
щество великое и благодетельное влияние, как живой источник
гуманического, человечественного образования...
Странное дело! как же такие живые следствия могли выйти
из такой мертвой, чисто внешней, отвлеченно-формальной ре¬
формы? Здесь в том-то и дело, что только близорукие, ограничен¬
ные люди, да разве еще раскольники и староверы, поборники
ложно понимаемой народности и дикого невежества, могут ви¬
деть в реформе Петра одио внешнее и формальное. Люди мысля¬
щие, способные проникать взором своего разума в сокровенную
глубь вещей, очень хорошо видят, что Петр старался пе об од¬
ном впешнем европеизме* что он был столько же духовным,
4*
83
сколько и материал:ним реформатором. Его пеликий, зиждитель¬
ный дух был источником его преобразовательной деятельности,—
он начал реформу прежде всего с себя самого. Неумолимый
к другим, ск был еще беспощаднее к самому себе. Поставив идею
правосудия выше личного произвола, он готов был бы самого
себя отдать под уголовный суд, если б мог умышленно поступить
неправо в деле государственной правды. Поставив идею государ¬
ства выше личного значения, он бодро и неуклонно прешел длин¬
ную и тяжкую лестницу чиноначалия, был солдатом, юнгою и
с такою страстию подчинялся’повиновению, с какою в его возраст
предаются обаянию властвования. Счастию России, ее будущ¬
ности принес он в жертву своего сына, говоря, что лучше чужой
да достойный, чем свой недостойный...26 Он искушал своих санов¬
ников, прося у них себе места, следовавшее достойнейшему его
по службе, и сказал, что благо им, отказавшим ему в просьбе...
Говоря о Петре, многие видят в нем больше реформатора и за¬
бывают колоссально-нравственный и религиозный дух, которого
вся жизнь была страстным служением идее. А пафос к идее есть
живой источник, из которого не могут не вытекать живые резуль¬
таты. Если б Петр был только необыкновенно умный человек,
только политический, а не религиозно-нравственный действова¬
тель, его реформа не имела бы таких великих следствий. Глубо¬
кое религиозно-нравственное начало, составлявшее основу его
духа, в соединении с исполинскою гениальностью,— вот что опло¬
дотворило и оживило реформу Петра, дало ей силу, прочность и
жизненность... Но об этом можно было бы написать целую книгу;
здесь мы говорим только вскользь, как о предмете, который имеет
отношение к главной мысли нашей статьи и не составляет ее пря¬
мого содержания. Обращаемся к русской литературе, чтоб от нее
перейти к русской критике.
Русская литература началась так же, как и русская цивили¬
зация,— подражанием, слепым усвоением форм. Подобно циви¬
лизации, ее движение и развитие состояли в стремлении к само¬
бытности и национальности, и каждый успех ее был шагом
к этой цели. Русская поэзия сперва проблеснула в баснях Кры¬
лова, которых форма была заимствованная и подражательная, но
в которых, несмотря на то, русский язык и русский практический
ум нашли средство развернуться широко, свободно и непринуж¬
денно. Но басня есть только род поэзии, и притом созданный
XVIII веком, а не самая поэзия. Русская поэзия началась, собст¬
венно, с Пушкина. Утверждая это, мы нисколько не думаем уни¬
жать блестящие таланты, предшествовавшие нашему поэтическому
Протею. Без них не было бы и его, или по крайней мере он был
бы далеко не тем, чем был. Каждый из этих талантов был для
нашей литературы шагом вперед; и неполнота их успеха заклю¬
чалась не в слабости дарования, а в незрелости общества, еще
не могшего выработать никакого содержания для самобытной
поэзпи. Пушкин был первый русский поэт в смысле художника..
и
Природная поэтическая сила Державина выше поэтической силы,
напрпмер, Батюшкова; но как художник Батюшков несравненно
выше Державина. Державин, этот богатырь русской поэзии, был
связан духом своего времени, которое понимало поэзию не иначе,
как торжественною одою на какой бы то ни было случай — на
победу или просто па иллюминацию, и которое было уверено,
что поэзия «сладостна и приятна, как летом вкусный лимонад» 27.
Оно требовало от поэзии высокопарности — и больше ничего; оно
исключало из нее это внутреннее, субъективное начало, которое
впоследствии господствовало в русской поэзии под неопределен¬
ным именем элегического тона и без которого нет истинной поэзии.
Душа Державина была поэтическая и уже по сему самому не
чуждая этого внутреннего, субъективного, задушевного и сердеч¬
ного начала; и оно у него часто проторгалось, но как бы против
его воли, ибо, по духу своего времени, он не давал ему воли и
простора, стараясь постоянно держаться в напряженной торжест¬
венности. Прибавьте к этому, что в его время язык русский был
крайне необработан, вращался в тяжелых славяно-латинских фор¬
мах, в которые заковал его Ломоносов; о гармонии и пластике,
слово:-!, виртуозности стиха, никто тогда не имел и малейшего
понятия; усечения прилагательных, коверкание слов, какофоАия
речений были узаконены самою пиитикою того времени под име¬
нем «пиитических вольностей». И вот почему Державин, будучи
столь великим явлением в истории русской поэзии и литературы,
мертв для современного общества; поэзия же его стала теперь
пр едметом изучения записных литераторов, а пе предметом на¬
слаждения для общества, которое как бы едва знает о Державине,
и то из пиитик, по которым когда-то училось в лета своего дет¬
ства. Есть люди, которые, даже не читая Державина, почитают
такой взгляд на него оскорблением его имени и чести русской
литературы28. Но неужели и в самом деле значит унижать Дер¬
жавина, говоря, что его огромный талант явился в неблагоприят¬
ное для развития время? Не думаем! И неужели можно унизить
великого человека, поставив его в историческую зависимость от
времени, от которой не освобождался ни один гений с тех пор,
как существует мир? Едва ли!.. Державин — великий талант для
всякого времени; но великий поэт он — только для своего вре¬
мени; а для нашего — едва ли он какой-нибудь поэт, потому что
для нас мертвы и идеальные мотивы и самая форма его поэзии.
Это уже не наша вина, да и пе его, конечно. И мы не виним
его, а только судим о нем; пусть же судят и нас, а не делают без
випы виноватыми. — Жуковский внес в русскую поэзию именно
тот самый элемент, которого недоставало поэзпи Державина:
мечтательная грусть, унылая мелодия, задушевность и сердеч¬
ность, фантастическая настроенность духа, безвыходно погружен¬
ного в самом себе,— вот преобладающий характер поэзии Жуков¬
ского, составляющий и ее непобедимую прелесть и ее недостаток,
как всякой неполноты и всякой односторонности. Жуковский
85
диаметрально противоположен Державину, — хотя содержание и
тон поэзии Жуковского суть экзотические растения в отношении
к русской поэзии, переселенцы с чуждой почвы, из-под чуждого
неба, однако, вопреки толкам и крикам поборнпков народности
в поэзии, Жуковский — поэт не одной своей эпохи: его стихотво¬
рения всегда будут находить отзыв в юных поколениях, приготов¬
ляющихся к жизни и еще только мечтающих о жизни, но не
енающих ее. Не можем сказать, способствовало ли какое-нибудь
Енешпее обстоятельств к обращению юного Жуковского, еще
у^епнка в Благородном пансионе при Московском университете,
к немецкой и английской поэзии; 29 но во всяком случае дух вре¬
мени бътл главною причиною этого обращения. Псевдоклассиче¬
ская поззия Франции XVII и XVIII веков уже не могла безус¬
ловно нравиться юному поколению XIX века, и оно должно было
искать других источников эстетического наслаждения. Немецкая
литература тогда уже делалась известною самой Франции; в Рос¬
сии она могла пленять только немногих юношей, знакомых с ее
языком. Не знаем, к сожалению, когда написана Державиным
его переделка одной Шиллеровой пьесы (вероятно, с француз¬
ского перевода или подражания), названная им «Арфою»;30 не
знаем также и времени переделки известной пьесы Гете Дмит¬
риевым (тоже, должно быть, с французского перевода или подра¬
жания), названной им «Размышлением по случаю грома»:31 знак,
что темные слухи о Шиллере и Гете доходили еще и до патриар¬
хов нашей поэзии32 и что в лице Жуковского, с малолетства зна¬
комого с немецким языком, наша литература сделала естествен¬
ный шаг вперед, обратившись к новому и более жизненному
источнику питания — к немецкой поэзии. Что же касается до
английской литературы, с нею наша была знакома еще до Жу¬
ковского; сам Карамзин писал о ней в своем путешествии, даже
перевел монолог Лира во время бури и отрьгеок из Осспака; но
о Шекспире, несмотря на то, знали, через французов, как о вар¬
варе, п почетными именами английской литературы считались
Поп, Аддисон, Драйден, Томсон, Грей, Юнг, Мильтон, Фильдинг,
Ричардсон, Стери. Жуковский первый перевел своим крепким
п звучным стихом несколько (впрочем, очень мало) английских
баллад и написал в их духе свою («Эолову арфу»), чем верно
передал романтический характер английской поэзии. Когда уже
английская поэзия сделалась знакома русской публике и через
журнальные толки и прозаические переводы,— Жуковский дал
большую прочность и действительность этому знакомству своими
переводами из Вальтера Скотта, Байрона, Мура, Сутэя и пр. Это
оригинальное (уже по одному тому, что новое) направление, эта
обаятельная сила и богатство содержания, заимствованные Жу¬
ковским у его немецких и английских образцов, поставили его
па высокую чреду между русскими поэтами как самобытного
поэта, а не переводчика. Прибавьте к этому неизмеримое прост-
ранство* разделяющее язык и стих Жуковского от языка и стиха
86
Державина. Причина этого явления заключается не в одной спло
превосходного таланта певца Минваны33, но и в историческом
развитии русской литературы: между Державиным и Жуковским
стоят Карамзин и Дмитриев, которым так много обязан русский
язык и русская версификация. Батюшков внес в русскую поэзию
совершенно иовый для нее элемент: античную художественность,
которой, кроме его, были чужды все наши позты — до Пут-пкина*
Душа Батюшкова была по преимуществу артистическая. Оп
сочувствовал древним, превосходно перевел несколько антологи¬
ческих пьес, любил образовательные искусства, с страстью ппсал
о живописи34. Преобладающий пафос его поэзии — артистическая
жажда наслаждения прекрасным, идеальный эпикуреизм; но эта
жажда часто растворяется у нэто кроткою меланхолиею, легкою
и светлою грустию. И потому мечтательность у него заменяется
задумчивостшо, фантазм — радужными образами фантазии; чи¬
тая его, вы чувствуете себя на почве действительности и в сфере
действительности. Кажется, как будто в грациозных созданиях
Батюшкова русская поэзия хотела явить первый результат своего
развития примирением действительного, но одностороннего па-
правления Державина с односторонне мечтательным направле¬
нием Жуковского. Этот результат не был удовлетворителен, по¬
тому ли, что талант Батюшкова не был для этого довольно могуч,
глубок и многсстороиен, или потому, что он слишком увлекался
влиянием французской литературы XVIII века и больше любил
и знал итальянскую, чем немецкую и английскую словесность,
хорошо был знаком с латинскою и, кажется, не знал греческой
поэзии. По той или другой причине или по обеим вместе, по
в Батюшкове есть что-то неполное, недоконченное; идеи его не
глубоки, содержание его поэзии вообще бедно; самый язык оби¬
лует усечениями и вольностями, а художественность часто бо¬
рется с реторикою. Батюшкову действительно недоставало ге¬
ниальности, чтоб освободиться из-дод влияния своей эпохи. Не¬
счастная болезнь парализировала его талант и деятельность
имепно перед тем временем, когда на небосклоне русской поэзии
взошло ее великое светило, которое не могло бы не иметь па него
сильного и благодетельного влияния...35 Мы говорим о Пушкине,
поэзия которого была повершением всех усилий, достижением
всех стремлений, плодом и результатом всего искусственного раз¬
вития русской поэзии. Да, Пушкин — первый, даже и по времени,
поэт русский: ибо все, что в предшествовавших ему поэтах было
или отдельными силами, или односторонними элементами, или
только усилием, пли стремлением,— в нем явилось как разрешен¬
ная загадка, как уже обретенное слово, как исполнение, как
единство, полнота и целость разнообразного и многостороннего.
В Державине часто проблескивает русская натура, русская душа;
Пушкин везде и во всем национально русский поэт. Парение,
возвышенность, сила — все, что у Державина вспыхивает по вре¬
менам, часто заливаемое тотчас же пресною водою реторикп,
87
у ГЬг:!:ш1а горит свгт.;ым, чистым и ровным пламенем без
1ресг.а дыма и чада. Грусть составляет один из основных звуков
в аккггие поэзии Пушкина, и потому она придает ей задушев¬
ность, сердечность, мягкость, влажность (если можно так выра¬
зиться, говоря о противоположном сухости качестве), а не преоб¬
ладает над нею: это грусть души великой, знающей свою силу;
в ней нет ничего общего с унынием — болезнию слабых душ.
Кроме того, в грусти Пушкина так много русского, того самого,
что так сильно овладевает душою в протяжной и разгульной рус¬
ской песне. И так как эта грусть составляет только один звук
в аккорде поэзии Пушкина, а не целый аккорд,— то поэзия Пуш¬
кина и чужда всякой монотонности, всякой односторонности.
Фантастическое иногда является*и в поэзии Пушкина, но оно
у него естественно, так, как бывает в самой действительности:
вспомните сон Татьяны, балладу «Жених». Что же касается до
фантазма, его нет и признаков в поэзии Пушкина: душа Пуш¬
кина была так крепка и здорова, что не могла подчиниться этому
болезненному направлению. А между тем, хотя и трудно показать
следы влияния Жуковского на Пушкина (ибо почва и сфера
поэзии последнего слишком действительны и чужды всего отвле¬
ченного, туманного и неопределенного), однако ж нельзя отри¬
цать, чтоб Жуковский не имел влияния на Пушкина, когда тот
сам называет его «наставником, пестуном и хранителем своей
ветреной музы» 36. Не менее, если еще не более, любил Пушкин
сладостные стихи Батюшкова: влияние этой любви ярко заметно
на первых произведениях Пушкина. И не могло быть иначе:
Пушкин был по преимуществу артистическая натура; следова¬
тельно, Батюшков был ему родственнее всех других русских
поэтов. Но что такое стих Батюшкова, пластика и виртуозность
его поэзии перед стихом, пластикою и виртуозностию поэзии
Пушкина! Как поэзия Батюшкова, поэзия Пушкина вся основана
на действительности; но какая же бесконечная разница в объеме,
глубокости и значении той и другой поэзии! Уж нечего и гово¬
рить о том, что поэзия Батюшкова чужда национальности, тогда
как поэзия Пушкина по преимуществу русская. Все, что преж¬
ние поэты имели каждый порознь, все это Пушкин имел один,
имея еще много и своего, чего ни один из них не имел; всем, что
обладало прежними поэтами,— всем этим спокойно владел Пуш¬
кин. Вот почему мы от него ведем русскую поэзию п называем
его первым русским поэтом. Это совсем не значит, чтоб до него
не было поэтов, и притом еще достойных внимания, уважения,
любви, известности и славы; но значит только, что в них выра¬
зились постепенные усилия русской поэзии, начиная от Канте¬
мира и Ломоносова,— из искусственной и подражательной сде¬
латься естественною и самобытною, стремление из книжной
сделаться живою, общественною, сблизиться с жизнью и общест¬
вом; а в Пушкине выразились торжество и победа этих усилий и
стремлений. Пушкин — художник в полнохм значении этого слова;
это его преобладающее значение, его высочайшее достоинство
и, может быть, его недостаток, вследствие' которого он чем более
становился художником, тем более Отклонялся от современной
жизни и ее интересов и принимал аскетическое направление, на¬
конец охолодившее к нему общество, которое дотоле безусловно
обожало его 37. Кажется, в этой натуре не было капли прозаиче¬
ской крови, но все был чистый огонь поэзии. К чему ни прика¬
сался он — всему давал поэтические образы, полные жизни и оча¬
рования, Есему, даже самым уже по существу своему прозаиче¬
ским предметам. Его стих — это скульптура, жиеопись и музыка
вместе. К нему безусловно можно приложить его же собственные
стихи об Овидии:
Имел он песен дивный дар
И голос, шуму вод подобный...38
Никто так не был связан исторически с преданиями русской
литературы, как Пушкин. Он изучил старинных писателей, кото¬
рых теперь никто не читает: он брал эпиграфы из Хераскова и
Княжнина39. Из лицейских его стихотворений (за напечатание
которых нельзя довольно возблагодарить издателей трех послед¬
них томов его сочинений) 40 видно, что он был ученик не только
Державина, Дмитриева, Жуковского и Батюшкова, но и дяди
своего В. Пушкина,— и первые детские опыты его являют в нем
стихотворца первых годов текущего столетия, хотя он родился
только в последний год прошлого. Особенно любопытны и поучи¬
тельны те из его лицейских пьес, которые он потом переделал:
какое искусство иногда одним словом, одним эпитетом переделать
стих так, что его не узнаешь! Какой тонкий художественный такт
в знании того, что можно оставить без перемены, что надо пере¬
править и из чего нельзя ничего сделать! Удивительно ли, что
этот человек как будто перестроил вновь и язык и версификацию,
с таким успехом уже перестроенные Карамзиным и Дмитриевым,
Жуковским и Батюшковым! Стих Пушкина — это вековечный
образец, неумирающий тип русского стиха: не было и не будет
лучшего. Искусство как искусство, поэзия как поэзия на Руси —
это дело Пушкина. Без него не было бы у нас поэзии; и это по¬
тому, что он был слишком поэт, слишком художник, может быть,
в ущерб своей великости в других значениях. И вот почему —
повторяем —от него ведем мы русскую поэзию и называем его
первым, даже по времени, русским поэтом...
Так думаем мы о развитии русской поэзии и русской лите¬
ратуры: ее история, по нашему мнению, есть история ее усилий
от искусственности и подражательности перейти к естественности
и самобытности, из книжной сделаться живою и общественною.
Это продолжается и теперь, но уже в другой сфере — в сферо
«возведения в перл сознания прозы жизни» 41. И скоро наступит
время, когда совсем решится эта задача и кончится эта работа.
Уже и теперь заметно новое требование от искусства — требование
89
разумного содержания, которое соответствовало бы истори¬
ческому духу современности. И уже явился было на Руси новый
великий поэт42, в первых, еще юных и незрелых, произведениях
которого проглядывали полнота и богатство глубокого содержа¬
ния, при художественностп форм, достойной преемника Пуш¬
кина; но преждевременная смерть незапно рушила надежды, ко¬
торым не было конца и меры...
Прекрасное погибло в пышном цвете:
Таков удел прекрасного на свете!43
Таков в особенности, прибавим мы, удел замечательнейших
руссгшх талантов...
Повторяем: так думаем мы о развитии русской поэзии и ли¬
тературы, и так многие могут теперь думать об этом предмете.
В этом случае мы дали нашим читателям факт об одной стороне
современной русской критики. Дай бог, чтоб это была сторона
светлая! Что же до темной44,— ее грустною картиною мы заклю¬
чим нашу статью... Теперь же перескажем, как думали современ¬
ники о фазисах русской литературы, которые мы слегка озна¬
чили. Это будет историею русской критики.
История русской критики та же, что и история русской поэ¬
зии и литературы: постепенное стремление из эха господствую¬
щих в Европе мнений перейти в самобытный взгляд на искус¬
ство. Посему русская критика так же носит в себе элементы
всевозможных чужих национальностей, как и русская поэзия.
Прежде, а отчасти и теперь, это, с одной стороны, можно ставить
ей в недостаток: но со временем из этого недостатка выйдут вели¬
кие следствия. Мы уже и теперь не можем удовлетворяться ии
одною из европейских критик, замечая в каждой из них ка¬
кую-то односторонность и исключительность. И мы уже имеем не¬
которое право думать, что в нашей сольются и примирятся все
эти односторонности в многостороннее, органическое (а не пошлое
эклектическое) единство. Может быть, и назначение нашего оте¬
чества, нашей великой Руси состоит в том, чтоб слить в себе все
элементы всемирно-исторического развития, доселе исключи¬
тельно являвшегося только в Западной Европе. На этом условии,
на обещании этой великой будущности, наша скромная роль уче¬
ников, подражателей и перенимателей не должна казаться ни
слишком смиренною, ни слишком незавидною... На том же осно¬
вании не будем отчаиваться и за нашу критику, видя, что она
часто бросается из крайности в крайность и является то чопор¬
ным аббатом XVIII века, то немецким буршем с длинными рас¬
трепанными волосами на плечах, с трубкою во рту и дубиною
в руке, то неистовою вакханкою юной французской литературы,
с восторженною речью, блуждающими взорами, бешеными дви¬
жениями; не убудем отчаиваться, видя ее в разноцветной мантии,
сшитой из разных лоскутков... Лучше порадуемся, что в ней есть
жизнь и движение* что она кипит и пенится... Дайте время, она
90
отстоится... Пока пе установилось еще искусство, критика не мо-
жет быть готова: пашей в особенности много еще нужно фактов,
иного опытности, чтоб возмужать, окрепнуть и получить собст¬
венную, оригинальную физиономию...
Сначала у нас самовластно царила критика фрапцузская.
Украшенное подражание природе: вот начало, прежде всего усво¬
енное от французов XVIII века нашею критикою; от себя приба¬
вила она к пему своего собственного — искаженный язык, тяже¬
лый и шероховатый стих и «пиитические вольности». Все это
делалось во имя господина Буало, который весьма бы удивился,
если б мог узнать, как у нас проказили во имя его. Впрочем, и
у нас были люди, более или менее понявшие глубоко француз¬
скую теорию искусства, какова бы она ни была. Из них всех
примечательнее Мерзляков; но о нем мы еще будем говорить
в своем месте, а теперь начнем с начала45.
Первый светский поэт на Руси был Кантемир — сатирик*
Как литература искусственная и подражательная, русская лите-*
ратура не могла начаться с другого какого-либо рода поэзии,
кроме сатиры. Причина этого, сверх того, заключалась и в истори¬
ческом положении русского общества. Борьба внешнего, фор¬
мально понимаемого европеизма с родным, веками взлелеянным
азиатским варварством не могла не вызвать сатиры. Вследствие
этого сатирическое направление Кантемира не было ни случайно,
ни вредно, но было необходимо и чрезвычайно полезно. Оттого
оно и укоренилось в нашей литературе. Отсюда же можно объяс¬
нить, почему Сумароков в массе общества имел гораздо больший
успех, чем Ломоносов — человек неизмеримо высший Сумарокова.
Направление первого было более ученое п книжное, а второго
более жизненное и общественное. Сумароков, желая быть «рос¬
сийским господином Вольтером» 46, писал во всех родах; он же
был и первым русским критиком, ибо первый, так или сяк, выра¬
жал печатно свои понятия об искусстве и литературе. Это он
сделал в предисловии к своему «Димитрию Самозванцу» и в от¬
дельных журнальных статьях, ибо Сумароков был и журнали¬
стом — издавал «Трудолюбивую пчелу»... О чем не писало, то
есть о чем не высказывало своего мнения живое, раздражитель¬
ное, беспокойное самолюбие этого человека! Перелистывать от
нечего делать его прозаические статьи — истинное наслаждение;
столько в них добродушного, наивного, веющего духом того давно
прошедшего для нас времени, давно умершего общества! Прозаи¬
ческие статьи Сумарокова столь же интересны и забавны, сколько
скучны и тяжелы его вздорные трагедии. Самую интересную сто¬
рону литературной деятельности Сумарокова составляет ее поле¬
мическое направление, источником которого был его раздражи¬
тельно-самолюбивый характер, все относивший к себе и все выво¬
дивший из себя. Это самое и заставляло его хвататься за все. Он
решительно почитал себя российским господином Вольтером и,
кроме себя и господина Вольтера% никого не хотел знать, ничьего
91
пе признавал авторитета. Он писал к нему о разных литератур¬
ных предметах и, получая лестные ответы со стороны ферней-
ского оракула XVIII века, еще более уверялся в своем гении и
своей всеобъемлемости.
Здесь мы не считаем лишним сделать перечень всему, что
написал Сумароков: переложений псалмов — 153; од духовного
содержания — 33; торжественных од — 33; разных од — 36; вздор-
ных од (пародии на Ломоносова)—5; трагедий — 9 («Хорев»,
«Гамлет», «Синав и Трувор», «Артистопа», «Семира», «Ярополк
и Димиза», «Вышеслав», «Димитрий Самозванец», «Мстислав»);
одну драму («Пустынник»); две оперы («Альцеста», «Цефал и
Прокрис»); один пролог («Новые лавры»); один балет («Прибе¬
жище добродетели»); комедий—12 («Опекун», «Лихоимец», «Три
брата совместники», «Ядовитый», «Нарцисс», «Приданое обма¬
ном», «Чудовищи», «Тресотикиус», «Пустая ссора», «Рогоносец
по воображению», «Мать — совместница дочери», «Вздорщкца»);
притчей — 378; сатир — 10; эпистол — 7; эклог — 65; идиллий —
7; песен и хоров — 126; эл,егий — 27; стансов — 4; сонетов — 9;
эпиграмм, эпитафий, мадригалов, загадок, надписей и разных
мелких стихотворений — 21647. Это по части стихотворства! А вот
и по части прозы: «Слово похвальное о государе императоре Петре
Великом»; «На день коронования ее величества императрицы
Екатерины II»; «Е. и. в., государю великому князю Павлу Петро¬
вичу»; «Е. и. в., государыне Екатерине Алексеевне, императрице
и самодержице всероссийской»; «На открытие императорской
Санкт-Петербургской Академии художеств»; «На заложение Крем¬
левского дворца»; «О любви к ближнему»; «На день восшествия
па престол е. в., государыни императрицы Екатерины II»; «Мне¬
ние во сновидении о французских трагедиях»; «Краткая москов¬
ская летопись»; «Первый и главный стрелецкий бунт»; «Краткая
история Петра Великого»; «Некоторые статьи о добродетели»;
«Основание любомудрия»; «О российском духовном красноречии»;
«О первоначалии и созидании Москвы»; «Истолкование личных
местоимений я, ты, он, мы, вы, они»; «О несогласии»; «О раз¬
ности между пылким и острым разумом»; «О неестественности»;
«Российский Вифлеем»; «О разумении человеческом по мнению
Локка»; «О типографских наборщиках»; «О несправедливых осно¬
ваниях»; «Разговоры мертвых»; письма: «О красоте природы»,
«О больших беседах», «О гордости», «О скорости и медленности»,
«О достоинстве», «Четыре ответа», «Об остроумном слове», «О чте¬
нии романов», «О некоторой заразительной болезни», «О думном
дьяке», «Сон: счастливое общество», «О копистах», «Письмо»;
«Разговор в царстве мертвых между Александром и Геростра¬
том», «Разговор в царстве мертвых: Кортец и Монтецума: Бла¬
гость и милосердие потребны героям», «О истреблении чужих
слов из русского языка», «О стихотворстве камчадалов», «О ко¬
ренных словах русского языка», «Части 3 из 1 речи смотрителя»
(верно, перевод из какого-нибудь английского зрителя Specta-
92
1er!), «Пришествие на пашу землю и пребывание ка ней Микро-
тгегаза; из сочинений г. Вольтера», «Письмо к артиллерии г. пол¬
ковнику Петру Богдановичу Тютчеву», «К подьячему, писцу, или
писарю, то есть к такому человеку, который пишет, не зная того,
что он пишет», «К несмыслениым рифмотворцам», «Сон», «Сон»,
«Сон», «Блохи», «Перевод письма г. Сумарокова, писанного им
же па немецком языке к приятелю», «Перевод знистслы россий¬
ским ратникам, писанной на французском языке г. Сентикола»,
«О казни», «Господину Пассеку: вот наш бывший разговор», «Из
Велизария глава 10», «Прстпьуречие г. Прнмечаеву», «О всегдаш¬
ней ревности в продаже товаров», «Разговор между ученым и
старою женщиною», «Разговор Ирсиккус и Касаидр» 48, «Предлс-
зрение разумным россианам о принятии нового исчисления вре¬
мени», «О путешествиях», «О моде», «О правописании», «Приме¬
чание о правописании», «Наставление ученикам», «О стопосложе-
нии», «Критика на оду», «Рассмотрение од г. Ломоносова», «От¬
вет на критику», «О происхождении‘российского народа», «Исме-
ний и Йемена», «О новой философической секте», «К добру или
худу человек рождается», «О безбожии и бесчеловечии», «О слове
мораль», «О почтении автора к приказному роду», «О происхож¬
дении слова царь», «О суеверии и лицемерии», «О пребывании
в Москве Монброна», «Странное обыкновение», «О критике»,
«О домостроительстве», «Перевод с французского языка из чуже¬
странного журнала месяца апреля 1755 года, стран. 114 и следую¬
щие, напечатанного в Париже: Сикав и Трувор, российская траге¬
дия, сочиненная стихами г. Сумароковым», «Наставление младен¬
цам: мораль, история и география» (итого 88 статей).
Мы не без намерения привели здесь этот полный перечень
сочинений Сумарокова. Такая деятельность изумительна в чело¬
веке того времени! Годы и здравый смысл давно уже произнесли
свой суд над поэтическими произведениями Сумарокова: их те¬
перь невозможно читать, несмотря на то, что современники ими
восхищались. Однако ж никак нельзя презирать и судом совре¬
менников, обязанных сочинениям Сумарокова своею грамотностию
и — что особенно важно — своею наклонностию к благородному
наслаждению чтением и театром. Следовательно, поэтические со¬
чинения Сумарокова, и не будучи читаемы, должны остаться на¬
всегда фактом истории русской литературы и образования рус¬
ского общества. Что же касается до собственно литературных
статей Сумарокова, они чрезвычайно интересны и для нашего
времени, как живой отголосок давно прошедшей для нас эпохи,
одной из интереснейших эпох русского общества. Сумароков обо
Есем судил, обо всем высказывал свое мнение, которое было мне¬
нием образованнейших и умнейших людей того времени. Плохой
поэт, но порядочный по своему времени стихотворец, характер
мелкий, завистливый, хвастливый, задорный и раздражитель¬
ный,— Сумароков все-такт: был человек умный и притом высоко¬
образованный в духе того времени. И потому в его прозаических:
93
статьях много фактов о состоянии общества и духе его эпохи.
В них он является критиком в многостороннем значении этого
слова, как судия не только искусства и литературы, но и мнении
и нравов современного ему общества. Посему, говоря о русской
критике, мы никак не могли обойти первого (по времени) ее
представителя — Сумарокова. Мы должны взглянуть, хотя мимо¬
ходом, на те из его сочинений, где он является критиком и поле¬
мическим мыслителем. И мы уверены, что после наших указаний
многие захотят покороче познакомиться с прозаическими сочнне-
ниями Сумарокова и пожалеют, что они изданы Новиковым без
толку, без плана, с страшными опечатками и искажениями смысла,
без примечаний и что теперь некому издать всех сочинений Су¬
марокова как следует, а главное — с необходимыми пояснениями
и примечаниями49. Вообще надо заметить, что компактные деше¬
вые издания старинных русских писателей, игравших в глазах
своих современников более или мепее важную роль, были бы
очень полезпы для литераторов, которым необходимо знать осно¬
вательно историю отечественной литературы и родного языка.
В царствование Екатерины было много пишущего народа, и, од-
пако, пемногие пользовались огромною известностию: знак, что
в них было нечто соответствовавшее их эпохе и удовлетворявшее
ее требованиям. Пусть вкус эпохи бывает иногда ложен, но эпоха
всегда важнее человека, и самые заблуждения ее всегда представ¬
ляют любопытный и поучительный факт для мыслителя. Смешно
и жалко видеть бесплодные усилия старичков прошлого века вос¬
становить славу корифеев их юности на счет славы новых талан¬
тов; смешно и жалко видеть, как они силятся соблазнить новое
поколение умершею поэзиею прошедшего; но в то же время
можно уважать имена тружеников, которые своими сочинениями,
каковы бы они ни были, размножали в обществе число грамотных
людей, возбуждали в нем любовь к благородным наслаждениям
и способствовали к произведению того, что называется «публи¬
кою» и без чего невозможна никакая литература. Таким образом,
желательно было бы видеть издание в одинаковом формате, ком¬
пактное и дешевое, не только Ломоносова (старинные и неопрят¬
ные, притом и пе совсем полные издания которого составляют
теперь библиографическую редкость), или Державина (смирдин-
ское издание которого так неудачно и так бесполезно, ибо в нем
пьесы расположены по родам, а не по времени их явления), или
Фонвизина (который издан г. Салаевым довольно толковито, по
без переводов этого писателя), или Озерова (которого все издания
уже устарели); но и Кантемира и Тредьяковского, Поповского,
Сумарокова, Хераскова, Муравьева, Петрова, Богдановича, Кпяж-
пипа, Кострова, Плавилыцикова, Ильина, Иванова, Макарова и
других; еще желательнее, чтоб все это было издано с примеча¬
ниями и пояснениями, как издают своих старинных писателей
французы50
Мы обратим внимание только на те статьи Сумарокова, в ко¬
торых видны понятия того времени об искусстве или которые,
при полемическом тоне, характеризуют общество его времени.
Первое место между такими статьями Сумарокова должно
занимать его предисловие к «Димитрию Самозванцу». Тон этого
предисловия самый полемический и устремлен против так назы¬
вавшейся у нас в старину «слезной комедии», что называлась в
Европе мелодрамою. Известно, что мелодрамы были в страшном
гонении в XVIII веке, и тогдашние судьи и теоретики искусства
столько же ие терпели их, сколько любила их та часть публики,
которая пенила литературные произведения по мере доставляемого
ими наслаждения, а не по пиитике Буало51. Сумароков, в свою
очередь, не мог не ненавидеть их, и одна из них, «Евгения», пере¬
веденная каким-то московским чиновником, имела значительный
успех на сцене, что еще более восстановило против нее ревнивого
ко всякому чужому успеху Сумарокова. В его филиппике против
этой драмы выказывается и понятие об искусстве знатоков того
времени, и нравы общества, и характер самого Сумарокова. Выпи¬
сываем ее вполне, тем более что она не велика:52
Слово публика, как негде и г. Вольтер изъясняется, не знаменует це¬
лого общества, но часть малую оного: то есть людей знающих и вкус иму¬
щих. Есть ли бы я писал о вкусе диссертацию, я бы сказал то, что такое
вкус, и изъяснил бы оное; но здесь дело не о том. В Париже, как известно,
невежд немало, как и везде; ибо вселенная по большей части ими напол¬
нена. Слово чернь принадлежит низкому народу, а не слово: подлой на¬
род; ибо подлой народ суть каторжники и протчие презренные твари, а не
ремесленники и земледельцы. У нас сие имя всем тем дается, которые не
дворяня. Дворянин! великая важность! Разумный священник и проповед¬
ник величества божиего, или кратко богослов, естествослов, астроном,
ритор, живописец, скульптор, архитектор и протч. по сему слепому поло¬
жению 53 — члены черни. О несносная дворянская гордость, достойная пре¬
зрения п поругания! Истинная чернь суть невежды, хотя бы они и великие
чины имели, богатство Крезово, и влекли бы свой род от Зевса и Юноны,
которых никогда не бывало; от сына Фплипцова победителя или паче разо¬
рителя вселенной, от Июлия Цесаря, утвердившего славу римскую, пли
паче разрушившего оную. Слово публика и тамо, где гораздо много уче¬
ных людей, не значит ничего. Людовик XIV дал Парнасу златой век во
своем отечестве; но по смерти его вкус мало-помалу стал исчезать. Не ис¬
чез еще; ибо видим мы оного остатки в г. Вольтере и во других француз¬
ских писателях. Трагедии и комедии во Франции пишут; но не видно еще
ни Вольтера, ни Молиера. Ввелся новый и пакостный род слезных комедий:
ввелся там; но там не исторгнутся семена вкуса Расикова и Молиерова;
а у нас по теятру почти еще и начала нет; так такси скаредный вкус, а
особливо веку великия Екатерины не принадлежит. А дабы не впустить
оного, писал я о таковых драмах к г. Вольтеру: но они в спе краткое время
вползли уже в Москву, не смея появиться в Петербурге; нашли всенарод¬
ную похвалу и рукоплескание, как скаредно ни переведена «Евгения» и как
нагло актриса под именем Евгении бакханту ни изображала; а сие руко-
плескаипе переводчик оные драмы, какой-то подьячий, до небес возносит,
соплетая зрителям похвалу и утверждая вкус их. Подьячий стал судиею
Парнаса и утвердителем вкуса московской публики!.. Конечно, скоро пре¬
ставление света будет. Но неужели Москва более поверит подьячему, не¬
жели г. Вольтеру и мне; и неужели вкус жителей московских сходняе со
вкусом сево подьячева! Подьячему соплетать похвалы вкуса княжичей и
95
господичей московских толь маломестно, коль непристойно лакею, хотя и
придворному, моя песни, без моей воли, портить, печатать и продавать или
против воли еще пребывающего в жизни автора портить его драмы а за
порчу собирать себе деньги, или съезжавшимся видеть Семиру сидеть возле
самого оркестра и грызть орехи и думати, что когда за вход деньги запла¬
чены в позорище, можно в партере в кулачки биться, а в ложах рассказы¬
вать историю своей недели громогласно и грызть орехи; можно и дома
грызть орехи: а публиковать газеты, весьма малонужные, можно и вне теят-
ра; ибо таковые газетчики к тому довольно времени имеют. Многие в Моск¬
ве зрители и зрительницы не для того на позорище ездят, дабы им слышать
ненужные им газеты; а грызение орехов не приносит им удовольствия, ни
зрителям разумным, ни актерам, ни трудившемуся в удовольствие публики
автору: его служба награждения, а не наказания достойна. Вы путешество-
Батели, бывшие в Париже и Лондоне, скажите! грызут ли там во время
представления драмы орехп; и когда представление в пущем жаре своем,
секут ли поссорившихся между собою пьяных кучеров, ко тревоге всего
партера, лож и теятра. Но как то ни есть: я жалею, что не имею копию
с посланного к г. Вольтеру письма, быв тогда в крайней расстройке и
крайне болен, когда князь Козловский, отъезжавший к г. Вольтеру, по
письмо ко мне заехал: я отдал мой подлинник, ниже ево набело переписав;
однако ответное письмо сего отличного автора и, следственно, отличного и
знатока, несколько моих вопросов заключает: а особливо что до скаредной
слезной комедии касается. А сжелп ни г. Вольтеру, ни мне кто в этом по¬
верить не хочет; так я похвалю и такой вкус, когда щи с сахаром кушать
буду, чай пити с солью, кофе с чесноком; и с молебном совокупят пана-
фиду54. Между Талии и Мельпомены различие таково, каково между дня и
ночи, между жара и стужи, и какая между разумными зрителями драмы и
безумными. Пе по количеству голосов, но по качеству утверждается досто¬
инство вещи: а качество имеет основание на истине.
Достойной похвалы неБежи не умалят:^
А то не похвала, когда невежи хвалят55.
Г;атем следует письмо Вольтера в подлиннике. Вот слова
Вольтера касательно мелодрамы: «Со времен Ренара, который
был рожден с истинно комическим гением и один несколько при¬
близился к Мольеру, у нас были только одни чудища. Авторы, не
способные написать даже порядочной шутки, хотели писать ко¬
медии, чтоб только приобретать деньги. Не имея достаточной
силы ума, чтоб сочинять трагедии, ни довольно веселости, чтоб
писать комедии,— они не умели добиться известности даже между
лакеями. Тогда они начали выставлять трагические происшествия
под мещанскими именами. Говорят, будто в этих пьесах есть инте¬
рес и будто они возбуждают внимание зрителя, если хорошо играют¬
ся; может быть, впрочем, я никогда не мог их читать; но утверж¬
дают, будто актеры производят некоторую иллюзию. Это незакон¬
норожденные пьесы — ни трагедии, ни комедии; когда нет лоша¬
дей, то считаешь себя счастливым, если можешь ехать на мулах».
Похваставшись письмом Вольтера, Сумароков оканчивает
свое предисловие следующим рассмотрением содержания «Ев¬
гении»:
Содержание сей слезной комедии есть следующее. Молодой, худо вос¬
питанный и нечистосердечный граф вне Лондона распалился красотою
дочери некоего небогатого дворянина и велел своему слуге себя с нею об¬
венчать: она обрюхатела, а он возвратился в Лондон и, помолвив жениться
96'
на какой-то знатной девице, собирается на это сочетание; перьвая его
супруга приехала в его дом: создала, что сожитель ее с другою браком
с:>ч^товается: бегает, растрепав волосы: она плачет, отец сердится: в доме
иной плачет, иной хохочет: наконец сожитель ее, сей повеса и обманщик,
достойный виселицы за поругание религии и дворянской дочери, которую
сн плутовски обманул, обманывает другую невесту, знатную девицу: вхо¬
дит из бездельства в бездельство: отказывает невесте и вдруг, переменив
сг?о:о систему, опять женится вторично на перьвой своей жене; но кто за
такова гнусного человека поручится, что он на завтре еще на ком-нибудь
пе женится, ежели правительство и духовенство его не истребят. Сей мерз¬
кой повеса не слабости и заблуждению подвержен, но бессовестности и
злодеянию.
Из самого этого изложения видно, что пьеса «Евгения» са¬
мая моральная: повеса раскаивается и браком заглаживает свои
проступок; но наш критик никак не хочет простить ему руко¬
плесканий московской публики и упорствует видеть в нем злодея.
Он даже ругнул порядком и актрису за то, что она слишком хо¬
рошо играла роль Евгении. Такие критики не редкость и в наше
время...
Выражения: «Неужели Москва больше поверит подьячему,
ножели г. Вольтеру и мне» и «А ежеди ни г. Вольтеру, ни мне
кто в этом поверить не захочет» и пр., показывают достаточно,
клп думал Сумароков о самом себе. В выходках его самолюбия
есть какая-то наивность и достолюбезпость: это не столько наглое
самохвальство, сколько теплая вера в свою великость. В этом
отношении особенно забавна его статья «Ответ на критику»56,
которая начинается так: «Не надлежало бы мне ответствовать
на сочиненную против меня г. Т. критику; ибо я в ней кроме
брани ничего не нашел; однако надо его потешить и что-нибудь
на то написать, чтоб он не подумал, что я его так много уничто¬
жаю, что уж и отвечать не хочу». Вот несколько возражений
Сумарокова на эту критику, хорошо характеризующих вообще
критику того времени:
«Не дивлюсь,— говорит он (автор критики),— что поступка нашего
автора безмерно сходствует с цветом его волосов, с движением очей, с обра¬
щением языка и с биением сердца». О каком он говорит биении сердца,
того я не понимаю, в протчем сия новомодная критика очень преславна!
«Не думает ли он,— говорит он обо мне,— чего он сам стоит и что и
каков тот, против которого он как с цепи спустил своевольную в лихости
свою музу?»— Думаю.
Приводя в пример од строфу из некоторой оды г. Л.57, не узнал он,
что автор недремлющими называет очами, хотя то и совершенно изъяснено,
что автор недремлющими очами называет звезды, а он подумал, что то
сказано о ангелах. А строфа сия очень ясна.
Привязался он к типографским58 двум погрешностям, как будто клад
нашел. Надлежало написать умножь сел, а ошибкою напечатано умножь
сей, и вместо удобно напечатано удобной: как же подумать, чтобы перьвую
ошибку кто-нибудь сделать мог, кто хотя немного о стихотворении 59 слы¬
хал, а другую, кто хотя несколько по-русски умеет.
«И хотя оды свойство,— говорит он,— по мнению авторову, что она
Взлетает к небесам, свергается во ад,
И мчася в быстроте во все края вселенны,
Врата и путь везде имеет отворенны,
97
Вторая из двух моих епистол. Однако де спе не значит, чтоб ей со-»
ваться ео все стороны, как угорелой кошке». Я, как угорелая кошка, не
суюсь, а подлому изъясненпю, как угорелой кошке, кроме его сочинений
ни в какой критике места не нахожу.
Говорит он о мне моими стихами:
Нет тайны никакой безумственно писать,
Искусство, чтоб свой слог неправно 60 предлагать,
Чтоб мнение творца воображалось ясно,
И речи бы текли свободно п согласно.
Из второй из двух моих епистол. Я не знаю, к кому спи стихи, ко мне
или к нему больше приличествуют. Песенка:
Поют птичкд
Со синички,
Хвостом машут и лисички.
Плюнь на суку
Морску скуку,
Держись черней и знай штуку61 —
кажется мне не лутче моих сочинений.
Из последнего возражения ясно видно, что г. Т., написавший
на Сумарокова такую грозную критику, есть не кто иной, как
профессор элоквенции, а паче всего хитростей пиитических, бес¬
смертный Василий Кириллович Тредиаковский.
Этот, эта, это, за (вместо) сей, сия, сие, имею (почитаю) я за воль^
ность, что в оде положить нельзя, а в трагедиях, в некоторых местах, пола¬
гать можно, ибо они слова не чужестранные и не простонародные: да я ж
кладу (употребляю) их очень редко.
Братиев, вместо братий, есть вольность же, так же следствиев, и прот-
чее: а братиев есть и весьма вольность малая; ибо хотя братий и правпль-
няе, нежели братиев; однако вместо братиев сокращенно братьев еще упо-
требительняе, нежели братий: зело, зело братьев я здесь в угодность ево
положил мню го. А я употреблению с таким же следую рачением, как и пра¬
вилам: правильные слова делают чистоту, а употребительные слова из
склада грубость выгоняют, например: Я люблю сего, а ты любишь дру-
гаго — есть правильно, ео грубо. Я люблю этова, а ты другова. — От упо¬
требления и изгнания трех слогов го и гаго слышится приятняе. Бот для
чего я это делаю, а не от незнания, как, гневаясь на меня, г. Т. говорить
изволит.
Кладет в порок, что я пишу опять за паки; но прилично ли полежпть
в рот девице семнадцати лет, когда она в крайней с любовником разгова¬
ривает страсти, между нежных слов паки, а опять слово совершенно упо¬
требительное, п ежели не писать опять за паки, так и который, которая,
которое надобно отставить и вместо того употреблять, к превеликому себе
иосмешеству, не употребительные ныне слова иже, яже и еже, которые
хорошо слышатся в церковных наших книгах и очень будут дурны не
только в любовных, но и в геройских разговорах62.
Особенно примечательны в этой антикритике Сумарокова
следующие слова об авторе критики, то есть Тредиаковском*
«Меня он пуще всех не любит за некоторые в одной моей епи-
столе стихи и за комедию, которые он берет на свой счет. Пускай
ево берет, а я в том, что не к нему это сделано, клясться причины
не имею. Я-то писал так, как везде писать позволено, хотя б то
98
и о нем было; однако я не говорю, что то о нем писал, может
быть о нем, а может быть и не о нем». Здесь дело идет о коме¬
дии «Тресотиниус», в которой под именем педанта Тресотиниуса
действительно выведен Тредиаковский и в которой, как во всех
комедиях Сумарокова, нет ни нравов времени, ни характеров, ни
комизма, ни остроумия, ни правдоподобия, ни здравого смысла.
Естественно, что Тредиаковский особенно напал па комедию,
в которой увидел пасквиль на себя 63.
Жестоко злобясь64 п браня меня, говорит он, что «Тресотинпус» мои
из Гольберга. Каким же образом под нменем Тресотиниуса находит оп себя,
ежели спя комедия взята из Гольберга; или он думает, что у них такой же
русской не знающий педант был, какой под именем Тресотиниуса у меня
представлен. А капитан Брамарбас по карактеру своему взят из Терентпева
«Евнуха», который комик ие только греческих комиков был подражателем,
но почтп переводчиком. Что ж имя Брамарбаса взято из Гольберга, и в том
оп ошибается; ибо Гольбергов офицер в немецком переводе сим назван
именем, а в дацком подлиннике он не Брама рбасом называется.
Хорез, говорит он, взят весь из Корнелия, Расина и Вольтера, а наи¬
паче из Расииовои «Федры» 65. Это неправда; а что есть в ней подражания,
а стихов пять-шесть есть и переводных, что я и укрывать не имел намере¬
ния; для того, что то нимало не стыдно. Сам Расин, сей великий стихотво¬
рец и преславный трагик, в лутчие свой трагедии взял подражанием и пе¬
реводом из Евриппда в «Ифигению» *** стихов, в Федру *** стихов, чего
ему никто не поставит в слабость, да и ставить невозможно.
«Гамлет» мой, говорит он, не знаю от кого услышав, переведен с фран¬
цузской прозы аглипской Шекеспировой трагедии, в чем он очень ошибся.
«Гамлет» мой, кроме монолога в окончании третьего действия и Клавдиева
на колени падания, на Шекеспирову трагедию едва, едва походит.
Епистола моя о стихотворстве, говорит он, вся Боалова, а Боало взял
из Горация. Нет: Боало взял не все из Горация, а я не все взял из Боало.
Кто захочет мою еппстолу сличить с Боаловыми о стихотворстве правилами,
тот ясно увидит, что я из Боало, может быть, не больше взял, сколько Боало
взял из Горация, и что нечто из Боало взято, я в том и запираться никогда
не хотел.
* От Вольтеровых двух стихов, которые я почти перевел и положил
в трагедию Хорева, в прежестокую г. Т. вступил ярость, делает протчие
восклицания и протчие неистовствы; а дело все состоит, что в печати не
в том месте поставлена запятая65.
Кроме языка и тона, тут и весь кодекс искусства и литера¬
туры того времени; взять целиком идею, сюжет чужого сочине¬
ния, перевести целые места из него,— это не считалось похище¬
нием и не умаляло цены произведения. И так делалось не у одних
у нас: французы нещадно обворовывали греков, римлян, англи¬
чан и испанцев и из этого воровства не думали делать тайны.
Поэзия была сбором общих мест; ей можно было и учиться и
выучиваться; собственно талант, как дар природы, составляло
стихотворство, а не поэзия. Чтоб писать стихи, особенно с риф¬
мами, нужно если не таланта, то способности по крайней мере;
чтоб выдумать сюжет поэмы или драмы, нужно было только
знать, в подлиннике или переводе, произведения иностранных
поэтов: бери целиком и копируй — это значило «сочинять». Даже
подражать рабски отечественным писателям значило быть поэтом
99
наравне с теми, которые в состоянии были сами изобретать.
И в смысле поэзии, как сбора общих мест, Сумароков был соес^
неплохой поэт для своего времени, на которое поэтому он и не
ыог пе иметь сильного влияния. Оп знал хорошо французский и
немецкий языки, был хорошо воспитан и образован в духе своего
времени; и будь у него немного побольше вкусу, немного по¬
меньше самолюбия, да владей он русским языком хоть так хо¬
рошо, как владел им Ломоносов,— то, при своем жизненном и
общественном направлении, он решительно затмил бы ьсех писа¬
телей своего Бремени и был бы, в отношении к этому времени,
действительно необыкновенным и достойным серьезного изучения
явлением. В статье Сумарокова «О пребывании в Москве Мон-
брона» есть пренаивно выраженное мнение о «заимствованиях».
Кто этот Монброн — не знаем; дело только в том, что он, как
образованный француз, хорошо был принят в лучших московских
домах и скоро обратил на себя общее внимание своею болтовнею
о том, что в России нельзя достать хорошего бургонского вина,
что честных людей нет и быть не может на свете. Но больше
всего взбесил он Сумарокова разговорами «о бездельствах г. Воль¬
тера и г. маркиза Даржинса и о невежестве последнего». — «А раз¬
говаривал он больше всех со мною (говорит Сумароков), думая
искоренить мое к г. Вольтеру и к г. Даржинсу почтение. А не
сбив меня с моей дороги, солгал на меня, будто я говорил, что
г. Вольтер окрадывает стихотворцев, чего он от меня никогда не
слыхал. А подражание ни которому стихотворцу бесславия не
приносит. Я и сам из сочинений г. Вольтера, г. Расина и г. Кор¬
нелия, не таясь, заимствовал, что из одной моей трагедии, кото¬
рая на французский переведена язык, всем довольно видно, а го¬
ворил я только то, что одна из новых г. Вольтера трагедий с одной
моей трагедией очень сходна. Из сего не следует, что я возвышал
себя и поносил г. Вольтера, которого трагедии по достоинству их
похвалу себе у всей Европы заслужили».
«Мнение во сновидении о французских трагедиях» есть на¬
стоящая критическая статья, кажется, писанная, по догадке Но¬
викова, к Вольтеру. Форма критики затейлива в духе того вре¬
мени, как то показывает и ее заглавие и это маленькое предисло¬
вие к ней:
Разные обстоятельства отвратили меня вечно от теятра. Легче было
мне расстаться с Талиею, нежели с прелюбезною моею Мельпоменою; но
я ныне и о ней редко думаю: не для того, что она мне противна, по что она
мила:67 а о той любовнице, которая мила, паче жизни, по разлучении еспо-
мпнати мучительно. Но кто от мучительного сновидения спастися может?
Востревожил меня сон и извлек из очей моих, во время своего продолжения,
слезы. Был я сновидением на теятральных представлениях парижских и
видел некоторые трагедии так жибо, как наяву.
Затем Сумароков начинает с «Цинны» Корнеля, излагая,
какие он, во время представления, имел чувствия и рассуждения.
Потом следуют заметки, что такой-то-де стих «преелгшеп» и такой-
100
то «скареден», что такой-то монолог хорош, только долог, такое-то
мзсто «преизящно», а такое-то «гнусно и подло»: Сумароклв, как
русский человек, сильно выражался! Но почему он одно находит
хорошим, а другое дурным,— этого в наше время никто не
поймет: так переменчивы времена! Хваля особенно четыре стиха
из «Федры» Расина, наш критик восклицает: «Едино сне явление
соплело бы вечные Расину лавры, если б он и ничего более не
писал!» Разбирая Вольтероза «Брута», критик говорит:
Первое явление прекрасно. Во втором явлении сии стихи вкус ваш
назначали (следует выписка семы стихов). Брут перервал Аронсову речь
но-вольтерски. Все явление достойно Вольтера и муз самих. Спе явление
пэ одну забаву приносит и не одни цветы, но пользу и плоды. Франция,
Европа и Париж08 должны много Вольтеру за нововведенный вкус, и к
удовольствию сердца и разума нашего. Остаток действия весь хорош. Пер¬
вое явление второго действия вы от жара любовного несколько одержи¬
ваете, род искусства авторского, дабы любопытство смотрителей умножено
и сердце после сильно поражено было 6Э.
Далее он нашел такие красоты в «Бруте», что говорит:
Восхищение и поражение сиы явлением моего сердца препятствует
у^тчм моим изобразить! чувствие души моей и жертвовати похвалою фран¬
цуз-кому Софоклу, Расинову, Метастазиеву и, может быть, и моему совме-
с г чипу, которому я еще больше должен, нежели Расину.
Мнение о «Заире» Вольтера »так добродушно-оркгинальпо
пли, может быть, так ловко и хитро выражено, что его нельзя
не выписать вполне:
Первое явление прекрасно, вкуса щегольскова. Второе прекрасно.
Остаток действия хорош. Второго действия первое явление хорошо, а паче
многократно хрпстиянам. Второе явление хорошо. Третие явление писано
весьма хорошо и христианам крайне жалостно. Не плакали во время явле¬
ния одни только невежи и деисты: одни по причине, а другие по другой,
хотя последние былп и тронуты свиданием и разительными обстоятельст¬
вами отца и дочери. Сия трагедия весьма хороша, но я, по нещастию моему,
окружен был беззаконнпками, которые во все время кощунствовали, и
радп того, вступающие в очи мои слезы не вытекали на лицо мое. Видно,
что сию сочиняя драму, автор о том имел попечение, дабы христианский
закон утвердпти в сердцах наших и отвлечи беззаконникоз, сих заблужден-
ных людей, от естественного богопочитания, которые не приемлют священ¬
ного писания. И ежели сия драма с прямым успехом перед деистами пред¬
ставлена будет; так п драма «Магомет» в Константинополе понравится. Брут
когда-нибудь может войти больше в моду в Париже; ибо из монархии рес¬
публики делаются. А «Заира» никогда из моды не выдет; христианский
закон не исчезнет никогда, по словам вочеловечившегося бога. Вы сделали
великое, по общему християнскому мневию, дело, проповедывая и утверж¬
дая христианство; хотя и думают безбожники, что вы сею прекрасною тра-
гедпею отвлекаете людей от истинного богопочитания и уже зараженных
людей еще заражаете. Ежели бы вы были деист; так бы я в вечном остался
поведении, ради чего вы сию трагедию сочинили. А зная, что вы христия-
нип, ведаю и то, что вы ее сочинили, умножая нашу по християнству вер¬
ность 70.
После одного стиха в «Альзире» критик наш был восторжен,
а восторженный партер восплескал громко и троекратно.
В IV акте, сочиненном самою Мельпоменою, критику не понрави¬
101
лось то, что Алъзира, в предыдущих действиях «ругавшаяся
европейскому о чести рассудку», тут говорит о том в другом
совсем духе. «Я хвалю вас бесстрастно, так бесстрастно говорю,
что мне это крайне не нравится; а речи и Альзиры к Замора
божественны».
Критика заключается разбором «Ыеропы», и последние
строки этого разбора могут служить п resume и характеристикою
всей критики:
Нечего отлпчатп: все прекрасно в сей трагедии, по сне время: придем
к четвертому явлению третьего действия: музы его писали. Чево оно до¬
стойно, я чувствую, но словами изобразити не могу. Остаток действия пре¬
красен. Четвертое действие все весьма прекрасно. Второе явление несрав¬
ненно. Четвертое явление пятого действия несравненно, п все действие
прекрасно. «Альзира», «Цинна» и «Аталия», кажется мне, должны уступить
первенство «Меропе» и «Федре». Сип две трагедии будут вечною честию
сьоим авторам п Мельпомене и вечною славою Франции, Европе п всему
роду человеческому.
Точно подписи учителя на тетрадках школьников: недурно,
порядочно, изрядно, хорошо, очень хорошо, отлично хорошо, пре¬
красно, превосходно!.. Но это-то и называлось тогда критикою,
и, право, Сумароков ничем не хуже многих знаменитых критиков
в Европе того времени...
«Перевод с французского языка из чужестранного журнала
месяца апреля 1755 года, стран. 114 и след., напечатанного в Па¬
риже. «Синав и Трувор», российская трагедия, сочиненная сти¬
хами господином Сумароковым» — есть не что иное, как разбор
«Синава и Трувора», напечатанный в парижском журнале, пере¬
веденный самим же Сумароковым и, может быть, им же и напи¬
санный71. Статья эта заключается следующими строками:
В протчем кажется, что господин Сумароков, прежде нежели обога¬
тил российский тоятр сею трагедиею, имел знание о некоторых чужестран¬
ных теятрах: за что ему Россия тем большее благодарение приносить дол¬
жна. Сколь ни остроумен он от природы, сколь ни блистают естественные
его дарования везде в сем сочинении; однако может быть не столь сильно,
не столь с правдою сходственно изобразил бы он любовь и ревность, есть
ли бы никогда не читал Расина и Шекеспира. Что ж? Должно ли стыдиться
такового училища? Самые лучшие сочинения сих авторов служили бы
только к тому, чтоб в отчаяние прпвесть стихотворцев последующих веков,
ежели бы по крайней мере не позволено было подражание. Представим себе
Андромаху, Федру, Отелла, Ромеа и Иулиетту, то увидим ясно, что древ¬
ние трагики не исчерпнулп всей материи о сих двух, или, лучше сказать,
о сей единственной страсти: но всяк признает, что выше упомянутые два
великие мужи не оставили ничего, чтоб после их будущие, как нечто новое,
могли предложить. Итак, когда автор все силы своп на то употребляет, чтоб
писать таким же образом, каким они; то чем ближе он к пх слогу приходит,
тем большую себе похвалу вместо строгого истязания заслуживает. Тот
был бы весьма несправедлив, кто бы не приносил должной похвалы госпо¬
дину Сумарокову за то, что он красоты чужестранных стихотворцев не
только умел познать и почитать, но и употребить оные в свою пользу.
Достойное поругания невежество многих нынешних писателей подвергает
сему осуждению для того, что они, приобыкнув окрадывать или грабить
других авторов им единовременных и единоземцев, наполняют бесстыдным
102
образом своп сочпкеппя чужими мыслями п словами, не ведая, в чем со¬
стоит разумное подражание. Еще меньше можно винить господина Сумаро¬
кова в том, что содержанпе его трагедии сходственно со многими француз¬
скими. Двух братьев, влюбившихся в одну особу, находим мы в некоторых
самых лучших трагедиях, которые до сего времени остались на теятре,
например: в «Родогуне», «Нпкомиде», «Митридате», «Британнике», <Радо-
мисте» и протчпх: однако никакого другого сходства не сыщется в них с
«Синавом п Трувором». В чем можно легко увериться, слпча оную со всеми
вышеиисанными.
Неизвестны нам древние предания, на которых может быть одних
основана вся российская история до принятия россиянами хрпстпяпской
веры. Автор не упоминает ничего, откуда он взял сию материю, для того
и нам не можно знать, есть ли в истории какие следы приключений, изо¬
браженных им в его трагедии, пли содержанпе ее совсем вымышленное.
Обнадеживают нас, что спя господина Сумарокова драма в отечестве его
великий успех имела, и мы не сомневаемся, что п на других теятрах не сде¬
лает она ни малейшего ущерба чести авторовой, по крайней мере отече¬
ству стихотворца славу принесет, как произведшему на свет такого стихо¬
творца. который живым примером показывает о успехах наук, введенных
Петром Великим и процветающих под покровительством августейшей его
дщери 72.
Критики Сумарокова на Ломоносова составляют самую за¬
бавную сторону авторства Сумарокова. Заметив в оде погреш¬
ность (не всегда истинную), Сумароков иногда очень ясно дает
знать, что он таких погрешностей избегать старается, например:
«Меж льдистыми горами!» меж льдистыми делает выговору вели¬
кую трудность, что (чего) я весьма обегать стараюсь». Замеча¬
ние его на два первые стиха одной оды Ломоносова может дать
понятие о целой критике:
Возлюбленная тппшна,
Блаженство сел, градов ограда 73.
Градов ограда, сказать не можно. Можно молвить, селения ограда, а
не ограда града; град от того и имя свое имеет, что он огражден. Я не знаю,
сзерх того, что за ограда града тишина. Я думаю, что ограда града войско и
оружие, а не тпшина. Город имеет в родительном падеже множественного
числа городов, а град градов, а не градов; для того, что в именительпом
падеже множественного числа город имеет звание города, а град грады,
а не града и не грады 74.
Все это отчасти и справедливо; но сам Сумароков в своих
стихах дает еще более чудовищные факты подобного терзания и
коверкания языка п смысла.
Особенно оригинальна статья Сумарокова «Рассмотрение од
г. Ломоносова». В ней нет никаких рассуждений, даже никакого
приступа: все дело в ней решается цифрами, таким образом:
«Строфы прекраснейшие: (следуют римские цифры для означе¬
ния од и обыкновенные цифры для означения строф); строфы
прекрасные: (цифры); строфы весьма хорошие: (цифры); строфы
хорошие: (цифры); строфы изрядные: (цифры); строфы, по у^сму
мнению, требующие большова исправления: (цифры); строфы,
о которых я ничего не говорю: (цифры).
Но этим не оканчивается смешное в соперничестве Сумаро¬
кова с Ломоносовым: есть у Сумарокова отдельная статья под
103
пазвппием «некоторые строфы»;75 ога вся состоит из 12-ти строф,
из которых, попеременно, над одною стсит «его», а над другою
«моя». Следующее же предисловие объясняет эту странную
загадку:
Мне уже прискучилося слышатп всегдашние о г. Ломоносове и о себе
(то есть обо мне) рассуждения. Слово громкая ода к чести автора служить
Не может: до еле же объяснение значит галиматию. а не великолепие. Мне
приписывают нежность* и сие изъяснение трагическому автору чести не
приносит. Может ли лирический автор составити честь имени своему гро¬
мом! и может ли представленный в драме Геркулес быги нежною Сильвиею
и Амариллою, воздыхающими у Тасса и Гвариния! Во стихах г. Ломоносова
многое для почерпания лирическим авторам сыщется; а я им советую
взирати на его лирические красоты и отделяти хорошее от худова. Г-н Ло¬
моносов со мною несколько лет имел хорошее знакомство и ежедневное
обхождение, и нередко слыхал я от него, что он сам часто гнушался, что
некоторые его громким называли. Ево достоинство в одах не громкость.
А что ж? Об етом долго говорить, и я прилагаю здесь предисловие и неко¬
торые к чести ево строфы для сравнения с моими, а не толкования. О пре¬
имуществе себе я публику не прошу; ибо похвалы выпрошенные гадки: а
есть ли и г. Ломоносову дастся и в одах преимущество, я об етом тужить
не стану: желал бы я только того, чтобы разбор и похвалы бьтди основа¬
тельны. В протчем я свои строфы распоряжал, как распоряжали Мальгерб
и Руссо (Жан-Батист) и все нынешние лирики; а г. Ломоносов етова пе
наблюдал; ибо наблюдение сево, как чистота языка, гармония стопосложе-
ния, изобильные рифмы, разношение негласных литер, не привыкшим пи¬
сателям толикого стоят затруднения, коликую приносят они сладость. На¬
конец: во надгробной надписи г. Ломоносова изображено, что он учитель
поэзии и красноречия; а он никого не учил и никого не выучил; ибо г. Ло¬
моносова честь не в риторике его состоит, но в одах. Потомки и ево и мои
стихи увидят и судить нас будут или паче письма наши: но потомки мо¬
гут или должны будут подумати, что и я по сей ему надгробной надписи
был ево ученик; а я стихи писал еще тогда, когда г. Ломоносова и имени
не слыхала публика. Он же в Германии писати зачал, а я в России, пе
имея от него не только наставления, но нижё зная его по слуху. Г-н Ломо¬
носов меня несколькими летами был постарее; но из того не следует сие.
что я ево ученик, о чем я, не трогая ни мало чести сево стихотворца, пред¬
уведомляю потомков, которые и г. Ломоносова и меня не скоро увидят: а
особливо ради того, что и язык наш и поззия наша исчезают: а зараза пии-
тичества весь российский Парнас невежественно охватила: а я истребления
оному предвидети не могу, жалея, что прекрасный наш язык гибнет. А что
в протчем до г. Ломоносова надлежит; так я, похваляя ево, думаю только
о живности его духа, видеого во строфах его. Великий был бы он муж во
стихотворстве, ежели бы он мог вычищати оды свои, а во протчие поэзии
не вдавался.
Вот как! Сумароков ке любил шутить там, где чья-нибудь
слава могла бросать тень на его славу. В длинной статье своей
«О правописании» он беспрестанно придирается к Ломоносову,
с профессорским тоном какого-то неоспоримого преимущества
перед ним. Нападая на употребление буквы е вместо буквы г,
достоен вместо достош, бывшей вместо бывшш, Сумароков не без
основательности замечает, что «сие нововведенное правило пе
имеет основания ни на свойстве языка, ни на древних книгах, ни
на употреблении: а единственно на произволении г. Ломоносова
и на почтении к нему его последователей или, паче сказать, на
104
сем правиле, что г. Ломоносов был академик; так полагают осно¬
вание на академии, хотя он не составлял академик, но был ее
член; и ни академия, ни Россия того не утвердила да и утверж-
дати того академии не можно: ибо она в науках, а не в словес¬
ных науках упражняется». Далее Сумароков жалуется, что Ломо¬
носов ввел в некоторых словах провинциальное произношение,
как, например, лета, вместо лёта, градов, вместо градов, и что
«многие, не размышляя, таковые его ошибки приняли украше¬
нием пиитическим ц употребляют оные к безобразию нашего
языка, что г. Ломоносову яко провинциальному уроженцу прости¬
тельно, как рожденному еще и не в городе, и от поселян; но прот-
чим, которые рождены не в провинциях и не от поселян, сие
извинено быть не может». «Но (прибавляет он) дабы не поду¬
мали, что я о происхождении г. Ломоносова в ругательство ему
вспоминаю; так нас не благородство, но Музы на Парнас возво¬
дят; ибо благородство есть последнее качество нашева достоин¬
ства, и те только много о нем думают, которые другова достоин¬
ства не имеют». — Из ответа Ломоносова Сумарокову о причине
заменения буквы в буквою ф видно, что Ломоносов не находил
нужным вступать с ним в серьезные объяснения: «Эта-де литера
стоит подпершися, следовательно бодряе».—«Ответ издевочен, но
не важен»,— замечает Сумароков. Говоря о том, что в предлоге
при, употребляемом слитно с глаголами, должно сохранять букву
и, не переменяя ее на г, Сумароков прибавляет: «Г-н Ломоносов
год целый мне в сем противуречил, и признавься по разысканию
точныя обстоятельности, мое мнение с великим утверждал жа¬
ром; но не успел письменно со мною в оном согласиться, или по
частным со мною не до красноречия и не до языка касающимся
распрям, не хотел согласиться до времени: как он покритиковал
у меня, не знаю за что, наречие днесь и, не нашед другова к тому
речения, зачал употребляти, вместо нынгь, нынъ; но нынгь не зна¬
менует той краткой точности: а нынь не можно вместо нынгь
писать; ибо тъ претворяти в ъ писатели вольности не имеют, хотя
они и стихотворцы; ибо и км дозволяется нечто, а не все, да и то,
что речи ни мало не обезображивает. Да и на что нынъ; ибо нынь
ево то же изображает, как и нынгь: а краткость одного слога не
стоит труда искусного рифмотворца». — Действительно, Ломоно¬
сове нынь вместо нынгь так же нелепо, как и Сумароковы мя и
7пя вместо меня и тебя. Вообще, говоря о других, Сумароков не¬
редко бывает и основателен и справедлив. Так, например, жа¬
луясь на постепенную порчу языка, он приводит разительные
примеры этой порчи, как-то употребление «февраль» вместо «фев¬
раль», «прорубь» вместо «прорубь». Но зато видит иногда гибель
там, где нет даже и опаспости, и часто противоречит самому себе;
так, например, с одной стороны, требуя, чтоб, для сохранения
коренного происхождения слов, нпсать приятный вместо пр1ят-
ный, с другой стороны не хочет, чтоб предлог воз, соединяясь
с глаголами, сохранял коренную свою букву з, и вооружается
105
против этого со всем комизмом своей запальчивости. «Но бывало
ли от начала мира в каком-нибудь народе такое в писанпи ска-
редство, каково мы ныне дожили! Возток, източник, превозходи-
телъство! Конечно, падение нашего языка скоро будет, когда
такая нелепица могла быть восприята!»
Замечательно, как факт того времени, что Сумароков за
искажение русского языка жалуется на малороссиян, и не только
писателей, но и на певчих, которые вместо во веки веков писали
и пели во вики виков, вместо тебе, господи — теби, господы, и т. п.
«Не подумает ли кто (прибавляет Сумароков), что я вооружаюся
против ученых малороссиян: нет: дай боже, чтоб не только мы,
но хотя наши потомки из Малороссии другого Феофана имели!
Есть нечто во красноречии худова, но сколько напротив того и
славы его имени, и славы наших времен!»
После забавно-энергической выходки против возтока, източ-
ника и превозходителъства Сумароков делает следующее не ме¬
нее забавно-энергическое воззвание к Ломоносову:
О Ломоносов, Ломоносов! Что б ты сказал, когда бы ты по смерти
своей сим крпвописанпем увидел напечатаны свои сочинения! Сие тебе
в возмездие, что ты участные имея со мною распри, часто мне противо¬
борствовал и во правописании, и в другом, касающемся до нашего языка,
в чем мы прежде наших участных ссор и распрей всегда согласны были; и
когда мы друг от друга советы принимали, ругаяся несмысленным писате¬
лям, которых тогда еще мало было, и переводу «Аргениды». Не было бы
у меня более с тобою распрей, ежели бы в твое время столько врали на
Руси. Были врали и при жизни твоей, по было их и мало, и были они по-
скромняе; а ныне они умножилися за грехи своих прародителей: и так пи¬
шут они, чтобы им и стен стыдиться надлежало: а они и просвещенных
людей не стыдятся. Жаль того, что со врак не положено пошлины; а из
стихотворцев не берут в рекруты; ибо полка два из них легко составить
можно: а когда из всех и сочинителей и переводчиков набирать рекрутов;
так в один месяц целая великая армия на сражение будет готова; но ежели
они таковые будут солдаты, каковые писатели; так не прогоним ни визиря,
ни возьмем Бендеры.
Замечательна выходка Сумарокова против перевода Тре-
диаковского Ролленевой истории: «Вот (говорит он) ожидаемая
польза от умножения сочинений и переводов, которыми нас не¬
вежи обогащают! Вредно ободряли вралей похвалами, чтоб они
больше врали; ибо-де, не писав худо, нельзя писать и хорошо; но
враки должно ли издавать на свет? Древняя история неоценен¬
ного Роллина, в переводе нашем, подает читателю, не знающему
чужих языков, некоторое ему познание, к малому просвещению,
без других знаний, и ко прогнанию скуки: а язык наш как моро¬
вая заражает язва».
Вообще, эта статья так и дышит своею современностью п
личностию Сумарокова: в ней он и его время как бы олицетворп-
лись и лично беседуют с нами. Кому тут не достается, кто не
задевается! И писатели, и женщины, и подьячие!.. «Женщины
наши (говорит критик) по большей части никакова правописания
не соблюдают и пишут как ни попало, например, матушка мая
106
галубушка пажалуй атришика мне душа мая где ты купила вне-
раитай градитур, а иногда и гарнитуль. — Против безграмотности
подьячих, по длинноте филиппики, п выписать нельзя: когда Су¬
мароков заговаривал об этом крапивном зелье, об этом хамовом
поколении (как он называл подьячпх), его сатирическое негодо¬
вание всегда лилось рекою, затоплявшею берега своп.
Следующее место представляет для нашего временп особенно
интересный факт старинной нашей литературы:
Силы (ударения над словами) писывал и я, долго того держался,
хотя и ненавидел, дожидался кого себе в извержении оных сотоварища,
по г. Козицкий и г. Мотонис, люди, и во правописании, п во грамматике, и
ео красноречии, которым я никогда ненависти моей к силам не открывал,
сами предварили меня, дабы обще начати в ежемесячных сочинениях, на¬
зываемых «Трудолюбивою пчелою», силы извергнуть: что мы и зделали: а
сие не в начале того издания учинено. О, ежели бы и то принято было,
в чем также, будто узнав мое мнение, предварил меня некогда г. Полетика,
человек искусный, чтобы собственных прилагательных имен не писать
большими литерами, например: российское войско и протч. Я не знаю,
дельно ли еще и то, что мы большими литерами Есе свои страницы излишно
ншпкуем: а по правописанию нашему, большие литеры становилися только
после то^ек во начале сочинения и должны еще становиться при каждой
строке в начале стиха.
Статья «О стопосложении» изобилует комически-смешными
выходками Сумарокова против Ломоносова.
Г-п Ломоносов знал недостатки сладкоречия: то есть, убожество рифм,
затруднение, от неразноски литер, выговора, нечистоту стопосложении,
темноту склада, рушение грамматики и правописания и все то, что неж¬
ному упорно слуху и неповрежденному противно вкусу; но убегая сей
великой трудности, не находя ко стопосложению и довольно имея к одной
только лирической поэзии способности; а при том опираяся на бэзразбор-
ные похвалы, вместо исправления стопосложения, ево более и более пор¬
тил, и став почти порчи сея образцем, не хуля того и во других, чем он сам
был наполнен, открыл легкий путь ко стихотворению; но путь сей на Пар¬
насскую гору не возводит. У г. Ломоносова во строфах его много еще до¬
стойного осталось, хотя, что, или лучше сказать, хотя и все недостаточно:
а у преемников ево иногда и запаха стихотворного не видно. Что г. Ломо¬
носов был неисправный и непроворный стопослагатель, ето я не пустыми
словами, но неопровергаемыми доводами покажу; и зсе мою истину увидят
ясно: что ему много и самому часто говорено было. Жаль того, что в не-
какое время мы были с ним приятели и ежедневные собеседники: и друг
от друга здоровые принимали советы76, я сам тогда тонкости стопосложе¬
ния не знал; но после долговременною приобрел себе истинное о нем поня¬
тие практикою... А спондеи обезображивали и самые лутчие г. Ломоносова
строфы, к великому мне о нем сожалению: ибо он только и г. Поповский
нашему Парнасу истинную честь, от начала России, что до стихов надле¬
жит, и приносили. И есть ли бы г. Ломоносов не расстроивался со мною;
не в таком бы состоянии видели мы российское красноречие, увядающее
день от дня и грозящее увянути надолго. Я ему еще подпора: некоторые
духовные и такие люди, каков г, Козицкий, Мотонис и им равнознающие,
ежели есть такие.
Статья «О истреблении чужих слов из русского языка» мо¬
жет быть отнесена к любопытнейшим фактам истории русской
литературы: она доказываем что вторжение в наш язык
107
французских слои и оборотов отнюдь не было следствием рефор¬
мы Карамзина, ибо еще до нзго было в самом сильном разливе.
Сумароков смеется над словами: фрукты, сервиз, антиигамбера,
камера, сюртук, суп, гувернанта, аманта, дама, валет, атут (ко¬
зырь), роа (король), мокероватъся, элож (похвала), принц, бурса,
тоалет, пансив (задумчив), корреспонденция, кухмистр, том,
эдиция, жени (то есть гений; под жени Сумароков понимал
остроумие), бонсан (здравый смысл; Сумароков переводит рас-
суждение), эдюкация, манифик, деликатно, пассия. Однако ж
если многие из этих слов вывелись из употребления, зато мно¬
гие и остались; гений языка умнее писателей и знает, что при¬
нять и что исключить. Вероятно, были употребительны и такие
фразы, если Сумароков над ними смеется: «Я в дистракции и
дезесперс; аманта моя сделала мне инфиделите; а я а ку сюр
против риваля моего буду реванжироваться».
Как о черте смешного и добродушно наглого самохвальства
Сумарокова нельзя не упомянуть о его вызове проездить загра¬
ницею два года и потом описать свое путешествие. «Каково мое
перо (говорит он), о том и по худым переводам все ученейшие
в Европе знают и ту мне похвалу соплетают, которая превос¬
ходит желание авторов и тех народов, в которых науки созрели
и утвердилися. И что я России сделал честь моими сочинениями,
в том я всех ученейших людей во всей Европе свидетелями имею».
За два года и четыре месяца он просил у правительства, кроме
своего жалованья, 12 000 рублей, «которые деньги по издании
моего путешествия возвратятся в казну с излишком; ибо 6000
экземпляров, продаваяся по три рубля, 18 000 рублев, а потом
оная во всегдашнее время продаваться будет, и так казне убытка не
будет».— «Если б таким пером, каково мое, описана была вся
Европа; не дорого бы стало России, ежели бы она и 300 000 на
это безвозвратно употребила. Я прошу о сем не для себя, но для
пользы моего отечества, а мой собственный прибыток из того
только одна честь имени моему» 77.
Эклоги Сумарокова таковы, что их теперь странно видеть
в печати. Все они оканчиваются одинаково, вроде этого:
О лютый Перияндр!.. невинность исчезает:
Вручаюся тебе... Пастух на все дерзает...
Не спорит Туллия, гоня упрямство прочь,
И в исступлении препровождает ночь,
В веселии пробыв со пастухом без спора,
Доколе не взошла на пастве к ним Аврора...7Н
И несмотря на это, Сумароков и не думал быть соблазни¬
тельным или неприличным; а напротив, он хлопотал о нравствен¬
ности и был уверен, что эклога такой уж род поэзии, который, но
сущности своей, требовал таких сюжетов и с такими развязками.
Он посвящает свои эклоги «прекрасному российского парода
женскому полу» и в этом посвящении так излагает теорию эклоги,
как рода поэзии;
108
Я вам. прекрасные, сей- мой труд посвящаю: а ежели кому из вас
подумается, что мои эклоги наполнены нзлишно любовпю; так должно
знг.ти, что недостаточная (не полная?) любовь не была бы материю поэзии;
сверх того должно и то Еообразитп, что в дни златого века не было ни
бракосочетания, ни обрядов к оному принадлежащих: едина нежность
только препровождаема жаром и верностью была основанием любовного бла¬
женства. Говорят о воровстве, о убийстве, о грабеже, о ябедничестве безза-
зорно во всяких беседах; неужели такие разговоры благородняе речей
любовных? А особливо когда не о скотской и не о непостоянной говорится
любви. В еклогах моих возвещав! ся нежность и верность, а не злопристой¬
ное сластолюбие, и нет таковых речей, кои бы слуху были противны. Пре¬
зренна любовь, имущая едино сластолюбие во основании: презренны
любовники, устремляющиеся обманывати слабых женщин: подвержены не¬
которому поношению и женщины, в обман давшиеся: презренно неблагород¬
ное сластолюбие; но любовные нежность и верность от начала мира были
почтенны и до скончания мира почтенны будут. Любовь источник и осно¬
вание всякого дыхания: а вдобавок сему источник и основание пеззии; так
можно ли сочиняти еклоги, есть ли ппит ужаснется глупых предварений
и невкусных кривотолкований. А вы, прекрасные, помните только то, что
неблагопристойная любовь и непостоянство стыдны, несносны, вредны и
пагубны, а не любовь, и что любовию наполненные еклоги и основанные
на нежности, подпертой честностию и верностию, читательницам соблазна,
точною чертою, принести не могут; хотя и нет никакова блага, из которого
бы не могло быти злоупотребления. Что почтенняе правосудия; но колико
из него происходит ябед и крючкотворений, а следовательно утеснений и
погибели роду человеческому? И что почтенняе, еклоги ли составлять, на¬
полненные любовным жаром и пишемые хорошим складом, или тяжебные
ябедников письма, наполненные плутовством и складом писанные скаред¬
ным? 79
Оставьте в стороне старинный язык и вникните в мысль
этого предисловия: она была мыслию века. Дезульеры, Геснеры
и Флорианы писали свои эклоги и идиллии именно по этой тео¬
рии. Они изображали действительность, которой никогда и нигде
не бывало. Они воображали, что точно был золотой век невин¬
ности, не понимая того, что состояние невинности есть то же,
что состояние животности, как то доказывают все дикие племена
Африки, Америки и Австралии. Этим-то мнимо невинным лю¬
дям придавали они сладенькие чувствованьица своего времени
и были вполне уверены, что изображают пасторальную жизнь
и что их Дафнисы, Меналки, Титиры, Коридоны, Аглаи, Хлои,
Амариллы и Галатеи суть лица живые и невинные, тогда как это
просто общие реторические места, как и вся поэзия (а не лите¬
ратура в обширном смысле) XVIII века. У Сумарокова вполне
достало ума и способности понять это искусство общих мест и
воспользоваться им для своего времени.
Истинный критик своего времени, Сумароков судит обо
всем — о добродетели, о философии, о грамматике, о поэзии,
о стеснительной системе запретительной торговли, о больших бе¬
седах, чтении романов, и пр. и пр. Часто у него попадаются
мысли хотя неглубокие, но здравые и тем более полезные для
общества его времени. Можно каписать целую статью о его
воине против подьячих: боже мой, где и как ни пятнал, ни позо¬
рил их этот неутомимый боец! Говоря о подьячих, Сумароков
109
становится и желчен, и остер, п вдохповенен! Ненависть к этому
гнусному отродию (говоря его выражением) была живою стру¬
ною его души; и кто же не согласится, что источник этой нена¬
висти был благороден, а ее проявление не могло не принести
пользы обществу: дидактическое направление в поэзии самобыт¬
ной есть признак аитииоэтпческого характера народа; но в поэ¬
зии подражательной, бывшей плодом реформы, нововведением,
какова была, в своем начале, поэзия русская, дидактическое
направление есть признак жизненности, социальности и полезно
как для общества, так и для самого искусства: ибо общество по¬
тому только и принялось за нее, что увидело в пей поучение,
действительно полезное для него. Когда дидактическая поэзия
истощила все свое содержание и не могла идти далее, против нее
явилась реакция, заговорили о поэзии, как о творчестве, как о
цели самой себе, а между тем привычка к чтению, к занятию
поэзиею благодаря ее дидактическому направлению была уже
сделана. После этого нетрудно было отвергнуть дидактическую
поэзию, как ложную и враждебную истинному искусству. Но это,
как мы покажем в следующей статье, сделалось не вдруг, а по¬
степенно. Сперва позволили поэзии воспевать геройские подвиги
и победы, не увольняя ее от обязанности поучать; потом стали
позволять ей, между прочим, быть выразительницею прихотей
фантазии и, наконец, ради грации и обаятельности форм, вос¬
певать и шалости чувства, и пепистое вино, и веселые пирушки,
и сладостную лень. Уж после этого провозгласили, к крайнему
соблазну литературных староверов, что искусство есть само себе
цель, что поэзия вне себя цели не имеет и не должна иметь. Так
как в этой мысли заключается значительная часть истины итак
как, не перейдя через нее, нельзя было понять идеи искусства,
как особной и самостоятельной сферы сознания, то эта мысль
и овладела свежими умами до того, что ее довели до односторон¬
ности и исключительности, а следовательно, и до нелепости. Те¬
перь критике предстоит новая задача — примирить свободу твор¬
чества с служением историческому духу времени, с служением
истипе.
Итак, дидактическое направление Сумарокова было полезпо
для современного ему общества. В этом отношении его эпистолы
и сатиры имеют свою относительную ценность. Несмотря на гру¬
бый язык, цинизм выражений, для многих было весьма полезно
п поучительно в тот зараженный спесью барства век читать,
например, такие стихи:
Спю сатпру вам, дворяня, приношу:
Ко членам первым я отечества ппшу.
Дворяня без меня своп долг довольно знают;
Но многие одно дворянство вспоминают,
Не помня, что от баб рожденным и от дам
Без исключения всем праотец Адам.
На то ль дворяня мы, чтоб люди работали,
А мы бы их труды по знатности глотали?
113
Какое барпна различье с мужиком**
И тот, п тот земли одушевленный ком.
И если не ясняй ум барский мужикова,
Так и различия не вижу нпкакова.
Мужик и пьет и ест, родился и умрет,
Господский так же сын, хотя и слаще жрет
И благородие свое нередко славит,
Что целый полк людей на карту он поставит.
Ах, должно ли людьми скотине обладать?
Не жалко ль? может бык людей быку продать? 80
В числе эпистол мы находим п следующие: «Любовь к оте*
честву есть первая добродетель»81, «К неправедным судиям»,
«О русском языке», «О стпхотворстве» (переделка «L’Art poéti-*
que»* Буало) и «Наставление хотящим быти писателями». Во всем
этом виден или критик искусства и литературы, или критик нравов«
В том и другом Сумароков особенно примечателен, как представи-*
тель своего времени. Не изучив его, нельзя понимать и его эпохи*
Если б кто вздумал написать исторический роман или историчен
скую повесть из тех времен, — изучение Сумарокова дало бы ему
богатые факты об обществе того времени; а что такое истори¬
ческий роман, как не история общества в известную эпоху? Дац
предмет истории — человечество или народ; предмет историческо¬
го романа — общество. Постепенность развития идей в обществе
представляет собою картину в высшей степени интересную. На
само искусство нельзя смотреть только в сфере самого искусст¬
ва, без отношения к жизни: такой взгляд может быть иногда ве¬
рен, но он всегда односторонен, особенно в отношении к искус¬
ству в России. Повторяем: наша поэзия, наша литература —
плод реформы Петра Великого, как наша цивилизация. Начав¬
шись формами без жизни, они постепенно стремились к жизни
и самобытности и достигли наконец того и другого чрез истори¬
ческий процесс. Сумароков был одним из замечательных фактов
этого процесса, — что и заставило нас говорить о нем подробнее-
В следующей статье мы постараемся обозначить постепенность
процесса формирования и развития нашей поэзии и литературы
от знаменитой войны шишковистов с карамзинистами до более
знаменитой войны классицизма с романтизмом. Мы думаем, что
это значит показать ту сторону истории нашей литературы, на
которую еще никто не обращал внимания.
СТАТЬЯ ТРЕТЬЯ И ПОСЛЕДНЯЯ
Статья наша о «Критике» должна оставить принятый ею
исторический путь и снова возвратиться к настоящему, характе¬
ристикою которого и заключится она. Мы и не хотели давать ей
характер исторический; иначе должны были бы написать много
статей прежде, нежели добрались бы до настоящего периода рус-
^«Искусства поэзии» (фр.). — Ред,
111
ской литературы. В предыдущей статье мы желали только намек¬
нуть на то, как, по нашему мнению, должно было бы следить
русскую критику в ее историческом развитии,— заранее отказы¬
ваясь написать полную ее историю в этом отделе нашего журна¬
ла. Доселе еще не только не было никакой попытки — начертать
историю русской литературы со стороны ее влияния на мнение
общества, то есть со стороны критики, в обширном значении этого
слова; но даже не было и попыток сделать хоть какие-нибудь
указания на материалы, необходимые для подобного труда.
А между тем этот труд только слегка может казаться легким, в
сущности же он весьма сложен, кропотлив и тяжел. Нужно не
только перечесть вполне некоторых писателей, но и рыться в ста¬
рых и новых журналах. Притом же мы задали бы себе слишком об¬
ширный вопрос, если б взяли критику в ее общем значении. Для
нас важны не только те русские писатели, которые посвящали
свои труды или теории изящного, или собственно критике изящ¬
ных произведений, или отрывочно, там и сям, в своих творениях
выговаривали свои понятия об изящном и о критике; но и тс пи¬
сатели, которые своими нравственными мнениями выражали дух
времени или давали ему новое направление. В этом отношении
как важен для нас, например, Фонвизин с его «Недорослем» и
«Бригадиром», в которых в лице глупцов и чудаков высказано
понятие того времени об отрицательной стороне современного об¬
щества, а в лице резонеров и добродетельных людей высказан,
так сказать, идеал, к которому должно было стремиться общество,
высказаны начала, на основании которых мыслили и действовали
лучшие люди той эпохи! А исповедь Фонвизина, его мелкие са¬
тирические статьи, его вопросы82 и пр.? Оценка всего этого была
бы полною оценкою всего Фонвизина, который замечателен со¬
всем не как поэт (ибо поэтом он не был), а как умный, мыслящий
человек своего времени, даровитый писатель с критическим на¬
правлением. «Словарь российских писателей» Новикова83 — бога¬
тый факт собственно литературной критики того времени: его
тоже нельзя миновать в историческом обзоре русской критики. Тут
же должен занять свое место и Макаров — один из замечатель¬
нейших писателей и критиков того времени. С именем Карамзина
соединяется понятие о целом периоде русской литературы, стало
быть, от девятидесятых годов прошлого столетия до двадцатых
настоящего. Тридцать пять лет такой блестящей литературной
деятельности и около сорока лет такого сильного влияния на рус¬
скую литературу, а через нее и на русское общество! И влияние
не только литературное, но и, можно сказать, всяческое! Все это
должно вновь перечитать, пересмотреть, а на все это нужно
время и время. Критическая деятельность Мерзлякова, кпязя
Вяземского, Каченовского и других, характеристика многих
журналов, из которых иных теперь и имена не известны публи¬
ке,— также должны войти в этот обзор и, следственно, также дол¬
жны быть пересмотрены. Война карамзинистов с шишковистами;
112
пролог к войне романтизма с классицизмом, заключающий в себе
прения, возбужденные немецкими и английскими балладами
Жуковского; далее, война поборников классицизма и вместе на¬
родности с поборниками классицизма чисто подражательного и
чуждого всякой народности (в этой войне замечательные имена
Катенина, Жандра и, отчасти, Грибоедова); наконец, война клас¬
сицизма и романтизма: — сколько для всего этого нужно пере¬
смотреть книг, особенно журналов! Появление каждого гения
бывает чем-то нарушающим обыкновенный порядок вещей, с не¬
привычки кажется чем-то незаконным и возбуждает вражду и
оппозицию со стороны людей, проникнутых духом господствую¬
щего порядка вещей. В пользу гения восстает юное поколение, и
завязывается битва, концом которой всегда бывает торжество
гения. И вот окончена битва — и вид дела изменяется: гений
признан величайшим и непогрешительным авторитетом; против
него враждуют разве только хриплые голоса немногих уцелевших
развалин старого времени. Но время идет, новые идеи вторга¬
ются, и так как не было и никогда не будет гения, который бы
.все сказал, все решил, на все дал ответ, исчерпал бы все сто¬
роны бытия, так что уничтожил бы возможность явления других
гениев, а следственно, и возможность дальнейшего развития на¬
рода или человечества, то и гений, после стольких усилий и битв
сделавшийся властителем дум своего времени, является, наконец,
представителем уже минувшей эпохи, не удовлетворяющим но¬
вого времени. Против него воздвигается оппозиция, часто не¬
справедливая и ослепленная в своей крайности; за него стоит
все, что не двинулось после него вперед — и опять битва! Но про¬
ходят годы, новое берет свое, мирно царит над настоящим и воздает
должное прошедшему. Все это было и в русской литературе, хотя
она существует еще только сто лет, если началом ее взять 1739 год,
когда Ломоносов написал первую свою оду—«На взятие Хотина»
(сатиры Кантемира были в первый раз изданы в 1762 году). Так ли¬
тературная деятельность Карамзина, явившаяся оппозициею
схоластическому направлению русской литературы, данному Ломо-
досовым, восстановила против себя славянофилов 84 и пуристов рус¬
ского языка. Время и разум решили дело в пользу реформы
Карамзина, и Карамзин сделался патриархом русской литературы;
лод страхом анафемы и отлучения от литературного православия
не позволялось усомниться ни в одной строке, ни в одной букве
его сочинений. Но оппозиция шишковистов была ничто в сравне¬
нии с тою, которая ожидала Карамзина уже по смерти его. Так
называемый романтизм развязал умы, вывел их из узкой и изби¬
той колеи предания, авторитета и общих реторических мест, из
которых прежде сплетались венки славы прославленным писате¬
лям; новые идеи вторгались отвсюду; литературные и умственные
перевороты в Европе, начавшей, по низвержении Наполеона, но¬
вую жизнь, отозвались и в нашей литературе. Тогда-то восстали
против Карамзина.., Но прошло и это время: теперь все пони-
5 В. Белинский, т. 5
ИЗ
мают, что не Карамзин виноват, если его поклонники приписали
ему больше, чем он сделал, видели в нем что-то большее, нежели
то, чем он был в самом деле, что вопрос не в том, чего не сделал
Карамзин, а в том, что он сделал, и что не его была вина, если он
рано родился и образовался под влиянием литературных идей
прошлого века; теперь у Карамзина нет ни ослепленных друзей,
ни ожесточенных врагов — теперь для него настало потомство,
беспристрастное, спокойное, уважающее его славное имя, ценя¬
щее его заслуги, давшее ему почетное место в исторпи литерату¬
ры и общественности. Явился Пушкин,— и встреча, сделанная
ему, была уже совсем не то, что встреча Карамзину: восторг и
негодование, любовь и ненависть были тут значительно глубже
и сильнее. Одни только что не клялись именем Пушкина, другие,
слыша его, только что не зажимали с благочестивым ужасом
ушей своих. Битвы были ожесточенные и упорные, а вопрос еще
и теперь не решен! Уже несколько поколений произнесли суд
свой пад Пушкиным, а потомство для Пушкина все еще не на¬
стало... Элементы нашей эпохи так многосложны и спутаны, во¬
просы так глубоко жизненны, что много надо пережить, перечув¬
ствовать и перемыслить, чтобы решать их: это дело времени и
жизни — без них люди ничего не сделают. Еще не решился во¬
прос о Пушкине, и уже сколько новых вопросов возникло, и воз¬
никло не из книг, как они возникали прежде, а из живых явле¬
ний!.. И разве эти беспрерывные толки и споры в обществе о
«Мертвых душах», эти восторженные похвалы и ожесточенные
брани в журналах, возбуждаемые новым творением Гоголя,— раз¬
ве это не живое явление, и разве это не вопрос, столько же ли-<
тературный, сколько и общественный?.. Мало того: разве весь
этот шум и все эти крики пе результат столкновения старых на¬
чал с новыми, разве они — не битва двух эпох?.. Все, что явля¬
ется и успевает с первого разу, встречаемое и провожаемое безу¬
словною похвалою, все это не может быть важным и великим
фактом: важно и велико только то, что разделяет мнения и го¬
лоса людей, что мужает и растет в борьбе, что утверждается жи¬
вою победою над живым сопротивлением. Полагать причиною
этого сопротивления одну зависть к успеху и к гению значило
бы слишком ограниченно смотреть на дело: то сшибка духов вре^
мени, то борьба старых начал с новыми! Человек только до извест¬
ного возраста своей жизни обладает способностию умственного
движения вперед; раз утвердившись в известном образе мыслей,
по достижении известного возраста, он делается слеп и глух для
всякой новой истины и видит в ней ложь и нечестие. Только
сильные духом могут отрываться от учений, в которых возросли
и укрепились; но и для них это движение сопряжено бывает с
тяжелым трудом, с потрясением всего нравственного существо¬
вания их. Целое общество видело высочайший идеал поэзии в тра¬
гедиях Корнеля и Расина, с малолетства заучивало наизусть стихи
их, восторг свой к этим поэтам довело до обожания, уважение-^
114
до ниетистнческого благоговения,— п вдруг этому-то обще¬
ству говорят, что их поэты — не поэты, а только изящные рито¬
ры, что в образцовых их трагедпях нет ни характеров, нп обра¬
зов, ни людей, ни игры страстей и чувств, ни глубоких идей, сло¬
вом, никакой действительности, и что, наконец, идеал великого
драматурга осуществился в Шекспире, которого оно, это общест¬
во, привыкло считать пьяным дикарем, вдохновенным невеж¬
дою!..85 Поверить на слово общество не мотло, понять еще менее;
следовательно, оставалось сознаться, что или оно всю жизнь
свою обманывалось, или что оно не в силах понять то, в
чем его уверяют. Но это выше природы человеческой: большей
части людей легче понять непонятное пм, чем сознаться в своей
неспособности понимать. Однако ж между молодыми людьми, ко¬
торых дух новой жизни застал еще свежими, свободными и спо¬
собными к его принятию, являются смелые поборники новых
идей. И вот завязывается борьба; время идет, старые ратники
выбывают из рядов, молодые прибывают, и — левая сторона яв¬
ляется правою, а в центре остается двусмысленная изгарь двух
мнений, люди полумер, люди ни то, ни се... И потом опять такая
же история,— и из этих-то историй составляется история разви¬
тия человечества, народов и обществ.
Такую задачу, в отношении к русской литературе со стороны
критики, мы хотели было предположить себе, начав писать ста¬
тью о критике; но такая статья могла бы слишком далеко за¬
влечь нас. Однако ж мы решились приготовить на этот предмет
особую статью и перенести ее из отдела критики в отдел наук.
Тут будет целая история русской литературы, обозренная с но¬
вой ее стороны, на которую еще никто не обращал внимания,—
со стороны развития литературных, нравственных и обществен¬
ных начал. Статья эта будет помещена в одной из первых кни¬
жек «Отечественных записок» на 1843 год. Мы не будем в ней
повторять уже сказанного в статьях о «Критике» и начнем прямо
с того, что непосредственно должно следовать за Сумароковым,
взглядом па которото мы кончили нашу вторую статью о крити¬
ке80. Теперь же возвратимся на предмет более близкий к содер¬
жанию речи г-на Никитенко, подавшей повод к этим трем стать¬
ям. В первой статье мы говорили, что такое критика вообще и
чем она должна быть в наше время. Здесь поговорим о том, ка¬
кова бывает инотда критика. Не знаем, увидят ли читатели в на¬
ших словах характеристику современной русской критики; но во
всяком елучае мы никого не назовем, ни на кото не укажем:
пусть дело товорит само за себя, пусть другие ищут в наших сло¬
вах кому кото угодно, а мы будем говорить вообще, ни к кому не
относя, ни к кому не применяя... Предметом наших рассуждений
будет уклонение критики от идеала критики...
Читатели «Отечественных записок» не могли не заметить,
что критика этото журнала резко отличается от критики всех
других журналовсвоими началами и своим характером2 и даже
5*
115
самым языком. Враги «Отечественных записок» ставили и ста¬
вят им это в величайший недостаток; другие же находят это
большим достоинством. Нам скажут: никто в собственном деле
судьею быть не может, и только публика имеет право приговора
в пользу достоинства критики журнала... Согласны; но разве мы
хвалим собственную критику? — Отнюдь нет; мы только говорим,
что она — особенная критика в современной русской литературе,
что она не имеет ничего общего с критикою других современных
журналов. А это так же можно почесть порицанием, как и похва¬
лою. Где ж тут самохвальство? Тут только факт, в верности кото¬
рого согласны и друзья и враги наши.
Критика может разделяться на разные роды по ее отноше¬
ниям к самой себе; но не то теперь в виду у нас. По отношению
же критики к лицам, занимающимся ею, прежде всего должно раз¬
делить ее на критику искреннюю, добросовестную, критику по убе¬
ждению, по началу, и на критику по расчету, критику торговую.
Последняя всегда ложна, потому что если б она иногда и
находила для себя выгодным обмолвиться истиною,— эта истина
все-таки не относилась бы к высоким предметам человеческого
сознания, а ограничилась бы только, и то не всегда, умным
взглядом на некоторые стороны практических предметов, в то же
время парализируя себя всякими неправдами, всякою ложью и
всяческими противоречиями. В злохудожную душу не внидет
премудрость! Что касается до критики искренней, критики
по убеждению, — ее не всегда можно принимать за одно
с критикою истинною: убеждение и истина — не одно и то же:
это два отдельные и самобытные начала, которые могут быть
сильны только во взаимном проникновении, но которые часто
являются каждое самим по себе и потому каждое бессильным
и бесплодным. Хотя в наше время примеры религиозного фана¬
тизма и редки, однако и в наше время могут существовать люди,
которые от души убеждены, что аутодафе — вещь необходимая
для спасения душ. Такое убеждение может быть и сильно, и глу¬
боко, и бескорыстно; но тем не менее оно ложно. Притом же
в деле убеждений должно обращать внимание на источник убеж¬
дения. Иногда случается так: какой-нибудь господин найдет и
безопасным и выгодным для себя поддерживать известную
мысль, которая притом ни для кого не новость. И вот он начи¬
нает с того, что выдает эту мысль за великое открытие, за неслы¬
ханную новость; подводит под нее все факты, и которые нейдут
под нее,— он их гнет, колотит, уродует; выработывает себе стран¬
ный и дикий язык, вопит о своем бескорыстии, патриотизме,
о своей пламенной любви к народности. Над ним начинают сме¬
яться, доказывают ему, что мысль его и не нова и одностороння,
что гораздо прежде его было много охотников выезжать на ней;
что язык его, вместо народности, отзывается цинизмом, тоном
извозчиков и замашками Кутейкина (действующее лицо в «Не¬
доросле» Фонвизина); что патриотизм его пока еще одно хвастов¬
116
ство, ибо патриотизм, чей бы то ни был, доказывается не словами,
а делами, что титло патриота дается гражданину народом и исто-
риею, а не самозванством; что народность его — не таинственная
психея народной жизни, а грязь с торговой площади... Все это, ра¬
зумеется, раздражает господина сочинителя; самолюбие его оскорб¬
ляется, желание оправдаться возбуждает в нем потребность
самому убедиться в собственных убеждениях. Эту потребность,
возбужденную жаждою вещественных выгод и оскорбленным
самолюбием, он принимает в себе за убеждение и оканчивает
тем, что действительно делается фанатическим последователем
наудачу и по расчету выбранного учения, и на нем оправ¬
дывается французская пословица: à force de forger on devient for¬
geron*. И вот он глубже и глубже тонет в тине своих диких
убеждений; неудача раздражает его энергию, энергия его пере¬
ходит в фанатизм; — и горе было бы людям, если б он имел воз¬
можность проявлять свое убеждение не одним гусиным пером...
Но перо его не страшно; сначала оно может озадачить толпу, ко¬
торая всегда отступает перед силою, какою бы то ни было — силою
убеждения или фанатизма — все равно. Но это ненадолго: толпа
не всегда чутка на ложь и истину с первого раза; когда же прой¬
дет ее первое изумление, она, иногда молча и бессознательно,
решит дело лучше всякого ученого и философа. Дело тут в том,
что над обществом имеют прочную власть только идеи, а не
слова; свойство же и существенное отличие идеи от всего, что не
есть идея, состоит в том, что она движется, идет вперед, — сло¬
вом, развивается; а наш «патриот» твердит все одно и то же,
одними и теми же словами; высказавшись весь в первой статье
своей, он в тысяче следующих за нею только повторяет собствен¬
ные зады свои... Сверх того, не имея никакого внутреннего со¬
зерцания, из которого выходила бы его система, ничего не зная
основательно, не опираясь на современную науку, лишенный
всякого инстинкта истины и всякого такта выражения, — он впа¬
дает в нелепости, до которых, впрочем, доходит последовательно,
логически, ибо они лежат в самом основании его нелепого учения*
Он утверждает, например, что образованность высших и сред¬
них классов общества — мишура87, что национальная мудрость
хранится в черни, что дети даже людей высшего общества дол¬
жны учиться отечественному языку в избах мужиков88, у ростов-«
ских огородников и рыбных торговок... С публикою он объясня¬
ется языком гостинодворских сидельцев, почитая это и ориги¬
нальным и национальным... Он набирает себе известное число
прозелитов — бездарных людей, которые, за решительною неспо-
собностию выдумать что-нибудь свое, готовы поверить па слово
всякому, у кого горло широко, и которых между тем мучит де¬
мон кропанья стихов и прозы. Сюда же присоединяются старые
писаки89, которые и в свое время только смешили публику своим
* когда куешь, становишься кузнецом (фр.), Ред%
117
авторством, своими мадригалами, трагедиями, романами, дет-*
скими нравоучительными книжонками и азбуками. «Патриот» рад
их даровым статьям, их бездарному досужеству, их готовности
вторить его голосу; он одобряет их, хвалит, ссылается на их ди¬
кие и неслыханные имена в статьях своих: как такой-то (имя¬
рек) сказал, этакой-то выразился, см. стр. такую-то... Бедняки,
рыцари печального образа, радехоньки, что им есть куда сбра-*
сывать все, чем удастся им разрешиться,— пишут сплеча,
статью за статьею, хвалят старину и друг друга, бранят все но*>
вое и даровитое, гений называют злодейством, талант — развра¬
том, а выбранные из детских прописей сентенции — чистейшею
нравственностью. Тут являются свои гении, свои таланты по
преимуществу, обыкновенно человек пяток: эти всегда впереди,
остальные за ними... Но, увы! ничто не поможет нашему «кри¬
тику»: над его журналом и его статьями уже не смеются даже,
вовсе забывая о их существовании... «Критик» прибегает к по¬
следнему средству: прежде он только и делал, что стрелял холо¬
стыми зарядами по журналу, которого мнения и успех в публике
не давали ему спокойно заснуть и из которого он сделал себе
какую-то мишень, не догадываясь в своей слепоте и ограничен¬
ности, что он этим еще более возвышает чужой журнал; теперь
он сам пишет огромные письма к самому себе (разумеется, под
вымышленным именем), разбирает в них собственный журнал и
собственные статьи, удивляется собственному красноречию, глу-
бокости своих идей, благоговеет перед своим гением, своею уче-
ностию и торжествует мнимые победы над враждебными журнал
лами и враждебными мнениями... Но, увы! — и это не помогает*
письма остаются неразрезанными и непрочитанными, а о самом
журнале пропадает и слух... Туда ему и дорога!..90
Есть еще одного рода убеждение, сходное с тем, которое
описали, но разнящееся от него какою-то наивною добросовест-
ностию: это убеждение посредственности, убеждение в том, что
она — талант и что ей только по зависти не отдают должной
справедливости. Чтоб доказать миру несправедливость врагов
своих, наивная посредственность решается иногда — издавать
журнал. Это особенно часто бывает в Германии, где так много
филистеров и так много пишущих гофратов. В одной немецкой
газете мы недавно прочли об одном из таких господ следующее.
Добряк принялся издавать журнал. «Меня,— говорил он своим
знакомым,—ругали — теперь я буду ругать». А его совсем и не
ругали; просто о нем молчали — это-то и было ему всего досад¬
нее. Правда, когда-то было кой-где замечено, что его поэмы и
романы плохи; но как вся эта дрянь была им написана давно,
то о нем уже и забыли. Впрочем, он вкусил и сладость печатной
похвалы: филистерские журналы объявили его приятным и мо¬
ральным писателем и особенно остались довольны его слогом,
действительно столь же гладким, сколь и бессмысленным; толь¬
ко один из рьяных молодых критиков с юношескою опрометчи¬
'18
востью напал п на филистерские журналы и на сочинителя.
С тех пор столько прошло времени, что рьяный критик забыл и
сочинителя-гофрата и многие из собственных журнальных ста¬
тей. Каково же было его удивление, когда в новом журнале он
увидел выписки из своих старых статей, выписки с разными при¬
мечаниями, которые еще были сдобрены солидными остротами!
Он прочел и выписки из своих статей и остроумные против них
выходки — и добродушно посмеялся над теми и другими... А из¬
датель неугомонно продолжал ратовать против всего талантли¬
вого, хваля посредственность и самого себя, пока не угомонил
своего журнала (ибо сам был едва ли не единственным своим
подписчиком и читателем),.. В Германии такое явление — не ди¬
ковинка, а потому над ним даже и не смеялпсь; оно прошло само
собою, подобно мыльному пузырю, лопнувшему на воздухе. Но
можно поручиться, что этим не кончатся затеи добряка; само¬
любие посредственных писак неугомонно: лопнул свой журнал,
а чужие не примут его статей,— тогда остаются брошюры.
И так — до могилы! А все от наивного убеждения в своем та¬
ланте и в зависти к нему врагов...91
Вообще об ограниченных людях с убеждениями можно со¬
ставить целую книгу, которая была бы интересным психологи¬
ческим сочинением. Главное различие между даровитыми и ум¬
ными людьми с убеждениями и между посредственностями
с убеждениями состоит в том, что убеждения первых выходят
из истины, а убеждения вторых — из мелкого и раздражитель¬
ного самолюбия. Человек с умом всегда подвержен сомнениям,
которые часто охлаждают и ослабляют жар и энергию его убеж¬
дений; люди посредственные свято веруют во всякий вздор по¬
тому только, что этот вздор вышел из их головы. Чудаки эти
часто не подозревают, что и вздор-то, поддерживаемый ими, не
их, а навеян на них другими, которые имеют свои виды на вздор
известного рода и на добродушное усердие простяков, готовых
от души ратовать за чужое мнение, за которое ловко умели за¬
ставить их уцепиться, как будто за их собственное. Так иной
патриот, наживший втихомолку, разными «патриотическими»
средствами, «индеек малую толику», приберет себе журнального
работника да из-за его дюжего в работе плеча обделывает по¬
маленьку свои делишки, взяв на себя только труд говорить от
времени до времени, что он готов умереть за свое родное и что
он с головы до ног— «патриот»92. А простяк работает, как вол,
из одного бескорыстного стремления обобщить свои идеи о том,
что где много просвещения, там все гниет, и что нравы праотцев
лучше всякой заморской мудрости. Однако ж этот простак бы¬
вает иногда не очень добр и часто обнаруживает придирчивую
взыскательность,— это с ним случается всякий раз, когда заде¬
нут его авторское самолюбие или его педантический догматизм.
Во всем остальном это добрейший человек; похвалите его, согла¬
ситесь с ним в его мнениях,—он произведет вас в гении. Это
119
ему так легко, ибо у него нет никаких начал: его мыслию управ¬
ляют слова, а не мысли словами. Слова же его — это образец
пухлого бессмыслия, изысканных фраз. Если он давно пишет
(особенна, если еще чему-нибудь учился, знает языки и много
читал), он набивает руку и приобретает способность много и
скоро писать обо всем, и притом так, что в его писании есть
какая-то оригинальность, какой-то блеск выражения. Но это ори¬
гинальность искусственная, это блеск фольги. Прочтете — и не
помните, что и о чем вы прочли. Особенно поражает вас в его
слоге искусство парафразирования: одна и та же мысль, и при¬
том простая и пустая, как, например, то, что деревянные столы
делаются из дерева, одна и та же мысль тянется у него длинною
вереницею предложений, периодов, тропов, фигур; он перевора¬
чивает ее с боку па бок, плодит ее на целых страницах и пере¬
сыпает многоточиями. Все у него так кудряво, во всем такое
изобилие эпитетов, амплификаций, что неопытный читатель ди¬
вится этой живописности, этой рельефности, этим разноцветным и
блестящим переливам слога,— и его очарование только тогда
исчезнет, когда он задаст себе вопрос о содержании бойко и
затейливо написанной статьи: ибо, вместо всякого содержания,
он замечает, к удивлению своему, только одно пухлое самолюбие
и одни пухлые слова и фразы. Это особенно часто является на
Западе, особенно с тех пор, как Запад начал гнить;93 у нас,
на Руси, где еще писательство не обратилось в привычку, такие
явления пока еще едва ли возможны.
Вообще, убеждения людей посредственных, невежествен¬
ных и ограниченных представляют собою картину столько же
смешную, сколько и жалкую. Они почти всегда оканчивают ре¬
шительным неуспехом и совершенным отчаянием. Не такое зре¬
лище представляют собою люди ловкие, но без всяких убежде¬
ний, критики не по призванию, а по нужде или по расчету.
Этим большею частию хорошо везет, особенно если они умеют
вовремя остановиться, кстати замолчать. Но здесь-то они обык¬
новенно и попадаются в сети своего черного демона. Привычка
управлять мнением доверяющей им части публики так вкоре¬
няется в них, что делается равносильною страстию жажде при¬
обретения. Это заставляет их всю жизнь повторять одно и то
же, то есть кричать о своих заслугах, о своей народности, о за¬
висти, невежестве, злобе и бесталантности своих врагов, о своей
готовности умереть за истину (на бумаге), о том, что кто не на¬
писал сам романа, тот не имеет права судить о чужих романах...
Как это не надоест им самим! Тактика их очень проста и (до
поры до времени) очень верна; они льстят публике, величая ее
«почтеннейшею» и «милостивою государынею» (в харчевнях та¬
кая галантерейность обращения94, говорят, в большом ходу),
и главное — хвалят себя без стыда и совести. Одну и ту же книгу
они и разбранят и расхвалят, и потсм опять разбранят и рас¬
хвалят, смотря по тому, что найдут в книге... Если их уличат
120
в противоречии, они ссылаются или на сотрудника, которого
будто бы не считают себя вправе стеснять в убеждениях, или
говорят, что их листок дает место всем мнениям, не отвечая ни
за одно. Притом же они очень хорошо знают, что журнальные
листы живут один день и завтра забываются: так где же пуб¬
лике помнить все противоречия и все проделки его издателей!
До убеждений, до начал им нет дела* они знают — будет день,
будет и хлеб. И потому у них что день, то новые убеждения.
В одном только верны они себе — во вражде ко всякому успеху,
в котором они не участники,— и к материальному и к умствен¬
ному. Талантов они не любят по инстинкту, ибо сами богаты
только звонкими ходячими талантами. Все это опять обыкновен¬
ное явление на Западе, где ежедневная журналистика сосредо¬
точила в себе все интересы современной жизни. Там даже бывают
такие газетёры, которые, прочтя в другом журнале что-нибудь
о литературных плутнях, сейчас же пишут возражения и напа¬
дают на дурной обычай употреблять личности. Успех книги они
обыкновенно измеряют ее расходом; нападая па другой журнал,
всегда считают по пальцам его подписчиков. Если им некогда
удалось поддеть публику какими-нибудь шарлатанскими сочи¬
нениями, то они так и колют глаза людям, которые ничего не
издали отдельно, лишая их за это права писать в журналах. Им
нужды нет, что их книги давно уже забыты: они тем громче
кричат о своих заслугах, зная, что не всякий читатель захочет
справляться насчет достоинства их писаний. Но как же, спросят
нас, они так долго могут держаться? Очень просто: люди смет¬
ливые, они вовремя затеяли издание, в котором была нужда;
прежде, чем публика их разгадала, издание их получило ход,
а соперников не являлось, потому что за границею основание
нового издания очень трудно в денежном отношении 95.
Это промышленники мелкие. Их критика — фельетонная,
мелочная; она состоит больше в объявлении о новых книгах,
с приличными возгласами. Но бывают промышленники en grand,
промышленники оптовые96. Этим для успеха нужна не одна
ловкость и изворотливость, но и ум и способности, если не талант.
Мелкая изворотливость им нужна только для зазыва публики
в их олимпийский цирк с великолепными представлениями па
лошадях и с фейерверками; но тут им может помочь какая-нибудь
приятельская газета, которая закричит: «Кто не подпишется,
тот не любит отечественной литературы». Но вот великое дело
совершено с успехом; тысячи подписчиков жаждут читать новый
журнал — неслыханное чудо, невиданное диво в мире журнали¬
стики. Любопытно знать, как и чем оправдает новый журнал
возбужденные им безмерные ожидания в публике, как и чем
упрочит он свое существование на будущее время. Разумеется,
критикою, которая есть душа всякого журнала. В чем же будег
состоять направление - новой критики, какой будет ее отличи¬
тельный характер? — Наш журналист человек умный: он знает,
т
что надо блеснуть новизною, надо быть оригинальным, надо оза¬
дачить. И вот он полагает в основу своей критики скептицизм я
насмешку. На что же устремлены его скептицизм и насмешка?—
На все, о чем ни говорит он, на все, чем ни велик мир науки,
мысли, искусства. Он понимает, что скептицизм — самая лучшая
удочка для уловления толпы. Простодушная, она обыкновенно
удивляется тому, кто, много зная (то есть обо многом говоря
с уверенностию), ничему не верит и все считает за вздор. На¬
смешка ее забавляет, не давая ей труда мыслить и вникать
в сущность дела. Толпа притом самолюбива; она низко кланяется
гению, таланту, всякому роду нравственного превосходства; но
от этих поклонов втайне страждет ее самолюбие; ей неприятно
думать, что над нею так высоко стоят несколько выскочек, что
эти выскочки высшей натуры, что они — аристократы челове¬
чества, а она, бедная толпа, представляет собою простой народ,
р1еЬз. Надо подслужиться ей, надо польстить ее тайной думе,
которой она не смеет высказать, надо говорить ей, что все хо¬
рошо только издали, что славны бубны за горами, что все ве¬
ликое велико только условно. И вот — в новом журнале является
биография за биографией, но совсем не в роде Плутарховых
«жизнеописаний великих мужей» 97. Простодушный и возвышен¬
ный грек видел в своих великих мужах проявление на земле
божественного начала, торжество и славу человеческого духа,
красу и утешение человечества. Он не скрывал от читателя тем¬
ных сторон своих героев, ибо знал, что без этих сторон они были
бы не людьми, а призраками; он отыскивал силу в слабости, ра¬
зум в ограниченности, добродетель в борьбе со страстями,— так
как все это является в самой действительности и как, следст¬
венно, иначе являться не может. Наш биограф отправился от
противоположной точки воззрения: он отыскивал эгоизм в само¬
пожертвовании, заблуждение в истине, глупость и тщеславие
в добродетели. Великие люди у него явились и завистниками,
и интриганами, и пролазами, и эгоистами, и невеждами, и не¬
годяями; он искусно умел оттенить их этими качествами так,
что из-за этих качеств не видно стало великих людей. Когда же
сами факты слишком противоречили его уже чересчур субъек¬
тивным воззрениям на великое в мире,— он смело ломал дейст¬
вительность фактов, выворачивал их наизнанку или, опираясь
на свою мнимую ученость, выдумывал небывалые факты или от¬
рицал действительность известных и доказанных, ссылаясь на
какие-нибудь небывалые новые сочинения. И вот толпа обрадо¬
валась, что ей все по плечу, что она нисколько не хуже, ни¬
сколько не ниже своих бывших идолов, которые велики только
благодаря прихоти ваятелей, давших им колоссальные размеры.
Славный журнал! толпа читает и не нахвалится!.. Но не одним
этим ее тешат. Ей доказывают, что наука —вздор, изобретение
педантов, что разум, которым гордится человечество, есть не что
иное, как обманщик человечества, который водит его за нос; что
122
система выдумана школярами, чтоб затемнить истину, что можно
все знать, ничему не учась и только читая журнал, в котором
проповедуются такие удобоприложимые к жизни начала; что
философы — шарлатаны, что сам Сократ был тонкий плут, мо¬
рочивший афинян своим демоном98, и пр. «Эге, ге! — говорила
толпа, лукаво посвистывая,— так вот оно как! ай да молодец!
славно, ну!» Но толпа не может жить без гениев: отсутствие ге¬
ниев так же оскорбляет ее самолюбие, как и их превосходство
перед нею. Ловкий критик-скептик понимает это. И вот он де¬
лает своих гениев, выдавая патенты на гениальность своим клев¬
ретам, разной посредственности. Это ему и легко и весело: он
их и жалует и разжалывает по своей воле; а они его трепещут,
пишут по его заказам, работают сплеча,— и романам, повестям,
драмам конца нет... Толпе любы эти гении, с которыми она мо¬
жет обходиться запанибрата, которые велики, знамениты, славны
и в то же время скромны и никого не могут оскорбить своим
превосходством; которые сочиняют славно, а зазнаться не смеют,
ведая, что с ними церемониться не будут, как с теми деревян¬
ными божками, которым буряты кланяются и приносят жертвы
во время вёдра и которых они же нещадно секут во время не¬
настья. Все истинно великое, истинно даровитое критик хвалит
только по отношениям, когда от этого есть польза его журналу;
но и тут он хвалит так двусмысленно, что не разберешь, шутит
он или говорит серьезно, бранит или хвалит. Те же таланты, ко¬
торые гордо презирают и его бранью и его лестью, он неослабно
преследует и намеками и явною бранью. Ему это так легко, он
так смел и решителен... Разбирая книгу, он выдаст собственное
сочинение за выписку из разбираемой книги и скажет: «Смот¬
рите, как глупо!» Он же к этому мастер смешить толпу,— а кто
хохочет, тот побежден, тому некогда ни подумать, ни навести
справки. Все это для критика-скептика очень хорошо: журнал
его цветет, имя его пользуется известностию, благосостояние
утверждено. Но высшая точка успеха часто бывает опасна; кому
нельзя идти выше, тот часто летит вниз... Толпа — предатель,
толпа не умирает, как человек; ее выбылые ряды беспрестанно
заменяются новыми свежими лицами, которые требуют нового
и находят пошлым повторение старого. Наш же журналист-
скептик поневоле должен ограничиться повторением одного и
того же, ибо только одна истина неистощима в своем развитии
и, пребывая самой собою, одною и тою же, всегда является
в своем развитии новою и оригинальною. И благо скептическому
критику, если он сумеет остановиться вовремя и будет забыт,
не напоминая о себе! из всех родов забвения самый унизитель¬
ный для человека тот, когда он еще твердит о себе, а о нем уже
забыли. Не помогут тогда ему никакие фокус-покусы, и его жур¬
нал падет, как ни вспрыскивай его мертвою и живою водою
поздних преобразований и улучшений, как ни призывай себе на
помощь и на поддержку неопытных спекулянтов^99 - ^
123
Скептицизм — слово великое и слово пошлое, смотря по то¬
му, как его понимают. Скептицизм никогда не бывает сам себе
цель, и не в нем удовлетворение стремлений и порываний духа,
жаждущего знания! Глупцы и люди ограниченные всему верят,
потому что не могут ничего исследовать. Люди глубокие — скеп¬
тики по натуре; но скептицизм таких людей есть признак души,
жаждущей знания, а не холодного отрицания. Чем больше
любит человек истину, тем внимательнее ее исследует, тем осто¬
рожнее ее принимает. Он верит в достоинство истины, вериг
в непреложность ее существования: но он не верит на слово лю¬
дям, занимавшимся исследованием истины, ибо знает, что чело¬
век и истина — не одно и то же; но он не верит безусловно и
самому себе, ибо знает, что его, как человека, может обманы¬
вать и привычка, и непосредственность, и чувство, и его собст¬
венный ум. Скептицизм таких людей не отрицает истины, а от¬
рицает только то, что может быть примешано людьми к истине
ложного и ограниченного. Во времена переходные, во времена
гниения и разложения устаревших стихий общества, когда для
людей бывает одно прошедшее, уже отжившее свою жизнь, и
еще не наставшее будущее, а настоящего нет,— в такие времена
скептицизм овладевает всеми умами, делается болезнию эпохи.
Истинный скептицизм заставляет страдать, ибо скептицизм есть
неудовлетворяемое стремление к истине, и, следовательно,— бо¬
лезнь, как голод и жажда; но ненормальное состояние, средство,
а не цель. Только умы мелкие, души ничтожные щеголяют скеп¬
тицизмом, как модным платьем, хвалятся им, как заслугою. Толь¬
ко маленькие-великие люди, фокусники и потешники праздной
толпы, только они сомневаются во всем легко и весело, забав¬
ляясь, а не страдая... И что за заслуга — над всем смеяться и
все бранить — и науку, и разум, и искусство? Это значит не быть
умным и великим.
Обращаясь от этих общих понятий снова к русской критике,
мы, вместе с красноречивым профессором, подавшим нам своею
прекрасною речью повод ко всем этим рассуждениям, желаем
ей, то есть русской критике, «больше любви к искусству и больше
уважения к самой себе!».
ЛИТЕРАТУРНЫЙ РАЗГОВОР, ПОДСЛУШАННЫЙ
В КНИЖНОЙ ЛАВКЕ
Каких ни вымышляй пружин,
Чтоб мужу бую умудриться:
Не можно век носить личин,
И истина должна открыться!
Державин*
«А! это вы? насилу-то мы с вами встретились! Ну, что, как?
Здоровы ли? что нового?..» Так один молодой человек, давно уже
сидевший в книжной лавке с книжкою «Библиотеки для чтения»
в руках, приветствовал другого, только что вошедшего в лавку,
с живостию бросившись к нему навстречу и с жаром пожимая
ему руку. Этот молодой человек давно уже поглядывал на меня с
явным желанием заговорить со мною, — должно быть, о статье,
которую читал. Эта статья, казалось, живо занимала его, потому
что он и улыбался и смеялся; но временам с уст его слетали неоп¬
ределенные восклицания. Он даже заговаривал со мною о погоде;
но я, не любя заводить знакомств (ибо у нас на Руси разме¬
няться с незнакомым человеком двумя-тремя фразами о пого¬
де — значит иногда нажить приятеля и «моншера»), отделался от
него неопределенным «да» и т. п. Тем живее была радость моло¬
дого человека при виде знакомого, с которым он давно не видался
и которому мог излить ощущения, возбужденные в нем статьею.
У них сейчас же завязался живой разговор, который показался
мне столь интересным, что я почел не излишним довести его до
сведения публики. Описание наружности и характера обоих пер¬
сонажей этой маленькой сцены нисколько не послужило бы к ее
уяснению, и потому заметим только слегка, что молодой человек,
встретивший с такою живостию своего знакомого, был несколько
вертляв, говорил скоро и громко, как бы у себя дома, а лицо его
казалось совершенным выражением легкости и добродушия; зна¬
комый же его отличался от пего какою-то холодною важностью
125
в речи и в манерах. Чтоб лучше следить за их разговором, назо¬
вем первого господином А., а другого господином Б.2.
А. Что нового? — Да ведь вы знаете, что я всегда запасался
им от вас же. Вы, кажется, что-то читали в «Библиотеке для
чтенпя»?
Б. Ах, да! — статью о «Мертвых душах». Чудо, прелесть!
В иных местах хотя и вздор, но зато какое во всем остроумие!
Такой статьи давно не бывало! Вот уж можно сказать: писано
желчью...
А. Да, правда...
Б. Жанен! Решительный Жанен!
А. Ну, уж вот этого-то я и не скажу. Жанен — болтун; чрез¬
вычайный успех его основан на легкости и на отсутствии всяких
твердых и глубоких нравственных начал в обществе, для которо¬
го он болтает нынче совсем не то, что болтал вчера, а завтра бу¬
дет болтать совершенно противное тому, что болтал нынче; но
Жанен все-таки болтун остроумный, и, при другом обществе, он
мог бы сделать из своего таланта лучшее, благороднейшее упо¬
требление. Но каков бы ни был Жанен и теперь, его болтовня
всегда блещет умом и остроумием, хоть и совершенно внешними,
и отличается тоном порядочных людей. Остроумие Жанена за¬
ключается совсем не в том, чтоб, выписав из разбираемого рома¬
на несколько фраз, плоских потому именно, что они вложены ав¬
тором в уста изображаемого им человека дурного тона, приписать
эти фразы самому автору и воскликнуть: такие периоды настоя¬
щие свинтусы!3 Истинное остроумие, хотя бы и легкое и мелкое,
не искажает умышленно предмета, чтоб возбудить во что бы то
ни стало грубый смех площадной толпы: оно находит смешное в
своей манере видеть предметы, не уродуя их.
Б. Это, пожалуй, и так; да ведь дело-то в успехе, и bien rira
qui rira le dernier! * Осуждать такое остроумие могут многие с
большою основательностию; а острить так сами едва ли могли
бы, если б и хотели.
А. По крайней мере нужна для этого большая решитель¬
ность. Попробуйте выдумать на кого угодно смешную нелепицу—
все расхохочутся, и никто не захочет наводить справки, правду
вы сказали или ложь. Повторяйте такие выдумки чаще и насчет
всех и каждого: вас будут презирать, а слушать и смеяться не
перестанут. Но всему есть мера и границы. Одно и то же надое¬
дает, а выдумывать целую жизнь разнообразные литературные
лжи невозможно, и как скоро заметят, что вы повторяете самого
себя, то перестанут и смеяться, начнут зевать. Это я говорю не по
отношению к журналу, а как общую истину, которая удобно при¬
лагается ко многим житейским делам.
Б. Так вы совершенно отказываете в остроумии рецензиям
«Библиотеки для чтения»?
* хорошо смеется тот, кто сыпется последним (* Ред,
126
А. Нисколько. Когда она не увлекается пристрастием, а
главное, острит над тем, что действительно ей под силу и о чем
серьезно не стоит сказать и двух слов, — ее рецензии бывают
очень забавны. Так, например, нельзя было не улыбнуться, чи¬
тая в «Библиотеке для чтения» разбор, или, лучше сказать, над¬
гробную речь над прахом умерших прежде своего рождения сти¬
хотворений какого-то г. Бочарова4. Но когда такое же остроумие
прилагается ею к предметам высшего значения, которые почему-
то всегда не по сердцу этому журналу, тогда оно по необходи¬
мости становится плоским и скучным. Важное само по себе нель¬
зя сделать смешным.
Б. Но что ни говорите, а в статье о «Мертвых душах» много
едкости...
А. Прибавьте — бессильной, для предмета, слишком высоко
р. отношении к ней стоящего. Я не вижу ровно ничего остроумно¬
го ни в сближении плохих стихотворений площадного писаки
с поэмою Гоголя, ни в том, что рецензент называет «поэма¬
ми» разные медицинские сочинения. Все это мне кажется очень
плоским. Разберите-ка этот разбор с начала до конца, по поряд¬
ку. Что это такое? — Послушайте: «Вы видите меня в таком
восторге, в каком еще не видали. Я пыхчу, трепещу, пры¬
гаю от восхищения...» Пока довольно; остановимся на «пыхте¬
нии» рецензента. «Пыхчу» есть настоящее время глагола «пых¬
теть», который значит то же, что «тяжело дышать». Но послед¬
нее выражение употребляется в отношении к людям, а первое в
отношении к лошадям„и коровам. Видите ли: явное незнание рус¬
ского языка?.. Если же слово «пыхтеть» и употребляется в отно¬
шении к людям, то не иначе, как в унизительно комическом то¬
не, для выражения волнения крови и желчи, производимого
страстями, как-то: пристрастием и т. п... Итак, что же хорошего
в рецензии, которая почти началась словом «пыхчу»? — Но будем
следить далее за «пыхтеньем» Аристарха. Ему не понравилось,
что Гоголь назвал свое сочинение «поэмою», и вот он заставляет
своих читателей, «свидетелей его бешеного восторгу», спрашивать
у него, пыхтящего рецензент#, каким размером писана поэма, да¬
вая тем знать, что он, в своем эстетическом пыхтении, написан¬
ной прозою поэмы не признает «поэмою». Все это, действитель¬
но, очень забавно и возбуждает смех, но только совсем не над
автором поэмы, а разве над пыхтеющею рецензиею. И мне кажется,
что я уже слышу громкий хохот свидетелей ее бешеного восторг у,
оттого, что в поэме нет никакого размеру, а может, и от смешной
претензии пыхтящего рецезент у преобразовать правописание
язык г/, который чужд ему и которого духу он совсем не знает.
Выписка первой страницы поэмы исполнена пустых придирок
к слогу, из которых главная состоит в том, что Гоголь лучше его,
пыхтящего рецензенту, знает употребление родительного падежу
и не хочет следовать его нелепой орфографии. «Поэт (восклицает
или «пыхтит» рецензент), поэт существо всемирное; он выше
127
времен, -пространств и грамматики!» Может быть, это восклица¬
ние, или это «пыхтение», и очень остроумно, а главное, очень
ново и оригинально; но только оно подтверждает мое убеждение
в волнении «Библиотеки для чтения»: не она ли, вот уже ровно
девятый год, ежемесячно смеется над грамматикою и доказывает,
что эта наука изобретена педантами и дураками? А теперь ей
пригодилась, видно, и грамматика: она теперь глубоко уважает
эту науку, так кстати подвернувшуюся ей под руку, чтоб было
чем швырнуть в страшного для нее писателя, как некогда, с го¬
раздо большим успехом, швырял ею г. Греч в распорядителя
«Библиотеки для чтения» 5. И вот, для доказательства своей силы
в русской грамматике, рецензент спешит употребить слово «запа¬
хов», как он употребляет слово «мозги», «мечт» и т. п. В выраже¬
нии Гоголя: «покамест слуги управлялись и возились» он подчер¬
кивает слово «возились», давая тем знать, что оно почему-то будто
бы нехорошо, а почему именно, это пока секрет рецензент?/, кото¬
рый он, вероятно, когда-нибудь откроет «свидетелям его бешеного
восторгу». Впрочем, всех его подчеркиваний не перечтешь: они
многочисленны и разнообразны. Но вот следует самое убедитель¬
ное доказательство, как силен наш рецензент в русском языке,—
послушайте: «Во всех словенских языках, какие я знаю, нос
имеет в родительном падеже носа, а шум, ветер и дым имеют
шуму, ветру, дыму». Скажите, бога ради: что это такое: шутка,
мистификация или просто— «пыхтенье»? Я не знаю, да и знать
не хочу, как в польском или другом славянском языке склоняются
в родительном падеже слова: нос, шум, ветер и дым; но, как при¬
родный русский, знаю достоверно, что слова эти в русском языке
принимают в родительном падеже окончание равно и а и у, а когда
которое именно, на это нет постоянного правила, но это слышит
ухо природного русского, слышит — и никогда не обманывается.
Всякий русский скажет, как у Гоголя: «Волос, вылезший из носу»,
и ни один русский не скажет: «Волос, вылезший из носа». Точно
так же должно говорить порывы ветра, а не порывы ветру. Итак,
знание других языков не послужило рецензенту облегчением
в знании языка русского, и он, с горя, вздумал перекраивать рус¬
ский язык на свой лад и, не зная его, принялся учить ему рус¬
ских!.. 6
Б. Однако ж согласитесь, что язык у Гоголя часто грешит
против грамматики.
А. Соглашаюсь; а вы, за это, согласитесь, что не рецензенту
же «Библиотеки для чтения» упрекать его в этом. Я далек от
того, чтоб ставить Гоголю в заслугу неправильность языка, кото¬
рая тем досаднее, что у него она явно происходит не от незна¬
ния, а от небрежности, от нерасположения потрудиться лишнюю
четверть часа над написанной страницей. Но у Гоголя есть нечто
такое, что заставляет не замечать небрежности его языка,— есть
слог. Гоголь не пишет, а рисует; его изображения дышат живыми
красками действительности. Видишь и слышишь их. Каждое
128
слово, каждая фраза резко, определенно, рельефно выражает
у него мысль, и тщетно бы хотели вы придумать другое слово или
другую фразу для выражения этой мысли. Это значит иметь слог,
который имеют только великие писатели и о котором рассуждать
так же не дело «Библиотеки для чтения», как и рассуждать о рус¬
ском языке, которого она не знает, что можно доказать из каждой
ее страницы, наполненной всяческих обмолвок против духа языка,
ошибок против его грамматики, барбаризмов, солецизмов и, в осо¬
бенности, полонизмов.
Б. Это соверш^дная цравда: г. Греч давно это доказал в своей
брошюре7 — пбмнйёг.. Я ведь и сам вижу, что г^мматические-то
обвинения все выдуманы; но рецензент так смело колет ими и
так смешно умеет их выставлять, что тем более дивишься его
неподражаемому остроумию... Впрочем, если грамматические на¬
падки рецензента для вас и ложны, и пусты, и скучны, переста¬
нем говорить о них, перейдем к другим пунктам обвинений, кото¬
рые, надеюсь, будут посущественнее. Мне любопытно узнать,
что-то вы на них скажете.
А. Да что же и говорить мне, если вся рецензия устремлена
против слогу?..
Б. Нет, не против одного слога, но и против дурного тона
сочинения, так некстати названного «поэмою», против странной
претензии автора видеть представителей и героев русской жизни
в людях низких и глупых; против высокого мнения о самом* себе
со стороны автора, который, по таланту, не может стать наряду
даже с Поль де Коком... Что касается до меня, я со всем этим
соглашаюсь только вполовину, потому что, как хочет «Библио¬
тека для чтения», а по моему мнению, и Гоголь чего-нибудь да
стоит. И потому повторяю: я держусь середины...
А. Что рецензент насмехается над словом «поэма» в прило¬
жении к «Мертвым душам», это происходит оттого, что он не
понимает значения слова «поэма». Как видно из его намеков,
поэма непременно должна воспевать народ в лице ее героев. Мо¬
жет быть, «Мертвые души» и названы поэмою в этом значении;
но произнести какой-нибудь суд над ними, в этом отношении,
можно только тогда, когда выйдут две остальные части поэмы.
Б. Рецензент сам говорит об этом в конце рецензии...
А. Да, но сперва разругав за это поэму, в начале и середине
рецензии... Что касается до меня лично, я пока готов принять
слово «поэма», в отношении к «Мертвым душам», за равнозначи¬
тельное слову «творение». В этом значении всякое произведение
поэзии есть поэма — и ода, и песня, и трагедия, и комедия. Но не
в этом дело, а в том, что, опираясь на слове «поэма», стоящем
в заглавии сочинения Гоголя, рецензент очень наивно и очень
невинно силится бросить на автора не совсем прохладную тень
неуважения, будто бы, к русскому обществу, которого репутация
так дорога сердцу рецензент?/, не знающего русского языку и
русской грамматики... Иначе как же вы поймете «тонкие»
129
намеки рецензенту на то, что автор «Мертвых душ» будто бы
«при каждом неблаговидном случае наводит речь на русских».
Какой же этот «неблаговидный случай»?—Автор просит у чи¬
тателей извинения за то, что знакомит их с Петрушкою и Сели-
фаном, людьми Чичикова, «зная по опыту, как неохотно они зна¬
комятся с низкими сословиями». Но чтоб уяснить это с умыслом
затемненное рецензентом дело,— вот «Мертвые души» — я прочту
вам из них все это место, из которого рецензент взял только то,
что нужно было ему для его цели. Выслушайте:
Таков уже русский человек: страсть сильная зазнаться с тем, кото¬
рый бы хотя одним чином был его повыше, и шапочное знакомство с гра¬
фом нлп князем для него лучше всяких тесных дружеских отношений,
Автор даже опасается за своего героя, который только коллежский совет¬
ник. Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, по те,
которые подобрались уже к чинам генеральским, те, бог весть, может быть,
даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо
человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, или, что еще хуже, мо¬
жет быть, пройдут убийственным для автора невниманием8.
Итак, очевидно, что автор, с свойственным ему юмором, и
притом очень деликатно, кольнул слабость нашего общества
к знакомству с чинами и отличиями, а не людьми. Во-первых, это
правда; во-вторых, это особенно не унижает русских перед дру¬
гими народами, особенно, например, перед немцами, которые
отчаянно больны чиноманиего, хотя и далеко обогнали нас в ци¬
вилизации и просвещении; в-третьих, Петрушка и Селифан по¬
служили для автора только предлогом к нападениям на чинома-
нию, и он совсем не думал упрекать русское общество за то, что
оно не хочет знаться с кучерами и лакеями. Судите же после
этого, из какого светлого источника вытекло негодование не знаю¬
щего по-русски рецензента, негодование, которым так преиспол¬
нены эти его строки:
Помилуйте! вскрикивает почтеннейший (гостинодворский эпитет!)
читатель, не отнимая пальцев от своего почтеннейшего носа (острота!),
который он имеет обыкновение зажимать от таких воздухов (острота и
грамматическая ошибка!): что вы это, с вашим поэтом, при каждом небла¬
говидном случае, наводите речь на русских! В чем и за что вы беспре-
рывно их обвиняете? Да они очень хорошо делают, что не хотят знако¬
миться с вашими нечистыми героями, от которых я сам принужден поми¬
нутно закрывать нос и глаза рукою. Если порядочные русские неохотно
сближаются с людьми низкого сословия, причиною этого должен быть рас¬
пространившийся между ними благородный вкус к изяществу, опрятности,
образованным ощущениям, а не мнимый народный порокг не всеобщая
спесь, не безрассудная гордость. Над чем вы тут насмехаетесь? Куда норо¬
вите свои эпиграммы! (не по-русски!). Страсть зазнаться!.. Да чтобы по
случаю Петрушки упрекать целый народ в страсти зазнаваться (у Гоголя;
зазнаться с тем, кто хотя одним чином повыше — это рецензентом выклю¬
чено, а глагол «зазнаться» поворочен на глагол «зазнаваться»!!.), надо
предположить, будто весь народ ничем не лучше этого грубого и грязного
человека и только понапрасну, из гордости, не узнает в нем себе равного!
Но это неправда. Вы систематически унижаете русских людей. Я (о!..)
этого не люблю и не хочу слушать. Я сам обожаю чистоту. Ваши зловон¬
ные картины поселяют во мне отвращение.«9
130
Итак, скажите же: где у Гоголя все это есть, и о том ли,
то ли говорит он, на что восстал рецензент? Нет, это уже не
«пыхтенье»: это что-то вроде придирок известного рода...
Б. Оно так; я не скажу, чтоб это было хорошо; но зато как
зло, как ловко, мастерски!..
А. Да, видно, что мастер своего дела. Но об этом довольно:
по одному судите и обо всем, тем более что наш рецензент умеет
быть верен себе.
Б. Ну, а насчет дурного тона, сальных картин, грязных изоб¬
ражений — что вы скажете насчет всего этого? Право, «Мертвые
души» как будто писаны для сидельцев в мучных лавках...
А. И однако ж их читает и ими восхищается высший свет
и не находит в них дурного тона, плоскостей и сальности. Автори¬
тет большого света в этом случае безусловно неоспорим. В на-
падке рецензента на дурной тон «Мертвых душ» я узнаю того же
опытного мастера оттенять неприятные ему литературные репу¬
тации. Правда, к этому орудию против Гоголя не раз прибегали
уже и другие обожатели и знатоки хорошего тона, еще задолго
до появления бонтонно-«пыхтящей» рецензии. И хотя эти другие
ратовали с тою же целию и вследствие тех же причин, однако они
были искреннее в своих нападках на дурной тон, потому что,
в простоте мещанской светскости, они не шутя считают непри¬
личным то, что в большом свете нисколько не считается непри¬
личным. Но наш рецензент очень хорошо понимает, что и для чего
он делает. Хорошо зная невинную слабость средних кругов рус¬
ского общества слишком заботиться о приличиях неведомого и
недоступного им большого света, он не пропустит случая попробо^
вать ухватиться за эту чувствительную струну.
Б. Я вижу, что даже и поклонники Гоголя не чужды замаш¬
ки нападать на целое общество...
А. Нисколько. Франция, в отношении к светской обществен¬
ности, без всякого сомнения, первое государство в мире. Однако ж
и там центр светскости и высшего тона находится в Париже,
и именно в двух пунктах: в последнем убежище легитимизма, Сен-
Жерменском предместии, и в новой мещанской аристократии, при
дворе. Все прочие слои общества суть только более или менее
верные отражения этих первообразов светской общественности.
Смешно и нелепо было бы видеть унижение всего общества в
весьма обыкновенной и правдивой фразе, что истинный хороший
тон царствует в высшем петербургском кругу и что средние круги
общества часто добровольно делаются смешными, считая и себя
«большим светом» и стараясь копировать с образца, который
они видят издали, на гуляньях и в каретах, проездом по улице.
Нет никакого унижения, когда вам скажут (если вы этого не
знаете сами), что нигде нет столько пустых претензий, изыс¬
канности, чопорности, а следовательно, и дурного тона, как в
этих средних кругах, почему-то считающих себя в каких-то отно¬
шениях с «большим светом»* который для них есть истинная
131
terra incognita *. Так как в них нет ничего своего, то все чужое, ко¬
торым дышат они, переходит у них в карикатуру: развязность и сво¬
бода высшего общества — в наглость, приличие — в чопорность,
вежливость — в церемонность, любезность — в гостинодворский
тон. Я именно говорю о средних кругах. Если вы знаете хорошо на¬
ших помещиков, согласитесь со мною, что между ими нередко
встречаются прекрасные исключения: в их домах вы не найдете
того, что называется «высшим светом», но найдете благородный
тон, благородную простоту обращения, истинную образованность,
которая так редка и в «высшем свете». В них есть свое, оттого
они и не пародируют других; они берут от большого света свое,
не принимая от него чуждого им или не соответствующего их
средствам и положению. Наше общество еще так молодо, так
еще не установилось и не приняло общего характера, что такие
прекрасные исключения представляются только в семействах, в
отдельных домах, а не в целом сословии, пестром и разнохарак¬
терном. И причина таких прекрасных исключений состоит имен¬
но в том, что домы, о которых я говорю, имеют свое собственное
значение и не принадлежат к тому, что называется «средними кру¬
гами»: это аристократия наших провинций. Под средним кругом
должно разуметь преимущественно чиновничество столиц и гу¬
бернских городов — это плодородное поле, с которого даже и низ¬
шие таланты, чем талант Гоголя, сбирают такую обильную жат¬
ву. Вот их-то и имела в виду рецензия. Но что же плоского и
грязного находит рецензент у Гоголя? — Портреты Петрушки и
Селифана, запахи (говоря его не русским языком), описание
двора Коробочки, в котором свинья с семейством, рывшаяся в куче
сора и мимоходом заевшая цыпленка, особенно неприятно по¬
действовала на его светскую разборчивость. Что же бы сказал он,
прочитав известную басню Крылова, где свинья играет главную
роль...10 «Грязь на грязи!»—восклицает «почтеннейший», чисто¬
плотный рецензент...
Б. Однако ж вы, верно, не находите изящными подобные
картины?
А. Напротив, именно нахожу изящною эту грязь, «возведен¬
ную в перл создания»11, нахожу ее в миллион раз изящнее су¬
сальной позолоты поэтов среднего круга общества, поэтов чинов¬
нических и губернских. Картина быта, дома и двора Коробочки —
в высшей степени художественная картина, где каждая черта
свидетельствует о гениальном взмахе творческой кисти, потому
что каждая черта запечатлена типическою верностью действи¬
тельности и живо, осязательно воспроизводит целую сферу, целый
мир жизни во всей его полноте.
Б. Ну, хорош же этот мир! Поздравляю с такою жизнию!
А. Не взыщите — чем богаты, тем и рады! Поэзия есть вос¬
произведение действительности. Она не выдумывает ничего та-
♦ неведомая земля (лат.).-г-Ред.
132
кого, чего бы не было в действительности; она только идеализи¬
рует явления действительности, возводя их к общему значению,
что и значит «возводить в перл создания». Всякая другая поэ¬
зия — пустое фантазерство, вздор и пустяки, способные забавлять
людей ограниченных и необразованных. И потому мерка достоин¬
ства поэтического произведения есть верность его действитель¬
ности.
Б. Но неужели же в русской действительности нет ничего
лучше и благороднее Петрушки, Селифана, Коробочки, Собаке-
вича, Чичикова и тому подобных героев и героинь?
А. Без всякого сомнения, есть; и автор совсем не думал сво¬
ими «Мертвыми душами» утверждать противное. Он только взял
себе известную сферу жизни, действительно существующую,—
вот и все. Упрекать его за это — все равно, что упрекать Лафон¬
тена и Крылова, зачем они писали басни, а не оды, упрекать
Мольера и Фонвизина, зачем они писали комедии, а не трагедии.
Стекла (по прекрасному выражению Гоголя), озирающие небес¬
ные светила и насекомых, равно велики 12. А какое же вы имеете
право упрекать естествоиспытателя, что он изучает инфузорий,
как будто в природе нет творений более благородных? Сверх то¬
го, надо еще сказать, что, находя лица, изображенные Гоголем,
особенно безнравственными и глупыми, довольно ребячески пре¬
увеличивают дело и грубо его понимают. Эти лица дурны по вос¬
питанию, по невежественности, а не по натуре, и не их вина, что
со дня смерти Петра Великого прошло только 116, а не 300 лет.
Неужели в иностранных романах и повестях вы встречаете все
героев добродетели и мудрости? Ничего не бывало! Те же Чичи¬
ковы, только в другом платье: во Франции и в Англии они не
скупают мертвых душ, а подкупают живые души на свободных
парламентских выборах! Вся разница в цивилизации, а не в сущ¬
ности. Парламентский мерзавец образованнее какого-нибудь мер¬
завца нижнего земского суда; но в сущности оба они не лучше
друг друга. Люди с божественною искрою в душе везде редки,—
и я первый пламенно желаю, чтоб Гоголь иногда дарил нас изо¬
бражениями и таких личностей, тем более желаю, что теперь
только один он и может изображать их. Но я не считаю себя
вправе требовать, чтоб он изображал то, а не это, или ставить
ему в вину, что он изображает то, а не другое.
Б. Но воля ваша, а такие слова, как: свинтус, скотовод, под¬
лец, фетюк, черт знает, нагадить и тому подобные,— такие слова
видеть в печати как-то странно.
А. А слышать или самому говорить каждый день не стран¬
но?.. Но автор «Мертвых душ» нигде не говорит сам, он только
заставляет говорить своих героев, сообразно с их характерами.
Чувствительный Манилов у него выражается языком образован¬
ного в мещанском вкусе человека; а Ноздрев — языком историче¬
ского человека 13, героя ярмарок, трактиров, попоек, драк и кар¬
тежных проделок. Не заставить же их было говорить языком
133
людей высшего общества! Что же касается до слова «подлец», ав¬
тор употребляет его и от своего лица, как люди порядочного тона
употребляют, кроме этого слова, слова: вор, разбойник, плут, взя¬
точник, казнокрад, завистник, лжец, клеветник и т. п.Ия,право,
не понимаю, что неприличного в слове подлец и чем оно непри¬
стойнее, например, слов предатель, низкопоклонник и проч. Дело
пе в слове, а в тоне, в каком это слово произносится. Иной лю¬
безник чиновнического или гостинодворского кружка говорит все
вежливости, одна другой тоньше и деликатнее, а все кажется,
будто он отпускает такие выражения, за которые выводят под
руки из собраний; а порядочный человек выражается резко, на¬
зывает вещи их настоящими словами — вонь вонью, подлеца под-
лецом, и между тем разговор его все-таки исполнен благородства
и достоинства, приличия и хорошего тона. Правда, Гоголь иногда
касается таких сторон общественности, которые под пером иных
писателей были бы просто невыносимы и для обоняния, и для
слуха, и для взора; но как Гоголь не копирует действительности,
а «возводит ее в перл создания», как его юмор спокоен, мягок и
благороден, несмотря на свою силу, цепкость и глубокость, то в
его созданиях никогда и ничего не бывает низкого и тривиаль¬
ного. Он владеет тайною великого таланта обращать в чистое зо¬
лото все, к чему ни прикоснется. Скажите по совести, встречали
ли вы в его сочинениях хотя одну картину грубой чувственно¬
сти, написанную с желанием самому налюбоваться ею и воз¬
буждением нечистого восторга приобрести себе большее число
читателей? Где, укажите, рисует он грязь для грязи, по страсти
к цинизму,— замашка, довольно любимая, впрочем, добрым и та¬
лантливым Поль де Коком, с которым так невпопад, так натя¬
нуто вздумала равнять Гоголя рецензия? Гоголь и Поль де Кок-—
это имена, между которыми столько же общего, как между име¬
нами Вольтера и какого-нибудь Барона Брамбеуса 14. Кстати: я
знаю одного писателя, хоть и плохо по-русски пишущего, но во
многом походящего на Поль де Кока, по крайней мере со стороны
цинизма, если не со стороны знания языка, таланта, сердечной
теплоты. Это — Барон Брамбеус... Вот его так можно обвинять
в дурном тоне, в плоскостях, в сальностях, в явном незнании рус¬
ского языка и русской грамматики, при таланте, которого силу со¬
ставляет смелость, да иногда блестки внешнего, поверхностного ума,
И подобное обвинение можно подкрепить фактами, против кото¬
рых нечего будет сказать ни вам, ни всякому другому, ни даже
Барону Брамбеусу. Если вы забыли его несчастные «Фантасти¬
ческие путешествия», как забыла их русская публика, бросив¬
шаяся было на них сначала Слишком горячо, по опрометчивости,
столь свойственной всему молодому,— то вам стоит только пере¬
листовать их, чтоб перед вами возникла целая галерея картин,
одна другой неумытее, одна другой спиртуознее, до того, что пе¬
ред ними всякие другие «запахи» должны утратить свою резкость.
Да вот кстати — со мной одна из тетрадей литературных материа¬
134
лов, которые я собираю для составления истории русской лите¬
ратуры. Я ведь и зашел сюда именно потому, что мне нужно на¬
вести кое-какие справки насчет критики «Библиотеки для чте-
. ния». Я не буду вам разрывать всей этой кучи, чтоб не заставить
вас зажимать, или, как выражается рецензия, «закрывать рукою»
ваш «почтеннейший» нос; я только напомню вам бегло кое-что, и
прежде всего то место, где Барон проваливается через Этну к ан¬
типодам и попадается прямо в антрша танцевавшей губерна¬
торши, которая жмет его коленками, душит, а он за это кусает
ее за мягкую тяжесть, наполнившую его рот (1)... Что —хоро¬
шо?.. А его чистоплотные рассказы о «тихом, роскошном, пухо¬
вом тельце девушек, в коротеньких розовых юбочках» (2); о
«светлой похотливой коже преданных на жертву жадным взорам
пухленьких грудей и плеч» (3); о «постели двух юных любовни¬
ков, только что оставленной ими поутру в живописном беспорядке,
еще дышащей волканическою теплотою их сердец, среди холод¬
ных уже следов первого взрыва их любви» (4); о душе пустын¬
ника, «забирающейся за пестрые прозрачные платочки его слу¬
шательниц, чтоб играть с их беленькою грудью и щекотать их
под сердцем» (5); о «белой, жирной ножке мандаринши», на кото¬
рой «влюбленные насекомые (то есть блохи) утопают в небесном
блаженстве» и которых мандаринша должна была «всякий вечер
ловить у себя под рубашкою» (6). Как вы думаете: ведь, право,
недурно?.. Да то ли еще есть у «почтеннейшего» Барона! Вспом¬
ните-ка его «Большой выход Сатаны», где черт сидит на воронке,
обороченной вверх острым концом, и роскошно повертывается на
этом эстетическом седалище вследствие оплеухи, данной ему са¬
таною... А тон, выражения г. Барона? О, это верх светскости! На¬
пример: «Если есть счастие на свете, то не инде, как в шарова¬
рах» (7); или: «Иную бабу можно считать своею деревнею, кото¬
рая приносит 150000 годового дохода» (8) ; или: «Если б людей
делали немножко иначе, не так поспешно и с должным внима¬
нием, они были бы гораздо умнее» (9); или: «Льстецы, видя
только зад души в глазах сильных людей, не разбирают и лобы¬
зают все, что им ни выставишь» (10)... Помните ли его статью
«Юная словесность», где юная словесность лезет к нашему Баро¬
ну в дом, «шумит, бесчинствует, ломает утварь, расхищает всю
собственность и принадлежность счастия» (И)? Барон объявляет
(1) «Фантастическое путешествие Барона Брамбеуса», стр. 307—309.
(2) «Библиотека для чтения» 1834 г., т. I, стр. 4—5.
(3) Ibid., стр. 61.
(4) «Фантастическое путешествие», стр. 199.
(5) «Новоселье», ч. II, стр. 217—218.
(6) Ibid., стр. 168.
(7) Ibid, стр. 204.
(8) «Библиотека для чтения», т. I, отд. I, стр. 97.
(9) «Новоселье», ч. II, стр. 146.
(10) Ibid., стр. 148.
(И) «Библиотека для чтения», т. III, отд. I, стр. 54—59.
135
читателям, что у него есть баронесса, «образующая вместе с ним
широкую и плотную массу человечества», которую он хочет спа¬
сти от нападений «юной словесности», для чего и «пробует трес¬
нуть ей в лоб колодой карт». Юная словесность «стреляет раска¬
ленными ядрами по бастиону супружества»; потом «бусурманка
(то есть юная словесность) изранила взаимное доверие супру¬
гов». Барон пыхтит и кричит: «Не поддадимся! о коварная сло¬
весность! о мерзкая словесность!.. Ах, распутница!» Баронесса
«срывается ночью с постели»; «повалилась на землю, грызет в
бешенстве камень», а юная словесновть, «вся запачканЙ&я кро¬
вью, пыхтит и качается в своей грязной луже», и проч. Право,
хорошо! Что ж не смеетесь, не хохочете или по крайней мере не
пыхтите от восторгу?.. Что ж вы не восклицаете: «Какие свинту¬
сы, какие скотоводы эти нечистоплотные периоды, эти зловонные
картины»?.. Что такое история как наука? — «Жеманная и при-
дирная баба» (12)... Что такое исторический роман? — «Плод
соблазнительного прелюбодеяния истории с воображением» (13)...
Что такое сочинитель «Мазепы» 15 (плохого романа, теперь забы¬
того)?— «Наездник, который в полночь лезет к критику в разби¬
тое окно, вооруженный острым гусиным кинжалом» (14)... Теперь
не угодно ли полюбоваться философическими афоризмами столько
же глубокомысленного, сколько и эстетического Барона? — «Воз¬
дух есть сухая вода» (15); «Камень, гранит —тоже жидкость, но
которой мы уже не можем укусить нашими зубами» 16 (16);
«Земная планета — атом приведенного в брожение теплотвором
яичного желтка около первого зародыша цыпленка» (17)... «Что
такое я сам?» — спрашивает Барон и тотчас весьма удовлетвори¬
тельно решает этот любопытный вопрос: «Я тоже жидкость, ма¬
ленькая мера жидкости, сгущенной до известной степени, выли¬
той по особенному образцу, зажженной внутри искрою небесного
огня» (18)... Не хотите ли образчика баронского слогу? — «Эта
бедная Зенеида... Она просто жертва неопределенности нашего
быта! Живая утопленница зыбких его форм, окруженная неиз¬
бежною погибелью, еще борющаяся с волнами страшного хаоса
и в лице погибели (?) хватающаяся за подмытые утесы, которые
обрушаются и дробятся в ее руках! Уже наша образованность
обманула ее призраком супружеского счастия; уже смолола ее су¬
ществование в своей пасти и бросила его (?) без всякой доски в
омут домашнего насилия» (19)... Хорошо!.. Но довольно! Я боюсь
вас утомить чтением этих отрывков из моей тетрадки, которая,
(12) «Библиотека для чтения», т. И, отд. V, стр. 42.
(13) Ibid., стр. 14.
(14) Ibid., стр. 44.
(15) «Библиотека для чтения», т. II, отд. I, стр. 145.
(16) Ibid., стр. 146,
(17) Ibid.
(18) Ibid., стр. 146.
(19) Ibid., стр, 167, ,
136
^уверяю вас, очень любопытна, и если не пыхтит сама, то заста¬
вит порядком попыхтеть иных романистов, критиков и рецензен¬
тов...17 Посудите сами о богатстве собранных мною фактов: все,
что я успел прочесть вам, ограничивается «Фантастическими пу¬
тешествиями», «Новосельем» и тремя первыми томами «Библио¬
теки для чтения» за 1834 год... Слышите ли: только! Сколько же
еще богатых источников! О, я надеюсь написать прелюбопытную
историю русской литературы!..
Б. Вот эта книга по мне! Страх люблю полемику! Дает
пищу для споров и средство взглянуть на предмет с разных
сторон.
А. Это будет не полемика, а история... Но мы отклонялись
от предмета нашего разговора — пыхтящей рецензии. Она очень
ошиблась — не в том, что вздумала равнять Гоголя с Поль де Ко¬
ком и даже унижать первого перед последним, но в том, что мог¬
ла думать, будто не найдется человека, который растолковал бы
ей, что у нее под рукою есть писатель, совершенно подходящий
под ее обвинения и более годный для параллели с Поль де Коком-
Хорошо понимая, что успеха «Мертвых душ» не остановить ей,
пыхтящая рецензия приписывает необычайный успех этого пре¬
восходного художественного произведения грязности и сальности,
смело и храбро навязанным ею. Жалкие усилия, бессильные из¬
вороты! Этак можно объяснять разве только успех какого-нибудь
Барона Брамбеуса и какой-нибудь «Библиотеки для чтения», ко¬
торых судьба вначале была так блестяща и теперь так печальна!
Барон давно уже забыт и тщетно пытался напомнить о себе пуб¬
лике длинным разглагольствованием о «Деве чудной» (публика
от «Девы» заснула, а о Бароне не вспомнила); а «Библиотека» бы¬
стро подвигается, засыпая сама и усыпляя своих читателей, к бе¬
регам томной Леты... Перед смертью жизнь вспыхивает ярче, как
огонь, готовый погаснуть в лампаде: и вот вам причина энергии
пыхтящей рецензии... В самом деле, Барон трудился, пыхтел, на¬
писал новый роман, попытался, напечатав его половину, разма¬
нить им внимание публики, но увы! — публика уже не та! С тех
пор как «Библиотека для чтения» успела ей наскучить этою муд¬
ростью, которая по плечу толпе, этим скептицизмом, который
удивляет и озадачивает только слабоумных и невежд, этим остро¬
умием, которое поддерживается искажением истины и повторяет
себя одними и теми же шуточками,— с тех пор публика прочла
«Капитанскую дочку» и посмертные произведения Пушкина, по¬
знакомилась в театре с «Ревизором», заучила наизусть стихи
Лермонтова и много раз перечла его «Героя нашего времени»...
Какой шаг вперед! Удивительно ли, что эта публика даже не до¬
чла до конца «Девы чудной» и назвала ее «девою скучною»?.. Что
делать Барону? — Тщетно «Библиотека для чтения» громко про¬
возгласила г. Кукольника гением, великим поэтом, как провозгла¬
шала она некогда г. Тимофеева и многие другие посредственно¬
сти, не страшные, не опасные ни ей, ни Барону Брамбеусу: ничто
137
не помогло! Публика даже не стала читать ни «Эвелины де
Вальероль», ни «Двух призраков», ни «Альфа и Альдоны»;18 а на¬
расхват раскупила «Мертвые души»—произведение писателя,
о котором если «Библиотека для чтения» и упоминала, то всегда
с презрением и насмешками... Так некогда публика забыла «Боль¬
шой выход Сатаны» и не прочла «Похождений одной ревижской ду¬
ши» 19, потому что сильно заинтересовалась какою-то повестью о
ссоре Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем... Постой же,
мы его!.. И вот является пыхтящая рецензия, где превосходное
художественное произведение названо «нечистоплотным творе¬
нием», глубочайший и могущественнейший юмор — плоскостью,
благородное сознание поэта в чувстве собственного значения в род¬
ной ему русской литературе — бредом напыщенного тщеславия и
где, к довершению всего, содержание, ход действия, словом, все
представлено в ложном, изношенпом виде, умышленно перетолко¬
вано в дурную сторону, подвержено мелким придиркам мелочной
критики, побирающейся мелкими обмолвками против языка и
грамматики... Посмотрим, поможет ли горю это заио-тог!а1е*
критической добросовестности и отчаянной отваги... Посмотрим,
чем кончится спор, если он уже и не кончился... Гоголь, разуме¬
ется, и не узнает об этих отчаянных вылазках на его поэтическую
славу (он, кажется, человек совсем нелюбопытный до многого,
что делается в русской литературе); поэтому, естественно, он бу¬
дет отвечать только новыми своими произведениями, от которых
иные романисты-рецензенты запыхтятся насмерть...
Б. Я, впрочем, рад этому разговору. Я люблю видеть вещи со
всех сторон. Сегодня же пойду к С*** и к Л*** и буду с ними
спорить против «Библиотеки для чтения» за Гоголя. Это их уди¬
вит, а мне доставит много удовольствия. Впрочем, вы все-таки не
убедили меня. Разговор не то, что статья. Говорить мояшо все, а
вот если б вы напечатали статью, где бы так же смело опровер¬
гали рецензию «Библиотеки для чтения», как смело и решитель¬
но она отделала «Мертвые души» и Гоголя,— тогда другое дело!
Однако ж я теперь не совсем согласен и с «Библиотекою». Мне
кажется, что надо держаться середины...
А. Именно так. Середина всего выгоднее, по крайней мере
для успеха таких литературных произведений и таких журналов,
которые судьбою поставлены на середину. Побольше таких уме¬
ренных людей, как вы,— и они всегда будут процветать, сменяя
друг друга, умирая индивидуально, но не переводясь как роды и
виды... Но пора обедать. Прощайте.
* сальто-мортале (итал.). — Ред.
ОБЪЯСНЕНИЕ НА ОБЪЯСНЕНИЕ ПО ПОВОДУ
ПОЭМЫ ГОГОЛЯ «МЕРТВЫЕ ДУШИ»
Из множества статей, написанных в последнее время о «Мерт¬
вых душах» или по поводу «Мертвых душ», особенно замеча¬
тельны четыре. Их нельзя не разделить на две половины, попар¬
но. Каждая из двух статей в паре составляет резкий коптраст; на
каждую можно смотреть, как на крайнюю противоположность
другой паре. О первой из них мы упоминали в предыдущей
книжке «Отечественных записок» как о единственной хорошей
статье из всех, написанных по поводу поэмы Гоголя. Она напеча¬
тана в третьей книжке «Современника» !. Это статья умная и
дельная сама по себе, безотносительно; но кто-то, вероятно, без вся¬
кого умысла, а спроста и невинно, сделал резче ее достоинство п
выше ее цену, написав к ней нечто вроде антипода и назвав свое
посильное писание критикою на «Мертвые души» 2. Смысл этой
«критики» находится в обратном отношении к смыслу статьи
«Современника». Боже мой, сколько курьезного в этой «критике»!
Довольно сказать, что в ней Селифан назван представителем не¬
испорченной русской натуры, Ахиллом новой «Илиады», на том
основании, что он а) приятельски разговаривает с лошадьми и б)
напивается мертвецки со всяким хорошим, то есть всегда гото¬
вым мертвецки напиться, человеком...3 По этому можно судить и
о прочем, чем так необыкновенно замечательна «критика», о ко¬
торой мы говорим...
Другую пару резких противоположностей составляют: статья
в «Библиотеке для чтения» 4 и московская брошюрка «Несколько
слов о поэме Гоголя: „Похождения Чичикова, или Мертвые ду¬
ши”» 5.Статья «Библиотеки для чтения» была неудачным уси¬
лием втоптать в грязь великое произведение натянутыми и умыш¬
ленно фальшивыми нападками на его будто бы безграмотность,
грязность и эстетическое ничтожество. Всем известно, что эта
статья добилась совсем не тех результатов, о которых хлопо¬
тала.
139
Брошюрка — антипод этой статьи — пошла от противополож¬
ной крайности: в ней «Мертвые души» являются вторым творе¬
нием после «Илиады», а подле Гоголя позволяется становиться
только Гомеру и Шекспиру...
Но «Мертвые души» и без всяких претензий становиться на¬
ряду с «Илиадой» имеют великое достоинство: оттого-то они усто¬
яли не только против статьи «Библиотеки для чтения», но — что
было гораздо труднее — и против московской брошюры... К поэме
Гоголя, стало быть, нельзя применить этих стихов Пушкина:
Врагов имеет в мире всяк:
Но от друзей спаси нас, боже!
Уж эти мне друзья, друзья!
Об них недаром вспомнил я 6.
Мы разделили эти четыре статьи на две пары, основываясь
на противоположности их достоинств и исходных пунктов; теперь
разделим их по тождеству достоинства и взглядов их. По послед¬
нему разделению останутся только две статьи, ибо статья «Совре¬
менника», в таком случае, будет без пары, как статья умная и
дельная; статья «Библиотеки для чтения» тоже будет без пары,
как протестация против огромного успеха яркого таланта. Итак,
остаются только две статьи: та, в которой Селифан торжественно
признан представителем «неиспорченной русской натуры», и мос¬
ковская брошюрка: обе они много имеют между собою общего и
родственного. Но об этом после, а сперва заметим мимоходом, что
нам много дают работы и бранные и хвалебные статьи о «Мерт¬
вых душах». Так как эти хвалебные статьи больше оскорбляют
людей беспристрастных и благомыслящих, то их-то мы и поста¬
вляем сабе за обязанность преследовать преимущественно перед
бранными.
Вследствие этого в 8-й книжке «Отечественных записок» бы¬
ла высказана, прямо и определительно, горькая истина москов¬
ской брошюре «Несколько слов о поэме Гоголя: „Похождения
Чичикова, или Мертвые души”» 7. Это крайне не понравилось ав¬
тору ее, г. Константину Аксакову,— и вот он в 9-м № «Москви¬
тянина» напечатал против нас возражение, в котором силится
доказать, что будто бы мы умышленно исказили смысл его бро¬
шюры и приписали ему такие мнения, которых он не может при¬
знать своими. Стоит только перечесть или нашу рецензию, или
брошюру г. Константина Аксакова, чтоб убедиться, что мы ни¬
сколько не переиначивали дела, но представили его таким, как
оно есть, и что оттого именно оно и приняло несколько комиче¬
ский характер. Возражение автора брошюры также может слу¬
жить нашим оправданием, ибо в нем-то и переиначено дело: ав¬
тор брошюры, заметив неловкость своего положения, прибегнул
к обыкновенной, но неловкой литературной увертке,— отперся от
части своих мыслей и много наговорил о том, что, по его мнению,
могло служить ему оправданием, умолчав о немногом, составля¬
ющем сущность его брошюры и придавшем ей такой комический
140
характер. Объясняемся не ради г. Константина Аксакова, кото¬
рого ни брошюра, ни возражение не стоят больших хлопот; но ра¬
ди важности предмета, подавшего повод к тому и другому. Впро¬
чем, если наше объяснение будет полезно и для г. Константина
Аксакова, мы будем этому очень рады, ибо не имеем никаких при¬
чин не желать добра нп ему, ни кому другому.
Г-н Константин Аксаков начинает свое «Объяснение» тем,
что брошюра (имярек) принадлежит ему и что в конце ее вы¬
ставлено его имя, которое неизвестно почему, не упомянуто «Оте¬
чественными записками». Признаем справедливость претензии
г. Константина Аксакова и, чтоб загладить нашу вину перед ним
касательно умолчания его имени, будем в этой статье как можно
чаще употреблять его. Впрочем, не желая оставлять г. Констан¬
тина Аксакова в неизвестности о причине умолчания его имени
в рецензии, спешим объяснить, что мы не упомянули этого имени
по чувству гуманной деликатности, будучи уверены, что имя че¬
ловека и неудачная статья — не одно и то же, ибо и умный, по¬
рядочный человек может написать (и даже напечатать) плохую
брошюру. По тому же самому чувству гуманной деликатности мы
пе хотели (хотя бы и следовало это сделать по требованию исти¬
ны) заметить в нашей рецензии, что брошюра г. Константина
Аксакова вся состоит из сухих, абстрактных построений, лишен¬
ных всякой жизненности, чуждых всякого непосредственного со¬
зерцания, и что поэтому в ней нет ни одной яркой мысли, ни од¬
ного теплого, задушевного слова, которыми ознаменовываются
первые и даже самые неудачные попытки талантливых и пылких
молодых людей, и что потому же в ее изложении видна какая-то
вялость, расплывчивость, апатия, неопределенность и сбивчивость.
Главное обвинение г. Константина Аксакова против нас со¬
стоит в том, что будто бы мы заставили его называть «Мертвые
души» «Илиадою», а Гоголя — Гомером. Чтоб отстранить от себя
нашу улику, он ссылается на свою брошюру и делает из нее
выписки; но все это нисколько не поможет горю. Г-н Константин
Аксаков действительно не называл «Мертвых душ» «Илиадою»,
а Гоголя — Гомером: таких слов нет в его брошюре; но он поста¬
вил «Мертвые души» на одну доску с «Илиадою», а Гоголя на
одну доску с Гомером: вот что правда, то правда! Ибо как же
иначе, если не в таком смысле, можно понимать эти слова брошю¬
ры (о которых г. Константин Аксаков как будто и забыл, и надо
согласиться, что в этом случае память очень кстати изменила
ему):
Так, глубоко значение, являющееся нам в «Мертвых душах» Гоголя!
Перед нами возникает новый характер создания, является оправдание це¬
лой сферы поэзии, сферы давно унижаемой; древний эпос восстает пред
нами.
^ Это значит ни больше, ни меньше, как то, что давно унижае¬
мый эпос Гомера вновь воскрешен Гоголем и что «Мертвые ду¬
ши», следовательно; вторая «Илиада»!!..
141
Еще раз спрашиваем: можно ли иначе понять эти слова
г. Константина Аксакова? Он жалуется, что мы, по обыкновению
журналистов, имеющих в виду уронить неприятное им произве¬
дение, вырывали местами по нескольку строк из его брошюры,
прибавляя к ним собственные замечания. Но неужели же мы
должны были выписывать все? это значило бы украсить наш
журнал брошюрою г. Константина Аксакова, на что мы не имели
ни права, ни охоты. Итак, мы выписали из брошюры только те
строки, в которых заключались ее основные положения. Так сде¬
лаем мы и теперь. После выписанных строк нам надо было бы
перепечатать теперь насколько страниц; но это было бы скучно
и для нас и для читателей, и потому мы только перескажем со¬
держание этих нескольких страниц, непосредственно следующих
за выписанными нами строками. Сперва автор брошюры харак¬
теризует древний энос тем, что этот эпос «основан был на глубо¬
ком простом созерцании и обнимал собою целый определенный
мир во всай неразрывной связи его явлений», что в нем все на
своем месте, всякий предмет переносится в него с его правами,
с тайною его жизни и т. п. Все это и не ново, и во всем этом нет
никакой определенности,.. Потом, автор брошюры говорит, что
этот эпос, перенесенный на Запад, все мелел, мелел, «снизошел
до романов и, наконец, до крайней степени своего унижения, до
французской повести» (стр. 3). — «И вдруг, среди этого времени,
возникает древний эпос с своею глубиною и простым величием —
является иоэма Гоголя. Тот же глубокопроникающий и всевидя¬
щий эпический взор, то же всеобъемлющее эпическое созерца¬
ние». — «В поэме Гоголя является нам тот древний, гомеровский
эпос; в ней возникает вновь его важный характер, его достоин¬
ство и широкообъемлющий размер» (стр. 4).
Теперь дело ясно: эпос есть что-то великое; он вполне выра¬
зился в созданиях Гомера («Илиаде» и «Одиссее»); но со вре¬
мен Гомера до Гоголя (до 1842-го года по Р. X.) все мелел и
искажался: Гоголь же вновь воскресил его во всей его первобыт¬
ной тфаооте и свежести...
Неужели и теперь г. Константин Аксаков отопрется от своих
слов, явно написанных им сгоряча и необдуманно (ибо в спо¬
койном состоянии духа таких вещей не говорят), и будет ста¬
раться дать нм другое значение? Нет, улика налицо, и тут не
помогут никакие увертки.,.
Правда, древнезшганский эпос, перенесенный на Запад, точно
мелел и искажался; но в чем? — в так называемых эпических по¬
эмах— в «Энеиде», «Освобожденном Иерусалиме», «Потерянном
рае», «Месеиаде» и проч.*8. Все эти поэмы имеют свои неотъем¬
лемые достоинства, но как частности и отдельные места, а не
* Из этих поэм должно исключить «Divina Comedia» («Божественную
комедию» (итил.). — Ред.) Данте, как творение самобытное, совершенно
в духе католической Европы средних веков.
142
в целом; ибо они не самобытные создания, которым бы современ¬
ное содержание дало и современную форму, а подражания* явив¬
шиеся вследствие школьно-эстетического предания об «Илиаде»,
предания, где «Илиада» была смешана и отождествена с родом
поэзии, к которому она принадлежит. И этот древнеэллинский
эпос, перенесенный на Запад, дошел до крайнего своего униже¬
ния в «Генриадах»* «Россиадах»,, «Петриадах», «Александроядах»
и других «идах», «адах» и «ядах»;9 сюда же должно, отнести и та¬
кие уродливые произведения, как «Телемак» Фенелона* «Гонэальв
Кордуанскнй» Флориана, «Ка дм и Гармония» и «Полидор, сын
Кадма и Гармонии» Хераскова и проч. Если б г. Константин
Аксаков это разумел под искажением на Западе древнего эпо¬
са,— мы совершенно с ним согласились бы, потому что это факт,
исторический факт, против которого нечего сказать. Но в таком
случае он должен бы был принять за основание, что древнеэллин¬
ский эпос и не мог не исказиться* будучи перенесен на Запад, осо¬
бенно в новейшие времена. Древнеэллинский эпос мог существо¬
вать только для древних эллинов, как выражение их жизни, их
содержания в их форме. Для мира же нового его нечего было и
воскрешать, ибо у мира нового есть своя жизне^ свое содержа¬
ние и своя форма, следовательно* и свой эпос, И эпос нового ми¬
ра явился преимущественна в ромаиет которого главное отличие
от древнеэллинского эпоса, кроме христианских и других элемен¬
тов новейшего» мира, составляет еще и проза жизниг вошедшая
в его содержание и чуждая древнеэллинскому эпосу. И потому
роман отнюдь не есть искажение древнего эпоса, но; есть эпос но¬
вейшего мира, исторически возникнувший и развившийся из са¬
мой жизни и сделавшийся ее зеркалом* как «Илиада» и «Одис¬
сея» были зеркалом древней жизни. Г-н Константин Аксаков
умолчал о романе, сказав только* и то в выноске,, что, конечно,
и роман и повесть имеют-де свое значение и свое место в истории
искусства поэзии; но что пределы статьи его не поаволяют ему
распространиться о них (стр. 3). Во-первых, эта выноска явно
противоречит с текстом, где определительно сказано, что древний
эпос, перенесенный на Запад, все мелел* искажался, снизошел до
романов и, наконец, до крайней степени своего униэюения, до
французской повести; следовательно, какое же свое значение,
кроме искажения древнего эпоса, могут иметь роман и повесть
в глазах г. Константина Аксакова? И притом, если говорить (осо¬
бенно такие диковинки и так смело), то уж надо говорить все и
притом определеннее, чтоб не дать себя поймать на недоговорках;
или ничего не говорить; или, говоря, не противоречить себе ни
в тексте, ни в выносках; или, наконец, проговорившись, уметь
смолчать. В иротпвном елучае это все равно, как если б кто-ни¬
будь, сказав так: «Байрон плохой поэт», а в выноске заметив:
«Впрочем, и Байрон имеет свое значение* но мне теперь некогда
о нем распространяться», считал бы себя правым и подумал бы,
что он все сказал, и сказал дело, а не пустяки. Г-н Константин
143
Аксаков ни одним словом не упомянул в своей брошюре ни о
Сервантесе, ни о Вальтере Скотте, ни о Купере, — чем и дал
право думать, что он и в них видит исказителей эпоса, восста¬
новленного Гоголем!!!.. В нашей рецензии, мы это заметили
г. Константину Аксакову, сказав при этом, что Вальтер Скотт
есть истинный представитель современного эпоса, то есть истори¬
ческого романа, что Вальтер Скотт мог явиться (и явился) без
Гоголя, но что Гоголя не было бы без Вальтера Скотта; и, на¬
конец, если Гоголя можно сближать с кем-нибудь, так уж, ко¬
нечно, с Вальтером Скоттом, которому он, как и все современ¬
ные романисты, так много обязан, а не с Гомером, с которым у
него нет ничего общего. Но г. Константин Аксаков в своем
«Объяснении» промолчал об этом:—изворот очень полезный,
для него, разумеется, но по отношению к нам не совсем добро¬
совестный... И это-то самое заставляет нас повторить, что г. Кон¬
стантин Аксаков считает роман унижением эпоса (ибо у него
эпос нисходит до романа), а Вальтера Скотта просто ни за что
не считает (ибо не удостоивает его и упоминанием — вероятно,
из опасения унизить Гоголя каким бы то ни было сближением
с таким незначащим писателем, как Вальтер Скотт). Как назы¬
ваются такие умозрения — предоставляем решить читателям...
Итак, роман совершенно уничтожен г. Константином Акса¬
ковым; но современный эпос проявился не в одном романе
исключительно: в новейшей поэзии есть особый род эпоса, кото¬
рый не допускает прозы жизни, который схватывает только по¬
этические, идеальные моменты жизни и содержание которого со¬
ставляют глубочайшие миросозерцания и нравственные вопросы
современного человечества. Этот род эпоса один удержал за со¬
бою имя «поэмы». Таковы все поэмы Байрона, некоторые поэмы
Пушкина (в особенности «Цыганы» и «Галуб»10), также Лермон¬
това «Демон», «Мцыри» и «Боярин Орша». Если для г. Констан¬
тина Аксакова поэмы Пушкина и Лермонтова не составляют фак¬
та, то как же не упомянул он ни слова о Байроне? Положим, что
Байрон в сравнении с Гоголем — ничто, а Чичиковы, Маниловы
и Селифаны имеют более всемирно-историческое значение, чем
титанические, колоссальные личности британского поэта; но, ни¬
чтожный в сравнении с Гоголем, Байрон все-таки должен же
иметь хоть какое-нибудь свое значение и свое место в истории
новейшего искусства?.. Почему же г. Константин Аксаков не
удостоил упомянуть о Байроне, ну хоть одним презрительным
словом, хоть для того, чтоб уничтожить его во имя «Мертвых
душ»? Неужели же, спросят нас, г. Константин Аксаков не шутя
и в Байроне видит искажение эпоса? — Должно быть, так: ибо
настоящий, истинный эпос, после Гомера, явился только в «Мерт¬
вых душах» — отвечаем мы... Да это (опять скажут нам), это
просто... нелепость, галиматья!.. Помилуйте, как это можно (от¬
вечаем мы): это умозрения, спекулятивные построения, гегелев¬
ская философия — на замоскворецкий лад...
144
Что между Гоголем п Гомером ость сходство — в этом нет ни¬
какого сомнения; но какое сходство? — такое, что тот п другой —
поэты; другого нет и быть не может. Однако ж такое сходство
есть не только между Гомером и французским песенником Бе¬
ранже, но и между Шекспиром и русским баснописцем Крыло¬
вым: всех их делает сходными — творчество. Но думать, что
в наше время возможен древний эпос,— это так же нелепо, как
и думать, чтоб в наше время человечество могло виозь сделаться
из взрослого человека ребенком; а думать так — значит быть чуж¬
дым всякого исторического созерцания и пустые фантазии празд¬
ного воображения выдавать за философские истины...
Итак, повторяем: г. Константин Аксаков не называл Гоголя
Гомером, а «Мертвые души» — «Илиадою»; он только сказал, что,
во-первых, «древний эпос был унижаем на Западе», а мы приба¬
вили (и имели на это право) от себя: — Сервантесом, Вальтером
Скоттом, Купером, Байроном; — и что, во-вторых, «в ,,Мертвых
душах” древний эпос восстает перед нами»; а мы прибавили от
себя (и имели на это право): — ergo*, «Мертвые души» то же
самое в новом мире, что «Илиада» в древнем, а Гоголь то же
самое в истории новейшего искусства, что Гомер в истории древ¬
него искусства.
Спрашиваем всех и каждого: была ли какая-нибудь возмож¬
ность вывести другое заключение из положений г. Константина
Аксакова? или: была ли какая-нибудь возможность не вывести из
положений г. Константина Аксакова того заключения, какое мы
вывели? И мы ли виноваты, что заключение это насмешило весь
читающий по-русски мир?
Правда, г. Константин Аксаков далее в своей брошюре за¬
мечает, что «само содержание кладет разницу между «Илиадою»
и «Мертвыми душами»; однако ж эта оговорка у него не только
не поясняет дела, а еще более затемняет его, как противоречие.
Г-ну Константину Аксакову явно хотелось сказать что-то новое,
неслыханное миром; и как у него не было ни сил, ни призвания
сказать новой великой истины, то он и рассудил сказать вели¬
кий... как бы это выразить? — ну, хоть парадокс... Удивительно
ли, что, развивая и доказывая этот парадокс, он наговорил много
такого, в чем он сам запутался и над чем другие только добро¬
душно посмеялись?.. В своем «Объяснении» он особенно наме¬
кает на то, что «эпическое созерцание Гоголя — древнее, истин-
пое, то же, какое и у Гомера», и что «только у одного Гоголя
видим мы это созерцание». Хорошо; да где же доказательства
этого? Да нигде — доказательств никаких, кроме уверений г. Кон¬
стантина Аксакова: — бедное и ненадежное ручательство! «Поэма
Гоголя (говорит он) представляет вам целую форму жизни, це¬
лый мир, где опять, как у Гомера, свободно шумят и блещут воды,
восходит солнце, красуется вся природа и живет человек,— мир,
* следовательно (лат.). — Ред.
6 В. Белинский, т. 5,
145
являющий нам глубокое целое, глубокое, внутрп лежащее содер¬
жание общей жизни, связующнй единым духом все свои явления»
(стр. 4). Вот все доказательства близкой родственности гомеров¬
ского эпоса с гоголевским; но, во-первых, это столько же харак¬
теристика гоголевского эпоса, сколько и эпоса Вальтера Скотта*
с тою только разницею, что эпос Вальтера Скотта именно заклю¬
чает в себе «содержание общей жизни», тогда как у Гоголя эта
«общая жизнь» является только как намек, как задняя мысль,
вызываемая совершенным отсутствием общечеловеческого в изо¬
бражаемой пм жизни. Против этого нечего возразить: это ясно«
Помилуйте: какая общая жизнь в Чичиковых, Селифанах, Мани¬
ловых, Плюшкиных, Собакевичах и во всем честном комианстве,
занимающем своею пошлостию внимание читателя в «Мертвых
душах»? Где тут Гомер? Какой тут Гомер? Тут просто Гоголь —
и больше никого.
Говоря, что у Гоголя эпическое созерцание чисто древнее,
истинное, гомеровское и что Гоголь все-таки совсем не Гомер,
а «Мертвые души» нисколько не «Илиада», ибо-де само содержа¬
ние уже кладет здесь разницу,— г. Константин Аксаков тотчас
же прибавляет: «Кто знает, впрочем, как раскроется содержание
„Мертвых душ“?» — Именно так: кто знает это? — повторяем и
мы. Глубоко уважая великий талант Гоголя, страстно любя его
гениальные создания, мы в то же время отвечаем и ручаемся
только за то, что уже написано им; а насчет того, что он еще на¬
пишет, мы можем сказать только: кто знает, впрочем, как, и пр.
Особенно часто повторяем мы про себя: кто знает, впрочем, как
раскроется содержание «Мертвых душ»? И на повторение этого
вопроса наводят нас следующие слова в поэме Гоголя: «Может
быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бран¬
ные струны, предстанет несметное богатство русского духа, прой¬
дет муж, одаренный божественными доблестями, или русская де¬
вица, какой не сыскать нигде в мире, со всею дивной красотой
женской души, вся из великодушного стремления и самоотверже¬
ния. И мертвыми покажутся пред ними все добродетельные люди
других племен, как мертва книга пред живым словом» («Мерт¬
вые души», стр. 430). Да, эти слова творца «Мертвых душ» за¬
ставили нас часто и часто повторять в тревожном раздумье: «Кто
знает, впрочем, как раскроется содержание „Мертвых душ“?..»
Именно, кто знает?.. Много, слишком много обещано, так много,
что негде и взять того, чем выполнить обещание, потому что того
и пет еще на свете; нам как-то страшно, чтоб первая часть, в ко¬
торой все комическое, не осталась истинного трагедиею, а осталь¬
ные две, где должны проступить трагические элементы, не сде¬
лались комическими — по крайней мере в патетических местах..,
Впрочем, опять-таки — кто знает... Но кто бы ни знал, вопрос
этот, заданный г. Константином Аксаковым, явно показывает, что
если он, г. Константин Аксаков, и видит в первой части «Мерт¬
вых душ» разницу с «Илиадою», полагаемую уже самим содер-^
146
жанием,— то все такп крепко надеется, что в двух последних ча¬
стях «Мертвых душ» п эта разнпца сама собою уничтожится п
что, ergo, «Мертвые души» —«Илиада», а Гоголь — Гомер. По¬
следнего он не сказал:, но мы вправе опять вывести это комиче¬
ское заключение...
Главное доказательство мнимой родственности гоголевского
эпоса с гомеровским состоит у г. Константина Аксакова в люб¬
ви к сравнениям, в обилпп и сходстве этих сравнении у Гомера
и у Гоголя. Странное и забавное доказательство! Об этом сход¬
стве упоминает и еще другая критика — та самая, в которой мы
видим гораздо больше родственности и тождества с брошюркою
г. Константина Аксакова, нежели сколько между Гомером и Го¬
голем; но в той критике находят сходство Гоголя, по отношению
к сравнениям, не с одним Гомером, но и с Данте;11 а мы, с своей
стороны, беремся найти его с добрым десятком новейших поэтов.
Из одного Пушкина можно выписать тысячу сравнений, так же
напоминающих собою сравнения Гомера, как напоминают их
сравнения Гоголя. Но вот одно, которое побольше всех гоголев¬
ских сравнений напоминает собою гомеровские:
Ни на челе высоком, ни во взорах
Нельзя прочесть его сокрытых дум;
Все тот же вид, смиренный, величавый.
Так точно дъяк, в приказе поседелый,
Спокойно зрит на правых и виновных,
Добру и злу внимая равнодушно,
Не ведая ни жалости, ни гнева 12.
Здесь даже не одно внешнее (как у Гоголя), но и внутрен¬
нее сходство с Гомером, заключающееся в наивной простоте, со¬
единенной с возвышенностию; однако из этого еще не выходит
никакого тождества между Гомером и Пушкиным. Правда, «Бо¬
рис Годунов» в тысячу раз более, чем «Мертвые души», напо¬
минает собою Гомера тоном многих своих страниц, тоном наивно
простым и вместе возвышенным; но на это сходство Пушкин на¬
веден был не особенностью его поэтической натуры или ее род¬
ственностью с Гомером, а сущностью избранной им для своей
трагедии эпохи, где самые высокие умы и сильные характеры
мыслили и говорили простодушно или простодушно и возвышен*
но вместе. Тут есть еще и другая причина: несмотря на свою дра¬
матическую форму, «Борис Годунов» Пушкина есть, в сущности,
эпическое произведение, а эпос с эпосом всегда имеет большее
или меньшее, ближайшее или отдаленнейшее сходство, как одни
п тот же род поэзии. Но это сходство уничтожается в «Мертвых
душах» уже тем, что они проникнуты насквозь юмором. Если
Гомер сравнивает теснимого в битве троянами Аякса с ослом,—
он сравнивает его простодушно, без всякого юмора, как сравппл
бы его. со львом. Для Гомера, как и для всех греков его времени,
осел был животное почтенное и не возбуждал, как в нас, смеха
одним своим появлением или одним своим именем13. У Гоголя
6*
147
же, напротив, сравнение, напрпмер, франтов, увивающихся около
красавиц, с мухами, летящими на сахар, все насквозь проникну¬
то юмором и. Следовательно, все сходство чисто внешнее, то есть
то, что и у Гомера есть сравнения п у Гоголя есть сравнения; по
этак между Гомером и Гоголем и еще можно найти большое сход¬
ство, именно то, что Гомер слагал свои возвышенно наивные со¬
здания на греческом языке, а Гоголь пишет по-русски: известно
же всем, что греческий и русский язык происходят от одного
корня, кроме уже того, что все языки в мире, несмотря на их
различие, основаны на одних и тех же началах разума чело¬
веческого...
Не зная, как, впрочем, раскроется содержание «Мертвых
душ» в двух последних частях, мы еще не понимаем ясно, почему
Гоголь назвал «поэмою» свое произведение, и пока видим в этом
названии тот же юмор, каким растворено и проникнуто насквозь
это произведение. Если же сам поэт почитает свое произведение
«поэмою», содержание и герой которой есть субстанция русского
народа,— то мы не обинуясь скажем, что поэт сделал великую
ошибку: ибо, хотя эта «субстанция» глубока, и сильна, и гро¬
мадна (что уже ярко проблескивает и в комическом определении
общественности, в котором она пока проявляется и которое Го¬
голь так гениально схватывает и воспроизводит в «Мертвых ду¬
шах»), однако субстанция народа может быть предметом поэмы
только в своем разумном определении, когда она есть нечто по¬
ложительное и действительное, а не гадательное и предположи¬
тельное, когда она есть уже прошедшее и настоящее, а не буду¬
щее только... В творчестве великая для художника задача — вы¬
бирать предмет и содержание для произведения; этот предмет и
это содержание всегда должны быть осязательно определенны;
иначе художественное произведение будет неполно, несовершен¬
но, то, что французы называют manqué*. И потому великая
ошибка для художника писать поэму, которая может быть воз¬
можна в будущем 15.
Итак, чем более рассматриваем дело г. Константина Акса¬
кова, тем более сходство между Гомером и Гоголем становится...
как бы сказать? — забавнее и смешнее... Смысл, содержание и
форма «Мертвых душ» есть — «созерцание данной сферы жизни
сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы» 15.
В этом н заключается трагическое значение комического произ¬
ведения Гоголя; это и выводит его из ряда обыкновенных сати¬
рических сочинений, и этого-то не могут понять ограниченные
люди, которые видят в «Мертвых душах» много смешного, умори-
тельного, говоря их простонародным жаргопом, но уж местами
чересчур переутрированпого. Всякое выстрадапное произведение
великого таланта имеет глубокое значение,— и мы первые при¬
знаём «Мертвые души» Гоголя великим по самому себе произве-
* пеудавшийся (фр.). — Ред.
148
деяием в мире искусства, для иностранцев лишенным всякого
общего содержания, но для нас тем более важным и драгоцен¬
ным. Еще не было доселе более важного для русской обществен-
: ности произведения,— и только один Гоголь может дать нам дру¬
гое, более важное произведение, а даст ли в самом деле — кто,
впрочем, знает, судя по некоторым основным началам воззрения,
которые довольно неприятно промелькивают в «Мертвых душах»
и относятся к ним, как крапипки и пятнышки к картине вели¬
кого мастера,— о чем мы поговорим в свое время и подробнее и
отчетливее...17
Таким образом, если г. Константин Аксаков хочет оправ¬
даться, а не отделаться только от неосторожпо высказанных им
странностей — он должен сказать и доказать:
1) Почему древний эпос снизошел (следовательно, унизился)
до романов, и считает ли он Сервантеса, Вальтера Скотта, Ку¬
пера, Байрона исказителями эпоса, восстановленного и спасен¬
ного Гоголем? Последняя недомолвка очень подозрительна: из
нее видно, что г. Константин Аксаков сам испугался своих сме¬
лых положений.
2) Почему мы солгали па него, говоря, что из его положений
прямо выводится то следствие, что «Мертвые души» — «Илиада»,
а Гоголь — Гомер нашего времени?
3) Почему во французской повести эпос дошел до своего
крайнего унижения?
Но г. Константин Аксаков решился ничего больше не го¬
ворить об этом после своего ничего не объяснившего «Объясне¬
ния»: и хорошо сделал — больше ему ничего и не остается; он
высказал уже всю свою мудрость. Зато нам еще много осталось
кое-чего сказать.
Как, кроме частпых историй отдельных народов, есть еще
история человечества,— точно так, кроме частных историй от¬
дельных литератур (греческой, латинской, французской и пр.),
есть еще история всемирной литературы, предмет которой — раз¬
витие человечества в сфере искусства и литературы. Само собою
разумеется, что в этой истории должна быть живая, внутренняя
связь, что она должна предыдущим объяснять последующее,
ибо иначе она будет летописью или перечнем фактов, а не исто-
риею. И потому, например, романы шотландца XIX века, Валь¬
тера Скотта, непременно должны быть в какой-нибудь связи
с поэмами Гомера. Эта связь именно состоит в том, что романы
В. Скотта суть необходимый момент дальнейшего развития эпоса,
которого первым моментом развития могут быть поэмы индий¬
ские, а последующим моментом — поэмы Гомера. В истории нет
скачков18. Следовательно, греческий эпос не низошел до рома¬
нов, как мудрствует г. Константин Аксаков, а развился в роман:
ибо нелепо было бы предполагать, в продолжение трех тысяч лет,
пробел в истории всемирной литературы и от Гомера прыгпуть
прямо к Гоголю, который, еще вдобавок и нисколько не
149
принадлежит ко всемирно-историческим поэтам... Вот почему мы
основательно, а не наобум, исторически, а не фантасмагорически
думаем и убеждены, что, например, какой-нибудь Данте в деле
эпоса побольше значит Гоголя, что тут имеет свое значение и
Ариост и что не только Сервантес, Вальтер Скотт, Купер, как
художники по преимуществу, но и Свифт, Стерн, Вольтер (фило¬
софские романы и повести), Руссо («Новая Элоиза») имеют не¬
сравненно и пеизмерпмо высшее значение во всемирно-историче¬
ской литературе, чем Гоголь, ибо в них совершилось развитие
эпоса и со стороны содержания, и со стороны искусства, и со
стороны содержания и искусства вместе. Говорить же, что Го¬
голь прямо вышел из Гомера или продолжал собою Гомера мимо
всех прочих, и старинных и современных поэтов Европы, значит
вместо похвалы оскорблять его, значит выключать его из истори¬
ческого развития, выставлять человеком, чуждым современности,
чуждым знания всего, что было до него... Что же касается до
мысли о какой-то родственности гоголевского эпоса с гомеров¬
ским,— мы уже доказали, что эта мысль больше чем неоснова¬
тельна. Притом же, если б и так было, надобно б было объяснить,
в чем тут заслуга со стороны Гоголя, тем более что автор брошю¬
ры говорит об этом таким торжествующим тоном, как будто ста¬
вит это в величайшую заслугу Гоголю.
Теперь о крайнем искажении эпоса во французской повести:
это еще что за история? Г-н Константин Аксаков видит во фран¬
цузской повести — простой анекдот, род шарады, где все дело
в сюжете, то есть в сплетении и расплетении события (fable):*
да вольно же ему видеть это, когда этого нет во французской
повести **, а есть совсем другое, именно: характеры, дивное,
одним только французам сродное искусство рассказа, социаль¬
ные и нравственные вопросы, вопли и страдания современности?.«
Если кто-нибудь зажмурит глаза и станет доказывать, что нет
на свете солнца и света,— что ему на это скажут? — конечно,
ие другое что, как «открой глаза»; но если он слеп от природы,—
тогда что ему скажут? — вот что: «Ты прав, для тебя точно нет
на свете ни солнца, ни света...» А что, может быть, г. Констан¬
тин Аксаков не любит французских повестей — его воля, да толь¬
ко публике-то что за дело, что любит и чего не любит г. Констан¬
тин Аксаков? Французские повести читаются всем просвещен¬
ным и образованным миром во всех пяти частях земного шара;
французская повесть есть плод французской литературы, а фран¬
цузская литература имеет всемирно-историческое значение. В од¬
ном месте своего «Объяснения» г. Константин Аксаков замечает,
в скобках, мимоходом, что в разряд великих писателей Жорж
Занд не входит пи безусловно, ни условно,— и думает, что этими
* фабула (фр.). — Ред.
** Исключая, разумеется, плохих повестей, которые есть у всех на-*
родов, а иногда бывают и у великих поэтов.,,
150
словами ои решил дело и все сказал; тогда как он этим сказал
только, что он или совсем не читал Жоржа Занда, или читал, ~л
не понял. Здесь не место распространяться о Жорже Занде; ска¬
жем только, что Жорж Запд имеет большое значение и во все¬
мирно-исторической литературе, не в одной французской, тогда
как Гоголь, при всей неотъемлемой великости его таланта, и?
имеет решительно никакого значения во всемпрно-псторпческол
литературе и велик только в одной русской 19, что, следовательно,
имя Жоржа Занда безусловно может входить в реестр имен евро¬
пейских поэтов, тогда как помещение рядом имен Гоголя, Гомера
и Шекспира оскорбляет и приличие и здравый смысл... В послед¬
нем, кроме г. Константина Аксакова, никто в мире не усомнится,
а насчет первого можно представить сильные доказательства...
Вдобавок к вопросу о повести, как крайнем унижении эпоса,
скажем, что если уж видеть это унижение в повести, то, конечно,
скорее в немецкой, чем во французской. Немецкая повесть воз¬
никла и выросла на почве отвлечения, аскетизма, антиобщест¬
венности; она изображает не общество, а отдельные личности,
которых вся жизнь и вся повесть жизни состоит в переливах
внутренних ощущений, фантастических и фантазерских грез и
которых все блаженство заключается не в стремлении к идеалу
действительной жизни и достижении его, а в том, чтоб любовать¬
ся собственною внутреннею глубокостию и пустою праздною жиз-
нию ощущения, вместо действия. Но и немецкая повесть, как мы
это заметили уже и в рецензии, даже как и уклонение от нормы,
имеет свое всемирно-историческое значение, объясняемое из на¬
ционального духа немцев.
Теперь о равенстве Гоголя с Гомером и Шекспиром. Г-п Кон¬
стантин Аксаков говорит, будто мы взвели на него небылицу,
приписывая ему изобретение равенства Гоголя с Гомером и Шек¬
спиром. Он не отпирается от изобретения этого удивительного
равенства, но ставит нам в вину, что мы не заметили, в каком
отношении разумеет он это равенство; а разумеет он его, изво¬
лите видеть, в отношении к акту творчества. Подлинно есть за
что обвинять нас: понимать г. Константина Аксакова так трудно,
тем более что он, кажется, сам себя не совсем понимает. Бро¬
шюра его — это такая смесь не связанных между собою... пе мыс¬
лей, а скорее — недомыслов, что трудно разобрать, что он разу¬
меет тут и как его понимать! Он говорит, что Гоголь равен Гоме¬
ру и Шекспиру по акту творчества и что в отношении к акту
творчества только Гомер, Шекспир и Гоголь — величайшие по¬
эты; н в то же время он с какою-то наивностию уверяет, что этим
он нисколько не унижает великих европейских поэтов, думая, ве¬
роятно, что для Данте, Сервантеса, Вальтера Скотта, Куисра,
Байрона, Шиллера, Гете — большая честь стоять в почтительном
отдалении от Гоголя, приятельски обнявшегося с Гомером и
Шекспиром! Да, милостивый государь, с чего вы взяли, что Го-
гнль и по акту творчества родной брат Гомеру и Шекспиру и
151
выше всех других великих европейских поэтов? С чего вы взяли,
чго вам ст' «* л о только выговорить эту, положим из вежливо¬
сти,— мысль, чтоб ее все, подобно вам, нашли непреложною и
истинною? Где на это доказательства, где ваши доводы? Ваше
убеждение? — да публике-то какое дело до ваших убеждений?..
Употребив оговорку,— по отношению к акту творчества, а не со¬
держанию, г. Константин Аксаков думает, что он совершенно оп¬
равдался и сделал нас кругом виноватыми... Какая милая наив¬
ность, какая буколическая невинность!.. Развивая свою мысль
о равенстве Гоголя с Гомером и Шекспиром (по отношению к акту
творчества), г. Константин Аксаков говорит: «Мы далеки от того,
чтоб унижать колоссальность других поэтов, но в отношении к акту
создания они ниже Гоголя (sic!..*). Разве не может быть так,
например: поэт, обладающий полнотою творчества, может со¬
здать, положим, цветок, другой создает великого человека; вели¬
ко будет дело последнего, но оно будет ниже в отношении к той
полноте и живости, какую дает поэт, обладающий тайною твор¬
чества» (стр. 15). Хорошо; но зачем брать ложные сравнения,
если не затем, чтоб оправдать натяжками ложные мысли? — Не
лучше ли было бы сказать так, например: «Поэт, обладающий
полнотою творчества, может создать, положим, цветок; другой,
обладающий такою же полнотою, создаст великого человека: ни¬
чтожно будет дело первого перед делом второго, как ничтожен,
в ряду явлений жизни, цветок перед великим человеком»? Как вы
думаете об этом, г. Константин Аксаков? Это не совсем выгодно
для вашего идолопоклонства, зато ближе к истине — поверьте
нам в этом случае на слово или спросите у здравого смысла —
он за нас!.. Но положим, что и так, положим, что вы ставите Го¬
голя выше колоссальных европейских поэтов только по акту
Творчества, а не по содержанию; но зачем же вы прибавляете эти
слова: «Но боже нас сохрани, чтоб миниатюрное сравнение
с цветком было в наших глазах мерилом для великих созданий
Гоголя!» Какой смысл этих слов — не этот ли: по акту творчества
Гоголь выше всех колоссальных европейских поэтов, кроме Го¬
мера и Шекспира, с которыми он равен, а по содержанию он не
уступает им, ergo, с Гомером и Шекспиром он равен во всех от¬
ношениях, а с другими европейскими поэтами он равен по со¬
держанию и выше их по акту творчества?.. Как вам угодно, а вы¬
ходит так! Наш вывод из ваших слов или ваших противоречий —
все равно верен... Где ж наши на вас выдумки, лжи и клеветы?.*
Акт творчества действительно великая сила в поэте, как от¬
влеченная сообразительность в математике: против этого никто
не спорит и без ссылок на «Über die ästhetische Erziehung» **
Шиллера, которое г. Константин Аксаков советует нам прочесть
хоть во французском переводе, тонко намекая этим, что он знает
* так!., (лат.) — Ред.
** «Об эстетическом воспитании» (нем.). — Ред.
152
по-немецки, как будто бы для всякого другого это решительная
невозможность... Без акта творчества нет поэта — это аксиома; но
в наше время мерилом величия поэтов принимается не акт твор¬
чества, а идея, общее... Многие стихотворения Гейне так хороши,
что их можно принять за гетевскпе, но Гейне, несмотря на то,
все-таки пигмей перед колоссальным Гете20. В чем же их раз¬
ница? — в идее, в содержании... «Иван Федорович Шпонька и
его тетушка» по отношению акта творчества действительно не
ниже шекспировского «Гамлета»; но, несмотря на то, в сравне¬
нии с «Гамлетом» повесть Гоголя — абсолютное ничтожество, так
что даже есть что-то смешное в каком бы то ни было сближении
этих двух произведений... Право, так, г. Константин Аксаков!..
Почти так же комически забавно и сближение «Мертвых душ»
с «Илиадою»... Действительно, Гоголь обладает удивительною пол¬
нотою в акте творчества, и эта полнота действительно может слу¬
жить ручательством, что Гоголь мог бы произвести колоссальные
создания и со стороны содержания и, несмотря на то, все-таки
мог бы не сравняться ни с Гомером, ни с Шекспиром, ни стать
выше других колоссальных европейских поэтов, если б совре¬
менная русская жизнь могла дать ему необходимое для таких со¬
зданий содержание... Мы именно в том-то и видим великость и
гениальность Гоголя, что он своим артистическим инстинктом
верен действительности и лучше хочет ограничиться, впрочем
великою, задачею — объектировать современную действитель¬
ность, внеся свет в мрак ее, чем воспевать на досуге то, до чего
никому, кроме художников и дилетантов, нет никакого дела, или
изображать русскую действительность такою, какой она никогда
не бывала. Впрочем, кто знает, как еще раскроется содержание
«Мертвых душ»... Нам обещают мужей и дев неслыханных, ка¬
ких еще не было в мире и в сравнении с которыми великие не¬
мецкие люди (то есть западные европейцы) окажутся пустей¬
шими людьми... Да; кто знает, впрочем... может быть, судя по
этим обещаниям, г. Константин Аксаков и дождется скоро оправ¬
дания некоторых из своих фантазий... Тогда мы низко ему по¬
клонимся и от души поздравим его... Но до тех пор — повторяем:
в том, что художническая деятельность Гоголя верна действи¬
тельности, мы видим черту гениальности.
Да, велика творческая сила фантазии Гоголя — мы в этом
согласны с г. Константином Аксаковым. Но почему она выше
творческой силы фантазии великих европейских поэтов — этого
мы не понимаем. Мы даже имеем дерзость думать, что непосред¬
ственность творчества у Гоголя имеет свои границы и что она
иногда изменяет ему, особенно там, где в нем поэт сталкивается
с мыслителем, то есть где дело преимущественно касается идей...21
Кстати: ведь эти идеи, кроме огромного таланта или, пожалуй, и
гения, кроме естественной силы непосредственного творчества,
требуют эрудиции, интеллектуального развития, основанного на
неослабном преследовании быстро несущейся умственной жизни
153
современного мира « именно того, чем так сильны и велики, на¬
пример, Байрон, Шиллер, Гете,— эти идеи, заклятые враги без¬
выходно замкнутой внутри себя жизни, враги умственного аске¬
тизма, который заставляет поэтов закрывать глаза на все в мире,
кроме самих себя... Что непосредственность творчества нередко
изменяет Гоголю'"или что Гоголь нередко изменяет непосредст¬
венности творчества, это ясно доказывается его повестями (еще
в «Вечерах на хуторе»), «Вечером накануне Ивана Купала» и
«Страшною местью», из которых ложное понятие о народности
в искусстве сделало какие-то уродливые произведения, за исклю¬
чением нескольких превосходных частностей, касающихся до про¬
никнутого юмором изображения действительности. Но особенно
это ясно из вполне неудачной повести «Портрет»22. Она была
напечатана в «Арабесках» еще в 1835 году; но, должно быть,
чувствуя ее недостатки, Гоголь недавно переделал ее совсем.
И что же вышло из этой переделки? Первая часть повести, за
немногими исключениями, стала несравненно лучше, именно там,
где дело идет об изображении действительности (одна сцена квар¬
тального, рассуждающего о картинах Чарткова, сама по себе, от¬
дельно взятая, есть уже гениальный эскиз); но вся остальная
половина повести невыносимо дурна и со стороны главной мысли
и со стороны подробностей. И что за мысль, например: благона¬
меренный, умный и благородный вельможа, жаркий патриот, дея¬
тельный покровитель искусств и наук в отечестве, вдруг ни с того
ни с сего делается обскурантом, злодеем, гонителем просвеще¬
ния,— отчего же? Оттого, что взял денег взаймы у страшного ро¬
стовщика, у таинственного грека!.. Дело как будто бы в том, что
займи этот вельможа у другого кого-нибудь, только бы не у этого
грека, он остался бы прежним благородным человеком... Итак,
вот от какого фатализма зависит нравственность человека!.. Да
помилуйте, такие детские фантасмагории могли пленять и ужа¬
сать людей только в невежественные средние века, а для нас опи
не занимательны и не страшны, просто — смешны и скучны...
И потом, что за подробности: на аукционе художник Б. нашел
место и время рассказывать историю страшного портрета, и его
все заслушались, а портрет между тем пропал... Нет, такое
исполнение повести не сделало бы особенной чести самому не¬
значительному дарованию. А мысль повести была бы прекрасна,
если б поэт понял ее в современном духе: в Чарткове он хотел
изобразить даровитого художника, погубившего свой талант, а
следовательно, и самого себя, жадностию к деньгам и обаянием
мелкой известности. И выполнение этой мысли должно было быть
просто, без фантастических затей, на почве ежедневной действи¬
тельности: тогда Гоголь с своим талантом создал бы нечто вели¬
кое. Не нужно было бы приплетать тут и страшного портрета
с страшно смотрящими живыми глазами (в котором поэт, кажет¬
ся, хотел выразить гибельные следствия копирования с натуры,
вместо творческого воспроизведения натуры, и выразил чересчур
154
затейливо, холодно и сухо аллегорически); не нужно было бы нп
ростовщика, нп аукциона, ни многого, что поэт почел столь нуж¬
ным, именно оттого, что отдалился от современного взгляда на
жизнь и искусство. Это же доказывает и недавно напечатанная
б «Москвитянине» статья «Рим», в которой есть удивительно
яркие и верные картины действительности, но в которой есть п
косые взгляды на Париж, и близорукие взгляды на Рим, и — что
бссго непостижимее в Гоголе — есть фразы, напоминающие своею
вычурною изысканностию язык Марлинского. Отчего это? — Ду¬
маем, оттого, что при богатстве современного содержания и обык¬
новенный талант чем дальше, тем больше крепнет, а при одном
акте творчества и гений наконец начинает постепенно ниспу¬
скаться... В «Мертвых душах», где Гоголь снова очутился на рус¬
ской, а не на европейской почве, и в действительной, а не в фан¬
тастической сфере, в «Мертвых душах» также есть по крайней
мере обмолвки против непосредственности творчества, и весьма
важные, хотя и весьма немногочисленные: на стр. 261—266 поэт
весьма неосновательно заставляет Чичикова расфантазироваться
о быте простого русского народа, при рассматривании реестра
скупленных им мертвых душ. Правда, это «фантазирование» есть
одно из лучших мест поэмы: оно исполнено глубины мысли п
силы чувства, бесконечной поэзии и вместе поразительной дейст¬
вительности; но тем менее идет оно к Чичикову, человеку гени¬
альному в смысле плута-приобретателя, но совершенно пустому
и ничтожному во всех других отношениях. Здесь поэт явно отдал
ему свои собственные благороднейшие и чистейшие слезы, незри¬
мые и неведомые миру, свой глубокий, исполненный грустною
любовию юмор и заставил его высказать то, что должен был вы¬
говорить от своего лица. Равным образом, также мало идут к
Чичикову и его размышления о Собакевиче, когда тот писал рас¬
писку (стр. 201—202): эти размышления слишком умны, бла¬
городны и гуманны; их следовало бы автору сказать от своего
лица... Характеристика британца с его сердцеведеньем и мудро-
стию, француза с его недолговечным словом и немца с его умно¬
худощавым словом (стр. 208) также показывает только то, что
автор не совсем хорошо знает ни британцев, ни французов, ни
немцев п что незнанию не поможет никакой акт творчестта *,
* Все сказанное о некоторых повестях Гоголя и недостатках в его
«Мертвых душах» будет подробно развито в особой статье по поводу вы¬
хода четырех томов сочинений Готоля, которых уже печатается третий
том п которые выйдут в Петербурге к декабрю месяцу текущего года. Мы
еще в долгу у публики и подробным разбором Пушкина, давно уже нами
обещанным. Обещания своего мы не забыли, но всё ждали предположен¬
ного издателями трех последних томов сочинений Пушкина — «Дополне¬
ния» к изданным уже одиннадцати томам его сочинений. Это дополнение
ьыйдет скоро, и, вероятно, во второй книжке «Отечественных записок» бу¬
дущего 1843 года читатели наши найдут или исполнение, или начало ис¬
полнения нашего обещания касательно разбора сочинений Пушкина. Не¬
посредственно за этим разбором последует разбор всех сочинений Гоголя,
155
И между тем Гоголь все-такн обладает удивительною силою не¬
посредственного творчества (в схмысле способности воспроизво¬
дить каждый предмет во всей полноте его жизни, со всеми его
тончайшими особенностями); только эта сила у него имеет свои
границы и иногда изменяет ему (чего таким образом, как у Го¬
голя, не случалось пи с Гомером, ни с Шекспиром, ни с Байро¬
ном, ни с Шиллером, ни даже с Пушкиным, и что очень часто
и еще хуже случалось с Гете вследствие аскетического и анти¬
общественного духа этого поэта, с которым все-таки нельзя сметь
равнять Гоголя). Но эта удивительная сила непосредственного
творчества, которая составляет пока еще главную силу, высочай¬
шее достоинство Гоголя и посредством которой, подобно волшеб¬
нику — властелину царства духов, вызывающему послушные на
голос его заклинания бесплотные тени, — он — неограниченный
властелин царства призрачной действительности — самовластно
вызывает перед себя ее представителей, заставляя их обнажить
веред ним такие сокровенные изгибы их натур, в которых они не
сознались бы самим себе под страхом смертной казни,— эта-то,
говорим мы, удивительная сила непосредственного творчества,
в свою очередь, много вредит Гоголю. Она, так сказать, отводит
ему глаза от идей и нравственных вопросов, которыми кипит со¬
временность, и заставляет его преимущественно устремлять вни¬
мание па факты и довольствоваться объективным их изображе¬
нием. В «Отечественных записках» уже было замечено, что к чис¬
лу особенных достоинств «Мертвых душ» принадлежит более
ощутительное, чем в прежних сочинениях Гоголя, присутствие
субъективного начала, а следовательно, и рефлексии. Надо же¬
лать, чтоб это преобладание рефлексии постепенно в нем усили¬
валось, хотя бы насчет акта творчества, из которого так хлопо¬
чет г. Константин Аксаков. Гегель в своей эстетике в особенную
заслугу поставляет Шиллеру преобладание в его произведениях
рефлектирующего элемента, называя это преобладание выраже¬
нием духа новейшего времени. Советуем г. Константину Акса¬
кову прочесть это место в подлиннике (мы верим его знанию не¬
мецкого языка) и поразмыслить о нем. Без способности к непо¬
средственному творчеству нет и быть не может поэта — кто ж
этого не знает? но когда человека называют поэтом, то уже необ¬
ходимо предполагают в нем эту способность, даже не говоря о ней
и обращая внимание на идею, на содержание. Если же эта спо¬
собность в поэте слишком сильна, то о ней тогда только толкуют
от «Вечеров на хуторе» до «Мертвых душ» включительно. А за этим разбо¬
ром последует разбор всех сочинений Лермонтова, которого полное собра¬
ние стихотворений скоро должно выйти в свет. Сколько составят статей эти
три разбора — три ли статьи только или больше, пока не можем сказать;
но все эти три разбора будут написаны в органической связи между собою
и составят как бы одно критическое сочинение. Историческая и социальная
точка зрения будет положена в основу этих статей. Поговорить будет
о чем!
156
п кричат, когда пе видят в нем глубокого содержания. Говоря
о Шекспире, было бы странно восторгаться его уменьем все пред¬
ставлять с поразительною верностью и истиною, вместо того чтоб
удивляться значению и смыслу, которые его творческий разум
дает образам его фантазии. В живописце, конечно, великое до¬
стоинство — уменье свободно владеть кистью и повелевать крас¬
ками, но это уменье еще не составляет великого живописца. Идея,
содержание, творческий разум — вот мерило для великих худож¬
ников.
Г-н Константин Аксаков ставит в великую заслугу Гоголю,
что у него юмор, выставляя субъект, не уничтожает действи¬
тельности; да что же бы это был за юмор, если б он уничтожал
действительность? стоило ли бы тогда и говорить о нем? Г-н Кон¬
стантин Аксаков говорит еще, что такого юмора он не нашел
ни у кого, кроме Гоголя: вольно же было не поискать — авось
либо и можно было найти. Не говоря уже о Шекспире, например,
в романе Сервантеса Дон-Кихот и Санчо Пансо нисколько не
искажены: это лица живые, действительные; но, боже мой! сколь¬
ко юмору, и веселого и грустного, и спокойного и едкого, в изо¬
бражении этих лиц! Таких примеров можно найти довольно. Что
у Гоголя свой юмор и что этот юмор составляет главную стихию
его таланта,— это другое дело; против этого нельзя спорить.
Г-н Константин Аксаков нашел в своей брошюре, что Чичи¬
ков сливается с субстанцией русского народа в любви к скорой
езде; мы над этим посмеялись в нашей рецензии, и вот он опять
упрекает нас в искажении слов его: он, видите, разумел не про¬
сто «скорую езду», но езду на телеге и на тройке лошадей. Ви¬
новаты — просмотрели, в чем дело; но все-таки субстанции рус¬
ского народа не видим ни в тройке, ни в телеге. Коляску четвер¬
нею все образованные русские лучше любят, чем тряскую телегу,
на которой заставляет ездить только необходимость. Но желез¬
ную дорогу даже и необразованные русские, то есть мужички
православные, теперь решительно предпочитают заветной телеге
и тройке: доказательство можно каждый день видеть на царско¬
сельской дороге. Иначе и быть не может: свет победит тьму, про¬
свещение победит невежество, образованность победит дикость,
а железными дорогами будут побеждены телеги и тройки. По¬
жалуй, иной субстанцию русского народа запрячет в горшок со
щами и кашею или вместо белужины запечет ее в кулебяке...
Можно любить тяжелую, грубую, хотя и вкусную русскую кух¬
ню — и, однако ж, не в ней ощущать себя в лоне русской нацио¬
нальности... Г-н Константин Аксаков отсылает нас к страницам
«Мертвых душ», где действительно с энтузиазмом описана тройка
с телегою: страницы эти мы читали не раз; но они нам ничего
не доказали, кроме ухарской, забубенной удали и какой-то без¬
заботности простого русского народа в деле улучшений...
Ссылка на «Мертвые души» еще не доказательство; мы сами
глубоко увая^аем, горячо любим великий талант Гоголя, но
157
идолопоклонничать ни перед кем не хотим; в наше время идоло¬
поклонство есть ребячество, г. Константин Аксаков!
Мы с вамп не ребяты:
Зачем же мнения чужие только святы!23
Г-н Константин Аксаков опять доказывает, что в Манилове
есть своя сторона жизни; да кто ж в этом сомневался, равно как
и в том, что н в свинье, которая, роясь в навозе на дворе Коро¬
бочки, съела мимоходом цыпленка (стр. 88), есть своя сторона
жизни? Она ест и пьет — стало быть, живет: так можно ли ду¬
мать, что не живет Манилов, который не только ест и пьет, но
еще п курит табак, и не только курит табак, но еще и фанта¬
зирует...
Вообще видно, что, сбившись с прямого пути названием «по¬
эмы», которое Гоголь дал своему произведению, г. Константин
Аксаков готов находить прекрасными людьми всех изображенных
в ней героев... Это, по его мнению, значит понимать юмор Гого¬
ля... Что бы он ни говорил, но из тону и изо всего в его брошюре
видно, что он в «Мертвых душах» видит русскую «Илиаду». Это
значит понять поэму Гоголя совершенно навыворот. Все эти Ма¬
ниловы и подобные им забавны только в книге; в действитель¬
ности же избави боже с ними встречаться,— а не встречаться
с ними нельзя, потому что их таки довольно в действительности,
следовательно, они представители некоторой ее части. Хороша
же «Илиада», героем которой действительность, имеющая таких
представителей!.. «Илиаду» может напомнить собою только такая
поэма, содержанием которой служит субстанциальная стихия на¬
циональной жизни, со всем богатством ее внутреннего содержа¬
ния, в которой эта жизнь полагается, а не отрицается... Истинная
критика «Мертвых душ» должна состоять не в восторженных
криках о Гомере и Шекспире, об акте творчества, о достоинствах
Манилова, о неиспорченной русской натуре Селифана, о тройке
и телеге: нет, истинная критика должна раскрыть пафос поэмы,
который состоит в противоречии общественных форм русской
жизни с ее глубокшм субстанциальным началом, доселе еще таин¬
ственным, доселе еще не открывшимся собственному сознанию и
неуловимым ни для какого определения. Потом критика должна
войти в основы и причины этих форм, должна решить множество,
по-видимому простых, но в сущности очень важных вопросов,
вроде следующих: отчего прекрасную блондинку разбранили до
слез, когда она даже не понимала, за что ее бранят? Отчего весь
губернский город N оказался и хорошо населенным и людным,
когда сплетни насчет Чичикова получили свое начало от живого
участия «приятной во всех отношениях дамы» и «просто прият¬
ной дамы»? Отчего наружность Чичикова показалась «благона¬
меренною» губернатору и всем сановникам города К? Что значит
слово «благонамеренный» на чиновническом наречии? Отчего
автор поэмы необходимою принадлежностию длинной и скучной
158
дороги почитает не только холода (которые бывают на всяких
дорогах), но н слякоть, грязь, починки, перебранки кузнецов п
всякпх дорожных подлецов? Отчего Собакевич приписал Елиза¬
вету Воробья? Отчего прокурорский кучер был малый опытный,
потому что правил одною рукою, а другую засунув назад, придер¬
живал ею барина? Отчего сольвычегодские угостили на пиру
(а не в лесу, при дороге) устьсысольских на смерть, а сами от
них понесли крепкую ссадку на бока, под микитки, и все это на¬
звали «пошалить немного»?.. Много такпх вопросов можно выста¬
вить. Знаем, что большинство почтет их мелочными. Тем-то и
велпко создание «Мертвые души», что в нем вскрыта и разана-
томирована жизнь до мелочей, и мелочам этим придано общее
значение. Конечно, какой-нибудь Иван Антонович, кувшинное
рыло, очепь смешон в книге Гоголя и очень мелкое явление
в жизни; но если у вас случится до него дело, так вы и смеяться
над ним потеряете охоту, да и мелким его не найдете... Почему
он так может показаться важным для вас в жизни — вот вопрос!..
Гоголь гениально (пустяками и мелочами) пояснил тайну, отчего
из Чичикова вышел такого рода «приобретатель»; это-то и со¬
ставляет его поэтическое величие, а не мнимое сходство с Гоме¬
рами и Шекспирами...
Г-н Константин Аксаков ставит нам в вину, что мы вовсе
пропустили следующие строки в его брошюре: «Такие тесные
пределы не позволяют нам сказать о многом, развить многое и
дать заранее полные объяснения на недоумения и вопросы, могу¬
щие возникнуть при чтении нашей статьи. Но надеемся, что
они разрешатся сами собою». Выписав эти строки, г. Константин
Аксаков замечает: «Но у рецензента не было ни недоумений, ни
вопросов; он сейчас решительно не понял, в чем дело». Неправда,
решительная неправда, г. Константин Аксаков: брошюра ваша
возбудила в рецензенте сильное недоумение касательно того, что
в ней говорится, возбудила вопрос, как в наше время могут яв¬
ляться в свет подобные фантасмагории праздного воображения и
пустого философствования; но он, рецензент, если не тотчас же,
то очень скоро понял, в чем дело, то есть понял, что оно заклю¬
чается только в сильном желании отличиться чем-нибудь необык-»
новенным в литературе... Итак, надежда г. Константина Аксакова
совершенно сбылась: дело его брошюры объяснилось само со¬
бою... А что тесные пределы статьи его не позволили ему много
развить и заранее ответить на вопросы (которые, видно, чуяло
его сердце),—это уже не наша, а его вина: вольно же ему было
избирать тесные пределы вместо обширных...
Остальные пункты «Объяснения» г. Константина Аксакова
состоят в следующем:
1. Г-н Константин Аксаков мог бы доказать ясно, что «Оте¬
чественные записки» жестоко ошибаются, думая, что пока еще
русский поэт не может быть мировым поэтом; но что он об этом,
конечно, с петербургскими журналами говорить не будет; и что
4,59
об это* могут быть написаны целые сочинения, кеиги, по тоже,
конечно, уж не для петербургских журналов...
2. Возражение его, г. Константина Аксакова, не полно, од¬
нако пространнее, чем он хотел; кто же хочет узнать дело луч-*
ше, тот может снова прочесть брошюру, которую он, г. Констан¬
тин Аксаков, готов (храбрая готовность!..) вновь повторить слово
от слова. Затем он оставляет все дальнейшие объяснения, не
предполагает, чтоб «Отечественные записки» стали ему возра¬
жать (увы, несбывшееся предположение!), и во всяком случае
отвечать более не будет...
3. «Отечественные записки», несмотря на их несогласия во
мнениях с другими петербургскими журналами, в сущности одно
и то же с ними...
Бедные петербургские журналы! погибли вы, погибли безвоз¬
вратно! Г-н Константин Аксаков так глубоко презирает вас, что
и говорить с вами не хочет... Великий боже! за что же такая
страшная кара на петербургские журналы?.. Разве нельзя было
определить менее тяжкого наказания!.. Но позвольте: кто ж он
сам, этот страшный, неумолимый г. Константин Аксаков, одним
своим «да» и «нет» решающий все вопросы, на все и всему изре¬
кающий приговоры? Неужели это тот самый г. Константин Акса¬
ков, который в разных журналах, а в числе их и в «Отечествен¬
ных записках», напечатал несколько переводов немецких стихо¬
творений, переводов частию довольно порядочных, частию весьма
посредственных, а частию и весьма плохих?.. Если так, то не¬
вольно спросишь: из какой же тучи этот гром? да полно, иг тучи
ли еще он?..
Что же до нежелания г. Константина Аксакова возражать
далее, оно очень понятно: это ему теперь было бы и трудно, да
и негде (разве в брошюрах): ибо какой же московский журнал
захочет далее принимать, как говорит русская пословица, в чу¬
жом пиру похмелье?..
Что же, наконец, до тождества «Отечественных записок» с
другими петербургскими журналами: г. Константин Аксаков во¬
лен находить его. Может быть, он это утверждает и не с досады,
а по убеждению... Мы тоже, по глубокому убеждению, видим
тождество между его брошюркою и знаменитою «критикою» по
поводу «Мертвых душ», в которой Селифан сделан представите¬
лем пеиспорченной русской натуры...24
(СТИХОТВОРЕНИЯ Е. БАРАТЫНСКОГО)
СУМЕРКИ. Сочинения Евгения Баратынского. Москва. 1842.
СТИХОТВОРЕНИЯ ЕВГЕНИЯ БАРАТЫНСКОГО. Две части. Москва. 1835.
Пытливый дух исследования и анализа, по преимуществу
характеризующий новейшую эпоху человечества, проник в та¬
инственные недра земли и по ее слоям начертал историю посте¬
пенного формирования нашей планеты. Естествознание еще преж¬
де, чрез классификацию родов и видов явлений трех царств при¬
роды, определило моментальное развитие духа жизни, от низшей
его формы — грубого минерала, до высшей — человека, существа
разумно-сознательного!. Все это богатство фактов, добытых
опытным знанием, послужило к оправданию априорных воззре¬
ний на жизнь мирового духа и очевидно доказало, что жизнь есть
развитие, а развитие есть переход из низшей формы в высшую,
и, следовательно, что не развивается, то есть не изменяется в
форме, пребывая в однообразной неподвижности, то не живет,
то лишено плодотворного зерна органического развития, рож¬
даясь и погибая чрез случайность и по законам случайности.
Такое же зрелище представляют и исторические общества, ибо
и они — или существуют по тому же вечному закону развития,
то есть перехождения из низших форм жизни в высшие, или во¬
все не существуют, потому что одно фактическое, одно эмпири¬
ческое существование, как лишенное разумной необходимости,
следственно, случайное, равняется совершенному несуществова¬
нию: кто докажет теперь человеку непросвещенному и необра¬
зованному, что Греция и Рим существуют? — а между тем для
человечества они и теперь существуют несомненно; кто не дока¬
жет всем и каждому, что Китай подлинно существует? — а меж¬
ду тем Китай все-таки существует для человечества меньше, чем
китайский чай...
Внимательное исследование открывает, что и жизнь обществ,
так же как и жизнь планеты, на которой они обитают, слагается
161
пз множества слоев, из которых каждый, в свою очередь, подобно
разноцветным волнующимся лентам, отличается множеством
слоистых пластов. Пласты эти — поколения, из которых каждое,
удерживая в себе многое от предшествовавшего поколения, тем
не менее п отличается от него собственным колоритом, собствен¬
ным характером, собственною формою и собственною фпзионо-
миею. Каждое последующее поколение относится к предшествую¬
щему, как корень к зерну, стебель к корню, ствол к стеблю,
ветвь к стволу, лист к ветви, цвет к листу, плод к цвету. Но это
сравнение только относительно, только внешним образом верно
и не обнимает сущности предмета; дерево совершает вечно-одно¬
образный круг развития: выходя из зерна, оно зерном вновь ста¬
новится, чем и оканчивается вся органическая его деятельность.
По новейшим открытиям, жизненная сила и прототип каждого
растения заключаются не только в зерне, но и во всяком листке
его: отпадая и разносясь ветром, листья вновь являются деревья¬
ми, и через них нагие степи покрываются лесами. Но от листа
дуба и родится дуб, совершенно во всем подобный тому, от кото¬
рого произошел, и тем дубам, которые сам произведет в свою оче¬
редь. Стало быть, здесь только повторение одного и того же типа
во множестве одинаковых его проявлений; здесь, стало быть, то
или другое дерево — явления совершенно случайные, а важна
только идея рода дерева, который, возникши раз, вечно повто¬
ряет себя через однообразный процесс органического развития.
Не таково общество: никто не помнит его исторического начала,
теряющегося в туманной дали бессознательного младенчества; ни¬
кто не скажет, где конец его развития, ни того, что будет с ним
завтра, судя по вчера. И между тем хотя его завтра и всегда за¬
ключено в его вчера, однако завтра никогда не походит на вчера,
если только общество живет историческою, а не одною эмпириче¬
скою жизнию.
Целый цикл жизни отжила наша Русь и, возрожденная, пре¬
ображенная Петром Великим, начала новый цикл жизни. Первый
продолжался более восьми веков; от начала второго едва прошло
одно столетие: но, боже мой, какая неизмеримая разница в зна¬
чении и объеме жизни, выраженных этими восемью веками и
этим одним веком! Иногда в жизни одного человека бывает день
такого полного блаженства и такого глубокого смысла, что перед
этим днем все остальные годы жизни его, как бы многочисленны
ни были, кажутся только мгновением какого-то темного, смут¬
ного и тяжелого сна. То же самое бывает и с народами; то же
самое было и с Русью. Здесь мы опять должны сделать оговорку,
чтоб добрые люди, любящие толковать навыворот чужие мысли,
не вздумали буквально понять нашего сравнения: единичный
человек (индивидуум) и народ — не одно и то же, так же как и
счастливый день в жизни человека и великая эпоха в исторпи
народа — не одно и то же. Подвиг Петра Великого не ограничил¬
ся днями его царствования1 но совершался и после его смерти!
162
совершается теперь п будет бесконечно совершаться в грядущих
временах, и все в более громадных размерах, все в большем бле¬
ске и большей славе... И до Петра Великого текло время, и поко¬
ления сменялись поколениями; но эта смена состояла только в
том, что старики умирали, а дети заступали их место на арене
жизни, а не в живой последовательности живых идей. Поколе¬
ние сменялось поколением, а пдеи оставались все те же, и по¬
следующее поколение так же находило на предшествующее, как
один листок походит на тысячи других листьев одного и того же
дерева. Правнук венчался в нарядном кафтане прадеда, а внучка
в той же телогрейке, в которой венчалась ее бабушка, и все те
же тут свахиу те же дружки, те же пиры и проч... Ход времени
измерялся круговращением планеты, ее вечною весною, за ко¬
торою всегда следовали лето, осень и зима, да еще лицами и име¬
нами, а не идеями,— случайными фактамиг а не стройным раз¬
витием. Война или потрясала на время внешнее благоденствие
государства, или укрепляла и расширяла его извне, а внутри все
оставалось неизменным... Явился исполин-преобразователь, при¬
вил к плодородной и девственной почве русской натуры зерно
европейской жизни,— и с небольшим в столетие Русь пережила
несколько столетий. Развитие Руси и доселе носит на себе отпеча¬
ток могучего характера ее преобразования: она растет не по
дням, а по часам, как ее сказочные богатыри. Из многих сторон
возьмем ближайшую к предмету нашей статьи — литературу по
отношению к обществу: давно ли завелась она у нас, а уже
сколько слоев оселось на дне ее недавнего прошедшего, сколько
поколений резко обозначилось в сфере ее движения! И теперь
еще на Руси есть целая публика, хотя и небольшая, которая от
всей души убеждена, что Ломоносов «наших стран Малерб и
Пиндару подобен»2, что Херасков — «наш Гомер, воспевший
древни брани, России торжество, падение Казани»3, что Сума¬
роков в притчах победил Лафонтена, а в трагедиях далеко оста¬
вил за собою и Корнеля, и Расина, и господина Вольтера, и что
с этими тремя поэтами кончился цветущий век российской сло¬
весности4. Поклонники Державина уже холоднее к ним, хотя
все еще высоко ставят их в своем понятии: известно, что Дер¬
жавин с горестью признавался, «сколь трудно соединить плав¬
ность Хераскова с силою стихов Петрова» 5. Вообще, до Карам¬
зина особенно трудно проследить изменение литературных по¬
нятий в поколениях; но с Карамзиным начинается совершенно
новая литература и совершенно новое общество: к стукотне гром¬
ких од до того прислушались, что уж больше писали и хвалили
их (и то по преданию), чем читали; плакали над «Бедною Ли¬
зою», твердили нежные стихи ее творца: «Пой во мраке тихой
рощи, нежный, кроткий соловей», «Кто мог любить так страст¬
но»5 и пр.; зачитывали до лоскутов книжки умно, ловко и та¬
лантливо составляемого им «Вестница Европы»; в умных, пре¬
красно, по своему временп1 обработанных стихах Дмитриева
163
думали видеть бездну поэзии... Литературное поколение до Карам¬
зина было торжественное: парад и иллюминация были неисчер¬
паемым источником его вдохновений, его громких од. Остроумный
Дмитриев метко и ловко характеризовал это поколение в своей
прекрасной сатире «Чужой толк». Следовавшее за тем поколение
было чувствительное: оно охало, проливало токи слезны и воз¬
дыхало в стихах и прозе. Любовь заменила славу, миртовые вен¬
ки вытеснили лавровые, горлицы своим томным воркованием за¬
глушали громкий клект орлов. Права на любовь состояли в неж¬
ности, в одной нежности. Счастливый любовник восклицал своей
Хлое: «Мы желали — и свершилось!» Несчастный, от разлуки
или от измены, кротко и умиленно говорил милой или жестокой:
Две горленки укажут
Тебе мой хладный прах,
Воркуя томно, скажут:
«Он умер во слезах!»7
Нравственность при всем этом не забывалась и шла своим
путем. Для доказательства этого стоит только упомянуть о сто-
краты-знаменитой песне: «Всех цветочков боле», которая окан¬
чивается следующею сентенциею:
Хлоя, как ужасен
Этот нам урок!
Сколь, увы, опасен
Для красы порок!8
В этом чусствительном периоде русской литературы есть,
конечно, своя смешная сторона, и над нею довольно посмея¬
лись последовавшие за тем периоды, воспроизводя его в «Эрастах
Чертополоховых» 9 и тому подобных более или менее остроум¬
ных, более или менее плоских сатирах, как он сам в «Чужом тол¬
ке» зло подтрунил над предшествовавшим ему торжественным
периодом. Это круговая порука: в том и состоит жизненность раз¬
вития, что последующему поколению есть что отрицать в пред¬
шествовавшем. Но это отрицание было бы пустым, мертвым и
бесплодным актом, если б оно состояло только в уничтожении
старого. Последующее поколение, всегда бросаясь в противопо¬
ложную крайность, одним уже этим показывает и заслугу пред¬
шествовавшего поколения, и свою от него зависимость, и свою
с ним кровную связь: ибо жизненная движимость развития со¬
стоит в крайностях, и только крайность вызывает противополож¬
ную себе крайность. Результатом сшибки двух крайностей бы¬
вает истина; однако ж эта истина никогда не бывает уделом ни
одного из поколений, выразивших собою ту или другую край¬
ность, но всзгда бывает уделом третьего поколения, которое, ча¬
сто даже смеясь над предшествовавшими ему торжественными и
чувствительными поколениями, бессознательно пользуется пло¬
дом их развития, истинною стороною выраженной ими край-
164
ностн; а иногда, думая продолжать их дело, творит новое, свое
собственное, которое само по себе опять может быть крайностию,
но которое тем выше и превосходнее кажется, чем больше вос¬
пользовалось истинною стороною труда предшествовавших поко¬
лений. Так, Жуковский — этот литературный Коломб Руси, от¬
крывший ей Америку романтизма в поэзии, по-видимому, дейст¬
вовал как продолжитель дела Карамзина, как его сподвижник,
тогда как в самом-то деле он создал свой период литературы, ко¬
торый ничего не имел общего с карамзинским. Правда, в своих про¬
заических переводах, в своих оригинальных прозаических статьях
и большей части своих оригинальных стихотворений Жуковский
был не больше, как даровитый ученик Карамзина, шагнувший
дальше своего учителя; но истинная, великая и бессмертная за¬
слуга Жуковского русской литературе состоит в его стихотвор¬
ных переводах из немецких и английских поэтов и в подража¬
ниях немецким и английским поэтам. Жуковский внес романти¬
ческий элемент в русскую поэзию: вот его великое дело, его ве¬
ликий подвиг, который так несправедливо нашими Аристархами
был приписываем Пушкину. Но Жуковский, нисколько не зави¬
симый от предшествовавших ему поэтов в своем самобытном деле
введения романтизма в русскую поэзию, не мог не зависеть от
них в других отношениях: на него не могла не действовать кре¬
пость и полетистость поэзии Державина, и ему не могла не по¬
мочь реформа в языке, совершенная Карамзиным. Карамзин вы¬
вел юный русский язык на большую ровную дорогу из дебрей,
тундр и избитых проселочных дорог славянизма, схоластизма и
педантизма; он возвратил ему свободу, естественность, сблизил
его с обществом. Но связь Карамзина и его школы (в которой
после него первое и почетное место должен занимать Дмитриев)
с Жуковским заключается не в одном языке: пробудив и воспитав
в молодом и потому еще грубом обществе чувствительность как
ощущение (sensation), Карамзин, через это самое, приготовил это
общество к чувству (sentiment), которое пробудил и воспитал в
нем Жуковский. Как ни бесконечно неизмеримо пространство,
отделяющее «Бедную Лизу», «Остров Борнгольм» Карамзина,
его же и Дмитриева нежные и чувствительные песни и
романсы от «Эоловой арфы», «Кассандры», «Ахилла», «Не
узнавай, куда я путь склонила» 10, «Орлеанской девы» Жуков¬
ского, но общество не поняло бы последних, если б не перешло
через первые. И этот переход был тем естественнее, что у самого
Жуковского были пьесы, посредствующие для такого перехода,
как-то: «Людмила», «Светлана», «Двенадцать спящих дев», «Пу¬
стынник», «Алина и Альсим» и т. п. Новый элемент, внесенный
Жуковским в русскую литературу, был так глубоко знаменателен,
что не мог ни быть скоро понят, ни произвести скорых резуль¬
татов на литературу, и потому Жуковского величали балладни-
ком, певцом могил и привидений,— а подражатели его наводняли
и книги и журналы чудовищными кладбищными балладами,—
165
в чем и заключается смешное этого периода русской литературы.
Впрочем, Жуковский так же виноват в смешном этого периода,
как Шекспир в уродливых и нелепых немецких трагедиях
Грильпарцера, Раупаха, Шенка и подобных им. Кроме того, надо
заметить, что смысл поэзии Жуковского обозначился для обще¬
ства позднее, уже при Пушкине, а до тех пор, особенно при на¬
чале поприща Жуковского, литература русская представляла со¬
бою смешение разных элементов, новое и старое, дружно дейст¬
вовавшее: Капнист допевал свои длинные элегические рассужде¬
ния в стихах; Озеров сделал из французской трагедии все, что
можно было сделать из нее для России, н в лице его французский
псевдоклассицизм совершил на Руси полный свой цикл, так что
Озеров был у нас последним даровитым его представителем; Кры¬
лов продолжал создание народной басни; Пушкин (Василий) счи¬
тался одним из знаменитейших поэтов; Батюшков, как талант
сильный и самобытный, был неподражаемым творцом своей осо¬
бенной поэзии на Руси; князь Вяземский был творцом особенной,
так называемой светской поэзии и по справедливости почитался
лучшим критиком своего времени, блестящим, живым и не свя¬
занным классическою схоластикою, которая так много повре¬
дила критическому влиянию Мерзлякова на общество. С появ¬
лением Пушкина все изменилось, и новое поколение резче, чем
когда-либо, отделилось от старого. Между прочими элементами
начал проникать в русскую литературу элемент исторический и
сатирический, в котором выразилось стремление общества к са¬
мосознанию. Пользуясь этим направлением времени, некоторые
ловкие литературщики с успехом пустили в ход разные нраво¬
описательные, нравственно-сатирические и исправительно-исто¬
рические романы и повести, которые будто бы изображали Русь,
но в которых русского было — одни собственные имена разных
совестдралов и резонеров11. Но тут были и достойные уважения
исключения, из которых самое яркое — романы и повести талант¬
ливого, но не развившегося Нарежного. В Гоголе это направ¬
ление нашло себе вполне достойного и могучего предста¬
вителя.
Но мы здесь пишем не историю русской литературы, а толь¬
ко слегка обозначаем моментальную последовательность 12 обще¬
ственного развития, которое в каждом поколении имело своего
представителя. Еще и теперь есть люди, которые с восторгом по¬
вторяют монологи из «Димитрия Самозванца» и «Хорева» и даже
печатают восторженные книжки о поэтическом гении Сумароко¬
ва: 13 эти люди — утлые остатки некогда юного, живого и много¬
численного поколения: в их хриплом старческом голосе, в их за¬
поздалых восторгах слышится голос невозвратно прошедшего для
нас времени. Другие вздыхают о «Титовом милосердии», «Россла-
ве» и «Сбитенщике» Княжнина, говоря про себя: «Что теперь
пишут —и читать нечего!» Третьи со слезами на глазах, но уже
не споря, говорят равнодушному новому поколению о том, что
166
после «Эдипа», «Дпмптрпя Донского»', «Поликсены» п «Финга¬
ла» 14 незачем и ездить в театр. Есть люди, для которых русская
поэзия умерла с Ломоносовым и Державиным п которые хотя не
оспоривают заслуг Жуковского, однако п неохотно говорят о них.
Есть люди, которые не иначе могут восхищаться Жуковским, как
отрицая всякое поэтическое достоинство в Пушкине. Но сколькс
теперь таких, которые, юношами встретив первые опыты таланта
Пушкина, остановились на Пушкине2 не в силах ни на шаг дви¬
нуться вперед, и откровенно признаются, что не впдят ничего
особенного п необыкновенного в Гоголе15. Другие же, которых
первые создания Гоголя застали еще в поре юности, в поре жи¬
вой и быстрой восприемлемости впечатлений п способности
умственного движения,— высоко ценят и Пушкина и Гоголя, но
даже и не подозревают существенного значения Лермонтова16.
Это, впрочем, не значит, чтоб они не признавали в Лермонтове
таланта: нет, кто от поэзии Пушкина перешел через поэзию Го¬
голя, тот уже поневоле видит дальше и глубже людей, остановив¬
шихся на Пушкине, и не может не восхищаться опытами Лер¬
монтова; но восхищаться поэтом и понимать его — это не всегда
одно и то же... И все эти поклонники разных мнений живут в одно
И то же время, разделяясь на пестрые группы представителей и
прешедших уже, и проходящих, и существующих еще поколе¬
ний... И их существование есть признак жизни и развития обще¬
ства, в которое царственный преобразователь-зиждитель вдохнул
душу живу, да живет вечно!.. И чем больше количество, чем пест¬
рее разнообразие представителей прошедших вкусов и мнений,—
тем ярче и поразительнее выказывается жизненность обществен¬
ного развития. Отсталые могут возбуждать сожаление и сострада¬
ние, как люди заживо умершие, как дряхлый старец, окруженный
рднимп могилами милых ему существ, живущий одними воспо¬
минаниями о невозвратно прошедшей поре счастия, чуждый и
холодный для всех надежд и обольщений, которыми кипят не
родные ему новые поколения; но едва ли справедливо было бы
презирать этих отсталых, а тем более обвинять их. Благо тому,
Кто, отличенный Зевеса любовию17, неугасимо носит в сердце
своем Прометеев огонь юности, всегда живо сочувствуя свобод¬
ной идее и никогда не покоряясь оцепеняющему времени или
мертвящему факту,— благо ему: ибо эта божественная способ¬
ность нравственной движимости есть столько же редкий, сколь¬
ко и драгоценный дар неба, и не многим избранным ниспосыла¬
ется он! Прочувствовать великого поэта, вполне выразившего со¬
бою момент общественного развития,— это значит пережить це¬
лую жизнь, принять в себя целый, отдельный и самобытный мир
мысли, следовательно, дать своему нравственному существованию
особенную настроенность, отлить дух свой в особую форму. И по¬
тому только слишком глубокая и сильная натура способна бывает
принимать в себя все, ничем не переполняясь, и носить в груди
^рвоей целые миры, всегда жаждая новых. По большей части
167
людям трудно отрываться от того, что раз наполнило их, раз овла¬
дело ими, и они враждебно, как на ересь, смотрят на то, что на¬
полняет и владеет уже чуждымн пм поколениями. Всякая лите¬
ратура не без живых примеров в этом роде. Так иной пожилой
критик, ci-devant* поборник высших взглядов и новых идей,
а теперь отсталой обскурант, так же точно и теми же словами
нападает на нового великого поэта и его почитателей, как некогда
нападали люди старого поколения на прежнего великого поэта
и его почитателей...18 Он и не подозревает, что он повторяет жал¬
кую роль тех самых людей, которых некогда, может быть, он пер¬
вый заклеймил именем «отсталых», что он теперь бросает в мо¬
лодое поколение тою же грязью, которою некогда швыряли в него
классические парики, и что, подобно им, он только себя марает
этою грязью... Такое зрелище может возбуждать лишь болезнен¬
ное сострадание — больше ничего.
На такие мысли навела нас маленькая книжка г. Баратын¬
ского, названная им «Сумерками». Все, сказанное нами,— ни¬
сколько ни отступление от предмета статьи, ни вступление с яиц
Леды:19 нет, эти мысли возбудила в нас поэтическая деятель¬
ность г. Баратынского, и под влиянием этих мыслей хотим мы
рассмотреть ее критически. Кто скоро едет, тому кажется, что он
стоит, а все мимо его мчится: вот почему России и не заметен
ее собственный ход, между тем как она не только не стоит на
одном месте, но, напротив, движется вперед с неимоверною быст¬
ротою. Эта быстрота движения выразилась и в литературе. Го¬
лова кружится, когда подумаешь о расстоянии, которое разделяет
предпрошлое десятилетие (1820—1830) от прошлого (1830—
1840), а прошлое десятилетие от этих двух протекших лет на¬
стоящего! Подлинно скажешь:
Свежо предание, а верится с трудом!20
Давно ли было это наводнение альманахов, которое затопило
было все библиотеки; давно ли издавался «Телеграф», которого
мнения были так новы и глубоки и который так справедливо ве¬
личался своим чрезвычайным расходом, опираясь на 1200 посто¬
янных подписчиков? Давно ли литература наша гордилась таким
множеством (увы! забытых теперь) знаменитостей, которые были
потому велики, что одна написала плохую романтическую тра¬
гедию и дюжину водяных элегий, другая — издала альманах,
третья — затеяла листок, четвертая напечатала отрывок из не¬
оконченной поэмы, пятая тиснула в приятельском журнале не¬
сколько невинных и довольно приятных рассказов?.. Давно ли
Марлинский был гением? Давно ли повести не только г. Поле¬
вого, но и г. Погодина считались необходимым украшением и
альманаха и журнала? Давно ли на «Ивана Выжигина» 21 смот¬
рели чуть-чуть не как на гениальное сочинение? Давно они на¬
* в прошлом (фр.). г- Ред,
16&
водят на грустную думу о непостоянстве сего треволненного
мира...
Нет; еще один вопрос! Давно ли г. Баратынский, вместе с
г. Языковым, составлял блестящий триумвират, главою которого
был Пушкин? А между тем как уже давно одинокою стоит ко¬
лоссальная тень Пушкина и, мимо своих современников и спо¬
движников, подает руку поэту нового поколения, которого талант
застал и оценил Пушкин еще при жизни своей!..22 Давно ли каж¬
дое новое стихотворение г. Баратынского, явившееся в альманахе,
возбуждало внимание публики, толки и споры рецензентов?..23
А теперь тихо, скромно появляется книжка с последними стихо¬
творениями того же поэта — и о ней уже не говорят и не спорят,
о ней едва упомянули в каких-нибудь двух журналах, в отчете
о выходе разных книг, стихотворных и прозаических... Да не по¬
думают, что мы этим хотим сказать, что дарование г. Баратын¬
ского незначительно, что оно пользовалось незаслуженною сла¬
вою: нет, мы далеки от подобного мнения; мы высоко уважаем
яркий, замечательный талант поэта уже чуждого нам поколе¬
ния, и потому именно, что уважаем его, хотим в обозрении его
поэтической деятельности показать, почему его произведения,
будучи и теперь изящными, как и всегда были, уже не имеют
теперь той цены, какую имели прежде.
Такие явления всегда имеют две причины: одна заключается
в степени таланта поэта, другая в духе эпохи, в которую действо¬
вал поэт. Никто не может стать выше средств, данных ему при¬
родою; но исторический и общественный дух эпохи или возбуж¬
дает природные средства действователя до высшей степени свой¬
ственной им энергии, или ослабляет и парализирует их, заставляя
поэта сделать меньше, чем бы он мог. Отношения поэта к его
эпохе бывают двояки: или он не находит в ее сфере жизненного
содержания для своего таланта, или, не следя за современным
духом, он не может воспользоваться тем жизненным содержа¬
нием, какое могла бы представить его таланту эпоха. В каждом
из этих случаев результат один — безвременный упадок таланта
и безвременная утрата справедливо стяжанной славы. Открытие
причин такого печального конца блестящим образом начатого по¬
прища не принесет пользы поэту, о котором идет дело; но уроки
прошедшего полезны для настоящего и будущего,— и одна из
обязанностей основательной критики — обращать внимание на
такие уроки.
Было время, когда русская критика состояла из заметок об
отдельных стихах. «Какой гармонический стих! как удачно вос¬
пользовался поэт звукоподражанием: в этом стихе слышен рокот
грома и завывание ветра! Но следующий затем стих оскорбляет
слух какофониею, и притом после отрицательной частицы не по¬
ставлен винительный падеж вместо родительного. А вот в этом
стихе и ударения неправильны и усечения многочисленны;
469
конечно, пиитические вольности дозволяются стихотворцам, но
они должны иметь свои границы. Как удачно вот в этом стихе вы¬
ражена нежность пастушки и сколько простодушия п невинности
в ее ответе!» Так илп почти так критиковали поэтов наши Ари¬
стархи доброго старого времени. С двадцатых годов текущего сто¬
летия стали критиковать иначе. Вместо филологических, грамма¬
тических и просодических заметок, вместо похвал или порицании
отдельно ваятым стихам стали делать эстетические замечания на
отдельные места поэтического произведения: такой-то характер
выдержан, а такой-то не выдержан, такое-то место поразительно
Своим драматизмом или своим лиризмом, а такое-то слабо и т. п.
Эта критика была большим шагом вперед; но теперь и она неудо¬
влетворительна. Теперь требуют от критики, чтоб, не увлекаясь
частностями, она оценила целое художественного произведения,
раскрыв его идею и показав, в каком отношении находится эта
идея к своему выражению и в какой степени изящество формы
оправдывает верность идеи, а верность идеи способствует изяще¬
ству формы. Если же дело идет о целой поэтической деятель¬
ности поэта, то от современной критики требуют не восклицаний
вроде следующих: «Сколько души и чувства в этой элегии г. К.,
сколько силы и глубокости в этой его одеу какими поразительны¬
ми положениями изобилует его поэма, как верно выдержаны ха¬
рактеры в его драме!» Нет, от современной критики требуют, чтоб
она раскрыла и показала дух поэта в его творениях, проследила
в них преобладающую идею, господствующую думу всей его жиз¬
ни, всего его бытия, обнаружила и сделала ясным его внутреннее
созерцание, его пафос.
Если мы скажем, что преобладающий характер поэзии г. Ба¬
ратынского есть элегический, то скажем истину, но этим еще ни¬
чего не объясним, ибо характер чьей бы то ни было поэзии еще
не составляет ее сущности, как физиономия не составляет сущ¬
ности человека, хотя и намекает на нее. Чтоб объяснить то и
другое, должно раскрыть идею и в ней найти причину и разгадку
характера и физиономии. Что такое элегический тон в чьей бы
то ни было поэзии? — грустное чувство, которым проникнуты со¬
здания поэта. Но чувство само по себе еще не составляет поэзии:
надо, чтоб чувство было рождено идеею и выражало идею. Бес¬
смысленные чувства — удел животных; они унижают человека.
К чести г. Баратынского должно сказать, что элегический тон его
поэзии происходит от думы, от взгляда на жизнь и что этим са¬
мым он отличается от многих поэтов, вышедших на литератур¬
ное поприще вместе с Пушкиным. Рассмотрим же идею, которая
проникает собою создания г. Баратынского и составляет пафос
его поэзии. Возьмем для этого одно из лучших, хотя и поздней¬
ших его произведений— «Последний поэт». В этой пьесе поэт вы¬
сказался весь, со всею тайною своей поэзии, со всеми ее досто¬
инствами и недостатками. Разберем же ее всю от слова до
слова.
170
Век шествует путем своим железным,
В сердцах корысть, п общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
II не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.
По этой энергии и поэтической красоте стихов уж тотчас видно,
что поэт выражает свое profession de foi *, передает огненному
слову давно накипевшие в груди его жгучие мысли... Настоящий
век служит исходным пунктом его мысли; по нем он делает за¬
ключение, что близко время, когда проза жизни вытеснит всякую
поэзию, высохнут растленные корыстию и расчетом сердца лю¬
дей и их верованием сделается «насущное» и «полезное»... Какая
страшная картина! Как безотрадно будущее! Поэзии более нет.
Куда же девалась она? — исчезла при свете просвещения... Итак,
поэзия и просвещение — враги между собою? Итак, только неве¬
жество благоприятно поэзии? Неужели это правда? Не знаем: так
думает поэт — не мы... Впрочем, поэт говорят не о поэзии, но
о ребяческих снах поэзии, а это — другое дело! Но посмотрим3 как
разовьется далее мысль поэта.
Для ликующей свободы
Вновь Эллада ожила,
Собрала свои народы
И столицы подняла:
В ней опять цветут науки,
Дышит роскошь, блещет вкус;
Но не слышны лиры звуки
В первобытном рае муз!
Блестит зима дряхлеющего мира,
Блестит! Суров и бледен человек;
Но зелены в отечестве Омира
Холмы, леса, брега лазурных рек;
Цветет Парнас! пред ним, как в оны годы,
Кастальский ключ живой струею бьет;
Нежданный сын последних сил природы,
Возник поэт: идет он и поет.
Теперь любопытно, о чем он поет; любопытно потому особен¬
но, что в его песне ясно должна высказаться мысль автора этой
пьесы.
Воспевает простодушный
Он любовь и красоту.
И науки, им ослушной,
Пистоту и суету;
' Мимолетные страданья,
Легкомыслием целя,
Лучше, смертный, в дни незнанья,
Радость чувствует земля!
** исповедание веры (фр.). — Ред,
А, вот что! теперь мы понимаем! Наука ослушна (то есть не¬
покорна) любви и красоте; наука пуста и суетна!.. Нет страданий
глубоких и страшных, как основного, первосущного звука в ак¬
корде бытия, страданпе мпмолетно —его должно исцелять легко¬
мыслием; в дни незнания (то есть невежества) земля лучше чув¬
ствует радость!..
Это стихотворение написано в 1835 году от Р. X.!..
Как жаль, что люди не знают языка, например, птичьего: ка¬
кие должны быть удивительные поэты между птицами! Ведь пти¬
цы не знают глубоких страданий — их страдания мимолетны, и
они целят их не только легкомыслием, но даже и совершенным
бессмыслием — что для поэзии еще лучше; а о науках птицы и
пе слыхивали, стало быть, и понятия не имеют о пустоте и суете
наук; что же касается до незнания — птицы ушли дальше его,—
они пребывают в решительном невежестве... Какие благоприят¬
ные обстоятельства для поэзии и как жаль, что, по незнанию
птичьего языка, мы незнакомы с птичьею поэзиею!..
Но полно, прав ли поэт в своей основной мысли? Полно, не¬
вежеством ли сильна поэзия? По крайней мере до сих пор изве¬
стно всему грамотному свету, что сильнейшее развитие изящных
искусств совершалось только у просвещеннейших народов ми¬
ра — греков, римлян, итальянцев, англичан, французов и нем¬
цев,— а пе у чукчей, коряков и самоедов...
Поклонникам Урании холодной
Поет, увы! он благодать страстей:
Как пажити Эол бурнопогодный,
Плодотворят они сердца людей;
Живительным дыханием развита,
Фантазия подъомлется от них,
Как некогда возникла Афродита
Из пенистой пучины волн морских.
И зачем не предадимся
Снам улыбчивым своим?
Жарким сердцем покоримся
Думам хладным, а не им?
Верьте сладким убежденьям
Вас ласкающих очес
И отрадным откровеньям
Сострадательных небес!
Какие чудные, гармонические стихи! Не грех ли заставить
их выражать такие неосновательные мысли? И удивительно ли,
что —■
Суровый смех ему ответом; персты
Он на струнах своих остановил,
Сомкнул уста вещать полуотверсты (?),
Но гордыя главы не преклонил:
Стопы свои он в мыслях направляет
В немую глушь, в безлюдный край; но свет
Уж праздного вертепа не являет,
И на земле уединенья нет!
172
Сила грустного чувства словно молния проблеснула в послед¬
них стихах этого куплета: видно, что мысль стихотворения яви¬
лась в скорбях рождения! Видно, что она вышла не из праздно
мечтающей головы, а из глубоко растерзанного сердца... И тем не
менее все-таки она — ложная мысль!
Человеку непокорно
Море синее одно:
И свободно, и просторно,
И приветливо оно;
И лица не изменило
С дня, в который Аполлон
Поднял вечное светило
В первый раз на небосклон...
Эти стихи так хороши, так хороши, что напоминают собою
строфы, переведенные Жуковским из стихотворений Шиллера,
посвященных древнему миру.
Оно шумит перед скалой Левкада.
На ней певец, мятежной думы полн.
Стоит... в очах блеснула вдруг отрада:
Сия скала... тень Сафо!., голос волн...
Где погребла любовница Фаона
Отверженной любви несчастный жар,
Там погребет питомец Аполлона
Свои мечты, свой бесполезный дар!
Именно — бесполезный24 дар!..
И по-прежнему блистает
Хладной роскошию свет:
Серебрит и позлащает
Свой безжизненный скелет;
Но в смущение приводит
Человека глас морской,
И от шумных вод отходит
Он с тоскующей душой!
Опять повторяем: какие дивные стихи! Что, если бы они вы¬
ражали собою истинное содержание! О, тогда это стихотворение
казалось бы произведением огромного таланта! А теперь, чтоб
насладиться этими гармоническими, полными души и чувства
стихами, надо сделать усилие: надо заставить себя стать на точку
зрения поэта, согласиться с ним на минуту, что он прав в своих
воззрениях на поэзию и науку; а это теперь решительно невоз¬
можно!.. И оттого впечатление ослабевает, удивительное стихо¬
творение кажется обыкновенным...
Бедный век наш — сколько на него нападок, каким чудови¬
щем считают его! И все это за железные дороги, за пароходы —
эти великие победы его, уже не над материею только, но над про¬
странством и временем! Правда, дух меркантильности уже черес¬
чур овладел им; правда, он уже слишком низко поклоняется зла¬
тому тельцу; но это отнюдь не значит, чтоб человечество
173
дряхлела и чтоб наш век выражал собою начало этого дряхле¬
ния: нет, это значнт только, что человечество в XIX веке всту¬
пило в переходный момент своего развития, а всякое переходное
время есть время дряхления, разложения и гниения. И пусть за
этим дряхлением последует смерть — что нужды! Человечество
совсем не то, что человек: умирая, человек уже не существует
более на земле; но человечество, как идеальная личность, состав¬
ляющаяся из мильонов реальных личностей, которые если и убы¬
вают, зато и прпбывают,— человечество старым и дряхлым уми¬
рает на земле для того, чтоб на земле же воскреснуть юным и креп¬
ким. Уже не раз оно было и младенцем и юношею, мужем и стар¬
цем, умирало и воскресало, подобно фениксу из собственного своего
пепла. Разве последние дни древнеязыческого мира, дни от царство¬
вания Августа почти до царствования Августула, не были днями
разложения, гниения к смерти, и разве за ними не последовало во¬
скресения и нового младенчества человечества? Разве последовав¬
шие потом девять столетий не были эпохою пылкой юности челове¬
чества, а с пятнадцатого века не вступило оно в свой возраст
мужества? Восьмнадцатый век был веком его старости... А сколь¬
ко было частных смертей, означивших собою эпоху перелома и
возрождения? И разве не были эпохами смерти крестовые похо¬
ды, когда вся Европа в ужасе ожидала страшного суда и все
народы ее двинулись в Азию, чтобы в своей колыбели найти и
свой гроб; или Тридцати летняя война, когда выжженная, обго¬
релая Германия походила на разграбленный стан?.. Итак, думать,
что человечество когда-нибудь умрет и что наш век есть его пред¬
смертный век,— значит не понимать, что такое человечество, зна¬
чит не иметь высокой веры в его высокое значение... Если наш век
и индюстриален по преимуществу, это нехорошо для нашего века,
а не для человечества: для человечества же это очень хорошо, по¬
тому что через это будущая общественность его упрочивает свою
победу над своими древними врагами — материею, пространством
и временем. При этом не худо не забывать, что наш индюстриаль-
нып век гордо называет своими сынами Гете, Бетховена, Байро¬
на, Вальтера Скотта, Купера, Беранже и многих других худож¬
ников. Неужели же это — всё последние поэты?.. Много же их!..
Мы еще понимаем трусливые опасения за будущую участь чело¬
вечества тех недостаточно верующих людей, которые думают
предвидеть его погибель в пндюстриальности, меркантильности и
поклонении тельцу златому; но мы никак не понимаем отчаяния
тех людей, которые думают видеть гибель человечества в науке.
Ведь человеческое знание состоит не из одной математики и тех¬
нологии, ведь оно прилагается не к одним железным дорогам и
машинам... Напротив, это только одна сторона знания, это еще
только низшее знание,— высшее объемлет собою мир нравст¬
венный, заключает в области своего ведения все, чем высоко и
свято бытие человеческое, все, что составляет достоинство и ве¬
личие имени человеческой^ все те великие вопросы, которые при-
174
сущны самой натуре человека, с которыми он родится и которые
носит в груди своей... Кроме математики и технологии, есть еще
философия и история — одна как наука развития в мышлении
довременных и бесплотных идей, другая — как наука осуществ¬
ления в фактах, в действительности, развития этих довременных
идей, таинственных и первосущных матерей всего сущего, всего
рождающегося и умирающего и, несмотря на то, вечно живу¬
щего!.. 25
Нам, может быть, скажут, что стихотворение но есть фило¬
софская система и что особенно по одному стихотворению нельзя
заключать о мыслительном воззрении поэта на мир. На первое
мы дадим ответ ниже; вместо же ответа на второе перейдем к
другим стихотворениям г. Баратынского: они ответят аа нас*
Пока человек естества не пытал
Горнилом, весами и мерой;
Во детски вещанъям природы внимал,
Ловил се знаменья с верой;
Покуда природу любил он, она
Любовью ему отвечала,
О нем дружелюбной заботы полна,
Язык для него обретала.
Почуя беду над его головой,
Вран каркал ему в опасенье,
И замысла, в пору смирясь пред судьбой,
Воздерживал он дерзновенье.
На путь ему выбежав из лесу, ъолк,
Крутясь и подъемля щетину,
Победу пророчил, и смело свой полк
Бросал он на вражью дружину.
Чета готгу^иная, вея над ним,
Блаженство любви прорицала:
В пустына безлюдной он не был одним,
Не чуждая жизнь в ней дышала.
Но чувство презрев, он доверил уму;
Вдался в суету изысканий...
И ъердце природы закрылось ему,
И нет на земле прорицаний!26
Коротко и ясно: все наука виновата! Без нее мы жили бы не
хуже ирокезов... Но хорошо ли, но счастливо ли живут ирокезы
без науки и знания, без доверенности к уму, без суеты изыска«
ний, с уважением к чувству, с томагоуком в руке и в вечной рез^»
не с подобными себе? Нет ли и у них, у этих счастливых, этих
блаженных ирокезов, своей суеты испытаний, нет ли у них своих
понятий о чести, о праве собственности, своих мучений често^
любия, славолюбия? И всегда ли вран успевает предостерегать
их от беды, всегда ли волк пророчит им победу? Точно ли они —*
невинные дети матери-природы?.. Увы, нет, и тысячу раз нет!.,
Только животные бессмысленные, руководимые одним инстжнк-»
том, живут в природе и природою. Дикарь-человек татуирует свое
тело, пронзает свои ноздри и уши (в последнем недалеко ушел
от него и просвещенный европеец, по крайней мере в лице своего
175
прекрасного пола,— знак, что еще мпого ему работы для осво¬
бождения себя от первобытного варварства), пронзает свои нозд-
рп п уши, чтоб украшать их блестящими привесками: варварство
и грубость — без сомнення; но уже этим самым варварством он
стоит выше животного. Животное родится готовым; чего не вы¬
растет на нем, того не приделает оно себе искусственно; оно из
может сделаться ни лучше, ни хуже того, каким создала его при¬
рода. Человек бывает животным только до появления в нем пер¬
вых признаков сознания; с этой поры он отделяется от природы
и, вооруженный искусством, борется с нею всю жизнь свою. Это
мы видим на дикарях: они те же люди, что и просвещепные евро¬
пейцы, и существенное их различие от последних заключается
только в том, что их искусственность неразумна: озарите их све¬
том разума, и они свое татуирование заменят одеждой, то есть
ложную искусственность заменят истинною. Но в самых дико¬
стях и нелепостях этих несчастных детей природы видно уже
порывание выйти из оков природы, порывание от инстинкта к
разуму. В XVIII веке величайшие умы были наклонны видеть
в дикарях образец неиспорченной человеческой природы; тогда
эта мысль, вызванная крайностию гнившего в ложной искусст¬
венности европейского общества, была и нова и блестяща27.
В XIX веке эта мысль и стара и пошла:
Все мысль, да мысль! Художник бедный слова!
О жрец ее! тебе забвенья нет;
Все тут, да тут, и человек и свет,
И смерть, и жизнь, и правда без покрова,
Резец, орган, кисть! счастлив, кто влеком
К ним чувственным, за грань их не ступая!
Есть хмель ему на празднике земном!28
Но пред тобой, как пред нагим мёчом,
Мысль, острый луч! бледнеет жизнь земная!29
И это понятие об отношении мысли к искусству совершенно
гармонирует с понятием г. Баратынского об отношении ума к чув¬
ству, науки к жизни. Что такое искусство без мысли? — то же са¬
мое, что человек без души,— труп... И почему разум и чувство —
начала, враждебные друг другу? Если они враждебны, то одно
из них — лишнее бремя для человека. Но мы видим и знаем, что
глупцы бывают лишены чувства, а бесчувственные люди не отли¬
чаются умом. Мы видим и знаем, что преимущественное разви¬
тие чувства насчет ума делает человека, самым счастливым обра¬
зом одаренного от природы, или фанатиком-зверем, или старою
бабою, суеверною и слабоумною; так же, как один ум без чув¬
ства делает человека или безнравственным существом, эгоистом,
ели сухим диалектиком, безжизненным педантом, который во
всем видит одни логические формальпости и ни в чем не видит
души и содержания. Очевидно, что разум и чувство — две силы,
равно нуждающиеся друг в друге, мертвые и ничтожные одна
без другой. Чувство и разум — это земля и солнце: земля в своих
176
таинственных недрах скрывает растительную силу и все зароды¬
ши плодов своих; солнце возбуждает ее растительную силу — и
радостно рвутся на свет его из темной Орковой 30 страны зеленею¬
щие стебли ее порождений... Так в груди человека — в этом под¬
земном царстве темных предчувствий и немых ощущений, скры¬
ваются, словно в земле, корни всех наших живых стремлений и
страстных помыслов; но только свет разума может и развивать,
и крепить, и просветлять эти ощущения и чувства до мысли,—
без него они остаются или животным инстинктом, или дикими
страстями, черными демонами, устрояющими гибель человека...
Чувство, в свою очередь, есть действительность разума, как тело
есть реальность души: без чувства идеи холодны, светят, а не
греют, лишены жизненйбсти и энергии, неспособны перейти в
дело. Итак, полнота и совершенство человеческой натуры заклю¬
чаются в органическом единстве разума и чувства. Горе дому,
который разделяется сам на себя; горе человеку, в котором чув¬
ство восстанет на разум или разум восстанет на чувство! И одна¬
ко ж это горе неизбежное, необходимое, и мертв, ничтожен тот
человек, который не испытал его! Чувство по натуре своей
стремится к Йолбжёййю, любит останавливаться на положитель¬
ных результатах; разум контролирует положения чувства и, если
не найдет их основательными, отрицает их. Отсюда происходит
мука сомнения. Но без этого сомнения человек, остановившись
раз на известном положении, и закоснел бы в нем, не двигаясь
вперед, следовательно, не развиваясь,— не делался бы из мла¬
денца отроком, из отрока юношей, из юноши мужем, из мужа
старцем, но до смерти своей оставался бы младенцем. Дух со¬
мнения гонит человека от одного определения к другому,— и бла¬
го тому, кто сомневался в известных истинах, не сомневаясь в су¬
ществовании истины, ибо истины преходящи, но истина вечна!
Помнится нам, г. Баратынский где-то сказал что-то вроде сле¬
дующей мысли: положение поэта трудно потому, что в одно и то
же время он находится под противоположным влиянием огненной
творческой фантазии и обливающего холодом рассудка31. Мысль,
не скажем несправедливая, но не точная: обливающий холодом
рассудок действительно входит в процесс творчества, но когда? —
в то время, когда еще поэт* вынашивает в себе концепирующееся
свое творение, следовательно, прежде, нежели приступит к его
изложению, ибо поэт излагает уже готовое произведение. Разуме¬
ется, здесь должно предполагать высшие таланты, потому что
только низшие сочиняют с пером в руке, еще не зная сами, что со¬
чиняют они; или затрудняются в выражении собственных идей.
Истинный поэт тем и велик, что свободно дает образ каждой глу¬
боко прочувствованной им идее, выражает словом постижимое для
одного ума и невыразимое для каждого, кто не поэт.
Этот несчастный раздор мысли с чувством, истины с верова¬
нием составляет основу поэзии г. Баратынского, и почти все луч¬
шие его стихотворения проникнуты им. В одном из них ему пред-
7 В, Белински^ т* 5'
177
стает в горькую минуту пстпна п обещает успокоить путем холод¬
ного бесстрастия. Она говорит поэту:
Пускай со мной ты сердца жар погубишь,
Пускай, узнав люден,
Ты, может быть, попуганный, разлкзспшь
И ближних и друзей.
Я бытия все прелести разрушу,
Но ум наставлю твой,
Я оболью суровым хладом душу,
Но дам душе покой.
Поэт в трепете отказывается от страшного дара неземной го**
стъи; но в заключение просит его у ией так:
Когда мое светило
Во звездной вышине
Начнет бледнеть и все, что сердцу мало,
Забыть придется мне,
Явись тогда! открой мне очи 32,
Мой разум просвета,
Чтоб, жизнь презрев, я мог в об т ель ночи
Безропотно сойти33.
Так, в другом стихотворении, поэт окрыляет надеждами обо¬
льщений безумную юность, но., обращаясь к апающам, говорит;
Но вы, судьбину испытавшие,
Тщету надежд, цечалн влас1Ь,
Вы, знанье бытия приявшие
Себе на тягостную часть!
Гоните прочь их рой прельстительный;
Так! доживайте жизнь в тиши
И берегите хлад спасительный
Своей бездейственной душа.
Своим бесчувствием блаженные,
Как трупы мертвых из гробов,
Волхвы, еловами пробужденные,
Встают со скрежетом зубов;
Так вы, согрев в душе желания,
Безумно вдавшись в их обди&е,
Проснетесь только для страдания,
Для боли новой прежних рай 34.
Большое, отличающееся превосходными стихами стихотворе¬
ние «Последняя смерть» есть апофеоза всей ссэззн г. Баратын¬
ского. В нем вполне выразилось его миросозерцание. Поэт пред¬
ставляет в яркой картине кипящий жизнпю мир; потом, в дру¬
гой картине* увядание мира, а в третьей —
Прошли века, и тут моим очам
Открылася ужасная картина:
Ходила смерть по суше, но водам,
Свершал ас я живущего судьбина.^
Где люда, где? скрывалнся в гробах!
Как древние столпы на рубежах,
Последние семейства истлевали;
В развалинах стояли города,
По дажитям заглрхвувшим блушдали
178
Без пастырей безумные стада;
С людьми для них исчезло пропита пье:
Мне слышалось пх гладное илеяпье.
II тишина глубокая вослед
Торжественно повсюду воцарилась,
II в дикую порфиру древних лет
Державная природа облачилась.
Величествен и грустен был позор (?)
Пустынных вод, лесов, долин и гор.
По-прежнему животворя природу,
На небосклон светило дня взошло;
Но на земле ничто его восходу
Произнести привета не могло:
Один туман над ней, синея, вился
И жертвою чистительной дымился.
Великолепная фантазия, но не более, как фантазия! И глав¬
ный ее недостаток заключается в том, что она везде является
черным демоном поэта. Жизнь как добыча смерти, разум как враг
чувства, истина как губитель счастия,— вот откуда проистекает
элегический тон поэзии г. Баратынского и вот в чем ее величай¬
ший недостаток. Здание, построенное на песке, недолговечно;
поэзия, выразившая собою ложное состояние переходного поколе¬
ния, и умирает с тем поколением, ибо для следующих не представ¬
ляет никакого сильного интереса в своем содержании. Мало того:
сделавшись органом ложного направления, она лишается той си¬
лы, которую мог бы сообщить ей талант поэта.
Конечно, этот раздор мысли с чувством явился у поэта не
случайно,— он заключался в его эпохе. Кто не знает и не помнит
пушкинского «Демона»? Пушкин, как первый великий поэт рус¬
ский, которого поэзия выходила из жизни, первый и встретился
с демоном. «Печальны были наши встречи!» — восклицает он о
своем демоне.
Его улыбка, чудный взгляд,
Его язвительные речи
Вливали в душу хладный яд.
Неистощимой клеветою
Он провиденье искушал;
Он звал прекрасное мечтою;
Он вдохновенье презирал;
Не верил он любви, свободе,
На жизнь насмешливо глядел —
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.
В самом деле, это страшный демон, особенно для первого зна¬
комства! Впрочем, он опасен не тем, что он па самом деле, а тем,
чем он может показаться человеку. Люди имеют слабость смеши¬
вать свою личность с истиною: усомнившись в своих истинах, они
часто перестают верить существованию истины на земле. Вот тут-
то демон п бывает опасен, тут-то он п губит людей. От него может
спасти человека только глубокая и сильная, живая вера. Пусть он
во всем разочаровался, пусть все2 что любил и уважал он, оказа¬
7*
179
лось недостойным любви и уважения, пусть все, чему горячо верил
он, оказалось призраком, а все, что думал знать он, как непрелож¬
ную истину, оказалось ложью,— но да обвиняет он в этом свою
ограниченность или свое несчастие, а не тщету любви, уважения,
веры, знания! Пусть самое отчаяние его в тщете истины будет для
него живым свидетельством его жажды истииы, а его жажда —
живым свидетельством существования истины; ибо чего нет, о том
несродно страдать человеческой натуре. Пусть прошло для него
время познания истины, и он отчается навсегда узреть ее обето¬
ванную землю, но пусть же не смешивает он себя с истиною и не
думает, что если она не для него, то уже и ни для кого. Но как же,
скажут, верить, если вся действительность есть отрицание всякой
веры?.. Действительность? — Но что такое действительность, если
не осуществление вечных законов разума? Всякая другая действи¬
тельность — временное затмение света разума, болезненный ви¬
тальный процесс,— а разве может быть вечное затмение солнца,
разве солнце не является после затмения в большем блеске и боль¬
шей лучезарности; разве страдание, претерпеваемое младенцем
при прорезывании зубов, бывает продолжительно и не составляет
необходимого временного зла для продолжительного добра? Ска¬
жут: младенцы часто умирают от процессов физического развития.
Правда, умирают младенцы, которые подчинены необходимо бо¬
лезненным процессам органического развития и которые смертны,
но не человечество, которое подчинено болезненным процессам
исторического развития и которое бессмертно. Надо уметь отли¬
чать разумную действительность, которая одна действительна,
от неразумной действительности, которая призрачна и преходяща.
Вера в идею спасает, вера в факты губит. Есть люди, которые от¬
рицают добродетель и достоинство женщины, потому что случай
сводил их все с пустыми и легкими женщинами, потому что они не
знали ни одной женщины высшей натуры. И это безверие, как
проклятие, служит достойным наказанием безверию, ибо в душе
благодатной должен заключаться идеал женщины,— в действи¬
тельности же должно искать не идеала, а только осуществления
идеала; найти или не найти его, это дело случая. То же можно
сказать и о людях, которых разложение и гниение элементов ста¬
рой общественности, продажность, нравственный разврат и оску¬
дение жизни и доблести в современном — заставляют отчаиваться
за будущую участь человечества... Здесь, очевидно, демон губит
их на факте, за которым они не видят идеи, не понимая, что уми¬
рает и гниет только отжившее, чтоб уступить место новому и жи¬
вому. Если б вместо того, чтоб испугаться демона, они испытали
его — он указал бы им на последнее время умиравшей древности,
которая в амфитеатрах своих тешилась кровавым зрелищем, как
звери терзают христиан, и которая, в слепоте своей, не подозрева¬
ла, что этою победою над мучениками она сама была побеждена
с своими уже опошлившимися богами... Тогда они поняли бы. что
смерть старой истины еще не означает смерти истины вообще..*
180
Демон, по своей демонической натуре, зол и насмешлив. Он пре¬
зирает бессилие и веселится, терзая его; но он уважает силу и сто¬
рицею воздает ей за временное зло, которым ее терзает. Он слу¬
жит и людям и человечеству, как вечно движущая сила духа чело¬
веческого и исторического. То страшный и мрачный, то веселый
и злой, он, как Протей, неистощим в формах своего проявления,
как Антеи, неистощим в своих средствах. Он внушал Сократу откро¬
вения его нравственной философии и помогал ему дурачить софи¬
стов их же обоюдоострым оружием. Он внушал Аристофану его ко¬
медии; он нашептывал ритору Лукиану его «Диалоги богов»; он по¬
мог Колумбу открыть Америку; он изобрел порох и книгопечатание;
он продиктовал Ульриху Гуттену его злую сатиру «Ер1з1о1ае оЬэ-
сигогит у^огит»; *35 Бомарше — его «Фигаро», и много философ¬
ских сказок и сатирических поэм продиктовал он Вольтеру; он
уничтояшл ошейники вассалов36 и рыцарские разбои феодальных
баронов, священную инквизицню и благочестивое аутодафе. Гете
схватил его только за хвост в своем Мефистофеле, а в лицо только
слегка заглянул ему. Зато колоссальный Байрон пе трепеща смот¬
рел ему в очи и гордо мерялся с ним силою духа и, как равный
равному, подал ему руку на вечную дружбу. Из русских поэтов
первый познакомился с ним Пушкин, и тягостно было ему его
знакомство, и печальны были его встречи с ним... Он не пал от
него, но и не узнал, не понял его... И не удивительно: ничто не
делается вдруг. Зато другой русский поэт, явившийся уже по
смерти Пушкина, не испугался этого страшного гостя: он зна¬
ком был с ним еще с детства, и его фантазия с любовию лелеяла
этот «могучий образ»; для него:
Как царь немой и гордый, он сиял
Такой волшебно-сладкой красотою,
Что было страшно...37
Он был избранным героем пламенного бреда его юности, и ему
посвятил он целую поэму, где за все утраченные блага жизни
этот страшный герой сулит открыть «пучину гордого познанья»...38
Человек страшится только того, чего не знает; знанием
побеждается всякий страх. Для Пушкина демон так и остался тем¬
ною, страшною стороною бытия, и таким является он в его созда¬
ниях. Поэт любил обходить его, сколько было возможно, и потому
он не высказался весь и унес с собою в могилу много нетронутых
струн души своей; но, как натура сильная и великая, он умел,
сколько мояшо было, вознаградить этот недостаток, тогда как дру¬
гие поэты, вышедшие с ним вместе на поэтическую арену, пали
жертвою не узнанного и не разгаданного ими духа, и для них на¬
всегда мысль осталась врагом чувства, истина — бичом счастия, а
мечта и ребяческие сны поэзии — высшим блаженством жизни...39
Из всех поэтов, появившихся вместе с Пушкиным, первое ме¬
сто бесспорно принадлежит г. Баратынскому. Несмотря на его
* «Письма темных людей» (лат.). ^ Ред. *
131
вражду к мысли, он, по натуре своей, призван быть поэтом мысли.
Такое противоречие очень понятно: кто не мыслитель по натуре,
тот о мысли и не хлопочет; борется с мыслпю тот, кто не может
овладеть ею, стремясь к ней всеми силами души своей. Эта невы¬
держанная борьба с мыслию много повредила таланту г. Баратып-
ского: она не допустила его написать пи одного из тех творений,
которые признаются капитальными произведениями литературы
и если пе навечно, то надолго переживают своих творцов.
Взглянем теперь на некоторые стихотворения г. Баратынско¬
го со стороны мысли. В послании к Г — чу поэт говорит:40
Враг суетных утех и враг утех позорных,
Не уважаешь ты безделок стихотворных,
Не угодит тебе сладчайший из певцов
Развратной прелестью изнеженных стихов:
Возвышенную цель поэт избрать обязан.
Затем оп объясняет Г—чу, почему не может прппять его вы¬
зова —
оставить мирный слог
И, едкой желчию напитывая строки,
Сатирою восстать на глупость и пороки.
И чем же? — тем, что сатирою можно нажить себе врагов, а
благодарность общества — плохая благодарность, обо он, поэт, не
верит благодарности. Вот заключение этого стихотворения;
Нет, нет! разумный муж идет путем иным
И, снисходительный к дурачествам людским,
Не выставляет их, но сносит благонравно,
Он не пытается, уверенный забавно
Во всемогуществе болтанья своего,
Им в людях изменить людское естество,
Из нас, я думаю, не скажет ни единый
Осине: дубом будь, иль дубу: будь осиной;
Меж тем — как странны мы! — меж тем любой из нас
Переиначить свет задумывал не раз.
Подобные мысли, без сомнения, очень благоразумны и даже
благонравны, но едва ли они поэтически-великодушпы и рыцар-
ски-высоки... Благоразумие не всегда разумность: часто бывает оно
то равнодушием и апатиею, то эгоизмом. Но вот еще несколько
стихов из этого же стихотворения:
Полезен обществу сатирик беспристрастный;
Дыша любовию к согражданам своим,
На их дурачества он жалуется им:
То укоризнами восстав на злодеянье,
Его приводит он в благое содроганье,
То едкой силою забавного словца
Смиряет попыхи надменного глупца;41
Он нравов опекун и вместе правды воин.
Сличив эти стихи с приведенными выше, легко понять, почему
такое стихотворение, даже если бы оно было напдсапо и хорошими
стихами, не может теперь читаться«.
182
'«На смерть Гете» есть одно из лучших между мелкими стихо¬
творениями г. Баратынского. Стихи в нем удивительны; но стихо¬
творение, несмотря на то, не выдержано и потому не производит
того впечатления, какого бы можно было ожидать от таких чудес¬
ных стихов. Причина этого очевидна: неопределенность идеи, не¬
верность в содержании. Поэт слишкОхМ много и слишком бездока¬
зательно приписал Гете, говоря, что
...ничто не оставлено им
Под солнцем живых без привета;
На все отозвался он сердцем своим,
Что просит у сердца ответа:
Крылатою мыслью он мир облетел,
В одном беспредельном нашел он предел 42.
Прекрасно сказано, но несправедливо! Не было, нет и пе бу¬
дет никогда гения, который бы один все постиг или все сделал. Так
и для Гете существовала целая сторона жизни, которая, по его не¬
мецкой натуре, осталась для него terra incognita *. Эту сторону
выразил Шиллер. Оба эти поэта знали цену один другого, и каж¬
дый из них умел другому воздавать должное. Обидно видеть, как
люди, не понимая дела, все отдают Гете, все отнимая у Шилле¬
ра...43 Если уж надо сравнивать друг с другом этих поэтов, то,
право, еще не решенное дело — кто из них долее будет влады¬
чествовать в царстве будущего; — и многие не без основания до¬
гадываются уже, что Гете, поэт прошедшего, в настоящем умер
развенчанным царем... Вместо безотчетного гимна Гете — поэту
следовало бы охарактеризовать его,— и он сделал это только
в четвертом куплете, в котором довольно удачно схвачен пантеи¬
стический характер жизни и поэзии Гете:
С природой одною он жизнью дышал:
Ручья разумел лепетанье,
И говор древесных листов понимал
И чувствовал трав прозябанье,
Была ему звездная книга ясна,
И с ним говорила морская волна.
Следующие затем заключительные куплеты слабы выраже¬
нием, темны и неопределенны мыслию, а потому и разрушают эф¬
фект всего стихотворения. Все, что говорится в пятом куплете, так
же может быть применено ко всякому великому поэту, как и к Ге¬
те; а что говорится в шестом, то ни к кому не может быть приме¬
нено за темнотою и сбивчивостпю мысли.
Теперь обратимся к поэмам г. Баратынского. В них много
отдельных поэтических красот; но в целом ни одна не выдержит
основательной критики.
Русский молодой офицер, на постое в Финляндии, обольщает
дочь своего хозяина, чухоночку Эду,— добродушное, любящее,
неведомой землей (лат.)у ■=- Pedt
183
кроткое, но ничем особенным не отличное от природы создание?
Покинутая своим обольстителем, Эда умирает с тоски. Вот содер¬
жание «Эды» — поэмы, написанной прекрасными стихами, испол¬
ненной души и чувства. И этих немногих строк, которые сказали
мы об этой поэме, уже достаточно, чтоб показать ее безотноситель¬
ную неважность в сфере искусства. Такого рода поэмы, подобно
драмам, требуют для своего содержания трагической коллизии,—
а что трагического (то есть поэтически-трагического) в том, что
шалун обольстил девушку и бросил ее? Ни характер такого чело¬
века, ни его положение не могут возбудить к нему участия в чи¬
тателе. Почти такое же содержание, например, в повести Лермон¬
това «Бэла»; но какая разница! Печорин — человек, пожираемый
страшными силами своего духа, осужденного на внутреннюю и
внешнюю бездейственность; красота черкешенки его поражает,
а трудность овладеть ею раздражает энергию его характера и уси¬
ливает очарование ожидающего его счастия; холодность Бэлы еще
более подстрекает его страсть, вместо того чтоб ослабить ее. IIо
когда он упился первыми восторгами этой оригинальной любви
к простой и дикой дочери природы, он почувствовал, что для про¬
должительного чувства мало одной оригинальности, для счастия
в любви мало одной любви,— и его начинает терзать мысль о ги¬
бели милого, хотя и дикого, женственного существа, которое, в
своей естественной простоте, не умело ни требовать, ни дать в люб¬
ви ничего, кроме любви. Трагическая смерть Бэлы, вместо того
чтоб облегчить положение Печорина, страшно потрясает его, с но¬
вою силою возбуждая в нем вспышку прежнего пламени,— и от
его дикого хохота содрогается сердце не у одпого Максима Мак-
симыча, и становится понятно, почему он после смерти Бэлы дол¬
го был нездоров, весь исхудал и не любил, чтоб при нем говорили
о ней... Это не волокита, не водевильный Дон Хуан, вы не вините
его, но страдаете с ним и за него, говоря мысленно: «О горе нам,
рожденным в свет!»44 Для некоторых характеров не чувствовать,
быть вне какой бы то ни было духовной деятельности — хуже, чем
не жить; а жить — это больше, чем страдать,— и вот является тра¬
гическая коллизия, как мысль неотразимой судьбы, достойная и
поэмы и драмы великого поэта...
Гораздо глубже, по характеру героини, другая поэма г. Бара¬
тынского — «Бал»:
Презренья к мнению полна,
Над добродетелию женской
Не насмехается ль она,
Как над ужимкой деревенской?
Кого в свой дом она манит:
Не записных ли волокит,
Не новичков ли миловидных?
Не утомлен ли слух людей
Молвой побед ее бесстыдных
И соблазнительных связей?
Но как влекла к себе всесильно
Ее живая красота!
184
Чьи непорочные уста
Так улыбалися умильно?
Какая бы Людмила ей,
Смирясь, лучей благочестивых
Своих лазоревых очей
И свежести ланит стыдливых
Не отдала бы сеи же ча(Г
За яркий глянец черных глаз.
Облитых влагой сладострастной,
За пламя жаркое ланит?
Какая, фее самовластно^,
Не уступила б из харит?
Как в близких сердцу разговорах
Была пленительна она!
Как угодительно-нежна!
Какая ласковость во взорах
У ней сияла! Но порой
Ревнивым гневом плайенея,
Как зла в словах, страшна собой,
Являлась новая Медея!
Какие слезы из очей
Потом катилися у ней!
Терзая душу, проливйи
В нее томленье слезы т&:
Кто б не отер их у пе*$ши,
Кто б не оставил красоте?
Страшись прелестницы опасной,
Не подходи: обведена
Волшебным очерком 09а;
Кругом ее заразы страстной
Исполнен воздух! Жалок тот,
Кто в сладкий чад его вступает:
Ладыо пловца водоворот
Так на погибель увлекает!
Беги ее: нет сердца в ней!
Страшися вкрадчивых речей
Одуревающей приманки;
Влюбленных взглядов не лови:
В ней жар упившейся вакхапки,
Горячки жар — не жар любви.
И этот демонический характер в женском образе, эта страш¬
ная жрица страстей, наконец должна расплатиться за все грехи
свои:
Посланник рока ей предстал,
Смущенный взор очаровал*,
Поработил воображенье,
Слиял все мысли в мысль одну
И пролил страстное мученье
В глухую сердца глубину.
В этом «посланнике рока» должно предполагать могучую на-
туру, сильный характер,— и в самом деле портрет его, слегка, но
резко очерченный поэтом, возбуждает в читателе большой инте¬
рес:
185
Красой изнеженной Арсений
Не привлекал к себе очей:
Следы мучительных страстей,
Следы печальных размышлений
Носил он на челе: в очах
Беспечность мрачная дышала,
Н не улыбка на устах —
Усмешка праздная блуждала,
Он незадолго посещал
Края чужие; там искал,
Как слышно было, развлеченья,
И снова родину узрел;
Но, видно, сердцу исцеленья
Дать не возмог чужой предел.
Предстал он в дом моей Лаисы,
И остряков задорный полк,
Не знаю как, пред ним умолк —
Главой поникли Адонпсы.
Он в разговоре поражал
Людей и света знаньем редким,
Глубоко в сердце проникал
Лукавой шуткой, словом едким,
Судил разборчиво певца,
Знал цену кисти и резца,
И сколько не был хладно-сжатым
Привычный склад его речей,
Казался чувствами богатым
Он в глубине души своей.
Нашла коса на камень: узел трагедии завязался. Любопытно,
чем развяжет его поэт и как оправдает он, в действии, портрет
своего героя. Увы! все это можно рассказать в коротких словах:
Арсений любил подругу своего детства и приревновал ее к своему
приятелю; на упреки его Ольга отвечала детским смехом, и он, как
обиженный ребенок, не понимая ее сердца, покинул ее с презре¬
нием... Воля ваша, а портрет неверен!.. Что же потом? — Потом
Нина получила от него письмо:
Что ж медлить (к ней писал Арсений),
Открыться должно... Небо! в чем?
Едва владею я пером,
Ищу напрасно выражений.
О Нина! Ольгу встретил я;
Она поныне дышит мною,
И ревность прежняя моя
Была неправой и смешною.
Удел решен. По старине
Я верен Ольге, верной мне.
Прости! твое воспоминанье
Я сохраню до поздних дней:
В нем понесу я наказанье
Ошибок юности моей.
Несмотря на трагическую смерть Нины, которая отравилась
ядом, такая развязка такой завязки похожа на водевиль, вместо
пятого акта приделанный к четырем актам трагедии... Поэт оче¬
видно не смог овладеть своим предметом... А сколько поэзии в его
186
поэме, какими чудными стихами наполнена опа, сколько в ней
превосходных частностей!..
«Цыганка», самая большая поэма г. Баратынского, была из¬
дана им в 1831 году под назвапием «Наложница», с предисловием,
весьма умно и дельно написанным45. «Цыганка» исполнена уди¬
вительных красот поэзии,—но опять-таки в частностях; в целом
же не выдержана. Отравительное зелье, данное старою цыгаикою
бедной Саре, ничем не объясняется и очень похоже на (кие ех та-
сЫпа* для трагической развязки во что бы то ни стало. Чрез это
ослабляется эффект целого поэмы, которая, кроме хороших стихов
и прекрасного рассказа, отличается еще и выдержанностню ха¬
рактеров. Очевидно, что причиною недостатка в целом всех поэм
г. Баратынского есть отсутствие определенно выработавшегося
взгляда на жизнь, отсутствие мысли крепкой п жизненной46.
Кроме этих трех поэм, у г. Баратынского есть п еще трн: «Те-
лема и Макар», «Переселение душ» и «Пиры». Первых двух —
признаемся откровенно — мы совершенно не понимаем ни со сто¬
роны содержания, ни со стороны поэтической отделки. «Пиры»,
собственно, не поэма, а так — шутка в начале и элегия в конце.
Поэт, как будто только принявшись воспевать пиры, заметил, что
уже прошла пора и для пиров и для воспевания пиров... У времени
есть своя логика, против которой никому не устоять... В «Пирах»
г. Баратынского много прекрасных стихов. Как мила, например,
эта характеристика нашей доброй Москвы:
Как не любить родной Москвы!
Но в ней не град первопрестольный,
Не золоченые главы,
Не гул потехи колокольной,
Не сплетни вестницы-молвы
Мой ум пленяли своевольный47,
Я в ней люблю весельчаков,
Люблю роскошное довольство
Их продолжительных пиров,
Богатой знати хлебосольство
И дарованья поваров.
Там прямо веселы беседы;
Вполне уважен хлебосол;
Вполне торжественны обеды;
Вполне богат и лаком стол. —
и прочее. Г-на Баратынского за эту поэму некогда величали «пев¬
цом пиров»; мы думаем, что за этот отрывок его следовало бы на¬
зывать «певцом Москвы»...
Как хороши эти стихи в «Пирах»:
Любви слепой, любви безумной
Тоску в душе моей тая,
Насилу, милые друзья,
Делить восторг беседы шумной
Тогда осмеливался я.
Что потакать мечте унылой,
Кричали вы, смелее пей!
х* искусственное разрешение (лат.)г — Ред%
187
Развеселись, товарищ милый,
Для нас живи, забудь о ней!
Вздохнув, рассеянно послушный,
Я пил с улыбкой равнодушной;
Светлела мрачная мечта,
Толпой спрывалися печали,
И задрожавШи% ijcTa
«Бог с ней!» недйятно лепетали...
Говоря о поэзии г. Баратынского, мы были чужды всяких
предубеждений в отношении к поэту, которого глубоко уважаем.
Не скрывая своего мнения и открыто, без уклончивости, высказы¬
вая его там, где бно было не в пользу поэта, мы и не старались, в
пользу нашего мнения, скрывать его достоинства и выписывали
только такие отрывкй из его стихотворений, которые могли дать
высокое понятие о его таланте. Стих г. Баратынского не только
благозвучен, но часто крепок и силен. Однако ж, говоря о художе¬
ственной стороне поэзии г. Баратынского, нельзя не заметить, что
оп часто грешит против точности выражения, а иногда впадает
в шероховатость и прозаичность выражения. Вот несколько при¬
меров:
Снять поспешила как-нибудь
Дня одеяния неловки.
Что знаменует сей позор (вм. зрелище).
Хотело б сердце у нее
Орбё йЬорать кумир единый
И тем осмыслить бытие.
Скажите:
Я равнодушен вам, иль нет?
Всегда дарам своим предложит
Условье некое она,
Которым злобно-смышлена,
Их отравит иль уничтожит.
Проказы жизни боевой
Никак веселые проказы.
Храни свое неопасенъе,
Свою неопытность лелей.
Какое же потом в груди твоей
Ни водворится озаренье,
Чем дум и чувств ни разрешится в ней
Последнее вихревращенъе 48.
Кроме стихотворений, на которые мы уже ссылались, в сбор¬
нике г. Баратынского особенно достойны памяти и внимания еще
следующие: «Финляндия»; «Завыла буря»; «Я возвращуся к вам,
поля моих отцов»; «Лета»; «Падение листьев»; «Глупцы не чужды
вдохновенья»; «Когда печалью вдохновенный»; «Тебя из тьмы не
изведу я»; «Идиллик новый на искус»; «Элизийские поля»; «Ко¬
188
гда взойдет денница золотая»; «Когда исчезнет омраченье»; «Нап¬
расно мы, Дельвиг, мечтаем найти»; «Не бойся едких осужде¬
ний»; «Разуверение»; «Старик»; «Притворной нежности не тре¬
буй от меня»; «Болящий дух врачует песнопенье»; «Череп»,
«О мысль, тебе удел цветка»; «Наяда»; «Мудрецу»; «На что вы,
дни!»; «Осень» и проч.
Нельзя вернее и беспристрастнее охарактеризовать безотноси¬
тельное достоинство поэзпи г. Баратынского, как он сделал эго
сам в следующем прекрасном стихотворении:
Не ослеплен я музою моею,
Красавицей ее не назовут,
И юноши, узрев ее, за нею
Влюбленною толпой не побегут.
Приманивать изысканным убором,
Игрою глаз, блестящим разговором
Ни склонности у ней, ни дара нет,
Но поражен бывает мельком свет
Ее лица необщим выраженьем,
Ее речей спокойной простотой,
И он, скорей чем едким осужденьем,
Ее почтит небрежной похвалой 49.
Не берем на себя тяжелой обязанности определять поэтиче¬
ское достоинство г. Баратынского относительно к другим поэтам
и в отношении историческом, то есть в отношении к выраженной
им эпохе, к настоящему и будущему положению и значению его
в русской литературе. Скажем только — и то, чтоб чем-нибудь за¬
кончить нашу статью, а не для какого-нибудь поучительного вы¬
вода,— скажем, что все поэты, по нашему мнению, разделяются
на два разряда. Одни называются великими, и их отличительную
черту составляет развитие: по хронологическому порядку их со¬
зданий можно проследить диалектически развивающуюся живую
идею, лежащую в основании их творчества и составляющую его
пафос. Неподвижность, то есть пребывание в одних и тех же инте¬
ресах, воспевание одного и того же, одним и тем же голосом, есть
признак таланта обыкновенного и бедного. Бессмертие — удел дви¬
жущихся поэтов. Если и прошли навсегда интересы их времепи,—
их поэзия непреходяща именно потому, что представляет собою
памятник эпохи: так вечна история, написанная великим истори¬
ком, хоть она и содержит в себе давно прошедшие дела и интере¬
сы. Другие поэты более или менее могут приближаться к первым,
особенно если они выразили своими созданиями то, что было в их
эпохе существенно исторического, а не одни ее недостатки. Д^я
таких поэтов всего невыгоднее являться в переходные эпохи разви¬
тия обществ; но истинная гибель их таланта заключается в лож¬
ном убеждении, что для поэта довольно чувства... Это особенно вред¬
но для поэтов нашего времени: теперь все поэты, даже великг^,
должны быть вместе и мыслителями, иначе не поможет и талант,..
Наука, живая, современная наука, сделалась теперь пестуном ис¬
кусства п без нее — немощно вдохновение, бессилен талант...
18С*
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В 1842 ГОДУ
Было время, когда журналы в Европе по преимуществу назы¬
вались «зрителями»; теперь имя «обозрений» (revues) осталось
за ними исключительно и значит то же самое, что у нас, на Руси,
слово «журнал», а журналами называются там газеты. В этих на¬
званиях столько же основательности и толку, сколько у нас не¬
основательности и бестолковости. Большая часть журналов у пас
выходит один раз в месяц, тогда как иностранное слово «журнал»
совершенно равнозначительно русскому «дневник» или «ежеднев¬
ник». Слово «газета», оставшееся у нас преимущественно за теми
периодическими изданиями, которые за границею называются
,«журналами», не выражает никакого смысла, почему почти и
оставлено в Европе. Еще более основательности и глубокого смыс¬
ла видно в заменении слова «зритель» словом «обозрение»; эта
перемена как нельзя лучше характеризует собою две эпохи: одну,
когда люди только созерцали и смотрели на жизнь, как на зани¬
мательный спектакль, и другую, когда люди уже не довольствуют¬
ся только тем, что смотрят глазами, а хотят вместе с тем смотреть
и умом. Предшествовавшая эпоха была созерцательная; настоя¬
щая эпоха — сознательная. Отсюда-то и происходит эта живая,
беспокойная, тревожная потребность, едва кончив дело, обозреть
его поскорее, едва пройдя несколько шагов, оглянуться назад и
отдать себе отчет в пройденном пространстве. Это доказывает, что
теперь факты — ничто и одно знание фактов также ничто, по что
все дело в разумении значения фактов. Мы этим отнюдь не хотим
сказать, чтоб фактическое знание было ненужно, бесполезно; мы
хотим сказать только, что знание фактов без разумения их еще не
есть знание в пстннпом п высшем значении этого слова. Без зна¬
ния фактов невозможно п разумение их, потому что когда пет фак¬
тов, как данных, как предметов знания, тогда нечего и уразуме¬
вать; следовательно, п фактическое знание необходимо; только без
философского знания оно будет таким же призраком, как п фило¬
софское знание без фактического подготовления и основания*
190
И действительно, в прежнюю, созерцательную эпоху только смот¬
рели на то, что делалось на бело:,! свете, и, посмотрев, записывали,
что видели; теперь смотрят еще пристальнее, еще внимательнее,
но, смотря, вникают и судят и тогда только почитают себя что-ни¬
будь увидевшими, когда откроют смысл и значение увиденного,
переведут факт на идею.
У нас общественная жизнь преимущественно выражается в
литературе. Поэтому ничего нет мудреного, если все наши жур¬
налы по ирепмуществу — журналы литературные, наполняемые
или произведениями литературы, или телками о литературе.
Наука у нас еще слишком нежное и слабое растение, которому
еще некогда было даже пустить корней, не только развернуться
пышным п благоуханным цветом. Это, впрочем, не значит, чтоб
у нас не было науки: это значит только, что и?у:-:а на Руси до
сих пор еще что-то вроде элевзпнеких тапылтз 1,— исключитель¬
ное достояние небольшого избранного класса людей, a не целого
общества, как в Западной Европе. Многие еще из посвящающих
себя исключительно науке у нас учатся не для знания, а для
аттестатов, открывающих путь к разным преимуществам по
службе. Заседания ученых обществ в глазах нашей публики —•
род спектакля, на который должно смотреть с приличною важ-
ностию, не зевая. Сам Aparo не привлек бы своими чтениями и
отчетами разнообразной и полной просвещенного интереса толпы.
Вот поЧему мы говорим, что наука на Русл пока еще — нежное и
слабое растение, не успевшее еще гуспггь корней в новую,
не разработанную для него почву н поддерживаемое только
благородными, великодушными усглкямп просвещенного пра¬
вительства. Зато литературные публичные чтения, затеянные
сколько-нибудь известным в литературе лицом, у нас могут при¬
влекать разнородную толпу, которая готова стекаться на них всег-*
да с большим или меньшим интересом и не только (так или сяк),’
будет понимать их, но еще и прапнмать их с этим восторгом или
с этим неудовольствием, которыз всегда означают живое участие
к делу литературы. Уж нечего и говорить о том, что все сколько-
нибудь замечательные литературные произведения находят себо
у нас покупателей и почитателей; некоторые журналы поддержи¬
ваются значительным числом подписчиков, журнальные мнения
разделяют публику на литературные котерии. Последнее обстоя¬
тельство особенно важно. Без литературного мнения, сколько-ни¬
будь оригинального и самобытного, высказываемого с большим
или меньшим' умом и талантом, теперь и у нас журнал уже не мо¬
жет иметь успеха. Критика в отношении к успеху и влиянию жур¬
нала начинает становиться едва ли не важнее самих повестей..
Правда, под «критикою» у нас еще не все разумеют рассмотре¬
ние произведений искусства на основании пауки изящного; на¬
против, большая часть публики добродушно почитает критикою
всякую болтовню о литературных предметах, всякую рецензию
па пустую книжонку2—и потому у нас стоит только назвать себя
критиком, чтоб прослыть критиком. Так, иной нравоописательный
сочинитель, в жизнь свою не написавший ни одной критической
статьи, никогда и не слыхивавший, что есть на свете наука изящного,
философия искусства, совершенно чуждый какого-нибудь взгляда
на поэзию, какого-нибудь убеждения, тем не менее гордо величает
себя «критиком» потому только, что давно уже марает статейки в
плохой газете, где бранит сплеча всякий талант, всякий успех, за¬
слоняющий его, или, помирившись с подобным себе витязем, по¬
том бранит его, а после опять мирится с ним — до новой размолв¬
ки и повой мировой сделки, и постоянно хвалит только себя и свои
книжные изделия 2. Но всё это нисколько не противоречит выска¬
занному нами мнению о важной роли, которую играет критика
в наших журпалах, как выражение литературных понятий, убеж¬
дений и мнений; притом же наша критика состоит не из одних
таких жалких явлений, но по справедливости может гордиться и
утешительными исключениями. Итак, этот успех журналистики,
душа которой — критика, служит самым ясным и неопровержи¬
мым доказательством, что литература наконец укоренилась па
почве русской национальности, вошла в жизнь общества, сдела¬
лась его обычаем и живою потребности«) и уже перестала быть
внешним нововведением, модою или книжным педантизмом. По¬
этому ничего нет удивительного, что у нашего общества литера¬
тура стоит на первом плане и что у нас с важпостию рассуждают
и с горячностию спорят о том, о чем за границею говорят хладно¬
кровно, как об интересе важном, но уже второстепенном и отнюдь
не исключительном.
После всего этого должно казаться странным, что в совре¬
менных русских журналах, за исключением «Отечественных запи¬
сок», нет ни исторических, ни годовых и никаких обозрепий рус¬
ской литературы. И это тем страннее, что с небольшим за десять
лет назад обозрения такого рода были в большом ходу: ими напол¬
нялись журналы, без них не могли обходиться альманахи. Потом
вдруг как и не бывало литературных обозрений! Кроме равноду¬
шия к делу литературы, этому не может быть другой причины: по
словам мудрой русской пословицы — что у кого болит, тот о том
м говорит. Скажут: вольно же ребячиться и толковать о пустяках!
Хорошо; но если литература для кого-нибудь — пустяки, так пусть
же тот и не издает литературных журналов, чтоб не противоречить
самому себе и не обнаружить, против своей воли, каких-нибудь
совсем не литературных целей, а, например, торговых и т. п. Кто
на литературу смотрит, как на что-то важное, в глазах того
обозрения литературы не могут не иметь большой важности. Ли¬
тературные обозрения — это живая летопись мнений различных
эпох; а как Россия во многих отношениях развивается непомерно
быстро, то у нас что год, то и эпоха, следовательно, и летописи
нашей литературы не могут не быть разнообразны, живы и ин¬
тересны. Любопытно наблюдать за процессом мнения об одноТш
и том же предмете в разное время, у разных поколений; любо-
192
иытно видеть, как думали, например, о Ломоносове или Держа¬
вине в их время и как думают о них теперь. Любопытно видеть
итоги каждого года и по ним следить за каждым успехом лите¬
ратуры, за каждым ее шагом вперед. И потому мы думаем, что
публика не может не одобрить принятого нами намерения — на¬
чинать каждую первую книжку нового года «Отечественных
записок» езглядом на прошлогоднюю литературу, — намерение,
которое уже сряду третий год постоянно выполняется нами не в
пример прочим журналам.
Литературные обозрения первый начал Марлинский3. Его
статьи в этом роде имели чрезвычайный успех в публике. На них
смотрели, как на что-то необыкновенное, гениальное. Теперь они
не более, как интересный факт для истории русской литературы.
Теперь уже никого не изумят фразы, что Ломоносов озарил своим
явлением Русь подобно северному сиянию, что стихи Пушкина —
жемчуг, рассыпанный по бархату, п т. п.4. Но в свое время обо¬
зрения Марлинского были действительно необыкновенным явле¬
нием, которое не могло не показаться великим. Критика до Мар¬
линского была книжною и педантическою, без истинной учености,
без всякого отношения к современному состоянию науки об изящ¬
ном. Истинному глубокомыслию и истинной учености прощается
и тяжеловатость и педантизм, если они как-нибудь приросли к
ней; но педантизм и школьничество, не выкупаемые мыслию и
осиовательностню,— самая отвратительная вещь в мире. Наша
ученая критика того времени не справлялась с ходом времени и
повторяла избитые общие места о старых писателях, упорно не
признавая в Пушкине ни таланта, ни заслуги. Марлипский заго¬
ворил о литературе языком светского человека, умного, образован¬
ного и талантливого, заговорил языком новым, небывалым, острым,
блестящим. Ради этих, новых тогда, достоинств никто не заметил
жидкости содержания в его часто до изысканности оригинальных
и блестящих фразах, неопределенности в его характеристиках.
Удержав, по старой памяти, кое-что из мнений прежнего времени,
Марлинский все это выражал, однако ж, новым образом, отчего и
старые мысли приняли у него вид новых; увлекаясь очень понят¬
ным пристрастием к современному, он иное хвалил не по достоин¬
ству, но зато умел восхищаться всем истинно прекрасным и тяжко
поражал своим фейерверочным остроумием посредственность и
бездарность. Одно уже то, что он был страшным врагом ложного
классицизма и сильным союзником плохо понимаемого и нового тог¬
да, так называемого романтизма,— одно уже это облекало в ми¬
стическое величие его достоинство как критика. После Марлин¬
ского неутомимым «обозревателем» был весьма известный в свое
время, но теперь совершенно забытый г. Орест Сомов. В его
статьях не было никакого литературного мнения, никакого осно¬
вания, никакого блеска, я они скоро всем надоели и обратились
в предмет насмешек со стороны всех журналов5. Потом замеча¬
тельнейшею статьею в этом роде было «Обозрение русской сло¬
193
весности 1829 года» г. И. Киреевского, напечатанное в «Ден¬
нице» г. Максимовича. В статье г. Киреевского чувствуется
присутствие мысли; по крайней мере есть несколько отдельных
мыслей, верных и оригинальных; но приложение их отзывается
неопределенностию и не идет к делу. Г-н Киреевский не только
безусловно и безотчетно превознес, а не сцепил,— ибо оценка
есть суждение, а не гимн хвалебный,— историю Карамзина, но
и разные малепыше знаменитости того времени. Так, например,
он накинул душегрейку новейшего уныния6 на греческую музу
Дельвига, между тем как в подражаниях Дельвига древним еще
менее античного, пластического и антологического, чем русского
в его русских песнях. Даже в стихотворениях г. Шевырева г. Ки¬
реевский нашел только один недостаток — не отсутствие поэзии,
которой в них совершенно нет, не дикую вычурность абстрактных
идей и напряженного выражения, а — излишество мысли!.. Это
обозрение возбудило против себя сильную враждебность в жур¬
налах сколько по своим парадоксам, столько и по некоторым
истинам, горьким и резко высказанным, которые не всем могли
понравиться.
Вообще главный отличительный характер всех прежних
литературных обозрений состоит в том, что они обольщались
мнимыми литературными сокровищами. Отрывок из неокончен¬
ной поэмы считался важным приобретением для литературы;
плаксивая элегия, напечатанная в альманахе, возбуждала толки
и споры; всякая повестца считалась дивом. Теперь смешно и
вспомнить, как все были заинтересованы коротенькими отрывоч¬
ками из повести Байского «Гайдамаки», повести действительно
недурной по рассказу, но тянувшейся несколько лет и оставшейся
без конца и связи7. Даже роман г. Б. Ф(©)едорова «Андрей
Курбский» возбуждал ожидание и толки. Числительное богат¬
ство принималось за качественное, и этому богатству конца не
видели. Книг было немногим больше теперешнего, но зато почти
каждая книга считалась важным явлением в литературе; кро¬
хотные отрывочки в крохотных альманахах, каждое стихотво¬
реньице, даже эпиграмма,— все это поименовывалосъ в «обозре¬
ниях» и причислялось к обшей сумме литературного богатства.
Иначе и быть не могло. Всякая важная новость, сменяющая
собою надоевшую старину, принимается заодно с достоинством
и совершенством. Так называемый романтизм был тогда еще
новостию, и потому почти всякое «романтическое» произведение
почиталось «превосходным» произведением. Восхищение отни¬
мало способ думать и судить,
В чем же должен состоять характер литературных обозре¬
ний нашето времени? И даже есть ли теперь что-нибудь, что
обозревать? Ведь теперь и книг меньше и журналов меньше,
стало быть, и литература вообще беднее?
Так может казаться, но не так это на деле. Мы сейчас ска-»
зали! что богатство прежнею периода пашей литературы было
194
больше числительное, нежели качественное, больше воображае¬
мое, нежели существенное. Истинное ее богатство состояло в про¬
изведениях Пушкина да в «Горе от ума» Грибоедова; кое-что из
остального имело свое относительное достоинство, а большая
часть — ровно никакого, между тем как все это принималось
тогда почти с таким же энтузиазмом, как и новые произведения
Пушкина. Кто не считался тогда поэтом, кто не был знаме¬
нит?—Теперь едва ли поверят, если сказать, что с небольшим
лет за десять имена гг, Олина, Карлгофа, Сомова, Писарева,
Аладыша, Рапча, Погорельского, Яковлева (автора «Удивитель¬
ного человека»), Иллпчевского, Ротчева, Глаголева и многих,
многих других считались чуть не знаменитостями литературны¬
ми... Что касается до журналов,— их было больше, потому что
их легче было издавать. Страсть печататься доставляла издате¬
лям или за самую умеренную цену, или — и это большею ча-
стию — совершенно безденежно переводные и оригинальные
статьи, которыми онн и наполняли тощенькие и маленькие
книжки своих журналов. «Телеграф» столько же по величине
своих кпшкек и по внешнему изяществу издания, сколько и по
внутреннему достоинству справедливо считался первым и луч¬
шим журналом в России; а между тем каждый том «Телеграфа»,
заключавший в себе четыре книжки за два месяца, едва ли но
вполовину меньше был каждой книжки «Отечественных запи¬
сок», выходящей один раз в месяц. Если разница во внешнем
изяществе, издания «Телеграфа» не слишком велика с нынеш¬
ними журналами, то взгляните на картинки мод «Телеграфа»
и сравните их с нынешними. Конечно, все это не составляет сущ¬
ности журнала, но мы и говорим не о сущности, а о трудности,
с которою* по причине усилившихся требовании со стороны пуб¬
лики, теперь сопряжено издание журнала сравнительно с преж¬
ними временами. Что же касается до сущности, то и тут какая
огромная разница! Тогда «Телеграф» щеголял повестями Мар-
линского, которые считались созданиями величайшего гения и
приводили в восторг и изумление почти всю читающую публику.
Повести г. Полевого почитались тоже такими произведениями,
которые могли бы служить украшением любому европейскому
журналу,— н, верно, многие, подобно нам, не могут теперь вспом¬
нить без улыбки живейшего удовольствия, какой сильный инте¬
рес возбудили в публике «Живописец», «Блаженство безумия»
н «Эмма»8. Воспоминания детства так отрадны и сладостны, что
мы не без сердечного трепета вспоминаем иногда романы Рад-
клиф, Дюкре-Дюмениля и Августа Лафонтена и, смеясь над
ними, все-такп любим их, как добрых друзей нашего мечтатель¬
ного детства, как ослепшую от старости собачку, с которою мы
нграли, когда она была еще щенком!.. II что говорить о повестях
г. Полевого: — повести г. Погодина многим нравились в свое
время;9 трудно поверить, а это было точно так: «Черная немочь»
наделала шуму... И вот оно — то богатство, каким горда была
195
паша литература предшествовавшего периода, который можно,
не рискуя ошибиться, назвать «романтическим»!
Добрый и невинный романтизм! как боялись тебя классиче¬
ские парики, каким буйным и неистовым почитали они тебя,
сколько зла пророчили они от тебя,— тебя, бывшего в их глазах
страшнее чумы, опаснее огня! А ты, добрый и невинный роман¬
тизм, ты был просто — резвое, шаловливое дитя, проказливый
школьник, который сметил, что его «классический» учитель
ужасно глуп, да и давай над ним потешаться, сдергивая колпак
с его дремлющей лысой головы и нацепляя бумажки на задние
пуговицы его старомодного кафтана... И что же такое сделал,
если рассмотреть хорошенько, ты, так гордившийся и величав¬
шийся своими заслугами? — Через г. Летурнера, поправленного,
с грехом пополам, г-м Гизо, ты кое-как познакомился с Шекспи¬
ром 10, да и начал, с голосу парижских романтиков, кричать
о сердцеведении, о глубине идей, о силе страстей, о верном изо¬
бражении действительности; а ведь — признайся (дело прош¬
лое!): тебе в Шекспире полюбились только побраики мужиков
и солдат, разнообразие и множество персонажей да несоблюде¬
ние, действительно нелепого, драматического триединства?.. На¬
писал ли ты хоть одну драму вроде Шекспировых драм? Перевел
ли хоть одну из них так, чтоб можно было видеть, что ты понял
Шекспира? Правда, переведены у нас две драмы Шекспира до¬
стойным его образом, да не тобою, мой верхоглядый романтизм*
ты только изуродовал «Гамлета» да «Виндзорских проказниц»,
позволив себе переделывать их по своему идеалу...11 Так или
сяк, познакомился ты и с Шиллером; но что понял ты в нем? —
ты понял, и то по-своему, по-детски, деву неземную да любовь
идеальную, а вечного глагола разума, а божественной любви
к человечеству ты и не предчувствовал в Шиллере; ты и не подо¬
зревал в нем провозвестника двух великих слов великого буду¬
щего — разума и человечества... И вот ты с радости, что не понял
Шиллера, давай писать благозвучными расиновскими стихами
шиллеровскую драму, где донские казаки мечтают «о Шил¬
лере, о славе, о любви»...12 Также сводил тебя с ума и «Гёц фон
Берлихинген» Гете — и ты пренелепо перевел его романтическим
языком русских мужичков...13 Много ты наслышался и о «Фау¬
сте» Гете, наболтал о нем с три короба и наконец (не дрогнула
же у тебя рука на такое беззаконное дело!) —и его перевел...14
Частию по французским переводам, частию по дрянным россий¬
ским переложениям ты познакомился с Вальтером Скоттом,—
и тебе, самонадеянному юноше-самоучке, показалось, что ты раз¬
гадал тайну таланта великого шотландца и что тебе ничего не
стоит самому сделаться таким же «романтиком».— И вот ты начал
тайком перелистывать историю Карамзина, браня ее вслух (как
«классическое» произведение), и, бывало, возьмешь из нее напро¬
кат какое-нибудь событие да лица два-три, завяжешь им глаза,
да и пустишь их играть в жмурки с картонными маръопетками
196
собственного твоего изобретения... И сколько повестей наделал
ты из степенной русской истории, заставив чинных русских бояр
мстить по-черкесски, клясться не иначе, как смертью и адом,
и кричать на каждой странице: га!.. Злодей, ты уцепился за но¬
вейшую историю, которую изучил из «Московских ведомостей;);
ты не пощадил и Наполеона, пе убоялся оскорбить его развен¬
чанной тени и смело заставил его играть престранную роль
в твоих площадных сказках, сводить и знакомить его с разными
романтическими чудаками, незаконными детьми твоей фанта¬
зии... На горе себе, как-то познакомился ты с гепиальиым сума¬
сбродом, с немцем Гофманом, забредил «фантастическим», пере¬
болтал его с «идеальным», подбавив в эту амальгаму сентимен¬
тальной водицы из памятных тебе по детству романов Августа
Лафонтена,—и потянулись у тебя длинною вереницею безобраз¬
ные повести и романы, с блаженствующими от сумасшествия, с
лунатиками, сомнамбулами, магнетизерами, идеальными кухар¬
ками, мещанскими поэтами, мечтателями, пряничными аббаддои-
нами, сахарною любовью, мышиным героизмом и тому подобным
разным вздором...15 Но всех более виноват ты перед певцом
«Гяура» и «Манфреда»: 16 лишь только заслышал ты о нем, как
и начал проклинать жизнь, ненавидеть человечество, любоваться
адом и вяло воспевать
...Поблекший жизни цвет
Без малого в восьмнадцать лет...
Ты провозгласил Байрона певцом отчаяния и эгоизма, блуждаю¬
щею кометою, озарившею мир кровавым заревом... Добряк! го¬
ворю тебе — ты не понял его, этого Байрона, ты не понял ни его
идеала, ни его пафоса, ни его гения, ни его кровавых слез, ни
его безотрадного и гордого, на самом себе опершегося отчаяния,
ни его души, столько же нежной, кроткой и любящей, сколько
могучей, непреклонной и великой! Байрон,— это был Прометей
нашего века, прикованный к скале, терзаемый коршуном: могу¬
чий гений, на свое горе, заглянул вперед,— и, не рассмотрев, за
мерцающею далью, обетованной земли будущего, он проклял
настоящее и объявил ему вражду непримиримую и вечную; нося
в груди своей страдания мильонов, он любил человечество, но
презирал и ненавидел людей, между которыми видел себя оди¬
ноким и отверженным, с своею гордою борьбою, с своею бессмерт¬
ною скорбию... Не кометою, блуждающею и безобразною, был
он, а новым духом, поборавшим за человечество, в огнепернатом
шлеме на голове, с пламенным мечом в руке, с эгидою будущей
победы, близкого торжества... А ты, добрый и невинный романтизм
русский, создал себе, в своем ребячестве, какой-то призрак Бай¬
рона, столько же похожий на Байрона, сколько тень, отбрасы¬
ваемая на солнце человеком, похожа на человека. Да и где, из
чего было тебе создать истинный идеал Байрона? — где взял бы
ты глубокого сочувствия ко всему человеческому, глухих рыда¬
ний, никому пе видных, но тем более сокрушительных*— ты, доб¬
197
рый юноша, с глазами унылыми, но от модной тоски, с щеками
несколько бледными, но от ночных пиров и диких хоров москов¬
ских египтянок, в просторечии называемых цыганками,— с ха¬
рактером раздражительным и несколько нелюдимым, но от рас¬
строенного пищеварения вследствие перассчитанного усердия
к Вакху и Кому 18,— с душою праздною и скучною, но от излиш¬
ней любви к «сладостной лени»?.. Не только ты, добрый и невин¬
ный романтизм, не только ты не понял нового воителя: его не
понял и тот великий русский поэт, которого так несправедливо
называл ты своим отцом и которого еще несправедливее называл
ты то северным, то русским Байроном...19
Итак, где же твои заслуги, о наш безвременно скончавшийся
романтизм? Уж не разгульные ли песни, писанные бойким четы¬
рехстопным ямбом, «торопливым скороходом»20, в которых все
так исполнено невинности и романтизма — и похмелье, и звон
разбиваемого стекла, и разгульный венок, и пламенных восторгов
кипяток?..21 Уж не подражание ли древним, в которых грече¬
ского — одни гекзаметры, да и то русские, одни длинные состав¬
ные эпитеты, клонящие ко сну? 22 Уж пе...
Но довольно. Всех проказ нашего романтизма не переска¬
жешь. Как все эпохи переходные, когда старое безусловно отри¬
цается во имя нового, которое не понято,— романтизм наш был
пуст и бесплоден; от этого из него и не вышло ничего, кроме ве¬
ликолепного вздора программ и подписок на ненаписанные и не¬
оконченные сочинения... И не у нас одних романтизм был так
бесплоден, но и у французов, у которых он также был переходным
моментом и не чем-нибудь положительным, а только реакциею
псевдоклассицизму. В самом деле, что прочного, великого, веко¬
вого и бессмертного произвели эти мнимо-гениальные представи¬
тели юной Франции? Люди они были действительно с блестя¬
щими дарованиями; в их произведениях мпого блесток ума, жи¬
вости, увлечения: но эти легкие и скороспелые произведения были
литературные подснежники, пророчившие весну, а пе пышные,
благоуханные розы роскошного мая. Минута родила их — с ми¬
нутой и исчезли они, и кто теперь взглянет на эти увядшие, вы¬
сохшие и выдохшиеся цветы, кто питается ими, кроме тех, кому
сама природа назначила в пищу — сено?.. Что такое теперь ко¬
лоссальный гений — Виктор Гюго? — человек, у которого когда-
то был блестящий талант, человек, который написал несколько
прекрасных лирических стихотворений, вместе с множеством по¬
средственных и плохих, и которого лирическая поэзия, взятая как
нечто целое, как отдельный мир творчества, чужда всякого ха¬
рактера, всякого значения, всякого общего пафоса. Что такое
его препрославленная «Nôtre Dame de Paris»? * Тяжелый плод
напряженной фантазии, tour de force ** блестящего дарования.
* «Ссбор Парижской богоматери» (фр.)• —Ред.
** усилие (фр-)г^ Pedi
198
которое раздувалось п пыжилось до гения, пестрая и лишенная
всякого единства картина ложных положений, ложных страстей
и ложных чувств, океан изящной реторпки, диких мыслей, натя¬
нутых фраз, словом, всего, что способно приводить в бешеный
восторг только пылких мальчиков... Что такое его драмы? — жал¬
кие усилия беспокойного самолюбия, уродливые клеветы на при¬
роду человека... А этот скромный Дюма, этот иолунегр-иолуфран-
цуз, который так горд бешенством и свирепостию своих ощуще¬
ний, который, по собственному признанию, брал у Шекспира
свое, как скоро находил его, и который с добродушною наглостью
и невинным бесстыдством говорит о самом себе, как о великом
гении; этот Жанен, автор сатанинских романов и паяснических
фельетонов; этот господин де Бальзак, Гомер Сен-Жерменского
предместья, знакомого ему только с улицы;23 этот чопорный де
Виньи, с его вечным идеалом страждущего поэта, с его вечною
враждою к успехам времени и постоянною верностию веку мар¬
кизов и аббатов; этот мрачный Эжен Сю; этот неистовый Жакоб
Библиофил с шутовского макабрскою пляскою его фантазии, при¬
кованной к мусору исторических древностей;24 этот сладко-меч¬
тательный Ламартин... что такое теперь все они? Они так шу¬
мели, так силились выдать себя за титанов, осаждающих Зевеса
на его неприступном Олимпе! Все думали, что они поворотят
землю на ее оси; а вышло, что они — просто маленькие-великие
люди, добрые ребята, которые очень довольны жизнию, когда
у них есть деньги, и которые, еще до гроба, пережили и свою
славу, и свои творения и, не дожив до старости, дожили до рав¬
нодушия и презрения той толпы, которая некогда видела в них
своих идолов... А кто пережил свои творения и свою славу, тот
не великий писатель: велико только то, что переходит в потом¬
ство... Величественный дуб растет медленно, но живет долго;
осина быстро бежит в вышину, но не бывает огромным деревом,
и не веками, а годами измеряется ее краткое существование. В то
время, как французские романтики, эти маленькие-великие люди,
уже пользовались всемирною известностью, на суд современного
общества предстала женщина с великим, истинным дарованием:
ее не поняли и за это оклеветали. Но она шла своим путем, и
ряд созданий, одно другого глубже, ознаменовал ее победоносное
шествие,—и ее слава началась только с того времени, как слава
маленьких-великих людей уже кончилась25. Причина этой раз¬
ности очевидна: там начало внешнее, снеговое; тут — подземное,
родниковое, внутреннее... Так называемый романтизм хлопотал
нз форм, не понимая сущности дела,— и для формы он действи¬
тельно много сделал: он развязал руки таланту, спеленатому
ложными правилами предания. И наш романтизм принес такую
же пользу нашей литературе: он расчистил ее арену, заваленную
сором и дрязгом псевдоклассических предрассудков; он далеко
разметал их деревянные барьеры, уничтожил их австралийские
табу и тем предуготовил возможность самобытной литературы.
199
Теперь едва лп поверят тому, что стихп Пушкина классическим
колпакам казались вычурными, бессмысленными, искажающими
русский язык, нарушающими заветные правила грамматики;
а это было действительно так, и между тем колпакам верили
многие; но когда расходились на просторе «романтики», то все
догадались, что стих Пушкина благороден, изящно прост, на¬
ционально верен духу языка. Очевидно, что в этом случае роман¬
тики играли роль шакалов, наводящих льва на его добычу. Рав¬
ным образом теперь едва ли поверят, если мы скажем, что созда¬
ния Пушкина считались некогда дикими, уродливыми, безвкус¬
ными, неистовыми; ко произведения романтиков скоро показали
всем, как создания Пушкина чужды всего дикого, неистового, ка¬
ким глубоким и тонким эстетическим вкусом запечатлены они.
Очевидно, что в этом случае самое злоупотребление романтиче¬
ской свободы послужило к утверждению истинной свободы твор¬
чества. Кто воспитан на Корнеле и Расине, тому помешает по¬
нять Шекспира одна уже новость формы его драм; кто привык к
формам, нередко диким, чудовищным и нелепым «романтиков»,
кто восхищался смолоду драмами Гюго, Дюма, Вернера, Гриль-
парцера и т. п.,— тому легко будет понять потом Шекспира:
ибо того уже никакая форма не поразит изумлением, отнимаю¬
щим способность вникнуть в сущность поэтического создания.
И что бы, вы думали, убило наш добрый и невинный роман¬
тизм, что заставило этого юношу скоропостижно скончаться во
цвете лет? — Проза! Да, проза, проза и проза. Общество, кото¬
рое только и читает, что стихи, для которого каждое стихотворе¬
ние есть важный факт, великое событие,— такое общество еще
молодо до ребячества; оно еще тольцо забавляется, а не мыслит.
Переход к прозе для него — большой шаг вперед. Мы под «сти¬
хами» разумеем здесь не одни размеренные и заостренные риф¬
мою строчки: стихи бывают и в прозе, так же как и проза бы¬
вает в стихах. Так, например, «Руслан и Людмила», «Кавказский
пленник», «Бахчисарайский фонтан» Пушкина — настоящие
стихи; «Онегин», «Цыгапы», «Полтава», «Борис Годунов» — уже
переход к прозе; а такие поэмы, как «Сальери и Моцарт», «Ску¬
пой рыцарь», «Русалка», «Галуб»26, «Каменный гость»,— уже чи¬
стая, беспримесная проза, где уже совсем нет стихов, хоть эти
поэмы писаны и стихами. Напротив, повести и романы г. Поле¬
вого: «Симеоп Кирдяпа», «Живописец», «Блаженство безумия»,
«Эмма», «Дурочка», «Аббаддонна» и проч. — чистейшие стихи,
без всякой примеси прозы, хоть писапы и прозою и хотя в них
нет ни одного стиха, разве только в эпиграфах... Мы, право, не
шутим, и вы сами согласитесь, если не захотите прозу принимать
как что-то противоположное стихам, а стихи — как что-то про¬
тивоположное прозе. Стихи и проза — тут вся разница только
в форме, а не в сущности, которую составляют не стихи и пе
проза, а поэзия. Вот другое дело, если прозу противополагать
поэзии, а поэзию — прозе; по мы здесь имеем в виду и не эту
200
противоположность: мы под «прозою» разумеем богатство внут¬
реннего поэтического содержания, мужественную зрелость и кре¬
пость мысли, сосредоточенную в самой себе силу чувства, вер¬
ный такт действительности; а под «стихами» разумеем неземную
деву, идеальную любовь, детское порывание к высокому и пре¬
красному, в которых нет никакого содержания, прекрасные, но
чуждые мысли чувства, глубокие, но лишенные чувства и бога¬
тые словами мысли, и т. п. Но как же в таком случае первые
поэмы Пушкина попали в одну категорию с повестями и рома¬
нами г-на Полевого? О, сохрани бог! Стихи в стихах могут иметь
свои достоинства, как-то: богатство фантазии, жар чувства, ху¬
дожественность формы и т. п.; но стихи в прозе, по крайней
мере теперь, решительно никуда не годятся: они походят то на
младенца в английской болезни, то на старца с нарумяненными
щеками, то на юношу доброго, чувствительного, живого, пламен¬
ного, мечтательного, но тем не менее пустого,— нечто вроде того,
что называется «ни рыба ни мясо»...
Но наша мысль может показаться многим не совсем ясною,
и потому прибавим еще несколько слов. Всякая идея проявля¬
ется в двух крайностях и середине. Поэтому есть люди, которые
как будто совершенно лишены души и сердца, в которых пет
никакого порыва к миру идеальному,— это крайность; другие,
напротив, как будто состоят только из души и сердца и как
будто родятся гражданами идеального мира,— это другая край¬
ность; между ими занимают место люди ни то ни се, люди-недо¬
носки, люди, которые понемножку понимают все истинное, ни¬
когда не проникая в глубь его, люди, у которых есть чувство, по
похожее на нервическую раздражительность, есть ум, но похо¬
жий на мечтательность, есть порывы к высшему миру, но у ко¬
торых этот «высший мир» вне действительности, что-то вроде
мечты, выражаемой словами: куда-то, где-то, там и т. п., — это
середина. Несносны люди первого разряда; эти последние еще
несноснее. У них всё слова, столько же громкие и отборные,
сколько и неопределенные, но дела никогда не бывает; они ис¬
ключительно преданы чувству, от ума им веет холодом, от дей¬
ствительности — разочарованием; мечта составляет блаженство их
жизни; мысли они не любят и не понимают. Подобные люди бы¬
вают такими или по натуре (и это самые несносные существа
в мире), или вследствие неразвитости, ложного развития и т. п.
Те и другие вечно исполнены глубоких чувств и мыслей, для вы¬
ражения которых, по их словам, беден язык человеческий. Но
это клевета на язык человеческий: что прочувствует и поймет
человек, то он выразит; слов недостает у людей только тогда,
когда они выражают то, чего сами не понимают хорошенько. Че¬
ловек ясно выражается, когда им владеет мысль, по еще яснее,
когда он владеет мыслию. Если, например, какой-нибудь критик,
длинно и широко разглагольствуя о Державине, наполнит свою
статью одними возгласами о величии этого поэта, не определив
201
ни содержания, ни характера его поэзии, а произведения его бу¬
дет уподоблять алмазам, рубинам, сапфирам, изумрудам и дру¬
гим предметам ископаемого царства (вместо того чтоб раскрыть
содержание этих произведений и показать отношение содержа¬
ния к форме) и потом все это сдобрит фразами: северный бард,
потомок Багрима и т. п., так что читатель, прочтя длинную кри¬
тику, не в состоянии будет передать из нее другому ни одной
мысли: это значит, что наш критик ровно ничего не понял в Дер¬
жавине или свои ощущения, возбужденные в нем поэзиею Дер¬
жавина, принял за мысли, да и давай жаловаться на бедность
языка человеческого...27 Есть и поэты, похожие на таких крити¬
ков: вот у них-то и в прозе выходят всё стихи, хотя без меры и
без рифм... Говорят они — любо слушать; замолчат — никак не
сообразишь, что они хотели сказать, и поневоле принимаешь их
прозу за стихи...
Теперь самое неблагоприятное время для таких поэтов, ибо
теперь никто не признает великим полководцем того, кто не одер¬
жал ни одной победы, ни великим писателем — того, кто, за бед-
ностию человеческого языка, не сказал того, что силился сказать.
Такие люди теперь напоминают собою знаменитого Ивана Алек¬
сандровича Хлестакова, который сказал о себе, в письме к другу
своему Тряпичкину, что «он хотел бы заняться чем-нибудь высо¬
ким, но светская чернь не понимает его...»28 Другими словами,
такие люди — настоящие «романтики», хотя бы они и выдавали
себя за людей с высшими взглядами...
Итак, романтизм наш убит прозою. С 1829 года все писа¬
тели наши бросились в прозу29. Сам Пушкин обратился к ней30.
Альманахи, как игрушки, всем надоели и вышли из моды. Цена
на стихи вдруг упала. Вскоре явился новый поэт, сильное влия¬
ние которого на литературу не замедлило обнаружиться31. Вслед¬
ствие этого влияния ужасно понизилась цена на русские истори¬
ческие и особенно нравственно-сатирические романы; прежние
повести, особенно идеальные — те, которых проза так похожа на
стихи, совсем вышли из моды; против Марлинского началась
сильная оппозиция; все романисты и нувеллисты пустились в юмор,
начали брать содержание для своих повестей из действительной
жизни, рисовать чудаков и оригиналов; герои добродетели были
отпущены на отдых 32. 1835 и 1836 года были эпохою для рус¬
ской литературы: в первом вышли в свет «Миргород» и «Арабе¬
ски», во втором появился и в печати и на сцене «Ревизор»... В то
же время напечатались стихотворения г. Бенедиктова, наделав¬
шие столько шуму в Петербурге и возбудившие такой восторг
в одном московском критике, что он поставил г. Бенедиктова
выше Жуковского и Пушкина...33 Стихотворения г. Бенедиктова
были важным фактом в истории русской литературы: они повер¬
шили вопрос о стихах, и с того времени стихи (в том смысле,
в каком мы принимаем это слово) совершенно окончили на Руси
свое земное поприще... Являлись и другие, находили себе даже
202
поклонников, но на мпнуту — от них скоро отступали самые дру¬
зья пх: то были последние вспышки угасающей лампы... По смер¬
ти Пушкина начали печататься в «Современнике» оставшиеся
после него в рукописи последние произведения его; но то была
уже чистая проза в стихах и ужасный удар стихам. Явился Лер¬
монтов, с стихами и с прозою,— и в его стихах и прозе была —
чистая проза! Прощайте, стихи! Будет ребячиться нашей лите¬
ратуре, довольно пошалила — пора и делом заняться...
И действительно, последний период русской литературы, пе¬
риод прозаический, резко отличается от романтического какою-
то мужественною зрелостию. Если хотите, он не богат числом
произведений, но зато все, что явилось в нем посредственного и
обыкновенного, все это или не пользовалось никаким успехом,
или имело только успех мгновенный; а все то немногое, что вы¬
ходило из ряда обыкновенного, ознаменовано печатью зрелой и
мужественной силы, осталось навсегда и в своем торжественном,
победоносном ходе, постепенно приобретая влияние, прорезывало
па почве литературы и общества глубокие следы. Сближение
с жпзнию, с действительностию, есть прямая причина мужест¬
венной зрелости последнего периода нашей литературы. Слово
«идеал» только теперь получило свое истинное значение. Прежде
под этим словом разумели что-то вроде не любо — не слушай,
лгать не мешай — какое-то соединение в одном предмете всевоз¬
можных добродетелей или всевозможных пороков. Если герой ро¬
мана, так уж и собой-то красавец, и на гитаре играет чудесно, и
поет отлично, и стихи сочиняет, и дерется на всяком оружии, и
силу имеет необыкновенную;
Когда ж о честности высокой говорит,
Каким-то демоном внушаем —
Глаза в крови, лицо горит,
Сам плачет, а мы все рыдаем!34
Если же злодей, то и не подходите близко: съест, непременно
съест вас живого, изверг такой, какого не увидишь и на сцене
Александрийского театра, в драмах наших доморощенных тра¬
гиков... Теперь под «идеалом» разумеют не преувеличение, не
ложь, не ребяческую фантазию, а факт действительности, такой,
как она есть; но факт, не списанный с действительности, а про¬
веденный через фантазию поэта, озаренный светом общего (а не
исключительного, частного и случайного) значения, возведен¬
ный в перл создания35, и потому более похожий на самого себя,
более верный самому себе, нежели самая рабская копия с дей¬
ствительности верна своему оригиналу. Так, на портрете, сде¬
ланном великим живописцем, человек более похож на самого
себя, чем даже на свое отражение в дагерротипе, ибо великий
живописец резкими чертами вывел наружу все, что таится внутри
того человека и что, может быть, составляет тайну для самого
этого человека. Теперь действительность относится к искусству
и литературе, как почва к растениям, которые она возращает на
своем лоне.
Все сказанное нами для людей мыслящих не может пока¬
заться отступлением от предмета статьи, потому что все это не
отступление, а характеристика и история последнего периода
русской литературы, в отношении к которому 1842 год был бли¬
стательнейшим пополнением. Мы уже выше сказали, что обо¬
зревать не значит пересчитывать по пальцам все, что вышло в про¬
должение известного времени, но указать на замечательные про¬
изведения и определить их значение и цену,— а этого мы но
могли сделать, не определив предварительно характера и значе¬
ния всей литературы последнего времени. При обозрении по¬
именном не на многое придется нам указывать и не о многом
говорить. Причина этого — немногочисленность замечательных
явлений в литературе прошлого года, также принадлежащая
к особенным чертам всей русской литературы последнего ее пе¬
риода. Но эта бедность не должна нас опечаливать: это благород¬
ная бедность, которая лучше мнимого богатства прежнего вре¬
мени. Появление в одном году «Миргорода» и «Арабесок», в дру¬
гом «Ревизора» стоит огромного количества даже хороших, по
обыкновенных произведений за многие годы. Таким образом,
1840 год был ознаменован выходом «Героя нашего времени» и
первого собрания стихотворений Лермонтова; 1841 — изданием
трех томов посмертных сочинений Пушкина; 1842 — выходом
«Мертвых душ»—одного из тех капитальных произведений, ко¬
торые составляют эпохи в литературах.
Много было писано во всех журналах о «Мертвых душох»,
много говорили и мы о них. Повторять сказанное и нами и дру¬
гими нет никакой надобности. Впрочем, из этого еще нисколько
не следует, чтоб о «Мертвых душах» было сказано все как нами,
так и другими: мы, собственно, и не говорили еще о них, а только
спорили с другими по поводу их, и нам еще предстоит впереди
изложение окончательного, критически высказанного мнения об
этом произведении; что касается до других, они не перестали и
долго еще не перестанут говорить о «Мертвых душах», всеми си¬
лами стараясь уверить себя, что им печего бояться этого произ¬
ведения... Итак, скажем здесь лишь несколько слов для уясне¬
ния— не произведения Гоголя, а вопроса, возникшего о нем и
в публике и в литературе.
Как мнение публики, так и мнение журналов о «Мертвых
душах» разделились на три стороны: одни видят в этом творении
произведение, которого хуже еще не писывалось ни на одном
языке человеческом; другие, наоборот, думают, что только Го¬
мер да Шекспир являются в своих произведениях столь вели¬
кими, какшя явился Гоголь в «Мертвых душах»; третьи думают,
что это произведение действительно великое явление в русской
литературе, хотя и не идущее, по своему содержанию, ни в ка¬
кое сравнение с вековыми всемирно-историческими творениями
204
древних и новых литератур Западной Европы зб. Кто эти — одни,
другие и третьи, публика знает, и потому мы не имеем нужды
никого называть по имени. Все три мнения равно заслуживают
большого внимания и равно должны подвергаться рассмотрению,
ибо каждое из них явилось не случайно, а по необходимым при¬
чинам. Как в числе исступленных хвалителей «Мертвых душ»
есть люди, и не подозревающие в простоте своего детского энту¬
зиазма истинного значения, следовательно, и истинного величия
этого произведения, так и в числе ожесточенных хулителей
«Мертвых душ» есть люди, которые очень и очень хорошо сме¬
кают всю огромность поэтического достоинства этого творения.
Но отсюда-то и выходит их ожесточение. Некоторые сами когда-
то тянулись в храм поэтического бессмертия; за новостию и дет¬
ством нашей литературы, они имели свою долю успеха, даже
могли радоваться и хвалиться, что имеют поклонников,— и вдруг
является неожиданно, непредвиденно совершенно новая сфера
творчества, особенный характер искусства, вследствие чего иде¬
альные и чувствительные произведения наших поэтов вдруг ока¬
зываются ребяческою болтовнею, детскими невинными фанта¬
зиями... Согласитесь, что такое падение, без натиска критики, без
недоброжелательства журналов, очень и очень горько?.. Другие
подвизались на сатирическом поприще если не с славою, то но
без выгод иного рода; сатиру они считали своей монополией,
смех — исключительно им принадлежащим орудием,— и вдруг
остроты их не смешны, картины ни на что не похожи, у их са¬
тиры как будто повыпадали зубы, охрип" голос, их уже не чи¬
тают, на них пе сердятся, они уже стали употребляться вместо
какого-то аршина для измерения бездарности...37 Что тут де¬
лать? перечинить перья, начать писать на новый лад? — но ведь
для этого нужен талант, а его не купишь, как пучок перьев...
Как хотите, а осталось одно: не признавать талантом виновника
этого крутого поворота в ходе литературы и во вкусе публики,
уверять публику, что все написанное им — вздор, нелепость, пош¬
лость... Но это не помогает: время уже решило страшный во¬
прос — новый талант торжествует, молча, не отвечая на брани, пе
благодаря за хвалы, даже как будто вовсе отстранясь от литера¬
турной сферы; надо переменить тактику: является новое творе¬
ние таланта, далеко оставившее за собою все прежнпе его про¬
изведения,— давай жалеть о погибшем таланте, который гак
много обещал, так хорошо писал некогда (именно тогда, когда
эти господа утверждали, что он писал всё вздоры и нелепо¬
сти) ; — его, видите, захвалили приятели, а их у него так много,
что иных оп и в лицо не знает, с иными же едва знаком... На
что бы такое напасть в новом творении таланта? — на сальности,
на дурной тон; это понравится тем людям, которые, никогда и
во сне пе видав большого света, только о нем и хлопочут, как
будто бы считая себя принадлежащими к нему...38 Не мешает за¬
метить, что эти витязи большого света чрезвычайно довольны
205
были тоном и остротами врагов нового таланта: живя в неизмр-
римой дали от большого света, они считали этих сатирических
сочинителей людьми большого света... Второй пункт — грамма¬
тика: к ней прибегли при этом важном случае даже те, которые
отвергали ее существование... Третий пункт — незнание русского
языка; за этот аргумент ухватились даже те, которые пишут:
морь (вместо морей), мозгов человеческих, мечт и т. п. 39. На¬
падки за незнание грамматики и искажение языка — характери¬
стическая черта истории русской литературы: славянофилы40
утверждали, что Карамзин не знал духа и правил русского языка
и ужасно искажал его в своих сочинениях; классики в том же
самом обвиняли Пушкина; теперь очередь за Гоголем... Вспом¬
нили мы еще довольно забавную черту в этом роде: гг. Греч и
Булгарин доказывали некогда печатно, что г. Полевой не знает
грамматики, а г. Калайдович напечатал в «Московском вестнике»
статью об «Истории русского народа» в отношении к грамма¬
тике и языку и на каждой странице этого превосходного, но,
к сожалению, по сю пору неконченного творения нашел по край¬
ней мере по десяти грубых ошибок против грамматики и язы¬
ка...41 Господа! не пора ли бросить эту старую замашку?.. У ка¬
кого писателя нет ошибок против грамматики — да только
чьей? — вот вопрос! Карамзин сам был — грамматика, перед ко¬
торой все ваши грамматики ничего не значат; Пушкин тоже
стоит любой из ваших грамматик...
Творение, которое возбудило столько толков и споров, раз¬
делило на котерии и литераторов и публику, приобрело себе и
жарких поклонников и ожесточенных врагов, на долгое время
сделалось предметом суждений и споров общества; творение, ко¬
торое прочтено и перечтено не только теми людьми, которые чи¬
тают всякую новую книгу или всякое новое произведение, сколько-
нибудь возбудившее общее внимание, но и такими лицами, у ко¬
торых нет ни времени, ни охоты читать стишки и сказочки, где
несчастные любовники соединяются законными узами брака, по
претерпении разных бедствий, и в довольстве, почете и счастии
проводят остальное время жизни; творение, которое, в числе
почти 3000 экземпляров, все разошлось в какие-нибудь пол¬
года: — такое творение не может не быть неизмеримо выше всего,
что в состоянии представить современная литература, не может
не произвести важного влияния на литературу.
Полное собрание стихотворений покойного Лермонтова вы¬
шло в последней половине декабря прошлого года и должно быть
причислено к литературным явлениям нового года.
Сборниками стихотворений прошлый год очень небогат. Са¬
мым лучшие и приятнейшим явлением в этом роде, без всякого
сомнения, была книжка «Стихотворений Аполлона Майкова».
Этот молодой поэт одарен от природы живым сочувствием к эл¬
линской музе; он овладел всею полнотою, всею свежестию и ро¬
скошью антологического созерцания2 пластическою художествен-
206
ностыо антологического стиха,— так что антологические стихо¬
творения г. Майкова не только не уступают в достоинстве анто¬
логическим стихотворениям Пушкина, но еще едва ли и не пре¬
восходят их. Это большое приобретение для русской поэзии,
важный факт в исторпи ее развития. Но жаль было бы, если б
только на этом остановился г. Майков. Антологические стихотво¬
рения, как бы ни были хороши,— не более как пробный камень
артистического элемента в поэте. Их можно сравнить с ножкою
Пспхен, рукою Венеры, головою Фавна, превосходно высечен-
нымп из мрамора. Конечно, превосходно сделанная ножка, ручка,
грудь или головка, каждая из этих деталей может служить до¬
казательством необыкновенных скульптурных дарований, чувства
пластики, изучения древнего искусства; но еще не составляет
скульптуры как искусства, и превосходно сделать ножку, ручку,
грудь или головку далеко не то, что создать целую статую. Сверх
того, исключительная преданность древнему миру (и притом да¬
леко не вполне понятому), без всякого живого, кровного сочув¬
ствия к современному миру, не может сделать великим или осо¬
бенно замечательным поэта нашего времени. К этому еще должно
присовокупить, что одно да одно, теряя прелесть новости, теряет
п свою цену. Итак, мы желали бы, чтоб г. Майков или предался
основательному и обширному изучению древности и передавал
на русский язык, своим дивным стихом, вечные, неумирающие
создания эллинского искусства, или обрел в тайнике духа своего
те сердечные, задушевные вдохновения, на которые радостно и
приветливо отзывается поэту современность. Покоряясь требова¬
ниям справедливости, мы не можем не повторить здесь уже ска¬
занного нами в статье о стихотворениях г. Майкова, что почти
все его неантологические стихотворения пока еще не обещают
в будущем ничего особенного. Нам было бы очень приятно оши¬
биться в этом приговоре,— и мы первые вспомнили бы с радо-
сгию о своей ошибке, если б г. Майков подарил русскую пуб¬
лику такими стихотворениями, которые обнаружили бы в нем
столь же примечательного и столь же многообещающего в буду¬
щем современного поэта, сколько и антологического. Антологи¬
ческая муза г. Майкова не ослабела ни в силе, пи в деятельно¬
сти, и после выхода книжки его стихотворении публика прочла
в «Отечественных записках» и «Библиотеке для чтения» не¬
сколько прелестнейших его стихотворений в любимом его анто¬
логическом роде, но они уже не возбудили в ней прежнего вос¬
торга. А между тем — повторяем — они так же прекрасны, как ц
прежние, в доказательство чего достаточно привести из них сле¬
дующее — «Барельеф»:
Вот безжизненный отрубок
Серебра: стопи его
И вместительный мне кубок
Слей искусно из него,
ш.
Ни Кипридиных голубок,
Ни медведиц, ни плеяд
Не лепи по стенкам длинным:
Нарисуй в саду пустынном42,
Между роз, толпы менад,
Выжимающих созрелый
Налитой и пожелтелый
С пышной ветки виноград;
Вкруг сидят умно п чинно
Дети перед бочкой винной;43
Фавны с хмелем на челе,
Вакх под тигровою кожей
И Силен румянорожий
На споткнувшемся осле.
Зато вот еще одяо из последних стихотворений г. Майкова,
доказывающих, что чуть только выйдет он из сферы антологиче¬
ского созерцания, как из его стихотворения тотчас же ничего не
выйдет:
Море бурно, небо в тучах.
Он примчался на коне
Прямо к брызгам вод кипучих.
— Старый! челн скорее мне!
И старик затылок чешет...
— Плохо будет, господин!
Полно, барин (?!), беса тешить (??!!..),
Наших в море не один (?).
— Пусть их гибнут! Под водою
Рыбе рыбьи и гроба!
Знай, я Цезарь: а со мною,
Мне послушна и судьба!44
Странная фантазия — свести Цезаря с русским мужиком и
заставить его объясняться до такой степени посредственными
стихами...
«Сумерки», маленькая книжка г. Баратынского, заключаю¬
щая в себе едва ли не последние стихотворения этого поэта, тоже
принадлежит к немногим примечательнейшим явлениям по части
поэзии в прошлом году. По поводу ее мы в последней книжке
«Отечественных записок» обозрели всю поэтическую деятельность
г. Баратынского45. Теперь же прибавим только, что едва ли это
и действительно не последние стихотворения знаменитого поэта;
вот пьеса из «Сумерок», доказывающая это:46
На что вы, дни? юдольный мир явленья
Свои не изменит!
Все ведомы, и только повторенья
Грядущее сулит.
Недаром ты металась и кипела,
Развитием спеша,
Свой подвиг ты свершила прежде тела,
Бессмертная душа!47
208
И тесный круг подлунных впечатлений
Сомкнувшая давно,
Под веяньем возвратных сновпденнй
Ты дремлешь; а оно
Бессмысленно глядпт, как утро встанет,
Без нужды ночь сменя;
Как в мрак холодный вечер канет 48,
Венец пустого дня!
Страшно чувство, которым внушено это выстраданное сти¬
хотворение! не обещает оно новых и живых вдохновений; и
лучше совсем не писать поэту, чем писать такие, например, сти¬
хотворения:
Сначала мысль воплощена
В поэму сжатую поэта,
Как дева юная темна
Для невнимательного света;
Потом, осмелившись, она
Уже увертлива, речиста,
Со всех сторон своих видна,
Как искушенная жена,
В свободной прозе романиста;
Болтунья старая,затем
Она, подъемля крик нахальный.
Плодит в полемике журнальной
Давно уж ведомое всем49.
Что это такое? неужели стихи, поэзия, мысль?..
Вышедшая в прошлом же году маленькая книжечка стихо¬
творений Полежаева под названием «Часы выздоровления» по¬
дала нам повод, в отдельной критической статье, обозреть всю
поэтическую деятельность этого замечательного поэта50.
Первая часть стихотворений г. Бенедиктова, изданная в
1835 году, достигла второго издания в прошлом, 1842 году. Наше
мнение об этом поэте известно публике51.
Чтоб не возвращаться более к стихам, скажем теперь же
и о тех, которыми наполнялись журналы наши в продолжение
прошлого года. В «Отечественных записках», с начала года и до
отпечатания вышедшего теперь полного собрания стихотворений
Лермонтова, были помещены (кроме следующих пьес, не принад¬
лежащих к лучшим произведениям Лермонтова: «Сосна» 52, «Ты
цомнишь ли», «Умирающий гладиатор», «Два великана», «В аль¬
бом автору „Курдюковой“», «М. П. Соломирской») драгоценней¬
шие перлы созданий этого поэта: «На светские цепи», «Соседка»,
«Договор», отрывки из поэмы «Демон», поэма «Боярин Орша» и
лучшее, самое зрелое из всех его произведений — «Сказка для
детей». В первых двух книжках «Отечественных записок» были
напечатаны два стихотворения покойного Кольцова; в этой книж¬
ке печатаются некоторые из последних его стихотворений... Сти¬
хотворениями г. Огарева постоянно украшались исключительио
«Отечественные записки». Стихотворения г. Майкова являлись
8 в. Белинский, т8 5
209
п в «Отечественных записках» и в «Библиотеке для чтения»/
Стихотворения г. Фета печатались и в «Отечественных записках»
и в «Москвитянине». К замечательнейшим стихотворным пьесам
прошлого года принадлежит напечатанное в 7 № «Отечественных
записок» стихотворение г. Л. П. «Петр Великий» 53.
Вообще прошлый год был не богат стихами, а будущий
это можно сказать смело, будет еще беднее... Лермонтова уже нет,
а другого Лермонтова не предвидится... хоть совсем не пиши сти-*
хов... И их, в самом деле, пишут, или по крайней мере печатают,
теперь меньше. Столичные поэты сделались как-то умереннее —
оттого ли, что одни уже повыписались, а другие догадались, что
стихи должны быть слишком и слишком хороши, чтоб их стали
теперь читать, не только хвалить... Зато господа провинциальные
поэты год от году становятся неутомимее. Публика ничего не
знает о их пламенном усердии к делу истребления писчей бу¬
маги; но журналисты — увы! — слишком знают это и дорого
платят за это знание — платят деньгами за доставление к ним на
дом этих страшных пакетов, платят временем, скукою и досадою,
прочитывая эти груды рифмованного вздору...
Теперь обратимся к прозе по части изящной словесности,.
Г-н Загоскин каждый год дарит публику новым романом; яё
зпаем, каким новым романом обрадует он ее в 1843 году, а в
1842 году он утешил ее «Кузьмою Петровичем Мирошевым» 54«
Собственно, это не роман, а повесть, до того местами растянутая,
что из нее вытянулся роман в четырех частях, то есть в четырех
маленьких книжках, красиво и разгонисто напечатанных. В «Ми-
рошеве» те же достоинства и те же недостатки, какими отлича¬
лись все прежние романы г. Загоскина: то есть, с одной стороны,
истинно' русское радушие и хлебосольство, с каким почтенный
автор угощает читателя изделиями своей фантазии, добродушное
восхищение созданными им характерами слуг, дядек и мамок,
добродушная уверенность, что добродетельные люди в его рома-*
не — точно добродетельны, а злодеи — не шутя злодеи; местами
веселенькие сцены в забавном роде, везде искреннее увлечение
в пользу старины и ее немножко диких для нынешнего времени
понятий, гладкий, пловучий слог; с другой стороны, бедность
содержания, отсутствие идеи, повторение того, что читатель знает
уже по прежним романам автора. — «Альф и Альдона» г. Кун
кольЕпка обнаружили было большие претензии на титло истории
чески-поэтического романа; но историческая часть в этом романе
похожа на сказочную, а поэтическая — на самую скучную и вя¬
лую прозу55. Одна из четырех частей «Альфа и Альдоны» боль-*
ше всех четырех частей «Мирошева»; но «Мирошев» был прочи¬
тан до конца всемп, кто только решался его читать, а «Альф и
Альдона» испугал читателей на половине же первой части и
остался недочитанным. Но неутомимый г. Кукольник этим не
удовольствовался — и тиснул в «Библиотеке для чтения» новый
роман свой «Дурочка Луиза». Этот роман — близнец с «Эвелиною
210
де Вальероль»: там пружиною всех действий служит цыган
Гойко, здесь жид Бейке, там множество лиц, так похожих одно
на другое, что и отличить нельзя,— и здесь то же; разница в том,
что там скучно, а здесь скучнее, там еще на что-нибудь похоже,
а здесь ни на что не похоже. Героиня романа — дурочка Луиза
еще довольно похожа на дурочку — умною ее действительно ни¬
кто не назовет; но курфирст Фридрих-Вильгельм изображен ка¬
ким-то сентиментальным поверенным в любовных тайнах своих
приближенных, всеобщим сватом и отцом посаженым, и только
мимоходом силится автор выказать его героем и великим госу-*
дарем. Вообще, сентиментальность, приторная, сладенькая, состав-*
ляет главный характер этой бессвязной, пустой по содержанию,
натянутой в изображении характеров сказки. Теперь того только
и ждем, что «Дурочка Луиза» появится отдельною книжкою
в двух частях; но мы рады, что заблаговременно отделались от
нее. — Какими романами еще ознаменовался 1842 год? — «Два
призрака», «Сердце женщины», «Человек с высшим взглядом»,
«Любовь музыканта»56, вновь изданные романы г. Калашни¬
кова: «Дочь купца Жолобова» и «Камчадалка», «Московская
сказка о Чуде поганом», «Козел-бунтовщик», «Грошевый мерт-*
вец», «Гуак, рыцарская повесть» 57 и пр. и пр. Все это едва ли
принадлежит к какой-нибудь литературе и еще менее к той, к6->
торой характер определяли мы в начале статьи... Что делать?
У каждого дома бывает два двора, передний и задний; у каждой
литературы две стороны — лицевая и изнанка...
На повести 1842 год был счастливее, чем на романы. В «Мо¬
сквитянине» было напечатано начало новой повести Гоголя
«Рим», равно изумляющее и своими достоинствами и своими не-*
достатками58. В «Современнике» была помещена уже известная,
но переделанная вновь повесть Гоголя «Портрет», отличающаяся
некоторыми превосходно концепированными и отделанными под¬
робностями и неудачная в целом59. Граф Соллогуб напечатал
в прошлом году только одну повесть «Медведь», которая заста-*
вляет искренно сожалеть, что ее даровитый автор так мало пи-»
шет. «Медведь» не есть что-нибудь необыкновенное и, может
быть, далеко уступит в достоинстве «Аптекарше», повести того
же автора; 60 но в «Медведе» образованное и умное эстетическое
чувство не может не признать тех характеристических черт,
которыми мы, в начале этой статьи, определили последний пе¬
риод русской литературы. Отличительный характер повестей
графа Соллогуба состоит в чувстве достоверности, которое охва¬
тывает всего читателя, к какому бы кругу общества ни принад¬
лежал он, если только у него есть хоть немного ума и эстетиче¬
ского чувства: читая повесть графа Соллогуба, каждый глубоко
чувствует, что изображаемые в ней характеры и события воз¬
можны и действительны, что они —верная картина действитель¬
ности, как она есть, а не мечты о жизни, как она не бывает и
]быть не может» Граф Соллогуб часто касается в своих повестях
8*
211
большого света, но хоть оп и сам принадлежит к этому свету,
однако ж повести его тем не менее — не хвалебные гимны, не
апофеозы, а беспристрастно верные изображения и картины боль¬
шого света. Здесь кстати заметить, что страсть к большому сье-
ту —что-то вроде болезни в русском обществе: все наши сочини¬
тели так и рвутся изображать в своих романах и повестях боль¬
шой свет. И, надо сказать, их усилия не остаются тщетными:
в повестях графа Соллогуба только немногие узнают большой
свет, а большая часть публики видит его в романах и повестях
именно тех сочинителей, для которых большой свет истинная
terra incognita *, истинная Атлантида до открытия Америки Ко-
ломбом61, и которые рисуют большой свет по своему идеалу, доб¬
родушно веруя в сходство аляповатого списка с невиданным ори¬
гиналом. Так, недавно в одном журнале роман «Два призрака»
торжественно объявлен произведением человека, принадлежа¬
щего к большому свету и знающего его62. Все толкуют о светско¬
сти,— и пьеса Гоголя падает на Александринском театре63, а «Ко¬
медия о войне Федосьи Сидоровны с китайцами» и «Русская
боярыня XVII столетия» 64 возбуждают фурор в записных посе¬
тителях того же театра,— и все по причине «светскости»... А меж¬
ду тем дело кажется так очевидным: стоило бы только сравнить,
например, повести графа Соллогуба с романами и повестями на¬
ших «светских» сочинителей, чтоб окончательно решить вопрос
о деле, к которому так многие и так напрасно считают себя при¬
косновенными...
Простота и верное чувство действительности составляют не¬
отъемлемую принадлежность повестей графа Соллогуба. В этом
отношении теперь, после Гоголя, он первый писатель в современ¬
ной русской литературе. Слабая же сторона его произведений за¬
ключается в отсутствии личного (извините — субъективного) эле¬
мента, который бы все проникал и оттенял собою, чтоб верные
изображения действительности, кроме своей верности, имели еще и
достоинство идеального содержания. Граф Соллогуб, напротив, ог¬
раничивается одною верностию действительности, оставаясь рав¬
нодушным к своим изображениям, каковы бы они ни были, и как
будто находя, что такими они и должны быть. Это много вредит
успеху его произведений, лишая их сердечности и задушевности,
как признаков горячих убеждений, глубоких верований.
Более субъективности, но менее такта действительности, ме¬
нее зрелости и крепости таланта, чем в повестях графа Солло¬
губа, видно в повестях г. Панаева. Вообще г. Панаев гораздо бо¬
лее обещает в будущем, нежели сколько исполняет в настоящем.
Что-то нерешительное, колеблющееся и неустановившееся за¬
метно и в его созерцании, как идеальной стороне его повестей,
и в их практическом выполнении; каждая новая повесть его да¬
леко оставляет за собою все прежние: очевидное доказательство
* неведомая земля (лат.}. — Ред.
212
таланта замечательного, но еще не определившегося. В прошлом
году он напечатал только одну повесть «Актеон» в «Отечествен¬
ных записках», которая возбудила живейшее внимание и интерес
со стороны публики и далеко оставила за собою все прежние его
повести, так же как и «Барыня», написанная им незадолго перед
«Актеоном», далеко оставила за собою все другие, прежде ее на¬
писанные. Вероятно, чувство своей неопределенности препятст¬
вует г. Панаеву писать столько, сколько от его таланта вправе
ожидать публика: в таком случае самый недостаток в деятель¬
ности заслуживает уважения, как залог будущей многоплодной
деятельности.
Три новые повести напечатаны в прошлом году даровитою и
безвременно угасшею г-жою Ган (Зенеидою Р—вою): «Напрас¬
ный дар» и «Любонька» в «Отечественных записках» и «Ложа
в Одесской опере» — в «Дагерротипе». «Любонька» принята пуб¬
ликою с восторгом, в котором не должно мешать ей оставаться;
«Напрасный дар», сверкающий искрами высокого таланта, хотя
и не выдержанный в целом, восхитил только немногих: такова
участь всех произведений, в которых, при блестках яркого вдох¬
новения, есть что-то недоговоренное, как бы неравное самому
себе. В таком случае, чем сильнее и выше взмах, тем недоступ¬
нее для всех и каждого внутреннее значение произведения:
толпа видит одни внешние недостатки... «Ложа в Одесской опере»
принадлежит к самым слабым произведениям г-жи Ган. Впрочем,
по выходе полного собрания ее сочинений мы скоро будем иметь
случай подробно изложить наше мнение об этой необыкновенно
даровитой писательнице65.
Г-н Кукольник напечатал в прошлом году несколько пове¬
стей, из которых две заслуживают почетного упоминовения: «Бла¬
годетельный Андроник, или Романические характеры старого
времени» (в «Библиотеке для чтения») и «Позументы» (во II
томе «Сказки за сказкою»). Содержание обеих этих повестей
взято талантливым автором из эпохи Петра Великого. Мы уже
не раз имели случай говорить о неподражаемом мастерстве, с ка¬
ким г. Кукольник изображает в своих повестях нравы этого ин¬
тереснейшего момента русской истории, и, верные нашему пра¬
вилу — Зииш сшдие*, не раз отдавали должную справедливость
достоинству повестей г. Кукольника в этом посчастливившемся
ему роде. Если б г. Кукольник издал отдельно эти повести, рас¬
сеянные в журналах и альманахах, они имели бы большой и
притом заслуженный успех в публике. Не понимаем, что за охота
ему вместо того, что так сродно его таланту, тратить время и
бумагу на романы и повести, в которых он изображает страны,
им невиданные, и эпохи, знаемые им только по изучению и
какому-то отвлеченному представлению?.. — Уж если писать
роман, не лучше ли писать его из времен, столь живо и ясно
^ каждому свое (лат.), — Ре д.
213
присутствующих в созерцании автора...66 Г-и А. Н. (автор «Звез¬
ды» и «Цветка») напечатал в прошлом году только одну повесть —»
«Живая картина» (в «Отечественных записках»), впрочем, усту-*
пающую в достоинстве прежним его повестям67. Г-н Вельтман
поместил в «Библиотеке для чтения» весьма занимательный и
живо написанный рассказ «Карьера», которому, впрочем, как ти¬
пическому очерку, прпличнее было бы явиться в «Наших». —
Казак Луганский напечатал в прошлом году только одну повесть
«Савелий Граб, пли Двойник» (во II томе «Сказки за сказкою»;
в «Библиографической хронике» этой книжки «Отечественных
записок» читатели найдут наш отзыв об этой повести)68. — К за¬
мечательнейшим повестям прошлого года принадлежит повесть
графа Ростопчина «Ох, французы!» (в «Отечественных запис¬
ках»). В этой повести совсем нет никаких французов, но зато она
сама есть верное зеркало нравов старины и дышит умом и юмо¬
ром того времени, которого знаменитый автор был из самых при¬
мечательнейших представителей6Э. — Юмористические статьи,
печатавшиеся в «Наших», все более или менее замечательны по
их стремлению — быть выражением действительности, а не пу¬
стых фантазий70.
Вот и полный бюджет всего, что было самого замечательного
по части повестей в прошлом году. Немного, очень немного, но}
как сказал поэт:
Быть так — спасибо и за то!71
Из сборников самым примечательнейшим был «Утренняя
заря», альманах г. Владиславлева. «Утренняя заря» на нынеш¬
ний 1843 год, по содержанию, гораздо выше всех предшествовав¬
ших годов. Если б в этом альманахе была только одна статья
покойного генерала М. Ф. Орлова «Капитуляция Парижа», а все
остальное не превышало посредственности,— и тогда бы он был
замечательным явлением;72 но в «Утренней заре», кроме прево¬
сходной во всех отношениях статьи М. Ф. Орлова, есть еще по¬
весть графа Соллогуба, о которой мы говорили выше, большое
стихотворение Лермонтова и два очень интересные рассказа
гг. Кукольника и Гребенки73. — Третий том «Русской беседы», вы-,
шедший в прошлом году, не оправдал ожиданий публики: он со¬
стоял из разного хлама некоторых старых и уже выписавшихся
сочинителей, которые были рады куда-нибудь сбросить жалкие
плоды ¿вопх старых досугов, и разных новых сочинителей, кото¬
рые рады были, что наконец нашли приют своим литературным
уродцам и недоноскам 74. — «Альманах в память 200-летнего юби¬
лея Александровского университета» был издан по случаю и со¬
держит в себе несколько интересных статей, относящихся
к стране и событию, которое было причиною его появления75.
Роскошные издания более и более входят в обычай в нашей
литературе. Успех «Наших» возбудил и в других охоту издавать
нечто в том же роде* под названием «Картинок русских нравов» 76*
214
которые, как красивенькпе игрушки, имеют свое достоинство, но
как книги — никакого, ибо это сбор или старого, давно извест¬
ного, или новые пустяки, на скорую руку намазанные для такого
казуса. Успех изданной г. Семененко-Крамаревским «Истории
Наполеона», с политипажами картин Opaca Верне, породил ком¬
пиляцию г. Ламбина77, с чудовищными политипажами работы
плохих рисовальщиков, и «Историю Суворова» г. Полевого —
нечто вроде обыкновенной компиляции с посредственными по
изобретению и довольно недурными по выполнению политипа^
жами; и еще другую историю Суворова, которая грозит скоро по¬
явиться...78 «Театральный альбом»—истинно великолепное изда¬
ние, имеет свое значение и идет своим путем. Доселе вышло его
два выпуска79. «Константинополь и турки» тоже принадлежит
К хорошим и полезным изданиям с картинками80. «Картины рус¬
ской живописи» представляют собою издание, заслуживающее
внимания и участия публики81. К такого же рода изданиям
должно отнести и «Архитектурные фантазии» г. Шрейдера. Ве¬
ликолепное издание «Робинзона Крузо» Даниеля Дефо, с рисуп-*
ками Гранвиля, в переводе с английского г. Корсакова, принадч
лежит к числу действительно роскошных и полезных книг.
Шумно затеянный какими-то молодыми людьми перевод всех
сочинений Гете остановился на втором выпуске82. Едва ли кто
пожалеет о прекращении этой детской затеи. Напротив, перевод
Шекспира, предпринятый г. Кетчером, хотя не быстро, но тем но
менее прочно подвигается вперед. Прошлый год оставил его на
десятом выпуске. Драматические хроники Шекспира уже кон-*
чены, и скоро появятся «Комедия ошибок» и «Макбет». Из
Отдельно вышедших книг по части изящной словесности почти не
о чем и упомянуть, кроме того, о чем мы уже говорили, присту¬
пая к этому обозрению. Можно только вспомнить разве о второй
части «Парижа в 1838 и 1839 годах» г. В. Строева; впрочем, эта
вторая часть вышла вместе с первою, напечатанною в 1841 году..*
Неужели говорить о «Комарах», о «Снопах», о «Дагерротипах»83
и тому подобных плевелах на поле русской литературы?.. Если
еще можно о чем упомянуть здесь кстати, так разве о «Драмати¬
ческих сочинениях и переводах» г. Полевого,— и то для того
только, чтоб заметить, что наша драматическая литература со*
ставляет какую-то особую сферу вне русской литературы. Гений
ее — г. Кукольник; ее первоклассные таланты — гг. Полевой и
Ободовский; за ними идет уже мелочь...
Из отдельно вышедших книг серьезного содержания нельзя
не упомянуть о следующих: «Кесари» Шампаньи (Нерон); «Рим¬
ские папы, их церковь и государство в XVI и XVII столетиях» 84
(последняя из этих книг столь же дурно переведена, сколько пер¬
вая хорошо); «Политическая и военная жизнь Наполеона» (часть 6
и последняя);85 «Юридические записки» г. Редкина (том II);
«Всеобщая география» Бланка (том I; перевод небрежен,
^издание неопрятно); «СочиненияПлатона» (т. II); «Филологичо^
215
ские наблюдения протоиерея Г. Павского над составом русского
языка» (три части); «Замечания об осаде Троицкой лавры»; «За¬
писки Данилова» (любопытнейшая картина нравов русского об¬
щества за сто лет пред сим); «Записки Нащокина», изд. Языко¬
вым, с примечаниями издателя;86 «Священная история» (автора
«Путешествия ко святым местам»);87 «Историческое описание
одежд и вооружения российских войск» с превосходно налито¬
графированными рисунками — одно из тех монументальных из¬
даний, какие могут предприниматься, особенно у нас, только
разве правительством. Текст этого превосходного творения — труд
г. Висковатова.
Вышли вторым изданием «Сказания князя Курбского». Пя¬
тое издание (компактное, в 4 томах) «Истории государства Рос¬
сийского», предпринятое г. Эйнерлингом, было бы истинным по¬
двигом со стороны издателя, если б дешевизна издания соответ¬
ствовала его красоте, изяществу, удобству и полноте.
Теперь слова два о журналах. Кроме исчисленных выше со¬
чинений по части изящной словесности, в «Отечественных запис¬
ках» были помещены еще следующие: «Беснующиеся. Орлахская
крестьянка» князя Одоевского, помещающего статьи свои под
псевдонимом Безгласного; «Сеня», повесть г. Гребенки; «Ямщик,
или Шалость гусарского офицера», драматическая картина в од¬
ном действии графа Соллогуба. Из переводных статей по части
изящной словесности — роман Диккенса «Бэрнеби Родж», роман
Жоржа Занда «Орас», повесть ее же «Мельхиор», повести и ро¬
маны: Эли Берте «Сокол», Фредерика Сулье «Маргарита», Огю¬
ста Арну «Колесо фортуны», Артюра Дюдлэ «Красная звезда» и
испанская драма, переведенная с подлинника: «Никто, кроме ко¬
роля» 88. По части наук и искусств публикою, вероятно, были за¬
мечены статьи: «Рете» г. Липперта, «Коперник» Д. М. Перево-
щикова, «Система железных дорог в Германии» Фридриха Листа.
«Из записок оренбургского старожила», рассказ и повествование,
касающиеся Афганистана, В. И. Даля; «Осада Силистрии в 1828
году» и «Дунайская экспедиция 1829 года» П. Н. Глебова; «Вы¬
ставка Санкт-Петербургской Академии художеств в 1842 году»
В. П. Б — на;89 «Лечение болезней искусством и натурою»
(—и о—) и пр. По части домоводства, сельского хозяйства
и промышленности вообще: статьи Пензенского земледельца90,
статья Русского помещика (XI книжка) «Замечания на статью
г. Хомякова „О сельских условиях“», «О пьянстве в России»
Н. Б. Герсеванова и пр. Так как критические статьи всегда бы¬
вают выражением мнения самой редакции, то мы можем назвать,
в отделе «Критики» наш'его журнала, интересными статьями только
статьи гг. Герсеванова и Мордвинова о Сибири и г-на Галахова о
грамматиках г. Перевлеского, как доставленные в редакцию от по¬
сторонних сотрудников; а некоторые из прочих почитаем себя
вправе поименовать, предоставляя самой публике судить о их до¬
стоинстве или недостатках: «Русская литература в 1841 году»,
216
«Стихотворения Апполона Майкова», «Руководство к всеобщей
истории Фридриха Лоренца», «Стихотворения Полежаева», «Кеса¬
ри Ф. де Шампаиьи», «Речь о критике, профессора А. В. Ники¬
тенко» (три статьи), «Объяснение на объяснение по поводу
поэмы Гоголя „Мертвые души“», «Стихотворения Баратынского >
п пр. Равным образом, мы имеем право, не нарушая скромности,
сказать, что библиографическая хроника в «Отечественны;:
записках» всегда была живою современною летописью русской ли¬
тературы; в ней не пропущено ни одной книги, изданной в Рос¬
сии на русском и иностранных языках, и потому полнотою она
превосходит все подобные отделы в других журналах. В отделе
«Иностранной литературы» редакция всегда старалась представ¬
лять своим читателям по возможности полную картину современ¬
ных литератур Франции, Англии и Германии. В «Смеси» чита¬
тели наши находили подробный отчет о русской
драматической литературе и много интересных оригинальных
статей, из которых достаточно указать на ряд статей под руб¬
рикою «Поездка в Китай», которые будут продолжаться и в
нынешнем году91.
Судить о духе и направлении «Отечественных записок», ха¬
рактере критики сравнительно с критикою других журналов —
предоставляем публике.
«Библиотека для чтения» дебютировала в своей первой
книжке за прошлый год второю частию повести Барона Брам-
беуса «Идеальная красавица, или Дева чудная», которой первая
часть была напечатана в последней книжке «Библиотеки для
чтения» за 1841 год. При первой части было замечено, что по¬
весть выйдет в 1843 году вполне и отдельно. Не знаем, с нетерпе¬
нием ли ждет публика выхода окончания «Девы чудной» или,
подобно нам, вовсе не ждет ее; но знаем, что повесть скучна и
незанимательна и что в ней нет никакой повести, есть только
длинные разглагольствования о том, о сем, а больше ни о чем.
Кроме «Девы чудной», в «Библиотеке для чтения» прошлого года
были напечатаны и еще две повести, тоже, кажется, Барона
Брамбеуса: «Падение Ширванского царства» и «Лукий, или Пер¬
вая повесть». Первая очень потешна, а вторая — довольно не¬
удачное искажение известной сказки Апулея «Золотой осел», пе¬
реведенной по-русски Ермилом Костровым еще в 1780 году, иод
титулом: «Луция Апулея платонической секты философа Пре¬
вращение, или Золотой Осел. Перевел с латинского император¬
ского Московского университета бакалавр Ермпл Костров.
В Москве, в университетской типографии, у Н. Новикова, 1780
года»92. Кроме этих повестей, «Дурочки Луизы», «Благодетель¬
ного Андроника» г. Кукольника и «Карьеры» г. Велътмаиа,
в «Библиотеке для чтения» прошлого года находятся еше: «Три
жениха», италиянская повесть г. Каменского, «Закубанскпй Ха-
рамзаде», отрывок из романа псевдонима Хамар-Дабаяова, не
лишенный некоторого интереса93, и «Мамзель Бабет и ее альбом»
217
г. С. Победоносцева, тоже отрывок пз большого сочинения, но
представляющий собою нечто целое — род юмористического
очерка, игриво написанного, которому настоящее место было бы
в «Наших», ибо это совсем не повесть. Из отдела «Иностранной
словесности» в «Библиотеке для чтения» замечательна драма
Бернара фон Бескова «Густав-Адольф», переведенная с швед¬
ского г. В. Дерикером. Это одно из прекраснейших, возвышен¬
нейших и благороднейших созданий скандинавской музы, в ко¬
тором просто, но верно и рельефно воспроизведен исторический
образ рыцарственного короля Швеции — утешения и чести чело¬
вечества, славы и гордости XVII века. Жалеем, что время и место
не позволяют нам распространиться об этом произведении. Чтоб
познакомить несколько с его духом и пафосом, выпишем не¬
сколько строк. Оксеншиерна отговаривает Густава-Адольфа от
союза с Франциею и вообще от вмешательства в дела Германии.
«Теперь (говорит Оксеншиерна) вся Германия пылает, как Гекла,
и выбрасывает раскаленные каменья в соседние страны. Но боль¬
шая часть этих извержений все-таки падает назад в горящее
жерло. Волкана не погасишь; он сам должен выгореть. Этого
требует природа». Густав-Адольф отвечает своему министру и
другу: «Но спасти из лавы, что возможно, велит человеколюбие.
Землетрясение — биение сердца земли. Времена тоже страждут
этою болезнью. Целые поколения гибнут для спасения других
поколений. И когда, в эту бурю, ударит священный набат, каж¬
дый, в ком есть благородное мужество, спешит в бой за правое
дело. Мы пойдем, будем биться, и если падем, то новая рать,
с новыми знаменами, пойдет по нашим трупам. Пусть человек
умирает, но человечеству должно жить! Пусть сердце разрыва¬
ется, но цель должна быть достигнута!»94 Превосходно изобра¬
жено в этой драме мрачное лицо свирепого и невежественного
фанатика и великого полководца — Тилли. Вообще публика дол¬
жна быть вдвойне благодарна г. Дерикеру — и за прекрасный
перевод и за прекрасный выбор такого освежающего душу про¬
изведения. — Из статей ученого отдела в «Библиотеке для чте¬
ния» не на что указать в особенности. Статья «Жизнь Шиллера»
была бы чрезвычайно интересна, ибо заимствована из прекрасно
составленной книги Гофмейстера, обнимающей жизнь великого
германского поэта до самых мелочных и тем еще более интерес¬
ных подробностей;95 но чего можно ожидать и требовать от
статьи в два печатные листа, в которую скомкано содержание
огромных четырех томов? Самое лучшее в этой статье — ее за¬
главие, а сама статья — фальшивая тревога. В отделе «Наук и
художеств» помещена также статья г. Сенковского «Сок досто¬
примечательного. Записки Ресми-Ахмед Эфендия, турецкого ми-*
нистра иностранных дел, о сущности, начале и важнейших со¬
бытиях войны, происходившей между Высокою Портою и Россией
от 1182 по 1190 год гиджры (1768—1776)». Мнение об этой
статье разделено на две крайности; одни думают, что это — по¬
218
весть, п притом фантастическая, во вкусе повестей Барона Брам-
беуса; другие убеждены, что это — перевод исторического сочи¬
нения с турецкого подлинника. Не зная турецкого языка, мы
не можем решить вопроса и держимся середины, то есть ду¬
маем, что это действительно перевод с исторического сочинения,
но украшенный, в приличных местах, брамбеусовским юмо¬
ром, выдумками и шутками для красоты слоту, — Статья «Алек¬
сандрийская школа» интересна фактически, но лишена ис¬
тинного взгляда на этот величайший факт в истории древнего
мира. Александрийская школа — это последний плод философии
древнего мира, и ее история — история философии древнего мира,
а «Библиотека для чтения», как известно всем, не любит, не знает
и не понимает никакой философии — ни древней, ни новой. —
Прочие ученые статьи в «Библиотеке для чтения», каковы: «Лап¬
лас», «Вольта», «Тихон Браге», «Иоанн Кеплер» и т. п., кото¬
рыми этот журнал с особенным усердием угощает своих читате¬
лей, должны были бы давно уже выйти из моды, как бесполезные
и скучные. Смешно и думать, чтоб можно было следить по жур¬
нальным статьям за ходом таких наук, как математика, астроно¬
мия, физика, химия, физиология, естествознание, особенно рас¬
сматриваемые исключительно с эмпирической точки зрения. Чтоб
сделать такую статью доступною для публики, читающей исклю¬
чительно литературные журналы, надо упростить ее, до такой
степени, что в ней не останется никакого ученого содержания;
а изложить ее для ученых — значит сделать ее недоступною для
публики: в обоих случаях выходит много шума из пустяков. Для
всякого интересна биография такого человека, как, например,
Галилей; но в ней великий ученый преимущественно должен
быть изображен с его нравственной стороны, как человек, как
мученик зпания, дышавший религиозным благоговением к свя¬
тости истины, которая составляет предмет науки. Такая биогра¬
фия будет иметь интерес общий, будет всем доступна и полезна.
Биография же, имеющая предметом показать и оценить ученые
заслуги великого человека, может иметь место только в специ¬
ально ученых изданиях, где нет нужды разжижать и опошливать
их строго ученого содержания. А вот такие статьи, где Сократ
представляется надувалою, по-настоящему, не должны бы иметь
места ни в каком журнале...96 О критике «Библиотеки для чте¬
ния» нечего говорить: всем известно, что это критика сухая, со¬
стоящая большею частию из выписок и притом занимающаяся
книгами, которые не могут возбуждать общего иптереса. «Лите¬
ратурная летопись» в «Библиотеке» совсем было заснула, если
б ее не разбудили «Мертвые души»: тогда она проснулась, начала
вопить, кричать; но в «Отечественных записках» в ответ на этп
крики была пропета такая песенка, от которой «Летопись», по-
видимому, снова погрузилась в летаргический сон97. «Смесь» в
^Библиотеке» по-прежнему состояла из разных переводных ста¬
219
теек, большею частию касающихся до разных предметов физики,
химии, медицины и естествознания.
В «Современнике» по-прежнему шжещались стихотворения
Баратынского, Языкова, кн. Вяземского, графини Ростопчиной,
г. Мятлева, г. Айбулата и проч. и интересные рассказы и повести
Основьяненка, барона Корфа и других; ученые статьи гг. Неве-
домского, Петерсона; критика и библиография отличались по-
прежнему сжатою краткостию слога. Самыми замечательными
статьями в «Современнике» прошлого года были: «Хроника рус¬
ского в Париже», «Пибелунги»; критика: «Мертвые души»98 и
«Портрет», повесть Гоголя.
В «Москвитянине» бездна стихов: это оттого, что в Москве
вообще много пишется стихов; а где пишут много стихов, там
почти совсем не пишут прозы или отдают ее в петербургские
журналы,— и потому в «Москвитянине» почти совсем нет прозы,
«Рим» Гоголя попал в этот журнал не из Москвы, а из Рима.
Кроме этой повести, в «Москвитянине» есть еще: отрывок из
«Мирошева», прибывший в Петербург вместе с целым и отдельно
вышедшим «Мирошевым»; «Сердечная Оксана», перевод мало-
российской повести г-на Основьяненка; «Месяц в Риме», из до¬
рожных записок г. Погодина, которые всем доставили столько
разнообразного удовольствия красотою слога, энергической крат¬
костью выражения и небывалой еще в подлунном мире ориги-
нальностию мыслей;99 «Колшичизна и степи», рассказ Эдуарда
Тартье, переведенный с польского; «Черная маска», повесть ба¬
рона Розена; «Неаполь» (еще из записок г. Погодина); «Вологда»
(еще таки из записок г. Погодина); «Одна из женщин XIX века»,
повесть Б....;100 «Женщина, поэт и автор», отрывок из романа
г-жи А. Зражевской. Это, должно быть, преинтересный роман:
в нем изображено высшее общество — действуют всё князья
и княжны, графы и графини; имена героев самые романические —
Лировы, Альмские, Сенирские, Минвановы, Днестровские, Перм¬
ские и т. п. Тут изображена поэтка, выражаясь языком сочини¬
тельницы, которая пишет и читает вслух, впрочем, довольно пло¬
хие стихи. Жалеем, что по недостатку места не можем сделать
выписок из этого отрывка; зато, когда выйдет роман, мы вдоволь
насытимся этим удовольствием. По отрывку видно, что таких
романов, после девицы Марьи Извековой, на Руси еще не было.
Мы сказали, что прозы в «Москвитянине» мало, а сами выписали
столько заглавий статей: это не покажется противоречием для
тех, кто читал эту коротенькую «прозу». Из ученых статей в «Мо¬
сквитянине» замечательна статья профессора Лунина «Взгляд на
историографию древнейших народов Востока». Критика «Москви¬
тянина» составляет душу этого журнала и замечательна в той же
мере, как и он сам. Притом только критика да стихи и представ¬
ляют собою литературную сторону «Москвитянина»: все осталь¬
ное в нем какая-то пестрая смесь неважных исторических мате¬
риалов с газетными известиями, Изумительнее всех возможных
220
материалов — «Письма Пушкина к Погодину» (Л° 10 «Москвитя¬
нина»): мы думаем, прах Пушкина пошевелился в могиле от
напечатания в журнале этих писем, писанных совсем не для пе¬
чати. В них Пушкин уверяет г. Погодина, что его «Марфа Посад¬
ница» — великое шекспировское произведение: это, верно, ирония,
которая не понята авторским самолюбием...101 «Москвитянин»
взял на себя решение важной задачи о самобытности русского
развития, мимо Запада, и, вероятно, решит ее удовлетворительно
и положительно в нынешнем году, а в прошлом заметно только
отрицательное решение. Подождем. Бог не без милости, а «Моск¬
витянин» не без средств и не без охоты решить все интересные
для себя вопросы.
О «Сыне отечества» и «Русском вестнике» мы можем сказать
только, что первый из этих журналов запоздал в прошлом году
четырьмя книжками; а «Русский вестник», запоздавший в 1841 го¬
ду двумя книжками, в прошлом запоздал шестью, выдав в одной
книжке 5 и 6 нумера и поместив в них «Мать-испанку», драму
г. Полевого.
«Репертуар», по свидетельству собственных опекунов своих,
был так плох в прошлом году, что совершенно охладил к себе
публику. См. № 256 «Северной пчелы».
Кстати о «Северной пчеле»: она все та же, какою была и
всегда, и потому, не желая повторять сказанного о ней в прошло¬
годнем обозрении русской литературы (см. «Отечественные за¬
писки» 1842 года, №■ 1, в отделе «Критики», стр. 43), мы ни слова
о ней не скажем. Лучше вместо того пожелаем, чтобы преобразо¬
вываемый с начала нынешнего года «Русский инвалид» был во
всех отношениях настоящею официальною, политическою и учено¬
литературною газетою, чего мы имеем полное право наде¬
яться.
«Литературная газета» была верна своему назначению. Пред¬
ставляя публике повести и рассказы, она исправно извещала ее
обо всех литературных и театральных новостях и рассуждала
с дамами о модах.
Новый детский журнал «Звездочка», издаваемый г-жою Иши-
мовою, оправдал ожидания публики и рекомендации других жур¬
налов. Верный своему назначению, он доставлял своим маленьким
читателям сколько приятное и разнообразное, столько и полезное
чтение. Слог статей его не оставляет желать ничего лучшего.
Может быть, многие увидят противоречие в нашем воззрении
на русскую литературу в последнее время с отчетом о ее бюджете
за прошлый год, бедности которого мы сами не скрываем. Для
таких читателей заметим, что мы в своем воззрении руководство¬
вались не числом, а качеством произведений. Сущность и дух
литературы выражаются не во всех ее произведениях, а только
221
в избранных. Пусть число этих «избранных» будет невелико, но
как они лучшие, то они и представители литературы. Когда ли¬
тература умирает на своей засохшей почве, тогда не может явиться
ни одного превосходного творения, а прошлый год подарил нас
«Мертвыми душами»... Притом же если теперь и много представ¬
ляется явлений посредственных и плохих,— то разве нельзя на^
звать успехом и литературы и общественного вкуса то обстоя¬
тельство, что такие произведения тотчас же оцениваются как
следует и не пользуются никаким успехом?,*
ИСТОРИЯ МАЛОРОССИИ. НИКОЛАЯ МАРКЕВИЧА
Москва. 1842. Четыре тома
Одна из самых характеристических черт нашего времени —
стремление к единству и сродству доселе разрозненных элемен¬
тов умственной жизни. Жизнь очевидно стремится теперь стать
единою и всецелою. И если доселе проявлялась она в тысячах
односторонностей, разъединенною и раздробленною на бесконеч¬
ное множество сторон, из которых каждая претендовала на право
исключительной монополии в области духа, превозносясь над
всеми другими и горделиво не признавая их важности,— это про¬
тивоположное органическому единству стремление было необхо¬
димо для самого же этого органического единства, заря которого
уже занимается на горизонте человечества. Надобно было, чтоб
каждый элемент умственной жизни выработался и развился
вполне, а для этого необходимо, чтобы каждый элемент жизни
развился отдельно. Таким образом, разъединение есть неизбежное
условие единства — первый момент в процессе единства. Только
отдельно развившиеся элементы могли развиться вполне, и только
вполне развившиеся элементы могли сознать свое родство и уви¬
деть в себе не опасных врагов, а друзей, равно нуждающихся
друг в друге и равно полезных друг другу. Доказательство этой
истины представляет история народов, история обществ, летописи
науки, искусства, даже ремесл. Каждому народу предназначено
было развить одну какую-нибудь сторону жизни, и потому один
народ оказал огромные успехи в войне, другой — в науке, тре¬
тий — в искусстве, четвертый — в торговле и т. д. И каждый из
этих народов, до периода своей возмужалости, с ненавпстшо и
презрением смотрит на все другие народы, считая одного себя
и умным, и добрым, и дельным. Отсюда все национальные не¬
нависти, отсюда соперничество, похожее на злобу, соревнование,
похожее на зависть. Так, например, целые три века история
Европы двигалась и управлялась мыслию о политическом равно¬
весии, которая состояла в том, чтобы не допускать ни одно
223
государство быть сильнее других, хотя бы его сила была чисто
внутренняя и проистекала от успехов торговли, промышленности,
цивилизации, просвещения,— и, как скоро одно государство уси¬
ливалось благосостоянием и политическим здоровьем, все другие
спешили ослаблять его; средством к этому бывали большею частию
усиленные кровопускания — и война оканчивалась обыкновенно
общим истощением и изнеможением и предмета зависти и самих
завистников... Мысль теперь смешная и детская, но тогда стоив¬
шая много человеческой крови, много человеческих слез!.. Это
был момент кризиса, момент перехода от детства к возмужалости.
В мысли, что государства должны ревниво смотреть одно за
другим и имеют право друг друга ограничивать,— уже в самой
этой мысли видно начало единства, хотя и дурно понятого. Те¬
перь это единство понято иначе и состоит в подчинении великой
идеи национальной индивидуальности еще более великой идее
человечества. Народы начинают сознавать, что они — члены
великого семейства человечества, и начинают братски делиться
друг с другом духовными сокровищами своей национальности.
Каждый успех одного народа быстро усвоивается другими наро¬
дами, и каждый народ заимствует у другого особенно то, что
чуждо его собственной национальности, отдавая в обмен другим
то, что составляет исключительную собственность его историче¬
ской жизни и что чуждо исторической жизни других. Теперь
только слабые, ограниченные умы могут думать, что успехи че¬
ловечности вредны успехам национальности и что нужны китай¬
ские стены для охранения национальности. Умы светлые и креп¬
кие понимают, что национальный дух совсем не одно и то же, что
национальные обычаи и предания старины, которыми так доро¬
жит невежественная посредственность; они знают, что националь¬
ный дух так же не может исчезнуть или переродиться через
сношения с иностранцами и вторжение новых идей и новых обы¬
чаев, как не могут изчезнуть или переродиться физиономия и на¬
тура человека через науку и обращение с людьми. И недалеко
уже время, когда исчезнут мелкие, эгоистические расчеты так
называемой политики, и народы обнимутся братски, при торже¬
ственном блеске солнца разума, и раздадутся гимны примирения
ликующей земли с умилостивленным небом! Если настоящее
историческое положение так резко противоречит этой картине
и представляет ее несбыточною мечтою разгоряченной фантазии,
то для умов мыслящих и способных проникать в сущность вещей
это настоящее историческое положение человечества, как ни без¬
отрадно оно, представляет все элементы и все данные, на осно¬
вании которых самые смелые мечты в настоящем становятся
в будущем самою положительною действительностью.
Если под «обществами» должно разуметь избранные, то есть
наиболее просвещенные, образованные и цивилизованные классы
и сословия в государствах, то в лице обществ гуманное сближе¬
ние давно уже совершилось. Образованный европеец теперь и вне
224
своего отечества живет, как у себя дома, не оставляя своих при¬
вычек, не переставая быть сыном земли своей,— и везде поль¬
зуется приветом и уважением. Особы разных наций и вероиспо¬
веданий вступают в брачные союзы, не нарушая тем ни обычаев,
ни законов, ни нравственных понятий своих отечеств. Между тем
англичанин и во Франции останется англичанином, француз
и в Германии останется французом, и наоборот, и никто из них,
вполне симпатизируя чужой земле и, так сказать, чувствуя себя
ее гражданином, не перестает быть сыном своей страны, не теряет
духовной физиономии своей национальности. Здесь кстати заме¬
тить, что ненавистники европеизма упрекают у нас своих сооте¬
чественников за их страсть к путешествиям, за легкость и рев¬
ность, с какими они перенимают западные обычаи (то есть обычаи
людей просвещенных и образованных). Эти мнимые патриоты до
того простирают невежественный фанатизм свой, что в образован¬
ной части русского общества видят чуть не ренегатов, чуть не
выродков, в которых нет ничего русского, и выставляют им,
как достойный подражания образец неиспорченной русской на¬
циональности, неопрятную и грязную чернь2. «Посмотрите,—
восклицают они,— француз, англичанин, немец, где бы и сколько
бы ни жил вне своего отечества, везде — француз, англичанин
и немец; а наши во Франции — французы, в Англии — англичане,
в Германии — немцы; у себя же дома — и то, и другое, и третье,
а потому ни то, ни се». Конечно, в подобном обвинении есть
част*ь истины, но от полной истины оно далеко, как тьма от света,
и в целом — это обвинение совершенно нелепо. Навсегда оторван¬
ная реформою Петра Великого от своего прошедшего, не могла
же Россия, с небольшим во сто лет, вдруг вырасти и возмужать,
начать жить самостоятельною и оригинальною жизнию и при¬
обрести всемирно-историческое значение. Вместо того чтоб желать
невозможного, лучше радоваться тем гигантским успехам в ци¬
вилизации, которые и без того сделала она в такое короткое
время. Смешно подумать, что это обвинение в подражательности
иноземному, под разными формами, повторяется уже лет пятьде¬
сят с лишком. Сперва оно восстало против галломанства в обы¬
чаях и в литературе и предавало анафеме и французский язык
и тех из русских, которые говорили и читали больше по-фран¬
цузски, чем на своем родном языке. Против Карамзина состави¬
лась даже целая литературная партия, упрекавшая знаменитого
преобразователя русского языка в растлении русского языка гал¬
лицизмами, хотя исполненный галлицизмов язык Карамзина в ты¬
сячу раз более естественный и живой русский язык, чем длинные
латинско-немецкие периоды книжного языка Ломоносова3. Но
время обнаружило всю ограниченность и все ничтожество этих
мнимо патриотических выходок против того, что составляло честь
и славу Руси. Если образованное русское общество не говорило
и не читало по-русски, этому была причина: тогда был только
книжный да простонародный язык и не было разговорного рус¬
225
ского языка; следственно, не на чем было н говорить образо-*
ванному обществу, хотя бы оно и само желало говорить по-русски«
Еслп же и теперь еще на Руси не выработался вполне обществен-*
ный и разговорный язык, то он уже существует, как материал,
вполовину разработанный, а потому им давно уже говорит среднее
образованное общество (недавно сформировавшееся) и начинает
говорить высшее общество (давно существующее). А что зпание
французского языка нисколько не находилось в противоречии
с истинным патриотизмом и не было в ущерб ему,— лучшим до¬
казательством этой истины служит великая война 1812—1814 го¬
дов: известно фактически, что не только в гвардии, но и в армии
русской было много образованных офицеров, которые говорили
по-французски,— однако ж это не помешало им лить кровь и уми¬
рать доблестно за свое отечество, языку которого они предпочи-
тали язык своих достойных по храбрости врагов. Здесь кстати
еще заметить, что и теперь, несмотря на страсть русских к путе¬
шествиям и поездкам за границу,— русский, навсегда оставшийся
тамг есть явление почти небывалое: стало быть, чужие обычаи
не разрывают в русских кровной связи с их родиною, и те не¬
многие из них, которых судьба забросила на чужую почву и под
чуждое небо, и те, среди чудес природы и цивилизации,— мы
уверены в этом,— умеют хранить, как сокровище души, святую
тоску по степям, городам и селам своей родины...
Что же касается до равнодушия прежнего общества к родпой
литературе,— оно было неизбежно: общество не читало по-рус¬
ски, потому что нечего было читать: два-три писателя, хотя бы
и с замечательною силою таланта, но писавшие на не установив¬
шемся еще языке, далеко не могли наполнить всех досугов и удов¬
летворить всем умственным потребностям людей, перед которыми
отверсты были неистощимые сокровищницы богатых и созревших
литератур Европы. Теперь все классы образованного и даже полу¬
образованного общества больше прежнего читают по-русски, по¬
тому что, сравнительно с прежним, русская литература представ-*
ляет больше пищи для чтения, хотя и также далеко не уменьшает
потребности в иностранных литературах. Высшее общество, как
самое образованное на Руси, больше других навлекло на себя
упреки и жалобы на равнодушие к русской литературе со стороны
мнимых защитников ее... Но справедливы ли эти упреки и жа-*
лобы? Во-первых, Державин, если не по рождению, то по -поло¬
жению своему, сам принадлежал к высшему кругу общества;
Фонвизин был допущен в него за свой ум и талант; Крылов,
Жуковский и Батюшков были связаны дружескими отношениями
со многими людьми этого общества; Грибоедов, Пушкин и Лер-*
монтов более принадлежали к нему, чем ко всякому другому
кругу общества. Во-вторых: высшее общество покровительство*
вало Ломоносову в царствование Елизаветы; оно почти одно чи*
тало Державина и Фонвизина в царствование Екатерины; оно
знало и читало Крылова, Озерова, Жуковского, Батюшкова, Пуш¬
226
кина и Грибоедова в царствование Александра; теперь оно зпает
и читает Лермонтова и Гоголя... И до сих пор в литературе нашей
есть имена, принадлежащие к высшему кругу, следственно, и
знаемые там не по одним светским отношениям. Что высшее
общество не знает и не слыхало о множестве других «великих»
русских писателей, так это потому, что их очень много и что у пас
на Руси так легко, за одно стихотвореньице, за одну повестцу,
за одну журнальную статейку, сделаться великим писателем: кто
ж их всех перечитает и перепомнит?.. Иногда в спокойном рав¬
нодушии бывает больше глубокого смысла, чем в опрометчивой,
но детской способности увлекаться, видеть гений во всем, что
едва ли обнаруживает и обыкновенное дарование, придавать важ¬
ность тому, что ничтожно в сущности, и гордиться богатствами,
которые скоро портятся и сгнивают в глухих кладовых. В русской
литературе, без сомнения, есть кое-что, достойное внимания даже
для иностранцев и, следственно, достойное всей любви, всего ува¬
жения нашего; но из этого еще не следует, чтоб мы имели право
равнять нежные, светло-зеленые стебли нашей юной литературы
с величественными и колоссальными деревьями европейских ли¬
тератур. Уже самая мысль, что с нас довольно и нашего,— мысль,
которую с такою родительскою нежностию лелеют люди, сами
себе присвоившие скромное титло «патриотов»,— уже одна эта
мысль показывает и детство нашего образования и детство нашей
литературы. Французская, немецкая и английская литературы
не беднее друг друга,— и между тем, каждое новое, хоть сколько-
нибудь, почему-нибудь замечательное произведение в одной из
них тотчас переводится на языки других. Через этот братский
размен сокровищ национального духа только увеличивается бо¬
гатство каждой литературы.
В науке и в искусстве также резко проявляется теперь это
стремление к единству путем взаимного сопроникновения разно¬
родных элементов. Было время, когда общее мнение, оставляя за
поэтом пламенное сердце, а за философом холодный ум, отни¬
мало у первого ум, а у второго сердце. Поэзия считалась откро¬
вением каких-то исступленных вдохновений, а поэтическое
произведение — чем-то вроде изречений Пифии, в судорогах крив¬
ляющейся на священном треножнике. Поэту оставлено было
только право восторженного безумия и безумного восторга, и у
него отнято было право существа мыслящего — священнейшее
из прав человека; в его безусловное заведывание была оставлена
любовь, и он был исключен на право разума, как будто любовь
и разум — элементы враждебно противоположные, а не две сто¬
роны одного и того же духа. Под философом разумели существо
холодное, сухое и бесстрастное по натуре. В самом деле, вся
внешность была в пользу такого мнения. Пока философия только
начинала свое великое дело, естественно, что тогда она удалилась
от жизни и заключалась в исключительной сфере самой себя, по¬
грузившись в анализ разума, как силы действующей, и мысли,
227
как предмета разума. Отсюда ее аскетизм, ее холодный и сухой
характер, ее суровое одиночество. Кант, отец новейшей филосо¬
фии, был довершителем этого первого труда мышления, предмет
которого само мышление, а действующая сила — разум. Содер¬
жание философии Фихте уже более общее, и он является в ней
пламенным трибуном прав субъективного духа, доведенных им до
исключительной односторонности. Шеллинг, в великой идее тож¬
дества, открыл примирение Фихтева я с объективным миром.
Наконец, философия Гегеля обняла собою все вопросы всеобщей
жизни,— и если ее ответы на них иногда обнаруживаются при¬
надлежащими уже прошедшему, вполне пережитому периоду
человечества, зато ее строгий и глубокий метод открыл большую
дорогу сознанию человеческого разума и навсегда избавил его от
извилистых окольных дорог, по которым оно дотоле так часто
сбивалось с пути к своей цели. Гегель сделал из философии
науку, и величайшая заслуга этого величайшего мыслителя но¬
вого мира состоит в его методе спекулятивного мышления, до
того верном и крепком, что только на его же основании и можно
опровергнуть те из результатов его философии, которые теперь
недостаточны или неверны: Гегель тогда только ошибался в при¬
ложениях, когда изменял собственному методу. В лице Гегеля
философия достигла высшего своего развития, но вместе с ним
же она и кончилась как знание таинственное и чуждое жизни:
возмужавшая и окрепшая, отныне философия возвращается
в жизнь, от докучного шума которой некогда принуждена была
удалиться, чтоб наедине и в тиши познать самое себя. Начало
этого благодатного примирения философии с практикою соверши¬
лось в левой стороне нынешнего гегелианизма. Примирение это
обнаружилось и жизненностию вопросов, которые занимают те¬
перь философию, и тем, что она оставляет понемногу свой тяже¬
лый схоластический язык, доступный одним адептам ее, и тем, что
она возбудила против себя ожесточенных врагов уже не в одних
школах и в книгах. Теперь уже это не школьная, не книжная
философия, знающая только самое себя и уважающая только
собственные интересы, холодная и равнодушная к миру, которого
сознание составляет ее содержание: нет, теперь она должна быть
строгою, суровою и холодною, как разум, но вместе с тем и вдох¬
новенною, как поэзия, страстною и симпатическою'; как любовь,
живою и возвышенною, как верование, могучею и доблестною, как
подвиг...4
С своей стороны, и искусство теперь сделало такой же шаг.
Теперь оно уже не ограничивается страдательною ролью — по¬
добно зеркалу, безучастно и верно отражать в себе природу,
но вносит в свои изображения живую личную мысль, которая
дает им и цель и смысл. Поэт нашего времени есть в то же время
и мыслитель. О художественном произведении нашего времени
философ не может сказать того, что сказал, помнится, Декарт
своим друзьям, требовавшим его мнения о трагедии Расина:
228
«Положим, что она хороша, но что же она доказывает?» 5 Пре¬
обладанию субъективного начала должно приписать в поэтиче¬
ских произведениях нашего времени это обилие отступлений,
делаемых от лица поэта, который и судит, и вопрошает, и отве¬
чает. Словом, поэзия и философия уже не только не чуждаются
друг друга, но беспрестанно подают друг другу руку, чтоб взаимно
поддерживать себя, и даже часто до того смешиваются друг с дру¬
гом, что иное философское сочинение прежде всего назовете
вы поэтическим, а поэтическое — философским.
Поэзия проникает теперь и в прозу жизни, которой прежде
она так гнушалась,— и мыслящий человек не может не видеть
поучительного факта в том, что теперь и мебель и игрушки для
украшения комнат не только исполнены изящества, но и носят
на себе отпечаток творчества...
В недавнее время возникла наука, которая есть вместе и
искусство и в которой сходятся сухое фактическое знание, холод¬
ный рассудочный анализ, высшее философическое созерцание,
рабская подчиненность действительности, живое поэтическое
чувство и творческая фантазия. Эта наука — история. Условия,
составляющие ее, так велики и многосложны, соединение их так
редко в одном и том же лице, что доселе было больше опытов
истории и вообще исторических сочинений разного рода, чем
того, что называется «историею». Лучшие опыты по этой части
принадлежат французам, которые как писатели, кроме других
причин, еще и потому более других способны писать историю, что
более других как народ делают историю своею национальною
жизнию. Немцы, напротив, гораздо лучше понимают теорию исто¬
рии, чем пишут историю, потому что они живут более умственною
и созерцательною, чем историческою жизнию. Итак, вот и еще
новое условие для того, чтоб быть хорошим историком,—условие,
не зависящее от историка!
Историю разделяют на всеобщую и частную, разумея под
первою историю всего рода человеческого и под второю — историю
одного какого-нибудь народа. Это разделение не так важно и су¬
щественно, как думают: ибо, хотя объем «всеобщей» истории
и несравненно шире и глубже, чем объем так называемой «част¬
ной» истории, однако условия, требуемые от историка тою и дру¬
гою, совершенно одинаковы: кто лишен созерцания человечества
как идеальной личности и потому на всякий народ, взятый сам
по себе, смотрит, как на что-то отдельно, без живой связи с че¬
ловечеством существующее, тот не в состоянии написать хорошей
истории и одного какого-нибудь народа. Следовательно, гораздо
лучше разуметь под «частною» историею не историю одного
какого-нибудь народа, а историю одного из множества элемен¬
тов, из которых слагается жизнь человечества и жизнь всякого
народа. Поэтому история религии, искусства, науки, права, тор¬
говли, промышленности, история политическая, военная и т. п.
будет историею «частною». Такая история, по своей несложности,
229
требует менее условий от историка и относится к настоящей
(всеобщей) истории, как материал, хотя в то же время может
иметь достоинство полной и стройно созданной истории. Такого
рода истории чрезвычайно важны: только при условии их суще-*
ствования может существовать всеобщая история *. Историческая
критика, состоящая в сличении и поверке материалов, разборе
фактов и т. п., дает тому, кто занимается ею, право на титло
«ученого», но не историка, хотя без таких «ученых» п невозможна
история как наука и как искусство вместе.
Предмет нашей статьи есть история собственно (всеобщая —
в том смысле, какой мы даем этому слову), а потому и займемся
только ею. Выше сказали мы, что история есть и наука и искус¬
ство вместе, ученое сочинение и художественное произведение
в одно и то же время. Такое значение история получила весьма
недавно, вследствие того стремления к единству и полноте прежде
одиноко развивавшихся элементов жизни, которое составляет ха¬
рактеристику новейшего времени и о котором мы говорили в на¬
чале статьи. Этому новому направлению истории много способст¬
вовал гениальный человек, который написал одну только историю,
да и ту плохую6, и который написал множество превосходных
романов. Вальтер Скотт был создателем нового рода поэзии, кото¬
рый мог возникнуть только в XIX веке,— исторического романа*
В романе Вальтера Скотта история и поэзия в первый раз встре¬
тились, как начала родственные, а не враждебные. И в этом нет
ничего странного, неестественного: поэзия прежде всего есть
жизнь, а потом уже искусство; в чем же, если не в истории,
жизнь проявляется с такою полнотою, глубокостию и разнообра¬
зием?.. Марий на развалинах Карфагена — не только историче¬
ский, но и глубоко поэтический факт; Наполеон — лицо поэтиче¬
ское не только под Тулоном, в Египте, под Аустерлицем, под
Маренго, но и в Москве, и на острове Эльбе, и при Ватерлоо, и на
острове св. Елены, и в Доме инвалидов в Париже... Только умы
ограниченные и сердца сухие могут видеть в историческом дви¬
жении политику и войны, дела скучно-серьезные и сухо-важные:
глубокий ум и живое сердце видят в нем биение пульса мировой
* Здесь кстати заметить, что у нас до тех пор не будет удовлетвори¬
тельной истории России, пока наши историки не примутся за составление
частных истории по предметам, которые каждый пз них изучал исключи¬
тельно, как-то: истории церкви, истории военного ремесла, нравов, торгов¬
ли, промышленности, права, политики, финансовой системы и пр. Все эти
предметы требуют отдельной и частной разработки, фактической, критиче¬
ской п философской, требуют п трактатов п полных историй. Кроме того,
полезна разработка каждого важного события особо, как, например, вла¬
дычества татар, междуцарствия, отдельных царствований и проч. Но наши
«славянофилы» и «патриоты» ограничиваются вместо этого пересыпанием
из пустого в порожнее, рассматривая такие вопросы, как происхождение
Руси, и решая их произвольными гипотезами7. Другие, посмелее, пишут
историю России, для которой пе разработаны фактические материалы; уди¬
вительно лп, что вместо истории они издают компиляции, да и те недокон¬
ченные?.,8
230
жизни... Скажут: этак из истории можно сделать сказку, напол¬
ненную поэтическими мыслями, но ложную в фактическом отно¬
шении. Нимало! в том-то и заключается трудность условий исто¬
рического таланта, что в нем должны быть соединены строгое
изучение фактов и материалов исторических, критический ана¬
лиз, холодное беспристрастие, с поэтическим одушевлением и
творческою способностью сочетавать события, делая из них жи¬
вую картину, где соблюдены все условия перспективы и свето¬
тени. В движении исторических событий, кроме внешней причин¬
ности, есть еще и внутренняя необходимость, дающая им глубокий
внутренний смысл: само движение событий есть не что иное, как
движение из себя самой и в себе самой диалектически развиваю¬
щейся идеи. И потому в общем ходе истории, в итоге историче¬
ских событий, нет случайностей и произвола, но все носит на
себе отпечаток необходимости и разумности9. Такой взгляд на
историю далек от всякого фатализма: он допускает и произвол
и случайность, без которых жизнь была бы механически несво¬
бодна, но в произволе и случайности он видит зло временное
и преходящее, видит силу, которая вечно борется с разумною
необходимостию и вечно побеждается ею. Историк должен прежде
всего возвыситься до созерцания общего в частном, другими сло¬
вами, идеи в фактах. Здесь ему предлежит не менее трудная
задача — с честию пройти между двумя крайностями, не увлек¬
шись ни одною из них: между онасностию затеряться и запу¬
таться в многосложности событий и, за их частностию, потерять
из виду их диалектическую связь между собою, их отношение
к целому и общему (идее),— и между онасностию произвольно
натянуть события на какую-нибудь любимую идею, заставив их
лжесвидетельствовать в пользу или односторонней, или и вовсе
ложной доктрины. Избежать этих крайностей самый даровитый
историк может только при помощи верного поэтического чутья
и современно-философского образования. Отличать истинное от
ложного, сомнительное от верного — дело исторической критики;
но история, опирающаяся только на исторической критике и не-
погрешительная только с этой стороны, может быть суха, уто¬
мительна, мертва; факты, при всей верности их, могут быть
изложены в ней без перспективы, не картинно, не последова¬
тельно, так что, читая следующую страницу, читатель^ забывает
предшествующую. Такие истории имеют свою цену и свое до¬
стоинство, как обработанные ученою рукою материалы для ху-
дожника-псторика. Понять значение и проникнуть в жизненную
сторону фактов можно только поэтическим чутьем. Вот почему,
читая иную историю, чуждую всяких вымыслов и наполненную
самыми верными фактами, думаешь, что читаешь плохую сказку,
где все делается не по законам разумной необходимости, а «по
Щучьему веленью, по моему прошенью». И вот почему, читая
роман Вальтера Скотта, где одно какое-нибудь историческое со¬
бытие перемешано со множеством вымышленных, думаешь, что
231
читаешь историю: так все естественно, живо и верно в романе!
Летописи и другие исторические материалы суть не более, как
камни, из которых только творческий гений художника может
воздвигнуть стройное, изящное здание. Читая «Историю завоева¬
ния Англии норманнами» Огюстена Тьерри или его же «Рассказы
о временах меровингских», думаешь, что чптаешь роман Вальтера
Скотта; а между тем в этих сочинениях знаменитого историка
французского нет ни одной черты, которая не основывалась бы на
фактах и не подтверждалась бы хрониками; но и те, которым
коротко и ученым образом знакомы были эти хроники,— в творе¬
ниях Тьерри впервые познакомились с тою и другою эпохою,
удивляясь, что в этих эпохах могло оказаться столько жизни,
поэзии и разумности. Отсюда видно, что история требует твор¬
чества, как и поэзия. Отчего поэтическое произведение, иногда
так живо напоминающее нам наше собственное положение в про¬
шедшем, действует на нас сильнее, нежели действовало на нас
это прошедшее, когда еще оно было настоящим? Другими сло¬
вами: отчего поэзия действует на нас сильнее, чем та действи¬
тельность, которая составляет ее содержание? — Оттого, что в поэ¬
тическом произведении устраняется все случайное и постороннее
и представляется одно необходимое и знаменательное, совокуп¬
ленные в стройной картине, носящей на себе отпечаток единства
и целостности. То же условие требуется и от истории, а условие
это требует творчества. И потому история в наше время получает
то же значение, какое у древних имел эпос.
Современно-философское образование необходимо для исто¬
рика нашего времени еще более, нежели для поэта: ибо история
не только искусство, но еще и наука, и наука многосложная,
многосторонняя, которая, обнимая собою историю народа, в то
же время обнимает и историю права, его искусства, его науки,
а без современно-философского образования можно ли иметь пря¬
мое и верное понятие о праве, искусстве, науке и пр.? Приступая
к истории какого-нибудь народа, историк прежде всего должен
отчетливо и определенно понимать значение этого народа, видеть
его отношение к другим народам, степень, занимаемую им в че¬
ловечестве, и важность его исторической роли. Тогда сами собою,
правильно и верно, обозначатся и тон и объем его истории.
Мы сказали «объем»: в нем большая важность, ибо нельзя про¬
извольно писать историю большую или малую — объем ее всегда
находится в пропорциональном отношении к объему духовной
жизни народа. И против этого-то правила больше всего погре¬
шают лишенные философского образования историки, особенно
у нас, на Руси. Для наших историков написать историю России
и историю Костромы — все равно, и только разве недостаток
деятельности помешает им историю Костромы растянуть на две¬
надцать томов. Зато они не задумаются историю Петра Вели¬
кого, написанную для русских, ограничить, например, четырьмя
тощенькими томами листов в шестьдесят, тогда как шестьдесят
232
печатных листов можно наполнить только анекдотами об этом
историческом исполине 10. И потому нашим историкам не худо
было бы держаться арифметического и геометрического правила
пропорции и задавать себе вопросы вроде следующих: если ми¬
фический период народа, от неизвестных времен его начала до
Владимира, занял у меня два тома, то сколько же томов должен
занять полуисторический период удельных междоусобий, столь
обильный многосложными, запутанными и по большей части
ничтожными событиями? — Уж, конечно, по малой мере — че¬
тыре тома. Итак, вот уж у нашего историка и набралось шесть
препорядочных томов, которые размножаются и толстеют пока
довольно последовательно. Но вот он продолжает спрашивать
самого себя: если полуисторический период удельных междоусо*
бий занял у меня четыре тома, то сколько же должен занять
вполне исторический период татарщины, столь обильный собы¬
тиями важными и огромными для Руси, каковы нашествие
Батыя, побоище донское, московская централизация, упадок
удельной системы и пр.? — Уж, конечно, не менее восьми томов.
Итого — четырнадцать томов. Но это чудовищное число ужасает
нашего историка, и он, забыв последовательность и симметрию,
ограничивается только четырьмя томами,— и из его истории
выходит чудище с огромною головою, непомерными плечами и ма¬
леньким, с грецкий орех величиною, брюшком. Разумеется, исто¬
рия от Иоанна III до Петра Великого должна бы занять у него,
по соразмерности с четырьмя томами удельного периода, томов
пятнадцать, а между тем вся русская история, от своего начала
до Петра Великого, занимает у него каких-нибудь двенадцать
томов. И потому русская история только и доходит до Петра:
наши историки чувствуют, что одна история Петра, по важности
своего содержания, в десять раз объемистее всей предшествующей
истории России. Здание, построенное без соразмерности, без ува¬
жения к законам тяготения и соответственности, или падает, или
остается недоконченным: давно уже здание нашей истории оста¬
новилось на третьем этаже — и рухнуло, так что теперь для рас¬
чистки мусора нужно больше трудов, чем для сооружения нового
здания. И мы думаем, что истинный историк начертал бы себе
такой план русской истории: зная, что факты сами по себе ничего
не значат и что задача историка состоит именно в том, чтобы
прозреть в фактах идею и сделать ее ощутительною для других
в живой исторической картине событий,— он разделит историю
России на периоды не для одного внешнего удобства в изложе¬
нии, но потому, что увидит в каждом периоде особенную идею,
которую и постарается выразить, не увлекаясь мелочными фак¬
тами и не загромождая ими своего повествования. Первый период
(до Владимира, или начала удельной системы и водворения хри¬
стианства) войдет у него в введение, где он покажет только те
немногие факты, которые более или менее несомненны и ве¬
роятны, и те результаты ученых исследований, которые более
233
илп менее удовлетворительно объясняют эти факты касательно
происхождения, мифологии, поэтических и исторических преда¬
ний народа. Тут, разумеется, не будет места пустым гипотезам,
этимологической дыбе, и все введение очень легко уместится па
каких-нибудь ста страницах. Весь смысл удельного периода
состоит в распространении русско-славянского племени по обшир¬
ной степи нынешней России. Это распространение совершилось
на Руси совершенно превратным образом в сравнении с тем, как
оно происходило в Западной Европе: там оно сперва сделалось че¬
рез завоевание, потом чрез усиление среднего сословия, имевшее
следствием размножение городов и успехи цивилизации. У нас
удельный князь срубал себе городок, где и учреждался его стол,
отчего городок и делался столицею. Помещичье право было ду¬
шою удельного периода, и князья тогда были — род помещиков,
произошедших из одного дома; бояре их — род домашних людей,
а простой народ — крестьяне. Централизации не было никакой, и
Киев, а потом Владимир были больше по имени, чем в сущности,
великокняжескими столицами: титло великого князя более льсти¬
ло честолюбию претендентов, чем доставляло им действительную
власть и силу. И это понятно: Русь в период уделов расширяв
лась, а не централизировалась. И потому историк должен сделать
из удельного периода живую картину этого расширения, ярко
и выпукло обозпачив главнейшие его фазисы. Если при этом кар¬
тина его будет оттенена колоритом нравов эпохи и очерками ха¬
рактеров немногих действователей, почему-либо замечательных,—
история удельного периода будет не только полна, но и проста, не
запутанна, не многосложна: ибо всякая запутанность в истории
происходит от неумения историка отличить важное и существен¬
ное эпохи от ее мелочных и пустых подробностей. В таком случае
история удельпого периода объемом своим разве немногими
страницами превзойдет введение, так что и история татарского
периода, будучи значительно обширнее истории периода удель¬
ного, весьма легко уместится с нею и введением в одном томе,
и том все-таки не будет особенно велик. Татарский период был
началом централизации древней Руси. Общее бедствие мало-
помалу воспитало в русских чувство единокровности и едино¬
верия; удельные княжества ослабевают по мере возвышения
Москвы, счастливо выдерживающей своп споры и с Рязанью и
с Тверью. Великий князь постепенно становится из помещика
государем, и самодержавие сменяет патриархально-помещичье
право. Но под татарским игом нравы грубеют: вводится затвор^
ничество женщин, отшельничество семейной жизни; тирания
варварского ига монголов приучает земледельца к левости и за¬
ставляет делать все как-нибудь, ибо он не знает, будут ли завтра
принадлежать ему его хижина, его поле, его хлеб, его жена, его
дочь. Застой и неподвижность, сделавшиеся с этого времени основа
ным элементом исторической жизни старой Руси, то&е были
следствием татарского ига. Итак, централизация и возвышение
234
княжеской власти па степень государственности, с одной сто¬
роны; искажение нравов русско-славянского племени, с другой,—
еот идея периода татарского ига и задача историка Руси! На этом
кончится первый том его истории России. Падение уделов, укреп¬
ление самодержавия, государственные формы, нравы, обычаи,
сделавшиеся statu quo: * вот содержание русской истории от
Иоанна III до периода междоцарствия. Событий политических
тут немного, и события внутреннего развития гораздо важнее
их. Живая и подробная картина всего этого легко уместилась
бы в раме одного тома. Царствование Грозного было периодом
окончательного сформирования физиономии и духа старой Руси,
а вместе с тем и началом отрицания того и другого. В лице Гроз¬
ного выразилась идея этого отрицания, и неосновательно было
бы думать, что дурное воспитание и смерть Анастасии сделали
Грозного бичом Руси. По натуре своей Иоанн Грозный был ве¬
ликий человек, и для него возможны были только две роли — или
Петра Великого, или Иоанна Грозного: для первой были не¬
преодолимые преграды, заключавшиеся сколько в отчуждении
Руси от Европы, столько и в хаотическом состоянии самой Евро¬
пы,— и внук Иоанна III сделался не преобразователем России,
а грозною карою восточной формы ее государственного быта. Пе¬
риод междоцарствия был доказательством той истины, что если
страна, в которой есть зерно жизни, не идет вперед, то она должна
идти назад, а вмешательство поляков и шведов было фактом, что
отчужденное от Европы существование Руси уже кончилось и что
ей должно было или погибнуть, или войти в состав политического
тела Европы,— тогда как доселе она даже при царях своих имела
только некоторое значение для Европы, трепетавшей оттоман¬
ского могущества. Благодатное солнце дома Романовых озарило
Русь тишиною и спокойствием. При кротком Михаиле Русь от¬
дыхала и целилась от глубоких язв междоцарствия и междоусо¬
бия, и потому ей было не до движения. Но при царе Алексии
Михайловиче пробудился дух реформы, как выражение внутрен¬
ней, еще бессознательной потребности России. Сделано было
много нововведений и преобразований; иностранцы все более
и более внедрялись в почву русской жизни. Царь Феодор со-
жпгает книги местничества: это была перчатка, брошенная ста¬
рой Руси11. Петр возрос и воспитался в атмосфере преобразова¬
ний, которые были, впрочем, довольно бесплодны, потому что
требовали не полумер, но радикального переворота,— а для того,
чтоб произвести его, требовалось гения. Таким гением был
Петр,— и он совершил переворот, для которого настало время
и созрели элементы: Московское царство окончило свое истори¬
ческое существование — возникла Россия и империя...
Из этого видно, что с эпохою междоцарствия и самозванцев
начался новый период Руси, смысл которого — обнаружение
* его состоянием (лат.), -=■Ред.
235
недостаточности того политического организма Московского цар¬
ства, который выработался иод влиянием Азии, и, следовательно,
приготовление к явлению Петра Великого. Этот период свободно
уместился бы в одном томе. Итак, вся история России, от начала
ее до Петра Великого, могла бы изложпться в трех томах, и при¬
том весьма полно и подробно, если полнота и подробность в том,
чтоб не упустить ни одного важного события, ни одной харак¬
теристической черты, не гоняясь за мелочами, которые только
обременяют собою книгу и делают ее скучною и тяжелою для
памяти читателя. Если какое-нибудь большое сражение ознаме¬
новано подробностями, объясняющими успех или неуспех битв,
произведших важные последствия или характеризующих век и
страну,— передайте их, но увольте читателя от стратегических
подробностей, понятных и интересных только военным людям,
изложив им только существенное и главное. Иначе из всякого
царствования — даже из жизни царя Феодора Иоанновича, по¬
святившего себя исключительно жизни молельщика и не вмеши¬
вавшегося в дела правления, можпо составить книгу в двенадцать
больших томов.
Мы твердо убеждены, что история России, написанная по
изложенной нами идее историком с талантом и с современно-фи¬
лософским образованием, представила бы собою не сбор хроно¬
логически изложенных фактов, а духовную физиономию народа,
его жизнь, его биографию как идеального лица. В частях такой
истории была бы пропорциональность, а объем соответствовал
бы содержанию. Прошедшее являлось бы в ней причиною и объ¬
яснением настоящего, а настоящее — результатом прошедшего.
В историю должно входить только необходимое, существенное,
только то, что оставляет по себе вечные, неизгладимые следы, а
это — идея. Мы сказали выше, что идея удельного периода —
расширение русско-славянского племени на материке нынешней
России; и разве теперь не видим мы плодов, рожденных движе¬
нием удельного периода и разве теперешняя безграничность Рос¬
сии не от него берет свое начало? Мы сказали, что политический
быт и нравственный колорит удельного периода заключается
в патриархально-помещичьем праве; разве и в теперешнем про¬
винциальном быте России нет указаний на этот факт историче¬
ской старины? Мы сказали, что период татарщины был периодом
централизации древней Руси и вместе с тем искажения ее нра¬
вов; и что ж? — разве крепость и могущество теперешней России
не суть результат этой централизации, и разве в нравах и до¬
машнем быту уже изгладились совершенно следы владычества
азиатских варваров? Чтоб убедиться в этой истине, стоит только
сравнить нравы нашего простонародья с нравами простого на¬
рода в Малороссии, мало потерпевшей или почти ничего не по¬
терпевшей от ига татарского: в быту малороссиян гораздо больше
поэзии и человечности, чем в быту великорусского простонародья.
Еще легче открыть в современной России результаты следовав-
236
ргих затем периодов. Каждый из них как бы живыми первамп
связывается с последующими, и все они составляют один живой
организм, выражением которого и должна быть история России,
подобно реке, начавшейся подземными ручьями, мелкой и нич¬
тожной в истоке, но, по мере течения, становящейся все шпр-з
п шире, глубже и глубже... Всякая история должна отличатьсч
перспективою, так что, если смотреть от конца к началу, все
видно уже и темнее, по мере отдаления. Вот об этоы-то истори¬
ческой перспективе говорил покойный профессор Каченовский,
которого здравым и основательным идеям и умному скептицизму
в деле русской истории доселе еще не отдано должной справед¬
ливости 12. И вот об этой-то перспективе, по крайней мере до сих
пор, мало думали наши историки: оттого у них блистательный
двор Ярослава, как две капли воды, похож на блистательный
двор Лудовика XIV, а времена полубаснословных Олегов, Иго¬
рей и Святославов они описывают с такою же полнотою, под¬
робности«) и достоверностью, как будто бы они, добрые историки,
сами недавно были современниками и очевидцами всех этих
исторических теней...
Мы сказали выше, что одно из главнейших условий хорошей
истории — соответственность объема с содержанием. История го¬
сударств, действующих на всемирно-исторической арене и оли¬
цетворивших в себе судьбы человечества, таких государств, как,
например, Франция, Италия, Германия и Англия,— и история
какой-нибудь Турции, только внешним образом, временным тя¬
готением внешней силы соприкасавшейся с историею человече¬
ства,— требуют совершенно различных размеров. И потому пер¬
вая задача историка, приступающего к изложению истории
народа, состоит в определении исторической важности этого на¬
рода: от степени его исторической важности должен зависеть
объем его истории, равно как колорит и тон повествования.
Все сказанное нами только отрицательно может быть прило¬
жено к «Истории Малороссии» г. Маркевича. Прежде всего
в авторе не заметно особенного исторического таланта: его изло¬
жение вообще сухо и утомительно; он одушевляется только при
рассказе о жестокостях поляков над малороссами, но и это ме¬
стами вспыхивающее одушевление нисколько не отличается исто¬
рическим характером, хотя и делает честь сердцу автора. Потом,
из «Истории» г. Маркевича не только нельзя узнать, каких идей
держится он об истории вообще — старых или современных, но
даже и считает ли ои нужным держаться каких-нибудь идей по
этому предмету. Кажется, для него написать историю — значит
привести в порядок исторические материалы, пересказав их по-
своему. Нельзя не согласиться, что это самый легкий способ пи¬
сать историю, тем более легкий, что он совершенно увольняет
всякого, кому только вздумается приняться за подобный труд,
от необходимости иметь талапт и современно-философское попя¬
тив об истории. Тут главпое дело состоит в разделении рассказа
ч 237
на главы и в означении каждой главы именем князя, если это
история княжества, и именем гетьмана, если это история Мало¬
россии, и даже именами двух и трех гетьманов, в одно и то же
время владевших булавою. Но ведь дело в деле, а не в лицах.
Об лицах нельзя не упоминать, но героем истории должно
являться или само событие, увлекающее за собою лица, или такое
лицо, которое управляло событием, или в котором выражалось
событие. Так, в удельном периоде русской истории обозначают
главы и отделения именами великих князей киевских, хотя эти
князья и далеки от того, чтоб быть центром всех событий этого
Периода.
Малороссия никогда не была государством, следственно,
и истории, в строгом значении этого слова, не имела. История
Малороссии есть не более, как эпизод из царствования царя
Алексия Михайловича: доведя повествование до столкновения
интересов России с интересами Малороссии, историк русский
должен, прервав на время нить своего рассказа, изложить эпи¬
зодически судьбы Малороссии, с тем чтобы потом снова обра^
титься к своему повествованию. История Малороссии — это по¬
бочная река, впадающая в большую реку русской истории. Мало¬
россияне всегда были племенем и никогда не были народом, а тем
менее — государством. Они умели храбро биться и великодушно
умирать за свою родину, им не в диковинку было побеждать
сильного врага с малыми средствами, но они никогда не умели
пользоваться плодами своих побед. Разобьют врагов в пух, ока¬
жут чудеса храбрости и геройства и — разойдутся по домам пить
горилку. Несмотря на вероломство, предательскую жестокость
и клятвопреступничество буйного сейма польского, столько раз
казнившего малороссийских депутатов, никогда не бывало недо¬
статка в новых депутатах, с непонятным простоумием стремив¬
шихся в раскрытую пасть католического чудовища. Сколько раз
малороссияне брали верх над поляками в кровопролитных вой¬
нах с ними, и между тем это нисколько не подвигало вперед их
дела. Отчего же это? Оттого, что и так называемая Гетьманщина
и Запорожье нисколько не были пи республикою, ни государст¬
вом, а были какою-то странною общиною на азиатский манер.
Настоящими и достойными их противниками были крымские
татары, и малороссияне воевали с ними отлично, в духе своей
национальности. Вторгнется в Малороссию толпа крымских хищ¬
ников, выжжет несколько городов и много сел, перережет по¬
рядочное число люден и больше того погонит в плен вместе
с бесчисленным множеством малороссийского скота,— удалое
казачество, при вести о набеге, вдруг бросится вслед за хищни¬
ками, нагонит их, перережет, отобьет добычу и идет само в гости
в Крым, где и оставит такие же следы своего посещения. Если
же татары успеют благополучно вернуться восвояси, то казаки
не замедляют поквитаться с ними визитом. Потом заключат
мир или перемирие, которые та и другая сторона считает себя
238
вправе нарушить по первой прихоти. Крымские татары и доб-*
лестное казачество понимали политику одинаковым образом«
Татары по своему положению могли существовать только гра¬
бежом: это был род огромной разбойничьей шайки, пмевшей
подобие и вид государства. Казачество, с своей стороны, тоже
могло держаться одними набегами. Этому было много причин:
укажем на главнейшие из них. Казачество возникло из географи¬
ческих причин. Когда нашествие татар разъединило северную
Русь с южною,— южная Русь сделалась какою-то нейтральною
землею и общим владением каждого, кому только вздумалось
пройти через нее или войти в нее. С севера она отделялась степью
от покоренной татарами Руси, с востока и юга была окружена
татарами, с юго-запада прилегала к Молдавии, а с северо-запа¬
да — к Польше и Литве. Теснимая и раздираемая со всех сторон,
Малороссия никак не могла образоваться в органически полити¬
ческое общество и попеволе образовалась в общину людей, кото¬
рые считали себя рожденными для того, чтоб резать других и быть
зарезанными самим. Война сделалась стихиею этой общины; —*
но война не в европейском смысле, а в смысле удальства и мо¬
лодечества. Казак знал в жизни только два рода наслаждения:
резню и горилку; ко всему остальному он почитал для себя за
честь быть совершенно равнодушным. Товарищество всегда
и везде, в битве и в гульбе, было верованием казака, и он с стра-
стию и рыцарским великодушием каждую минуту жизни своей
готов был сделаться мучеником своего верования. Пить и гулять
нельзя было долго лихому казаку, тем более что он скоро про¬
пивал все, что приобретал на войне, и пропивал с каким-то му¬
жицким аристократизмом, сыпля деньги без счету, поя знакомого
и незнакомого и оказывая к золоту безрассудно-великодушное
презрение. Когда же ему нельзя было больше пить, то надо было
драться: иначе он не понимал, зачем же ему было бы и жить
на белом свете. Кроме этих причин, то есть безденежья и скуки,
были и другие причины для войны: начинающим свое казацкое
поприще хлопцам нужна была военная наука, то есть битва*
С кем же воевать? С турками мир, с татарами мир. Ничего: ба-
сурманов никогда не грех бить, и не грех нарушение мирных
договоров и клятв с ними. И вот пылают берега Анатолии, ды¬
мятся села крымских татар; поход кончен, половина товарищей
перетонула, перерезана, зато другая добралась до Сечи с богатою
добычею, и пьет, и гуляет себе на славу, угощая весь честной
мир, широко разметываясь казацкою душою... Вот вам и поли¬
тика. Она немногосложна п нехитра. Нравы Гетьманщины были
стройней и кротче, но все же и для нее Запорожская Сечь была
н идеалом п прототипом истинного лыцарства. Гетьман Рожин-
ский дал некоторый род правильного устройства этой военной
оощине, и это устройство, как окаменелое, нисколько не измени¬
лось до времен Богдана Хмельницкого, который несколько улуч¬
шил его. Из этого можно видеть, как слабо было внутреннее
239
развитие Малороссии и как мало материалов может оно дать для
истории. Это была пародия на республику, или — другими слова¬
ми — славянская республика, которая, при всем своем беспорядке,
имела призрак какого-то порядка. Порядок этот заключался не
б правах, свободно развившихся из исторического движения,
но в обычае — краеугольном камне всех азиатских народов. Этот
обычай заменял закон и царил над беспорядком этой храброй,
могучей широким разметом души, но бестолковой и невежествен¬
ной мужицкой демократии. Такая республика могла быть пре¬
восходным орудием для какого-нибудь сильного государства, но
сама по себе была весьма карикатурным государством, которое
умело только драться и пить горилку. Умный Баторий умел ею
пользоваться, к ее и к своей собственной пользе. Рожденная
смутными обстоятельствами, возникшая из хаоса, эта странная
республика должна была и исчезнуть с прекращением хаоса.
По мере того как турки ослабевали, татары приходили в ничто¬
жество, а Россия укреплялась — казачество становилось ненуж¬
ным, и сила его погасала сама собою. Это глубоко понял вели¬
чайший из мужей Малороссии — Богдан Хмельницкий. Если он
помогал, без пользы для себя и родины, развращенному и безум¬
ному злодею Лупуле молдавскому, увлекаясь чувством родства,
[>то происходило не от недостатка в гении, а от варварства того
века, придававшего такое мистическое значение узам крови.
За это Хмельницкий поплатился жизнию достойного своего сына
Тимофея13. Если Богдан поддался слабости отцовского сердца
и согласился на передачу гетьманской булавы ничтожному и сла¬
боумному сыну своему Юрию — в этом надо винить не великого
человека, а век его, тем более что на эту удочку поддавались
и великие люди позднейших времен. Сам Наполеон пал оттого,
что интересы своей династии променял на интересы Франции...
Богдан Хмельницкий был герой и великий человек в полном
смысле этого слова. Много в истории Малороссии характеров силь¬
ных и могучих; но один только Богдан Хмельницкий был вместе
с тем и государственный ум. Образованием он стоял неизмеримо
выше своего храброго, гулливого и простодушного народа; он был
великий воин и великий политик. Потому-то и понял он, что Ма¬
лороссия не могла существовать независимым и самостоятельным
государством. Это сознание дорого стоило сердцу благородного
сына Малороссии, и с скорбию сошел он в могилу. Невозмож¬
ность независимого политического существования для Малорос¬
сии он приписывал географическому положению этой страны, со
всех сторон лишенной естественных границ; но тут была и еще
причина, может быть, не понятая им: она состояла в патриархаль¬
но-простодушном и неспособном к нравственному движению и раз¬
витию характере малороссов. Этот народ отлился и закалился
в такую неподвижно-чугунную форму, что никак бы не под¬
пустил к себе цивилизации ближе пушечного выстрела, и то для
того, чтоб приударить на нее с копьем и нагайкою. Малороссы
240
любили свое мужичество, как свою национальную стихию, как
поэзию своей жизни, хотя сами и назывались «дворянами», даже
сидя в шинках или валяясь в грязи. И эта черта их народности
была причиною фанатической ненависти к ним поляков, кроме
католического фанатизма. Поляки называли их мужиками и хо¬
лопами. Правда, эти мужики и холопы поступали с большею
честностию, благородством, рыцарственностию и великодушием,
чем благорожденные магнаты польские, хваставшие перед мало¬
россами своим «гонором» и своею «эдукациею»; однако все же
если нельзя оправдать этой ненависти цивилизованного и имев¬
шего аристократию народа к простодушному и невежествен¬
ному, хотя и доблестному племени, то нельзя и не видеть в пей
смысла и причины.
Вот взгляд, с каким, по нашему мнению, должен писатель
приступить к истории Малороссии. Тогда он поймет, что история
Малороссии есть, конечно, история, но не такая, какою может
быть история Франции или Англии; тогда он удержится в своем
повествовании и от тона адвоката и от тона панегириста, а по¬
старается живо и просто, в кратких и характеристических чер¬
тах, представить картину быта племени, игравшего в истории
временную и случайную, но исполненную дикой поэзии роль.
В истории Малороссии самое интересное — это нравственная
физиономия племени, обладавшего такою упругою, неукротимою
силою характера, находившего поэзию и упоение жизни в оргии
битвы и молодецкого разгула, как выражение широкого размета
души...14 История Малороссии исполнена дикой поэзии, как ее
поэтические народные думы. Это-то и упустил из виду новый
историк Малороссии, увлекшись своею миссиею историка и как
бы вообразивший, что он пишет историю народа и государства,
которые могли бы, при других, более благоприятных обстоятель¬
ствах, развиться во что-то великое и вечное...
Всему свое место и свое значение; ничего не должно ни
унижать, ни возвышать по пристрастию. Вот почему если необ¬
думанный патриотизм кажется иногда жалок, то, с другой сто¬
роны, умышленная клевета, особенно печатная, кажется отвра¬
тительною. Доказывать, что малороссы были холопы поляков,
а не свободное племя, на правах равного с равным, составившее
с Польшею и Литвою род соединенных штатов,— доказывать
это, вопреки неопровержимым историческим свидетельствам, зна¬
чит лжесвидетельствовать; а оправдывать безумное зверство
магнатов, будто бы имевших право усмирять своих холопей, зна¬
чит оправдывать тех жидов, которые печатали храмы малорос¬
сиян... 15 Заблуждение первого рода заслуживает сожаления, за¬
блуждение второго рода — презрения честных людей, которые
умеют благоговеть перед святостию истины...
Народ или племя, по непреложному закону исторической
судьбы теряющие свою самостоятельность, всегда представляют
зрелище грустное. Но разве не жалки и не заслуживали
9 В, Белинский, т* 5к
241
сострадания на Руси и эти добрые матери, которые назад тому
лет 50, с плачем и воплем провожали детей своих в школы, как
будто бы дети их шли на место казни? Или, еще лучше, разве не
жалки эти жертвы неумолимой реформы Петра Велнкого, которые,
в своем невежестве, не могли понять цели и смысла этой ре^
формы? Им легче было расстаться с головой, чем с бородой, и, по
их кровному, глубокому убеждению, Петр разлучал их навеки
с радостию жизни... В чем же состояла эта радость жизни? —
в лености, невежестве и грубых, но освященных веками обы¬
чаях... В жизни Малороссии было много поэзии,— правда; но где
жизнь, там и поэзия; с переменой существования народного не
исчезает поэзия, а только получает новое содержание. Слившись
навеки с единокровною ей Россиею, Малороссия отворила к себе
дверь цивилизации, просвещению, искусству, науке, от которых
дотоле непреодолимою оградою разлучал ее полудикий быт ее.
Вместе с Россиею ей предстоит теперь великая будущность...
В истории ничего не бывает случайного, и трагические коллизии
ее исполнены такого же глубокого смысла, как и потрясающей
душу поэзии: в них открываются неотразимые определения ми-
родержавного промысла, победоносный ход света разума, вечно
борющегося с тьмою невежества и вечно торжествующего над
нею...
Как всякий благонамеренный труд, «История Малороссии»
г. Маркевича заслуживает внимания и уважения, тем более что
в ее исполнении заметно много добросовестности и усердия, а две
большие части материалов — особенной благодарности; но как
история, в современном значении этого слова, сочинение г. Мар¬
кевича не выходит из ряда посредственных опытов такого рода«
Она лишена достоинства живой, хорошо освещенной и с искус¬
ством группированной картины, и потому в ней нет целого, и
внимание читателя, теряясь в лабиринте неловко расположенных
подробностей, тяжело утомляется. По идеям и взгляду на вещи
сочинение г. Маркевича еще менее удовлетворительно, чем по
искусству изложения. Все, что можно похвалить в новой истории
Малороссии,— это искусство, с каким высказаны в остальной
половине многие щекотливые подробности. Язык г. Маркевича
не отличается правильностию, а того, что называется слогом,
у него вовсе нет 16,
СОЧИНЕНИЯ ЗЕНЕИДЫ Р - ВОЙ.
Санкт-Петербург. 1843. Четыре части.
В России женщины мало пишут. Впрочем, этому нечего удив¬
ляться: в России и мужчины почти совсем не пишут. Смотря
с этой точки зрения, вы увидите, что у нас женщины пишут имен¬
но не больше и не меньше того, сколько могут они писать. Зва¬
ние писательницы пока еще контрабанда не у одних нас. Лжи¬
вый взгляд на женщину осуждает ее на молчание. Этот взгляд,
запрещающий женщине выходить из заколдованного круга
простых светских отношений, не есть принадлежность собствен¬
но русского общества: он равно принадлежит и просвещенному
Западу Европы. Правда, там, как и у нас, женщина давно уже
приобрела право говорить печатно, — но как и о чем говорить?
вот вопрос, подробное решение которого завело бы нас далеко¬
далеко... в самую Азию. Никакая пишущая женщина в Европе
не избегнет пошлых намеков и названия синего чулка *, каков бы
ни был ее талант, равно всеми признанный. Никто там не оспо-
ривает у женщины права высказываться печатно и возможности
быть одаренною даже великим творческим талантом; никого
не оскорбляет и не соблазняет зрелище пищущей женщины;
но в то же время едва ли кто упустит случай, говоря о пишущей
женщине, посмеяться над ограниченностию женского ума, более
будто бы приноровленного для кухнн, детской, шитья и вязанья,
чем для мысли и творчества. Это уже такая привычка у муж¬
чин: если они давно перестали бить женщин, то еще не отстали
от привычки грозить им кулаком или дразнить языком, в озна¬
менование права своей силы. Привычка — вторая натура,
д потому отстать от нее трудно. Для женщины-писательницы —
это первое, и притом еще самое меньшее зло. Хуже всего, что
она осуждена общественным мнением на самые невинные ли¬
тературные занятия, именно — вечно повторять старые об¬
ветшалые истины, которым не верят даже и дети, но которые тем
не менее считаются почтенными, Нельзя употребить большего
9*
243
насилия над женщиною, нельзя оказать ей большего презре¬
ния! Конечно, ей не воспрещается законом быть оригинальною
и глубокою в своих мыслях, могущественною и великою в твор¬
честве, — по крайней мере настолько, насколько не воспре¬
щается это законом мужчине; но если закон оставит женщину
в покое, тогда против нее действует общественное мнение.
Тысячеглавое чудовище объявляет ее безнравственною и бес¬
путною, грязнит ее благороднейшие чувства, чистейшие помы¬
слы и стремления, возвышеннейшие мысли,— грязнит их гря¬
зью своих комментариев; объявляет ее безобразною кометою,
чудовищным явлением, самовольно вырвавшимся из сферы своего
пола, из круга своих обязанностей, чтоб упоить свои разнуз¬
данные страсти и наслаждаться шумною и позорною извест¬
ностью. Не правда ли, что это возмутительно несправедливо?..
А вот вам и смешное: то же самое общество не читает жен¬
щин, пишущих в духе его же собственной морали, и обходит
их самым презрительным невниманием, потому что оно само
не верит своей морали и смеется над нею. Впрочем, оно противо¬
речит таким образом самому себе не в отношении к одним
только женщинам. Возьмем, например, современное француз¬
ское общество. Представители его — набитые золотом мешки,
приобретатели, люди поклоняющиеся золотому тельцу. Кого
читает это общество? — писателей в духе чуждой ему морали.
Это общество недавно восхищалось двумя романами Эжена
Сю «Mathilde» * и «Mystères de Paris» **, а эти романы не что иное,
как страшный донос на это общество2. Это же общество не
хочет уже читать какого-нибудь мосье де-Бальзака, до сих пор
верного моральному принципу выскочившего в люди богатого
мещанства; оно смеется над ним, презирает его и вместо его
читает Жорж Занд, в котором имело бы право видеть своего
обвинителя, изобличителя и нравственную кару3. После этого
извольте угождать обществу и сообразоваться с его моралью!
Все явления действительности внутри себя самих заключают
всю необходимость: вот отчего люди толкуют свое, а действи¬
тельность идет своею дорогою, не спрашиваясь у людей, но
заставляя людей спрашиваться у нее. Привычка мало-помалу
делает людей равнодушными к явлению, которое вначале пора¬
зило их, и со временем они начинают не только считать это
явление естественным, но даже и приносить ему дань
удивления и восторженных похвал. Таково теперь во Франции
положение Жоржа Занда как писательницы; но не таково было
ее положение назад тому несколько лет. И что же? — явись другая
писательница с таким же гением, — и на нее сперва польется
обильный дождь клевет, браней, оскорблений, лжей, — и все это
во имя будто бы оскорбленной ею морали, и при всем этом бу¬
* «Матильда» (фр.). — Ред.
** «Парижские тайны» (фр.). — Редщ
244
дут раскупать ее сочинения и твердить их наизусть; а потом
клеветы, лжи и брани умолкнут, сменившись на восторг и удив¬
ление... А в то же время сколько женщин-писательннц в духе
общественной морали, пичкающих свои сочинения пошлыми
сентенциями, пройдут незамеченные, не удостоенные ничьего
внимания!..
Сказанное нами не может иметь применения к русской литера¬
туре. У нас литература имеет совсем другое значение, чем в
старой Европе. Там она — выражение мысли, служащей источни-
кохМ жизни для общества в каждую эпоху его исторического раз¬
вития. У нас литература — приятное и полезное, невинное и
благородное препровождение времени, и для писателя и для
читателя. Исключения из этого правила так редки, что не стоит
упоминать о них. Наши писатели (и то далеко не все) только
одною ступенью выше обыкновенных изобретателей и приобре¬
тателей; наши читатели (и то далеко не все) только одною сту¬
пенью выше людей, которые в преферансе и сплетнях видят
самое естественное препровождение времени. Оттого у нас все
писатели, и хорошие и худые, равно читаются и почитаются,
равно имеют ограниченный круг нравственного влияния и
равно скоро забываются. Исключение остается только за писа¬
телями, которые уж слишком по плечу обществу и слишком
хорошо угодили его вкусу, удовлетворили его потребностям:
таковы, например, гг. Марлинский и Бенедиктов, которых и
теперь еще очень любят даже в столицах, а в провинции знают
наизусть. Поэтому женщина у нас смело может пускаться в
писательство: если она не всегда может надеяться стать слишком
высоко, зато никогда не должна бояться затеряться в задних
рядах писак. Это тем вернее, что женщины, которые когда-
либо пускались на Руси в авторство, всегда обладали известною
степенью образованности, знанием хоть французского языка;
при этом им немало служит и врожденный женской натуре
такт приличия и здравого смысла; тогда как несравненно
большая часть пишущих в России мужчин попали в писатели не¬
чаянно и без всякого приготовления, а потому и не знают даже
первых оснований грамматики своего родного языка, да и при¬
надлежат еще к такому кругу понятий, из которого совсем не
следовало бы показываться в печати. В доказательство справед¬
ливости наших слов указываем на длинную вереницу
сочинителей вроде гг. Милькеева, Славина, Кузьмичева, Зотова,
Воскресенского, Классена, Сигова, Антипы Огородника, Тимофеева,
Зражевской, Бурачка, Мартынова, Кропоткина, Скосырева,
Жданова, Шелехова, Куражсковского, Ильина и многих иных,
которых перечесть недостанет ни терпения, ни времени, ни ме¬
ста в статье. Скажут: бездарные люди всегда заваливали
литературу мусором своих сочинений. Правда, и пре¬
жде — в доброе классическое время нашей литературы, бездарных
писак, так же как и теперь, было больше, чем даровитых
245
писателей; но тогда не было между пишущим народом людей беги
грамотных; тогда все старались писать в тоне порядочного об¬
щества, и не воспевали в стихах российского сиволдая4 и
кабаков (как это недавно сделал г. Милькеев), и не восхищались
тем, что Ломоносов был подвержен несчастной страсти невоз¬
держания, от которой и погиб рано. В прежние времена пришли
бы в ужас от такого романтизма. Но в наше время так называе¬
мый романтизм освободил писак от здравото смысла, вкуса,
грамматики, логики, порядочного тона, даже опрятности и
чистоплотности,— и все эти господа-сочинители стали выезжать
в своих романтически-народных произведениях на разбитых но¬
сах, фонарях под глазами, зипунах, лаптях, мужицких ре¬
чах и поговорках, кабаках и харчевнях. И все это ими пред¬
ставляется и описывается без всякого юмора, без всякой сати¬
рической цели, но с добродушным и добросовестным восторгом
и удивлением к своим неопрятным вымыслам: ссылаемся опять
на того же г. Милькеева, который, вдохновившись сивухою,
воспел ее в дифирамбе без всякой иронии, важным, торжест¬
венным и патетическим тоном5.
К чести русских женщин-писательниц надобно сказать, что
между ними примеры подобного романтизма, или безграмот¬
ности, составляют исключения из общего правила, — исключе¬
ния, которые остаются за немногими теми, которые, соблазнив¬
шись некоторыми журналами, пустились гуторить в них народ¬
ною (то есть огородническою) речью...6 Все другие, обладая
большим или меньшим талантом, все-таки отличаются большею
или меньшею грамотностью, уважением к приличию и отвращение
ем к площадной и харчевенной народности. Между тем в их после-*
довательном явлении одна за другою есть нечто вроде прогресса,-—
и Анна Бунина и Зенеида Р — ва представляют две совершенные
противоположности, не по одному таланту, но и по направлению
и духу их произведений. Здесь мы считаем кстати сделать ко¬
роткое обозрение литературной деятельности русских женщин.
В каталоге Смирдина7 мы встречаем имена следующих женщин,
занимавшихся переводами с иностранных языков на русский:
Марья Сушкова (перевела «Инки» Мармонтеля в 1778 году),
Марья Орлова (1788), Катерина и Анна Волконские (1792),
Корсакова (1792), Нилова (1793), Баскакова (1796), Марья
Базилевичева (1799), Марья Иваненко (1800), Лихарева (1801) ,
Настасья Плещеева (1808), Марья Фрейтах (1810), Катерина
де ла Мар (1815), Татищева (1818), Беклемишева (1819), Брови-«
на (1820), Вишлинская, А. и Катерина Воейковы, Анна и Пелагея
Вельяшевы-Волынцовы, Вера и Надежда Кусовниковы, Настасья
Гагина, Катерина Меньшикова, А. Мухина8. Из этого списка
видно, что наши дамы рано приняли участие в отечественной
литературе. В 1789 году были изданы «Лучшие часы жизни
моей» Марьи Поспеловой9; а в 1801 г. ее же «Черты природы
и истины, или Оттенки мыслей и чувств моих». Еще ранее, имен*
246
но в 1774 г. (стало быть, шестьдесят девять лет назад тому)',
Катерина Урусова издала свою эпическую поэму в пяти песнях
«Полион, или Просветившийся* нелюдим», Александра Хво¬
стова издала в 1796 году «Камин и ручеек». Г-жи Москвины
издали свои стихотворения, под заглавием «Аония», в 1802 году,
Девида Волкова издала в 1807 <году> свои стихотворения.
Г-жа Наумова издала свои стихотворения в 1819 году под именем
«Уединенной музы закамских берегов». Г-жа Любовь Кричев-
ская обнаружила особенную плодовитость, в сравнении с
исчисленными намгг писательницами: она издала «Мои свобод¬
ные минуты, или Собрание сочинений в стихах и прозе, Лю¬
бови Кричевской» (Харьков, 1818); драму в трех действиях
«Нет добра без награды» (Харьков, 1826); «Две повести»
(Москва, 1827) и «Исторические анекдоты и избранные изре¬
чения известных людей» (Харьков, 1827). Хотя сочинение г-жи
Анны Волковой «Утренняя беседа слепого старца с своею до¬
черью» издано в 1824 году, но по наивному заглавию и,
вероятно, по такому же содержанию оно может быть смело от¬
несено к произведениям семисот семидесятых годов. Впро¬
чем, это произведение той же самой г-жи Волковой, которая
в 1807 году издала свои стихотворения и в 1826 еще писала
стихи. Г-жа Титова издала в 1810 году драму в пяти действиях
«Густав Ваза, или Торжествующая невинность»; г-жа Катери¬
на Пучкова — «Первые опыты в прозе» (Москва, 1812); а в
1817 году г-жа Марья Болотникова издала «Деревенскую лиру,
или Часы уединения». Но что все эти писательницы перед зна¬
менитою в свое время г-жою Анною Буниною? Она писала в жур¬
налах и потом отдельно издавала труды свои, писала и пере¬
водила в стихах и в прозе, занималась не только поэзиею, но
и теориею поэзии. В 1808 году она издала труд свой под назва¬
нием «Правила поэзии, сокращенный перевод аббата Бате,
с присовокуплением российского стопосложения»; в 1810 году
издала она «О счастии, дидактическое стихотворение»; в 1811
издала она свои «Сельские вечера»; в 1809—1812 — «Неопыт¬
ную музу Анны Буниной» в деух частях; в 1819—1821 вышло
«Собрание стихотворений" Анны Буниной:» в трех частях.
Знаменитейшее произведение г-жг Буниной* была нравствен¬
ная поэма ее «Фаетон». Она, кажется, перевела также и «Науку
о стихотворстве» Буало и вообще не уступала графу Дмит¬
рию Ивановичу Хвостову ни* в таланте, ни в трудолюбии,
ни в выборе предметов для сноих ггеснопений 10. Собрание стихо¬
творений г-жи Анны Буниной было издано Российскою акаде-
мнею. Но и г-жою Буниной не оканчивается еще блистатель¬
ный список старинных наших писательниц. Есть еще одна,
не менее знаменитая, хотя и менее известная. Знаете ли вы
девицу Марью Извекову, читали ли вы романы девицы Марьи
ИзвековойЛ. Если нет, то бегите в книжную лавку, попро^
сите книгопродавца порыться в его погребах и кладовых —
247
этих книжных кладбищах — и отыскать вам романы девицы
Марьи Извековой, если их еще не съели мыши, и прочтите их
как можно скорее. Чтоб помочь вам в ваших поисках, мы поиме¬
нуем ее романы. Их немного, всего три, да зато куда хороши!
«Эмилия, или Печальные следствия безрассудной любви»
[(4 ч., 1806); «Милена, или Редкий пример великодушия» (1809);
«Торжествующая добродетель над коварством и злобою» (3 ч.,
1809). Каковы одни заглавия — так и дышат чистейшею нрав¬
ственностью! А содержание — еще лучше, еще нравствен¬
нее, хотя, надо признаться, и невообразимо скучно. Его со¬
ставляют происшествия, в которых действуют лица без образа;
герои, а особенно героини, отличаются необыкновенною говор¬
ливостью. Так, например, вы уже знаете через самого автора,
что тогда-то и тогда-то было с героинею: нет, она сама начнет
вам пересказывать, и гораздо длиннее, чем автор уже рас¬
сказал вам, хотя и сам автор не любит выражаться коротко.
Романы г-жи Извековой, кроме чистейшей нравственности, на¬
сквозь проникнуты еще и нежнейшею чувствительностью, и,
вероятно, многих слез стоили они прекрасным читательницам
того времени, теперешним почтенным нашим тетушкам и ба¬
бушкам. И неблагодарное потомство забыло девицу Марью
Извекову, забыло совсем!.. Что ж после этого прочно под лу¬
ною? Где Греция, где Рим? — спрашивал Байрон в своем
«Чайльд Гарольде»; где романы девицы Марьи Извековой —
часто спрашиваю я самого себя с глубокою тоскою и печально
смотрю на современные произведения русской литературы...11
Увы! везде мрачное царство смерти, везде ее ужасное влады¬
чество, везде —даже и в книжном мире! Эта мысль с особенною
силою поражает нас, которые столько пережили, еще не успев
состареться, которые с такою надеждою, такою гордостью
встретили столько великих произведений, теперь уже умер¬
ших для света. Где теперь все эти «киргизские» и другие «плен¬
ники», где все это множество романтических поэм, длинною
вереницею потянувшихся за «Кавказским пленником» Пушки¬
на 12 и «Чернецом» Козлова? Увы! не только эти скороспелые
произведения недопеченного романтизма, тогда так восхищавшие
нас, не только они не могут теперь останавливать нашего внима¬
ния, но мы не нашли бы в себе достаточной отваги, чтоб пере¬
честь «Чернеца»; и даже «Руслана и Людмилу» и «Кавказского
пленника» мы теперь перелистываем с улыбкою... Где теперь
нравоописательные и нравственно-сатирические романы г-на Бул¬
гарина, где его пресловутый «Иван Выжигин», которого так силь¬
но бранили назад тому лет четырнадцать? Где «Черная женщи¬
на» г-на Греча и «Фантастические путешествия» Баропа Брамбе-
уса? Все там же, где и «Корсар» г. Олина, и «Князь Курбский»
г. Бориса Ф(0)едорова, и романы девицы Марьи Извековой/.«
Давно ли «Московский телеграф» казался чудом учености,
глубокой философии и здравой критики; давно ли казалось, что
248
в своем ходе он опережал самое время? Давно ли «Юрий Мило-
славский» считался великим национальным романом? А где
слава наших ромайтических поэтов? И кто не считался назад то¬
му около двадцати лет, кто не считался тогда великим романти¬
ческим поэтом? Даже г. Шевырев и сам считал себя и другими
многими считался поэтом — и все это за довольно плохие сти-
шонки. Давно ли сей великий муж российской словесности
хлопотал о введении в русское стихосложение скрипучих ок¬
тав? И как напрасно теперь силится он, помня старину, блеснуть
то плохим стихотворением, то неслыханно оригинальною кри¬
тическою статьею! 13 И как напрасно вместе с ним, помня доброе
старое время, гг. Языков и Хомяков стараются спастись от волн
Леты, хватаясь за обломки утлого в славянской журналистике
челнока — «Москвитянина»...14 А колоссальная слава гг. Мар-
линского и Бенедиктова — где же теперь она, если не там,
где и слава романов девицы Марьи Извековой?
С появления Пушкина гораздо больше стало являться на
Руси женщин-писательниц; но известных имен между ними
стало меньше. Это оттого, что имена людей, действовавших в
начале зарождающейся литературы, пользуются известностью
даже и без отношения к их таланту. Когда же литература ужо
сколько-нибудь установится, тогда, чтоб получить в ней почетное
имя, нужно иметь замечательный талант. Итак, мы по¬
мним, в пушкинский период русской литературы, только че¬
тыре женские имени; княгини 3. А. Волконской, которой Пуш¬
кин посвятил своих «Цыган», г-ж Лисицыной, Готовцевой
и Тепловой. В стихотворениях трех последних проглядывает
чувство, особливо в стихотворениях г-жи Тепловой; это уже
большая разница от произведений прежних стихотвориц: то были
плоды невинных досугов, поэтическое вязание чулков, рифмо-
творное шитье, а здесь уже проблескивала поэзия. Правда, помя¬
нутые нами стихотворицы мало писали, и только стихотво¬
рения одной г-жи Тепловой собраны в отдельную книжку-
малютку; 15 но может ли быть плодовита поэзия, основанная не
на мысли, а на одном непосредственном чувстве?.. Чувства никак
нельзя отнять у стихотворений г-жи Тепловой, и это чувство
высказывалось у ней в более или менее поэтических стихах.
Напомним здесь нашим читателям хоть одно стихотворение
г-жи Тепловой; возьмем наудачу так называющееся «К сестре»:
Когда наступит час желанный
Разлуки с жизнию туманной,
И от земных тяжелых уз
Я равнодушно отложусь,—
Мир вечной жизни тихий, ясный,
Тогда почиет на челе;
Но пережить тебя ужасно,
Покинуть тяжко на земле!
Тогда в душе для услажденья
Минуты смертного томленья
249
Я положу завет святой...
И жди меня в часы полночи,
Когда людей смежатся очи
И месяц встанет над рекой.
Приду на краткое свиданье,
Скажу, что я узнала там,
И замогильные желанья
И тайну неба передам.
Оставя в стороне ребяческую мысль этого стихотворения,
кто, однако же, не согласится, что оно вылилось из души и полно
чувства?
Теперь скажем по нескольку слов о женщинах-писатель-
ницах, явившихся в последнее время. Елисавета Кульман
оставила после себя претолстую книгу, свидетельствующую о
ее необыкновенно возвышенной душе, страстной к изящному
и умевшей через строгое и основательное изучение обрести
в эллннской поэзии осуществленный идеал этого изящного,
но вместе с тем свидетельствующую и о том, что любовь к поэзии
и способность понимать ее и наслаждаться ею не всегда одно
и то же с талантом поэзии...16 Г-жа Павлова (урожденная Яниш)
обладает необыкновенным даром переводить стихами с одного
языка на другой; с равным успехом переводит она с англий¬
ского, немецкого и французского языков на русский и с рус¬
ского языка на немецкий и французский. Жаль только, что этому
превосходному таланту г-жи Павловой переводить не соответ¬
ствует ее талант выбирать пьесы для перевода. Так, например,
с английского она перевела на русский несколько шотланд¬
ских и английских народных баллад, которые, несмотря на
превосходный перевод, не могут иметь на русском никакого зна¬
чения именно потому, что они — народные. На немецкий язык,
вместе с некоторыми пьесами Пушкина, перевела она некоторые
пьесы гг. Языкова и Хомякова и тем самым, несмотря на пре¬
восходный перевод, отбила охоту у немцев интересоваться рус¬
скою поэзиею. И в то же время г-жа Павлова с таким удиви¬
тельным искусством передала на французский язык, стихами,
«Полководца» Пушкина и «Орлеанскую деву» Шиллера.
Одним словом, если б способность выбора соответствовала ее
таланту, г-жа Павлова своими превосходными переводами
усвоила бы себе прочную славу не в одной только русской ли¬
тературе 17.— Графиня Е. П. Ростопчина, выступившая на
литературное попрнще с 1835 года,18 в первых опытах своей поэ¬
тической деятельности обнаружила много чувства и одушевле¬
ния, при отсутствии, впрочем, какой бы то ни было могучей
мысли, которая проникала бы собою все ее произведения.
То, что в стихотворениях графини Ростопчиной может иным
показаться мыслию, есть не что иное, как отвлеченные понятия,
одетые в более или менее удачный стих. Это особенно заметно
в ее последних стихотворениях (начиная с 1837 года по сие вре-
мя^, в которых нельзя узнать прежнего стиха даровитой стихо-
250
творпцы п в которых все мысли и чувства кружатся, словно под
музыку Штрауса, и скачут, словно под музыку модного га¬
лопа, илп около я автора, илп в заколдованном кругу свет-*
ской жизнп, не выходя в сферу общечеловеческих интересов,
которые только одни могут быть живым источником истинной
поэзии. — В 1839—1840 годах были изданы, в прозаическом рус¬
ском переводе, стихотворения графини Сары Толстой, писан¬
ные ею на немецком, английском и французском языках. Эти
стихотворения понятны только в целом и в связи с жизнию
юной стихотворицы, похищенной смертию на восьмнадцатом
году ее жизни. Все эти стихотворения проникнуты одним чув¬
ством, одною думою, и то чувство — меланхолия, та дума —
мысль о близком конце, о тихом покое могилы, украшенной ве¬
сенними цветами... У Сары Толстой это монотонное чувство и эта
однообразная дума высказались поэтически. Стихотворения
Сары Толстой нельзя читать как только произведения поэзии, но
п вместе с тем как поэтическую биографию одной из самых стран¬
ных, самых оригинальных, самых поэтических, и но натуре,
и по судьбе, и по таланту, и по духу, личностей. Это
прекрасное явление промелькнуло без следа и памяти... Да и кому
нужда у нас замечать такие явления, не состоящие ни в каком
классе?.. Может быть, в этом случае, заслуженная известность
Сары Толстой много потеряла от того, что ее стихотворения
изданы не для публики, а для тесного круга ее родных и
знакомых, и притом в довольно плохом переводе и с дурно
написанным предисловием...19 — К замечательным явлениям по-
следного времени русской литературы принадлежат повести
г-жи Жуковой. В них много чувства, и они отличаются прекрас¬
ным рассказом: вот их неотъемлемые достоинства. Но вместе
с тем они чужды иронии, жизнь в них представляется не в
ее собственном цвете, а раскрашенная розовою краскою поддель¬
ной идеализации, и оттого характеры действующих лиц иногда
не выдержаны, а иногда и вовсе ложны, и замечается отсут¬
ствие целого при прекрасных частностях. Одним словом, даро¬
витая г-жа Жукова принадлежит к тому разряду писателей,
которые изображают жизнь не такою, какова она есть, следова¬
тельно, не в ее истине и действительности, а такою, какою им
хотелось бы ее видеть. Но при всем этом в повестях
г-жи Жуковой уже видно как бы невольное стремление, вслед¬
ствие духа времени, — искать сюжетов в действительной современ¬
ной жизни и заботиться о естественном изображении подроб¬
ностей быта и ежедневной жизни героев, сообразно с их
положением в обществе и степенью их образованности. Вообще,
главное достоинство повестей г-жи Жуковой — теплота чувства,
и главный их недостаток — отсутствие такта действительно¬
сти 20.
Нельзя сказать, чтоб в повестях Зенеиды Р—-вой русская по¬
весть достигла талантом женщины своего полного развития,
251
чтоб она стала выражением созревшей мысли и верною кар¬
тиною современного общества; но в то же время нельзя не ска¬
зать, что ни одна из русских писательниц не обладала такою си¬
лою мысли, таким тактом действительности, таким замечатель¬
ным талантом, как Зенеида Р—ва. Созданная ею повесть, как ее
талант и жизнь, остановились на полудороге и не дошли до сво¬
его полного и конечного развития21. Мы не хотим и упоминать
о полноте чувства, которою проникнуты повести Зенеиды Р—вой;
это должно само собою подразумеваться, когда дело идет о силь¬
ном таланте: какого же порядочного математика хвалят за спо¬
собность комбинировать и соображать? И потому мы прямо
приступим к тому, что составляет существенное достоинство
повестей Зенеиды Р—вой, — к их мысли.
В истинно поэтических произведениях мысль не является
отвлеченным понятием, выраженным догматически, но состав¬
ляет их душу, разлитая в них, как свет в хрустале. Мысль в по¬
этических созданиях — это их пафос, или патос. Что такое
пафос? — страстное проникновение и увлечение какою-нибудь
идеею. Отсюда происходит и слово «патетический». Что назы¬
вается «патетическим» в драме? — Энергия раздраженного
чувства, которое бурными волнами огненной речи изливается из
уст действующего лица. В таких монологах всегда видно тре¬
петное, страстное проникновение действующего лица тою идеею,
которая составляет собою невидимую пружину всей его деятель¬
ности, всей энергии его воли, готовой на все для достижения
своей цели. Вот этот-то пафос и составляет собою базис и фон
творений всякого замечательного поэта. Что же составляет
пафос повестей Зенеиды Р—вой? Без сомнения, любовь, ибо
все ее повести основаны исключительно на одном этом чув¬
стве. Но любовь есть понятие слишком общее, которое у вся¬
кого истинного таланта должно принять более или менее индиви¬
дуальный оттенок или представляться под особенною точкою зре¬
ния. Посему мало сказать, что любовь составляет пафос повестей
Зенеиды Р — вой: надо прибавить — любовь женщины. Все по¬
вести этой даровитой писательницы проникнуты одним страст¬
ным чувством, одною живою идеею, одним могучим созерцанием,
не дающим покоя автору и тревожно его наполняющим, созерца¬
нием, которое можно выразить такими словами: как умеют любить
окенщины и как не умеют любить мужчины.
Итак, основная мысль, источник вдохновения и заветное
слово поэзии Зенеиды Р — вой есть апология женщины и про¬
тест против мужчины... Обвиним ли мы ее в пристрастии, или при¬
знаем ее мысль справедливою?.. Мы думаем, что справедливость
ее слишком очевидна и что нам лучше попытаться объяснить при¬
чину такого явления, чем доказывать его действительность.
Окинем беглым взглядом содержание всех повестей Зенеиды
Р — вой. Первая — «Идеал» 22. Прекрасная, исполненная ума,
души и сердца жещина2 закабаленная волею родных в позорное
252
рабство продажного брака, обращает всю силу страстного стрем¬
ления своей любящей натуры на восхитившего ее своими созда¬
ниями поэта и потом самым ужасным для себя образом узнает,
что этот поэт, этот ее идеал, бессовестно играл ею, завлекая ее
мнимою своею взаимностию. Это открытие стоило ей злой го¬
рячки и потом полного разочарования в возможности какого бы
то ни было счастия на земле; а поэту, идеалу, это ровно ничего
не стоило — он остался здоров и счастлив вполне... Вот каковы
мужчины в любви! А женщины? — посмотрите, как описывает
автор своим цветистым и энергическим языком состояние бед¬
ной, разочарованной героини ее повести:
Я видела молодую птичку в весне ее жизни: она в первый раз выпорх¬
нула из теплого гнезда; ей представились небо, красное солнце и мир божий:
как радостно забилось ее сердце, как затрепетали крылья! Заранее она обни¬
мает ими пространство; заранее готовится жить и с первым стремлением
попадается в руки ловчего, который не оковывает ее цепями, не запирает
в клетке, нет, он выкалывает ей глаза, подрезывает крылья, и бедная жи¬
вет в том же мире, где были ей обещаны свобода и столько радостей; ее
греет то же солнце, она дышит тем же воздухом, но рвется, тоскует и, при¬
кованная к холодной земле, может только твердить: не для меня, не для,
меня! Если б заперли ее в железную клетку, она бы исклевала ее и проби¬
лась на волю или, метаясь, израненная острием железа, без сожаления
рассталась бы с остальною половиною жизни, когда лучшая половина у нее
отнята. Но она не в клетке; не крепкие стены окружают ее; она свободна,
и между тем вечная мгла, вечное бездействие — вот удел моей птички!
Вот удел Ольги!
Героиня повести «Утбалла»23 всем жертвует — даже жиз-
нию, решаясь на страшную смерть от руки диких извергов, чтоб
доставить милому минуту упоения любовью... И Утбалла — эта
очаровательная калмычка — гибнет жертвою своей великодушной
решимости, а ее возлюбленный, тот, кому принесла она в жертву
молодую жизнь свою? — Через несколько лет его видели в Пе¬
тербурге, в чине полковника, гуляющего по Английской набе¬
режной под руку с прелестною женщиною... Кто она, эта жен¬
щина, — родственница или подруга жизни? «Которому известию
верить!., (говорит автор) кажется, второе достовернее!..»
В повести «Медальон»24 представлены две великодушные,
любящие женщины против одного негодяя, изверга-мужчины.
Одна из них, жертва обольщения коварного светского человека,
ослепла от слез, узнав его вероломство; другая, сестра ее, завле¬
кает его тонким кокетством, влюбляет в себя, и, когда он готов
на все, даже жениться на ней, отказываясь от выгодной партии,
она читает ему, при многочисленном обществе, будто бы сочи¬
ненную ею повесть, а в самом деле рассказ о его преступном по¬
ступке с ее сестрою, открывает медальон и показывает ему порт¬
рет его жертвы, своей слепой сестры... Модный изверг, смущенный
и взбешенный, вполне почувствовал ядовитую горечь женского
мщения...
В повести «Суд света»25 представлен мужчина, способный
к любви на жизнь и на смерть} но все-таки не умеющий любить:
25а
недостаток доверенности и дикая, зверская ревность к любимой
женщине увлекают его к безумному убийству и губят навсегда
предмет его любви. А эта женщина умела любить — и за то по¬
гибла жертвою тоцо, кого любила...
«Теофания Аббиаджио» — решительно лучшая из всех по¬
вестей Зенеиды Р — вой, есть самая злая сатира на мужчин, са¬
мая неумолимая улика им в их тупости и близорукости в деле
любви26. Александр Долиньи, герой повести, человек с глубо¬
ким чувством, с благородною душою, с характером не только воз¬
вышенным, но и сосредоточенным, непоколебимо твердым,— и, не-
СхМотря на все это, в вопросе о любви он так же ничтожен, так
же пошл, как и все вообще мужчины. — И зато в каком колос¬
сальном величии является перед ним Теофания, которую он,
в мужской слепоте своей, считал за натуру холодную и неспо¬
собную к любви, и которую он променял на светскую кокетку,
правда, не лишенную страсти, но пустую и мелочную... Как жа¬
лок и смешон этот Долиньи, сконфузившийся от вопроса своего
знакомого о висевшем у него на фраке ордене и догадавшийся,
из рассказа знакомого, какою глубокою страстью горела к нему
Теофания... И как возвышенна эта Теофания в ее молчаливом
и гордом страдании, в ее свободном примирении с мыслию о бес¬
плодно погибшей жизни и о разрушенных навеки лучших надеж¬
дах ее!..
В «Любиньке»27 опять мужчина не умеющий понять люби¬
мой им женщины, слепой и ограниченный в деле любви, несмо¬
тря на все свои достоинства в других отношениях, несмотря на
то, что он человек благородный, душа восторженная и любящая...
И опять женщина подавляет мужчину своим великодушием, своею
безграничною преданностию и светлым самопожертвованием
в деле любви...
И вот мы насчитали уже шесть повестей, проникнутых все
одною и тою же мыслию. Есть, правда, у Зенеиды Р — вой две
повести, в которых мужчины показаны даже очень и очень поря¬
дочными людьми. В «Джеллаледине» 28 дело представлено даже
совсем наоборот. Пламенный, мечтательный, благородный татар¬
ский князь делается жертвою своей безумной страсти к пустой,
легкой женщине. Сочинительница говорит от себя в конце, что
она встретила героиню своей повести уже бабушкою и старою
сплетницею, лицемерною моралисткою. Но не доверяйте в этом
случае искренности сочинительницы: подле пустой женщины
она, в своей картине, искусно поместила интересную фигуру мо¬
лодой татарки Эмины, которая... но мы лучше напомним о ней
читателям словами самого автора. Описавши погребение ошиб¬
кою убитого Джеллаледином Белоградова, сочинительница про¬
должает:
Неподалеку оттуда, у взморья, где между грудами камней растут
можжевельник и колючий терн, валялось другое тело, не удостоенное даже
погребения.,, Ужасны были черты покойника, в которых самая смерть не
254
могла восстановить спокойствия; на посинелом лице, в полуоткрытых гла*
зах еще отражались страсти и горе; одежда его была изорвана, грудь обна¬
жена и облита кровью, в широкой ране торчало еще лезвие кинжала, паль¬
цы замерли и окостенели, крепко сжимая рукоять...
Напрасно Эмина молила татар и русских предать тело несчастного
земле: магометане видели в нем вероотступника и справедливое мщенпе
пророка; християне отвергали как преступника и самоубийцу... Сердце,
истерзанное заживо людьми, осуждено было и по смерти на истерзание
хищным птицам. Одна, верная подруга, не покинула его; без слез, без сто¬
на она сидела у трупа на камне, сметала сухие листья, падавшие ему на
голову, и порой отгоняла ворона, который с криком опускался к своей
добыче. Не скоро один старый казак, тронувшись положением молодой
девушки, вырыл на том же месте могилу и с молитвой опустил в нее полу¬
истлевшее тело. Девушку отвели в деревню, она убежала; ее заперли, она
избилась, порываясь на волю. Татары решили, что ею овладел шайтан, ко¬
торый загрыз их князя, и выпустили ее из деревни. Безумная поселилась
у взморья; ни осенние бури, ни зимние метели не могли прогнать ее; днем
и ночью она стерегла могилу; иногда кордонные казаки, проезжая мимо,
бросали ей хлеб и спешили удалиться... Долго белое покрывало веяло у
взморья и пугало суеверных, наконец п оно исчезло. Девушку нашли лежа¬
щею ниц на могиле; пальцы ее врылись в землю, даже рот был полон
земли: видно, бедняжка, в припадке безумия, хотела отнять у могилы ее
достояние — своего незабвенного, вечно милого друга...
И этот Джеллаледин при жизни своей никогда не догады¬
вался и не подозревал, что Эмина любит его со всем пылом во¬
сточной страсти, хотя это и не мудрено было бы заметить ему, —
и вместо Эмины привязался всею силою глубокого, энергического
чувства к пустой, легкомысленной девчонке... Знаете ли что? —■
нам кажется, что мы, назвав эту повесть исключением из общего
направления всех повестей Зенеиды Р — вой, должны взять на¬
зад наше слово. Нет, это еще более злая сатира на мужчин, чем
все прочие повести...
Вот другое дело повесть — «Номерованная ложа»;29 ее иск¬
ренности можно поверить, хотя в ней мужчина представлен очень
и очень порядочным человеком в его отношениях к любимой им
женщине. Но зато эта повесть, с такою счастливою развязкою,
уж чересчур сладенька, а потому и недостойна имени своего ав¬
тора. Счастливая развязка, как всякая ложь, часто портит по¬
весть...
Содержание семи повестей, так, как оно изложено нами, до¬
статочно знакомит читателя с пафосом поэзии Зенеиды Р — вой.
Теперь мы укажем на места, в которых прямо и сознательно вы¬
говаривается задушевная мысль сочинительницы.
Вот что говорит она в конце повести «Джеллаледин»:
Отрадна мысль, что наши заботы, тревоги пролетают, как гул в безгра¬
ничности пустыни, вздымая лишь несколько песчинок, пробуждая только
слабый отголосок эха, и оставляют по себе едва заметное потрясение в воз¬
духе, которое, разбегаясь в невидимых кругах, все слабее, чем далее от
точки ударения, исчезает, подобно самому звуку, в пространстве.
Но грустно думать, что в этой бедной связке дней, называемых жиз-
нию, так мало мгновений, достойных названия жизни! Грустно видеть,
как часто души чистые, возвышенные, прекрасные, сродняются с душами
255
слабыми, мелочными, созданными только для материального прозябания в
болотах земных. Опутанная нерасторгаемыми узами своих собственных
чувств, сильная не может покинуть своей ничтожной подруги, она поры¬
вается с ней к поднебесью, хочет унесть ее в свою родину, отогреть ее лу¬
чами любви своей, облить ее своим блаженством... Напрасно! Душа слабая
не окрилится, не взлетит из холодных долин в страны заоблачные; порой
на миг, восторженная любовью прекрасной подруги своей, она стремится
взорам к небесам, но ее пугают и блеск солнца и стрелы молнии; она стра¬
шится доли сына Дедалова и, притягивая к себе свою невинную добычу,
медленно губит ее или безжалостно разрывает узы, связывающие ее с нею,
не помышляя о том, что узы те срослись с жизнью ее подруги, составлены
из фибров сердца ее и что, расторгая их насильственной рукой, она уби¬
вает ее существование!.. Вот почти обыкновенная доля душ, которых люди
называют возвышенными, прекрасными и которым провидение, давая все
способности, всю силу постигать, чувствовать и ценить счастие жизни, от¬
казывает только... в самом счастии!..
И роль чистых, возвышенных и прекрасных душ, по мне¬
нию сочинительницы, выпала преимущественно на долю жен¬
щин, тогда как роль души слабой досталась исключительно муж¬
чинам. Хотите ли доказательства, что так именно думала да¬
ровитая Зенеида Р — ва? — Вот ее собственные слова:
Любовались ли вы иногда облаками в час вечерний, когда они сте¬
лются на небосклоне, развиваются беспредельною цепью и сквозь сумрак
обманывают взор наблюдателя, рисуясь то синими горами, то лесом, то
воздушным дворцом феи? И вот они сжимаются, теснятся и образуют одну
грозную, черную тучу. Издалека несется глухой рокот; он вырывается из
груди ее, будто стон людского предчувствия, и вдруг огненная струя про¬
резывает мглу, извивается змеем, гаснет, изрыгнув пожар и воду на оро¬
бевшую землю. Беспрерывные удары грома потрясают воздух, окрестность
вторит его перекатам, дождь льет ручьями, вихрь ломает деревья, люди
с трепетом думают, что настал последний день мира. Но проходит час,—
гроза умолкла, черная туча рассеялась и не осталось никаких следов мя¬
тежа стихий: небо опять чисто и ясно, и земля, как испуганное дитя, улы¬
бается сквозь слезы, которые еще дрожат на ее лице. Еще час, и все воз¬
вратится к прежнему спокойствию.
Поэты до сих пор доискиваются тайного, нравственного смысла этого
великого представления природы; а я так думаю, что это просто— пародия
печали и отчаяния мужчин.
Но есть облако другого рода: оно медленно скопляется из паров су¬
хой, бесплодной почвы; ни один живой источник, ни одно озеро не посы¬
лают ему должной доли, и, незаметное, как тень, оно скитается по подне¬
бесью, не имея силы ни жить, ни умереть. С зарей вы видите его на
востоке: оно ожидает появления солнца и, кажется, молит светило, чтоб
первые лучи истребили его, чтоб огонь полудня растопил несчастную горсть
паров. Солнце всходит и гордо совершает свой путь, не замечая бледного
облака. В час вечера, когда шар без лучей опускается в морскую пучину,
вы видите то же самое облако на западе: оно просится в бездну, жаждет
утонуть в ее холодных объятиях. Солнце снова отталкивает его, бросается
в лазоревое ложе, а облако, по-прежнему печальное, одинокое, идет ски¬
таться в пустыне поднебесной.
Это облако — печаль и отчаяние женщины.
Тоска женщины не пугает людей бурными порывами: ее никто не ви¬
дит и не замечает; она западает глубоко в сердце и точит его, как червь
точит корень водяной лилии. Если веселие мелькнет случайно на лице
страдалицы, ее улыбкой полюбуется равнодушный прохожий, как бело¬
снежными листьями цветка, плавающего на поверхности вод, не думая
даже о том, что в корень бедной лилии всосался болотный червь, что в гру¬
ди ее губительный недуг, что яд струится по всем ее жилам и что этот
червь умрет только под гнетом камня могильного.
Мы совершенно согласны с автором насчет превосходства
женщин над мужчинами в деле любви; мы принимаем это пре¬
восходство за факт, не подлежащий никакому сомнению, и
только постараемся, как сумеем, объяснить причину такого явле¬
ния.
Начнем с того, что женщина более, чем мужчина, создана
для любви самою природою. Женщина — представительница зем¬
ного, производительного и хранительного начала, тогда как муж¬
чина представитель начала умственного, отвлеченного, олимпий¬
ского. Отсюда происходит великая разница в семейственном зна¬
чении женщины и мужчины. Женщина — мать по призванию,
по душе и по крови. Мать есть понятие живое, действительное,
фактически существующее, тогда как отец есть понятие более
или менее условное, более или менее относительное. Мать любит
свое дитя сердцем, кровью, нервами, любит его всем существом
своим; ее любовь прежде всего физическая, естественная, следова¬
тельно, любовь по преимуществу, любовь как любовь. Она носит
свое дитя у себя под сердцем, девять месяцев питает и растит его
своею кровью, чувствует в себе первые жизненные его движе¬
ния; оно, это дитя — плоть от плоти ее и кость от костей ее; она
рождает его на свет в муках и страданиях и, вместо того чтоб возне¬
навидеть именно за них-то, за эти муки и страдания, еще более
любит его. Это маленькое, слабое, крикливое, неопрятное и де¬
спотическое существо с первого дня своего появления на свет
делается предметом нежнейших попечений и неусыпных забот
своей матери: она любуется его безобразием, как красотою; его
красная морщиноватая кожа только манит ее поцелуи; в его бес¬
смысленной улыбке она видит чуть не разумную речь и готова
начать с ним говорить; ей не противно наблюдать за чистотою
этого маленького животного; ей не тяжело не спать ночи, бодр¬
ствуя над его ложем. И она — бедная мать — будет любить его
всегда, и прекрасного и безобразного, и умного и глупого, и доб¬
рого и злого, и добродетельного и порочного, и славного и неиз¬
вестного... Она равно рыдает и над гробом своего дитяти-мла-
денца и над гробом своего сына-старика или своей дочери-ста¬
рухи. Ангел-хранитель младенчества детей своих, она друг их
юности, возмужалости и старости. Нет жертвы, которой бы не при¬
несла она для детей; их счастие — ее счастие; их несчастие — ее
несчастие. Нет ничего святее и бескорыстнее любви матери;
всякая привязанность, всякая любовь, всякая страсть или слаба,
или своекорыстна в сравнении с нею! Любовница, жена любит
вас для себя самой, ваша мать любит вас для вас самих. Ее вы¬
сочайшее счастие видеть вас подле себя, и она посылает вас туда,
где, по ее мнению, вам веселее; для вашей пользы, вашего сча¬
стия она готова решиться на всегдашнюю разлуку с вами.
257
Конечно, таких матерей немного на белом свете; но ведь ти‘жек^
щин тоже мало в этом мире, а много в нем самок...
Совсем иначе любит отец своих детей. Во-первых, он любит
их только тогда, когда и мать их любима им: во-вторых, он на-*
чинает их любить только с тех пор, как они начнут становиться
и милы и забавны. Их крика и докуки он не любит. Источник
любви отца к детям всегда или эгоизм, или рефлексия, и нико¬
гда — природа. «Они мои дети — они на меня похожи — они про-«
должат мое имя — я прижил их от моей милой — они обнаружи¬
вают большие способности — они много обещают в будущем»,—
думает про себя дражайший родитель,— и он в восторге от
мысли, что он любит своих детей, что он не только нежный суп¬
руг, но и примерный отец! Правда, и отец может страстно лкь
бить детей своих, когда его с ними соединит нравственное,
духовное ропство; но так же точно может он любить и приемы¬
ша, даже еще больше, чем собственных детей.
Что мать есть понятие действительное, а отец — понятие от¬
влеченное (говоря философским языком), этому может служить
доказательством и то, что мать не может не знать, что именно
она сама, а не кто-нибудь другая, мать этого ребенка: ибо она
девять месяцев носила его под сердцем и в болезнях деторожде¬
ния произвела его на свет... Отцы считают себя отцами детей
своих, опираясь только на свидетельстве жен своих, не всегда
непреложно истинном... Для всякого человека — большое несча-
стие не знать своей матери; для многих большое счастие — не
знать своих отцов...
Все люди равно родятся для любви, и без любви ни для кого
из людей нет ни истинного счастия, ни истинной жизни; но лю¬
бовь женщины есть более любовь, чем любовь мужчины; в любви
женщины больше кровного, а потому и больше страстного,—
тогда как в любви мужчины больше мыслительного, если можно
так выразиться. Давно уже было замечено, что женщина мыслит
сердцем, а мужчина и любит головою. Эту разницу в характере
любви того и другого пола показали мы в разнице любви матери
и любви отца.
Та же самая разница найдется и во всякой другой любви«
Замечено, что мужчины в любви больше эгоисты, чем женщины.
Если женщина эгоистка, она уже совсем не живет сердцем, не
ищет любви и не требует ее; ее вся жизнь в расчете. Если же
сердце женщины жаждет любви, — оно предается мужчине со
всем самозабвением, со всем безрассудством слепого великодушия*
Мужчина без любви не любит жить и готов на все жертвы и на
всякое безрассудство — пока не достиг своей цели. Удовлетворив-«
ши своей страсти, он вспоминает о своей будущности, о своих
обязанностях, о святых интересах своей души и пр., и чем более
делается эгоистом, тем более видит в себе героя. Оттого женщин
ны-кокетки, женщины умеющие владеть собою и сдающиеся не
иначе, как долго мучив влюбленного в них мужчину, и даже в
258
связи с ним умеющие мучить его, вернее и дольше владеют его
сердцем. Мужчины не дорожат легкими победами, хотя бы при-»
чина их легкости заключалась в прямоте и бесхитростности пре-»
данного женского сердца. Женщины постояннее в любви, и муж*
чины почти всегда первые охладевают к старой связи и жаждут
предаться новой. Эта способность внезапно охладевать и вдруг
чувствовать страшную пустоту и безответность в сердце, которое
недавно еще было так полно и так дружно отвечало биению дру¬
гого сердца,— эта несчастная способность бывает для благородных
мужских натур источником не только невыносимых страданий,
но и совершенного отчаяния. Женщины всегда готовы любить,—
мужчина может любить только при известной настроенности сво¬
его духа, женщине никогда и ничто не мешает любить: — у муж¬
чины есть много интересов, могущественно борющихся с любовью
и часто побеждающих ее. Женщина всегда готова для замужества,
независимо от ее лет и опыта; — мужчина только в известные ле¬
та и при известном развитии через жизнь и опыт приобретает
нравственную возможность жениться; ему надо дорасти и разви¬
ться до нее; иначе он несчастнейший человек через несколько же
дней после своей свадьбы. Женщина, вдруг охладевшая к своему
мужу и увлеченная роковою страстью к другому,— есть исключе¬
ние из общего правила; мужчина с поэтически живою натурою,
всю жизнь свою привязанный к одной женщине,— есть тоже
очень редкое исключение.
Все это совершенная правда; но, основываясь на всем этом,
еще не следует изрекать ни безусловного благословения на жен¬
щин, ни безусловного проклятия на мужчин: ибо все имеет свои
причины, следственно, свое разумное оправдание.
Мы охотно соглашаемся в том, что сама природа создала
женщину преимущественно для любви; но из этого еще не сле¬
дует, чтоб женщина только на одно то и родилась, чтоб любить:
напротив, из этого следует, что женщина под преимущественным
преобладанием характера любви и чувства создана действовать
в тех же самых сферах и на тех же самых поприщах, где дей¬
ствует мужчина, под преимущественным преобладанием ума и
сознания. А между тем общественный порядок обрек женщину
на исключительное служение любви и преградил ей пути во все
другие сферы человеческого существования. Гаремы только фак¬
тически принадлежат Востоку: в идее они принадлежность и
просвещенной Европы и всего мира. Известно физиологически,
что каждое наше чувство с особенною силою развивается на счет
других чувств: потерявшие слух лучше начинают видеть, ослеп¬
шие — лучше слышать, тоньше осязать. Удивительно ли, что вся
сила духовной натуры женщины выражается в любви, когда
у женщины не отнято только одно право любить, а все другие
человеческие права решительно отняты? Удивительно ли вместе
с тем, что тогда в женщинах становится недостатком имен¬
но то, что должно бы составлять их высочайшее достоинство?
259
Исключительная преданность любви делает их односторонними
и требовательными: они, кроме любви, не хотят признавать ни¬
чего на свете и требуют, чтоб мужчина для любви забыл все
другие интересы — и общественные вопросы, и общественную
деятельность, и науку, и искусство, и все на свете. Это раз¬
рушает равенство: ибо тогда мужчина не совсем без основания
начинает видеть в женщине низшее себя существо. Не со¬
всем без основания, сказали мы: ибо действительно, какою
сделало ее воспитание и разные общественные отношения,
она — низшее в сравнении с ним существо, хотя в возможно¬
сти, какою создала ее природа, она столько же не ниже его,
сколько и не выше. Это неравенство рождает разные от¬
ношения одной стороны к другой. В мужчине является роц
презрения и к женщине и к чувству любви, а вследствие
этого охлаждение, которое делает невыносимою неразрыв¬
ность связывающих их уз. В женщине, напротив, самая опас¬
ность потерять сердце любимого ею человека только усиливает
ее любовь и делает ее навязчивее и требовательнее. Сверх того,
продолжительность или неизменяемость чувства может быть до¬
рога и почтенна только как признак того, что обе стороны нашли
друг в друге полное осуществление тайных потребностей своего
сердца; иначе это — или простая привычка (дело тоже очень хо¬
рошее, если результат его бывает счастие), или донкихотская
добродетель, способная удивлять и восхищать только сухих и
мертвых моралистов-резонеров да еще романтических поэтов-
мечтателей. Если внезапные охлаждения чувства к одним пред¬
метам и столь же внезапные возгорания чувства к другим пред¬
метам, если они бывают действительно: значит возможность их
заключена в природе сердца человеческого, и тогда они — не
преступление и даже не несчастие. Кто способен понять это, тому
всегда легче перенести подобный разрыв, и тот всегда после
него сохранит свое нравственное здоровье и свою способность
вновь быть счастливым любовью. Из мужчин некоторые это по¬
нимают, и очень многие чувствуют это бессознательно; что же
касается до женщин, из них могут понимать это разве только
одаренные гениальною натурою. Женщина с колыбели воспиты¬
вается в убеждении, что она всю жизнь должна принадлежать
одному, принадлежать в качестве вещи. И потому некоторые из
них иногда обрекают себя после смерти мужа вечному вдов¬
ству— род индийского самосожжения на костре умершего мужа!..
Благодаря романтизму средних веков, право, мы в деле женщин
ушли не дальше индийцев и турков!.. Итак, способность привя¬
зываться всеми силами души к одному предмету зависит в жен¬
щинах не от одной только природной способности к любви, но от
нравственного рабства, в котором держит их общественное мне¬
ние и которому они сами покоряются с такою добровольною го¬
товностью, с таким даже фанатизмом. Получая воспитание хуже,
чем жалкое и ничтожное, хуже, чем превратное и неестествен¬
26С
ное; скованные по рукам и по ногам железным деспотизмом вар¬
варских обычаев и приличий, жертвы чуждой безусловной власти
всю жизнь свою, до замужества рабы родителей, после замуж-
ства — вещи мужей, считая за стыд и за грех предаться вполне
какому-нибудь нравственному интересу, например, искусству,
науке,— они, эти бедные женщины, все запрещенные им кора¬
ном общественного мнения блага жизни хотят во что бы то ни
стало найти в одной любви — и, разумеется, почти всегда горько и
страшно разочаровываются в своей надежде. Изменила мужчине
надежда на что-нибудь,— сколько у него выходов из горя, сколь¬
ко дорог на поприще жизни, которые могут вести его к той или
другой цели! Изменила женщине любовь,— ей ничего уже не
остается в жизни, и она должна пасть, погибнуть под бременем
постигшего ее бедствия, или умереть душою для остального вре¬
мени своей жизни, сколько бы ни продолжалась эта жизнь. Не
говорите ей об утешении, не маните ее надеждою, не указывайте
ей на очарование искусств, на усладу науки, на блаженство вы¬
сокого подвига гражданского: ничего этого не существует для
нее! Возвратите ей любовь любимого ею, пусть вновь сидит он
подле нее да глядит, в упоении страсти, в ее сияющие блаженст¬
вом очи! Бедная, для нее в этом столько счастия, тогда как толь¬
ко Манилов-мужчина способен найти в этом все свое счастие...
Итак, даровитая Зенеида Р—ва, сознавши существование
факта, была чужда сознания причин этого факта30. Но к чести
ее надо сказать, что она глубоко понимала униженное положе¬
ние женщины в обществе и глубоко скорбела о нем, но она не
видела связи между этим униженным положением женщины и
ее способностью находить в любви весь смысл жизни. Мысль об
этом состоянии унижения, в котором находится женщина, соста¬
вляет вторую живую стихию повестей Зенеиды Р—вой. И потому
нельзя сказать, чтоб весь пафос ее поэзии заключался только
в мысли: как умеют любить женщины и как не умеют мужчины
любить; нет, он заключается еще и в глубокой скорби об обще¬
ственном унижении женщины и в энергическом протесте про¬
тив этого унижения. Повесть «Суд света» написана преимуще¬
ственно под влиянием этой идеи, которая, однако ж, органически
связывается с идеею о высокой способности женщины к безгра¬
ничной любви. Повесть «Напрасный дар» 31 исключительно по¬
священа выражению идеи об общественном невольничестве ца¬
рицы общества, невольничестве столько великом и безвыходном,
что для женщины величайшее несчастие иметь призвание к чему-
нибудь возвышенно-человеческому, кроме любви... В повести
«Идеал» эта мысль высказана прямо устами героини в разго¬
воре ее с своею подругою:
Ио какой злой гений так исказил предназначение женщины? Теперь
она родится для того, чтобы нравиться, прельщать, увеселять досуги муж¬
чин, рядиться, плясать, владычествовать в обществе, а на деле быть бу¬
мажным царьком, которому паяц кланяется в присутствии зрителей и
261
которого он бросает в темный угол наедине. Нам воздвигают в обществах
троны; наше самолюбие украшает их, и мы не замечаем, что эти мишур^.
ные престолы — о трех ножках, что нам стоит немного потерять равнове¬
сие, чтоб упасть и быть растоптанной ногами ничего не разбирающей тол¬
пы. Право, иногда кажется, будто мир божий создан для одних мужчин: им
открыта вселенная со всеми таинствами, для них и слава, и искусства, и
познания, для них свобода п все радости жизни. Женщину от колыбели
сковывают цепямп приличий, опутывают ужасным «что скажет свет?»— и,
если ее надежды на семейное счастпе не сбудутся, чтб остается ей вне
себя? Ее бедное, ограниченное воспитание не позволяет ей даже посвятить
себя важным занятиям, и она поневоле должна броситься в омут света или
до могилы влачить бесцветное существование!..
— Или избрать мечту п привязаться к ней всей силою души, влю¬
биться заочно, посылать по почте зефиров вздохи и изъяснения своему
идеалу за две тысячи верст и питаться этою платоническою любовию. Не
так лп?..
Первое страшно, потому что слишком серьезно, а второе
странно, потому что слишком смешно и пошло — не правда ли?.,
А между тем все сказанное сочинительницею — такая очевидная,
такая ужасная истина... Но вот еще несколько строк из исповеди
женщины в повести «Суд света»:
При беспрестанном движении войск я всюду следовала за мужем;
везде, всегда была одинакова, не изменила ни мнений, ни поступков моих.
Люди с умом везде дарили меня вниманием; глупцы сплетали против меня
нелепые выдумки. Но есть третий сорт людей, наиболее опасный для всего,
что выходит из круга обычного. Часто люди эти обладают умом и многими
достоинствами, но ум их ни довольно -силен, чтобы укротить владычест¬
вующее над ними самолюбие, ни довольно слаб, чтоб, ослепившись дерзкою
самоуверенностью, ставить себя выше прочего видимого творения. Они
чувствуют свои недостатки и всякое превосходство ближнего принимают
за личное оскорбление; они не могут простить другому и тени совершен¬
ства. О, эти люди страшнее зачумленных! Над пошлым злоязычием ду¬
рака смеются; но их осторожным наветам, их обдуманной, правдоподобной
клевете не могут не верить. Эти-то вольноопределяющиеся кандидаты в ге¬
нии и составляют верховное судилище; они-то наиболее ожесточались про¬
тив меня, и от них рассевались ядовитейшие вести.
> | • « • < < > • ( I | » • « » I < • : • • |
Люди — дети, вечно озабоченные, вечно суетящиеся. Торопясь за
неуловимым «завтра», имеют ли они досуг разбирать и разлагать сущность
вещи, поражающей их взоры?.. Мимоходом они бросают беглый взгляд на
ее наружный вид и только об этой наружности уносят с собой воспомина¬
ние. Не их вина, что взор часто падает на предмет не с настоящей точки
зрения: они как видели, так рассудили и осудили. Они правы!
Горе женщине, которую обстоятельства или собственная неопытная
воля возносят на пьедестал, стоящий на распутии бегущих за суетностию
народов! Горе, если на ней остановится внимание людей, если к ней они
обратят свое легкомыслие, ее изберут целию взоров и суждений! И горе,
стократ горе ей, если, обольщенная своим опасным возвышением, она взгля¬
нет презрительно на толпу, волнующуюся у ног ее, не разделит с ней игр
и прихотей и не преклонит головы перед ее кумирами!
Я поняла наконец эту великую истину и от всей души примирилась
с моими гонителями.
Этих указаний и выписок слишком достаточно для того, чтоб
читатели наши увидели, как неизмеримо выше всех предшество¬
вавших ей писательниц, и в стихах и в прозе, стоит Зенеица
Р—ва. Её повести не наполнены сладенькими чувствованьицами
и розовыми мечтаньицами; нет, они проникнуты одною могучею
мыслию, которая преследовала ее всю жизнь и не давала ей по¬
коя. Как автор, как поэт, Зенеида Р—ва имела бы право приме¬
нить к себе эти стихи Лермонтова:
Я знал одной лпшь думы власть,
Одну — но пламенную страсть;
Она, как червь, во мне жила,
Изгрызла душу и сожгла.
Я эту страсть во тьме ночной
Вскормил слезами и тоской,
Ее пред небом п землей
Я ныне громко признаю
И о прощеньп не молю32,
Бессмысленные чувства и розовенькие чувствованьица начи¬
нают уже надоедать в нашей литературе. Право на общее внима¬
ние теперь могут иметь только писатели, возвысившиеся до мы¬
сли. Зенеида Р—ва принадлежит к тесному кругу таких писате¬
лей и есть единственная у нас писательница в этом роде.
Теперь о степени таланта и художественном достоинстве по¬
вестей Зенеиды Р—вой. Один журнал, хваля слог Зенеиды Р—вой
и давая под рукою знать, что этим слогом она была обязана
сколько своей понятливости, столько и замечаниям, намекам и
советам его (журнала),— вот что, между прочим, говорит о Зене-
иде Р—вой, объявляя себя посмертным ее другом: «Ее „Утбал-
ла”, „Джеллаледин” и „Медальон” бесспорно — одни из лучших
повестей, какие были в то время написаны в Европе: они обе¬
щали русской словесности талант истинно писательский (?!),
равный по оригинальности таланту Жоржа Занда (зъс*), но еще
более приятный и несравненно более прочный (вот как!)»33.
Для знающих этот журнал нет ничего удивительного в этом воз¬
гласе: это тот самый журнал, который шутит и потешает нау¬
кою, искусством, критикою и правдою и который некогда, упав
на колени, закричал: «Великий Гете! великий Кукольник!» 34. Мне¬
ние этого журнала о Зенеиде Р—вой — явно шутка. Это доказы¬
вается и тем, что он сетует, зачем изданы сочинения Зенеиды
Р—вой, не считая их заслуживающими особенного издания; это
же доказывается и языком, которым написана рецензия о пове¬
стях Зенеиды Р—вой. Послушайте: «Эти забытые (?!) вещи пе¬
ребьют дорогу многому из того, что другие могут вновь выду¬
мать. Что вы теперь помнпте пз сочинений Зенеиды Р—еой?
Возьмите книгу и прочитайте вторично, посмотрите, как это ново,
как свежо, как благоухает теплою весною сердца, как всегда будет
свежо, ново и благоуханно, потому что эти страницы, полные
тоски, страдания, огненных, но неопределенных желаний,
* так! (лат.), Редч
263
вырвались из блестящих далеких облак (?) юной мечты, упали
на землю с дождем безотчетных слез(!), с громовыми ударами
молодого сердца (I!), созданного для благородных страстей, стре¬
мившихся к высокому, к прекрасному, к отвлеченному, к тому,
чего не существует на земле,— блаженству ангелов,— к счастию,
которое постигают одни только женщины, которым они вечно
стараются овладеть и которое вечно от них ускользает» 35. Прочтя
этот набор слов, кто не скажет, что мнение помянутого журнала
о сочинениях Зенеиды Р—вой — просто шутка или мистифи¬
кация?..
Нет, мы не скажем, чтоб Зенеида Р—ва была по таланту
выше Жоржа Занда или равнялась с ним; мы даже думаем, что
между этими двумя талантами — неизмеримое пространство... Это
только со стороны таланта, а между тем ведь талант не состав¬
ляет еще всего в писателе: кроме таланта, должно еще быть на¬
правление таланта, содержание его творений. Такая поэзия, как
поэзия Жоржа Занда, приготовлена огромным общественным раз¬
витием, перешедшим через многие изменения и процессы истори¬
ческие; наши же писатели, даже и повыше Зенеиды Р—вой, по¬
добно эху, повторяют в своих творениях отблески и отзвуки
чуждых нам цивилизаций и общественностей 36.
Что у Зенеиды Р—вой был талант, и притом замечательный,
выходящий из ряда обыкновенных дарований,— в этом нет ника¬
кого сомнения; но что ее талант не был развит, что он вечно ко¬
лебался в какой-то нерешительности,— это также правда. Вот
почему ее повести имеют большой недостаток со стороны худо¬
жественности. Характеры действующих лиц не довольно резко
очерчены и часто похожи друг на друга, разнясь только положе¬
нием, в каком описывает их сочинительница. Подробности быта
и колорит местности не довольно поражают своею верностию и
яркостию. Но главный и существенный недостаток сочинений
Зенеиды Р—вой — это отсутствие иронии и юмора и присутствие
какого-то провинпиального идеализма а 1а Марлинский. Для дока¬
зательства справедливости нашего мнения возьмем, для примера,
повесть «Идеал». Полковница Гольцберг влюбляется заочно в но¬
вого поэта, начитавшись его произведений; «но тщетно Ольга
стремит к нему душу и мысли свои; он высок, далек и не заме¬
чает ее в толпе своих поклонниц». Случилось ей, по несчастию,
быть в Петербурге, в театре, при представлении новой драмы ее
«идеала». Когда вызывали автора (а у нас — вы знаете — вызы¬
вают громко и долго),— «щеки Ольги загорелись багровым цве¬
том пылающей крови, и в ту минуту можно было принять ее за
жрицу дельфийскую, ожидающую с упованием и тоской появле¬
нья духа». Но поэт не вышел. Муж зовет Ольгу домой, а она,
в забытьи, не двигается с места из своей ложи. Вдруг в соседнюю
ложу входит человек, которого приветствуют как автора игран¬
ной пьесы, поздравляют с успехом и называют Анатолием. Ольга
вскрикивает: «Анатолий!», хватается за спинку кресла, чтоб
204
гне упасть, плачет и не спускает глаз со своего «идеала», а сочи¬
нительница, слогом повестей Марлинского, оправдывает свою ге¬
роиню в ее смешной выходке. Вообще, эта Ольга любит выра¬
жаться в обществе восторженным языком, который, будучи
неуместен, всегда бывает смешон. На бале спросили ее, любит ли
она стихотворения Анатолия Т—го; она отвечала: «Люблю ли я?
Укажите мне женщину, которая не находила бы в его небесных
творениях отголоска собственных чувств? которая не бредит им,
не обожает его?» Подруга ее юности спрашивает у нее: неужели
холод годов и опыта не остудил ее ребяческой страсти к незна¬
комому человеку? Ольга отвечает ей, словно по книге: «К незна¬
комому человеку? Вера! что это значит? И ты можешь говорить,
что он незнаком мне? Мне незнаком Анатолий? Мой идеал? Мой
поэт, которого песни пробудили мое детское воображение, одуше¬
вили его жизнию, образовали мою душу? Кто же услаждал мое
одиночество, кто утешал меня в горе, кто удвоивал мои радости,
как не он, не Анатолий! И ты говоришь, что я люблю незнако¬
мого мне человека! Нет, я сроднилась с каждою его мыслию; я
знаю все изгибы его благородного сердца; я его обожаю; я по¬
жертвую последнею радостью жизни моей, небогатой утехами,
последнею каплею крови, я отдам душу свою для продолжения
его жизни... Да, да; я люблю его; но я люблю не земною любо-
вию, я люблю не человека.,.» Такая любовь именно ребяческая и
смешная любовь, а такой способ выражения очень сбивается на
реторику. Да и вообще все это очень неестественно и неправдо¬
подобно. Восторженная Ольга встречается с своим «идеалом»
в одном знакомом доме; раз он ни с того ни с сего начинает ей
объясняться в любви, говоря ей «ты»; страницах на трех тянется
самый фразистый разговор. Удивительно, как Ольга не захохо¬
тала, слушая всю эту натянутую галиматью; она даже поверила
ей и увлеклась ею. Поэт скрылся на несколько дней от Ольги,
распустив слух о своей тяжкой болезни. Бедная женщина ре¬
шается уйти с бала, чтоб навестить тайком умирающего поэта...
Его не было дома,— и Ольга прочла на его столе письмо к прия¬
телю, в котором он смеется над Ольгою и ее любовыо и с цини¬
ческою откровенностию говорит о своих намерениях. Ольга броси¬
лась вон... но вы сами можете прочесть повесть, если еще
не читали ее, и увидеть, как ребячески идеально и детски не¬
правдоподобно ее содержание. Прибавим только, что, когда эта
повесть была напечатана в одном журнале, сцена возвращения
домой поэта была исполнена самых грязных, цинических под¬
робностей, а поэт был представлен пьяным: это была дружеская
услуга досужего журналиста, охотника поправлять чужие сочине¬
ния37. В издании «Сочинений Зенеиды Р—вой», печатавшемся
с подлинной рукописи покойной сочинительницы, эти позорные
для памяти женщины прибавки, разумеется, исключены.
Развязка повести «Медальон» довольно изысканно основана
на литературных вечерах и чтениях посетителей кавказских
265
минеральных вод: черта совершенно чуждая русскому обществу!
Развязка повести «Суд света» чрезвычайно изысканно и натя¬
нуто основана на сходстве лиц и на qui pro quo *, вследствии ко¬
торого неистовый обожатель героини повести брата ее принял за
ее любовника. Притом же героиня этой повести уж чересчур
ребячески и приторно-идеальна, как это можно видеть из этих
слов ее: «Знаете ли, что, если б в ту пору какой-нибудь случай, воз¬
вратив мне свободу, дозволил нам открыть чувства наши пред
глазами всего света, я отвергла бы соединение с вами из опасе¬
ния гласности любви моей, из одной боязни, чтоб двусмысленная
речь людей, завистливый взор их не осквернили ее чистоты, чтоб
их нескромные улыбки, даже случайная неосторожность, не ос*
корбили ее непорочности?» И естественно ли, чтоб из уст такой
женщины вышли эти громовые слова, свойственные только душе
великой и крепкой:
Суд света теперь тяготеет на нас обоих: меня, слабую женщину, он
сокрушил, как ломкую тросточку; вас, о! вас, сильного мужчину, создан¬
ного бороться со светом, с роком и со страстями людей, он не только оправ¬
дает, но даже возвеличит, потому что члены этого страшного трибунала всё
люди малодушные. С позорной плахи, на которую он положил голову мою,
когда уже роковое железо смерти занесено над моей невинной шеей, я еще
взываю к вам последними словами уст моих: «Не бойтесь его!., он раб силь¬
ного и губит только слабых.
I • « * ... I »..«.t.«*.*»'.,'».*.. >
Такие строки могут вырываться только из-под пера писате¬
лей с великою душою и великим талантом...
Героиня «Номерованной ложи» не хочет выйти замуж за че¬
ловека, доказавшего ей свою безграничную любовь и предан¬
ность,— не хочет за него выйти, потому что еще жив ее муж,
который, ограбив ее, развелся с нею... Она — видите — боится
увидеть в себе клятвопреступницу и выходит замуж за своего
обожателя тогда только, как прежний муж был убит где-то на
время...38 Вот уж подлинно романтизм, который и в средние
века удивил бы всех своею нелепостию!.. Но провинции он нра¬
вится и теперь — разумеется, в повестях... I
«Джеллаледин» и по завязке и по колориту крепко отзы¬
вается марлинизмом...
«Любинька» при первом появлении своем в печати возбу¬
дила, как говорится, фурор в публике. Не удивительно: повесть
эта по содержанию и по характерам самое пансионское произве¬
дение. Один только характер в ней мастерски отделан: это ха¬
рактер злой мачехи Антонины Михайловны. Смешнее всех ха¬
рактеры Евгения Задольского и Валериана Стрельнева, особенно
последнего, ибо он преуморительно идеален и преидеально сме¬
шон с своею Оттилиею, своими страданиями и своим ужасом при
* недоразумении (лат.). — Ред,
266
'мысли о незаслуженном проклятии обманутого отца, слабого,
полоумного старика. Характер Любиньки хорош отвлеченно, но
не живым поэтическим образом. Завязка повести основана на не¬
доразумении, которое могло бы разрешиться личным свиданием
сына с отцом, а развязка основана на deus ex machina *. Вообще,
повесть п длинна и скучна. Сама сочинительница чувствовала
это. Обещав ее в наш журнал, она прислала вместо ее первую
часть «Напрасного дара», объясняя в письме к нам причину
этого таким образом: «Может быть, вам покажется странным,
что, обещав прислать готовую повесть, я посылаю половину дру¬
гой, еще не совсем оконченной. Что делать! Та повесть, о кото¬
рой я говорила, точно, лежит у меня и ожидает только последней
поправки, чтоб явиться свету; но у меня, как дети у кап¬
ризных матерей, есть повести любимые и нелюбимые. Та повесть
длинна, я долго работала над нею, она надоела мне — пусть по¬
лежит, забудется, тогда я опять примусь, окончательно исправлю
ее и отпущу на волю»39. Нам, впрочем, весьма нравится одно
место в «Любиньке»; оно не длинно, и мы можем его здесь вы¬
писать:
Он понял, что в жизни человека существенность, так унижаемая поэ¬
тами, одна существенна, следственно, одна может быть источником всего
прекрасного, возвышенного, как и всего дурного; он понял, что эта суще^
ственность есть корень нашего бытия, корень нередко грязный, всегда не¬
красивый, но дающий соки и силу лучшим цветам мира — мыслям и чувст¬
вам человека; и что от нас зависит облагородить происхождение растения,
стараясь, чтоб цветы его не были пустоцветом, чтоб, пройдя пору цветения,
они не разлетелись напрасно по ветру, а дозрели бы в плод пользы и
добра.
Глубокая мысль!
Повести «Суд божий» и «Воспоминание Железноводска» ниже
всякой критики и не стоят упоминовения. Это самая смешная
марлинщина40.
Лучшая повесть Зенеиды Р—вой — это, без сомнения, «Тео-
фания Аббиаджио». Содержание ее глубоко, завязка, развязка
и рассказ благородно просты, при необыкновенном искусстве,
с каким они ведены. Характеры очеркнуты превосходно, осо¬
бенно характер героини. Слог повести — образцовый. Можно
указать на один только недостаток: зачем Долиньи рассказывает
свою историю под вымышленным именем своего небывалого друга,
и кому же рассказывает? — Ольге, которая знает, о ком идет
речь, и Теофании, которая ничего не знает. Это замашка старин¬
ных романов, эффект довольно истертый. За исключением этого#
вся повесть — один из перлов русской литературы.
Несмотря на некоторую изысканность и неправдоподобность
в завязке, «Утбалла» кажется нам лучшею повестью после «Тео¬
фании Аббиаджио»: в ее рассказе много увлекающей силы.
искусственном разрешении (лат.), — Ред,
267
Первая половина «Напрасного дара» несколько изысканна по
содержанию. Девушка, мучимая призванием к поэзии,— мысль
довольно отвлеченная, корень которой не действительность, а
рефлексия поэта. И не в таком быту, как тот, в котором поме¬
стила сочинительница свою вдохновенную Анюту, неизбежная
гибель благородных существ происходит у нас не столько от
поэтического их призвания, а от противоположности их челове¬
ческих (гуманных) натур с окружающими их животными нату¬
рами. Эта мысль проще, зато вернее и более годится в основу
повестей, сюжет которых берется из мира русской жизни.
Вообще вся первая часть «Напрасного дара» так и дышит ка¬
ким-то бурным, порывистым, но невыдержанным вдохновением,
и потому она шевелит, будит душу читателя, но не удовлетво¬
ряет ее. В ней есть что-то, но чего-то и недостает. Вторая часть
была бы удовлетворительнее, но она не кончена и прервалась на
самом интересном месте. Мысль ее проще. Вот что писала о ней
к нам сочинительница... «Первая и вторая часть этой повести
соединяются только одною идеею; меж их лицами и происшест¬
виями нет ничего общего; это две отдельные фантазии на один
тон. В первой я говорила о силе умственной, во второй вы¬
ражу силу чувств». Значит: во второй части под напрасным
даром разумелось бы не призвание к какому-нибудь искусству,
а просто сильная способность чувствовать. Это было бы
лучше.
Что сказали мы о первой части «Напрасного дара», то более
или менее может относиться вообще к повестям Зенеиды Р—вой.
Почти во всякой из них чувствуете страшную внутреннюю силу
и потом не видите положительных результатов этой силы. Почти
каждая из них есть могучий взмах, но за которым не следует
столь же могучего удара. Читая повести Зенеиды Р—вой, вы
чувствуете, что любопытство ваше раздражено, внимание напря¬
жено, вы вне себя и с замирающим сердцем ждете — вот явится
оно, желанное слово, вот разгадается загадка и вся путаница
судьбы разрешится в ясную и определенную идею, а тревога
души вашей — в чувство полного удовлетворения,— и вы остае¬
тесь недовольным и неудовлетворенным. Отчего это?
Нам кажется, что это объясняется жизнью даровитой писа¬
тельницы нашей. Жена военного человека, она следовала за ним
из губернии в губернию, из уезда в уезд, и случалось ей коче¬
вать даже в степях Новороссии. Отдаление от столичной жизни
есть большое несчастие и для души и для таланта: они или увя¬
дают в апатии и бездействии, или принимают провинциальное
направление, которое комизм полагает в плоской шутливости, а
высокое — в детском отвлеченном идеализме. Как бы ни сильна
была натура человека и как бы ни велик был талант его, но
невозможно же ему долго бороться с подавляющими впечатле¬
ниями окружающего его мира, и волею или неволею, более или ме¬
нее, ранее или позже, но должен же он принять на себя их отпеча- ^
268
ток. Зенеида Р—ва знала итальянский, немецкий, английский и
французский языки, хорошо была знакома с великими поэтами,
писавшими на этих языках: это видно даже и из эпиграфов, ко¬
торыми испещряла она главы своих повестей. И вместе с ними
вы находите эпиграфы из гг. Кукольника и Бенедиктова. В про¬
винции — известное дело — идеалом нувеллистов добродушно счи¬
тают Марлинского, идеалом лириков — г. Бенедиктова, идеалом
драматургов — г. Кукольника, а идеалом юмористов — Барона
Брамбеуса... Мы знаем из достоверного источника, что лучшими
повестями на русском языке Зенеида Р—ва считала: «Аммалат-
Бека» Марлинского и «Блаженство безумия» г. Полевого. Нельзя
не сознаться с горестью, что на ее повестях заметен отпечаток
влияния повестей Марлинского и г. Полевого.
Но золотая руда блещет и в землянистой массе. Яркий и
сильный талант Зенеиды Р—вой не могут затмить недостатки
в ее произведениях. Талант ее принадлежит ей самой, недо¬
статки — обстоятельствам жизни. Не являлось еще на Руси жен¬
щины столь даровитой, не только чувствующей, но и мыслящей.
Русская литература по праву может гордиться ее именем и ее
произведениями.
Зенеида Р—ва, по натуре своей, чувствовала сильную потреб¬
ность высказываться на бумаге; но она была чужда печатного
самолюбия, и только внешняя необходимость заставляла ее пе¬
чататься. «Без этой необходимости (писала она к одному из
своих знакомых) ничто не принудило бы меня броситься в этот
омут и взять на себя несносное звание женщины-писательницы».
Опытность, приобретенная ею в прежних литературных ее сно¬
шениях, особенно делала для нее отвратительным омут печат¬
ной известности: это мы знаем из ее собственных пи¬
сем...41
Но и не одно это делало для нее несносным звание женщины-
писательницы. В начале нашей статьи мы говорили, как еще тер¬
нист путь женщины-писательницы в Европе. У нас он не гладок
по-своему: ссылаемся на свидетельство самой Зенеиды Р—вой и
приводим здесь этот ловкий юмористический очерк провинци¬
альных нравов:
В обществах так любят танцоров с блестящими эполетами, что их не
подвергают строгому разбору; помещицы и горожанки принимают их с бла¬
говолением, помещики и горожане приглашают их на обеды и вечера, в
угождение своим повелительницам. Но жены военных,— о, это другое дело!
Судьи женского роду осматривают своих, вновь прибывших соперниц, не
всегда доброжелательным оком, строго разбирают их наряды, черты лиц,
характеров. Это две чуждые между собою нации, две разнородные стихии,—
не легко и не скоро соединяются они в одно дружное целое.
Что же, если, по несчастию, одна из этих налетных госпож отлича¬
ется чем-нибудь от прочих,— красотой, талантами, богатством! Если зло¬
дейка-молва, опережая ее, приносит весть об ней на новые квартиры и
еще до приезда ее возбуждает любопытство, подстрекает соперничество,
язвит самолюбие, задает оскому зависти,— и эта тощая, желтолицая фу¬
рия заранее точит зубок на незнакомую, но уже ненавистную жертву? —
269
«Но что может так сильно расшевелить страсти женщин? Какое превосходи
ство, какое отличие?»— скажут мои добрые читательницы! — Ах, боже мой!
повторяю: маленькое отступление или выступление из общего круга обык-
новенностей] релиеф на гладкой стене общества. Вообразите себе пору-»
чицу чудной, поражающей красоты, капитаншу — уроженку Северной Аме¬
рики, переброшенную случаем с берегов Миссисипи на берега Оки, вместе
с миллионом приданого,— пли, хоть с приложением какого угодно чпна,
писательницу, то есть женщину, написавшую когда-нибудь в досужный час
две, три повести, которые попались впоследствии под типографский станок.
«Что! Капитанша пли поручпца — писательница!.. Да это вздор! этого
нет и быть не может! — возразят мне многие и многие,— правда, писала
Жанлис, так она была прпдворная, графиня! писала Сталь,— так отец ее
был министром,— обе получили высокое образование, но кап...» Однако ж
предположим, хоть для шутки, что в толпе вновь прибывших офицеров
является рука об руку с одним из них женщина-писательница. — Все за¬
ранее знают об ее прибытии, собирают об ней слухи, рассказывают вести
бывалые и небывалые,— наконец она прибыла, она здесь...
Ах! как бы ее увидеть! она, верно, носит на челе отпечаток гения;
верно, только и говорит о поэзии да о литературе; высказывает мнения
свои вроде импровизации, употребляет технические термины, носит с
собою карандаш и бумагу для записывания счастливо мелькнувших
идей!..
С подобным предубеждением собираются осмотреть прибывшую пи-*
сательницу.
Проходит неделя, две...
— Ma chère, приезжай в четверг ко мне обедать.
«— А что у вас, именины?
*— Нет, у меня обедает мадам ** — знаешь, писательница.
Ах, очень рада, посмотрим, что за писательница.
— А вы, Авдотья Трифоновна, хотите познакомиться с ней?
— Не то чтоб познакомиться, а так, взглянуть, приеду.
— Вы читали ее сочиненья?
— И нет! есть-таки мне время читать этот вздор.
— Да что такое написала она?
— Так себе — пустячки,— верно, выкрадено из Revue Etrangère*,
— Ах, нет, машерочка, чистое подражание Марлпнскому.
— Хе, хе, хе! Далеко кулику до Петрова дня!
— Позвольте уж и мне попользоваться в четверг вашим обедом! —
восклицает воспеватель всех торжественных происшествий ...ского уезда. —
Позвольте, ради вашей красоты! я давно желал встретиться с ней, посудить
об ее уме и талантах, задать некоторые вопросы, высказать откровенное
мое мнение насчет ее творений — гм... думаю, она примет с благодарностию
мои советы! — прибавляет он с блаженным самоубеждением, поглаживая
розовые отвороты своего голубого бархатного жилета.
— Ах душонок! я слышала, что если найдет на нее вдохновение, то
где бы ни была она, на бале, в карете пли на берегу реки, она тотчас начи-
нает громко декламировать.
— Ах, если б в четверг нашло на нее вдохновение! — восклицает
наивная уездная барышня.
— А знаете, ведь говорят, что все героини ее романов списаны с нее
самой.
— Как так?
— Да просто, что ни возьмет в руки перо, то смотри себя и опишет.
— Ну как же это можно, помилуйте! ведь ее героини не все в одной
форме испечены! Эта деревенская девочка, та светская дама, одна востор¬
женная, другая холоднее льду, первая русская, вторая немка, третья ди-*
карка, башкирка, что ль!...
- * Иностранного обозрения (фр-)х~Ред'
270
Э... да вы забыли,—восклицает догадливый поэт,—что она не про¬
сто женщина, а женщина-писательница, то есть создание особенное, урод¬
ливая прихоть природы, или правильнее: выродок женского пола. Ведь ро¬
дятся же люди с птичьей головой и козьими ногами,— почему ж не допу¬
стить, что она прикинется такой-то, спишет с себя портрет да и обернется
в другую форму.
— А... видите...
— Ну разве что... — произносят нараспев две-трп барыни, слепо веру¬
ющие во все сказания великого поэта.
— Так скажите ж, пожалуйста,— говорит почтенная старушка, посе¬
девшая в незнании вещей мира сего,— скажите, она вот так-таки и пишет,
как в книгах печатают? то есть... так сказать... как она напишет, то слово
в слово по тому и напечатают?
И на утвердительный ответ она изъявляет желание видеть женщину,
которая умеет так писать, как в книгах печатают.
Настал роковой четверг, бедная писательница едет, в невинности души
своей, обедать, не подозревая, что ее приглашали на показ, как пляшущую
обезьяну, как змея в фланелевом одеяле; что взоры женщин, всегда зоркие
в анализировке качеств сестер своих, вооружились для встречи с нею сот¬
нею умственных лорнетов, чтоб разобрать ее по волоску от чепчика до
башмака; что от нее ждут вдохновения и книжных речей, поражающих
мыслей, кафедрального голоса, чего-то особенного в поступи, в поклоне, и
даже латинских фраз в смеси с еврейским языком,— потому что женщина-
писательница, по общепринятому мнению, не может не быть ученой и
педанткой, а почему так? не могу доложить!..
Боже мой, ведь как подумаешь, как многие всю жизнь свою сочиняют
и беспошлинно рассевают по свету небылицы,— и никому не вздумается
выдавать им патентов на ученость, оттого только, что они сочиняют сло¬
весно! За что ж, чуть бедная писательница набросит одну из вышеречен-
ных небылиц на бумагу, все единогласно производят ее в ученые и
педантки!.. Скажите, отчего и за что такое непрошеное талантопочи-
тание?
И потом, она ни с кем не может сойтися. Одни воображают, что она
тотчас схватит их слепок и так-таки живьем передаст в журнал. Другим
вечно мерещится на устах ее сатанинская улыбка, в глазах сатирическая
наблюдательность, предательское шпионство,— даже и там, где, право,
всякое шпионство было б ковшиком, черпающим из воздуха воду,— все в
ней будто не так, как в других женщинах... да не знаю что, а истинно
что-то не так!
— Посудите же по этому бледному очерку тысячной доли того, что до¬
стается бедной писательнице, каково бродить ей по свету; быть везде не¬
званой гостьею, вечно ознакомливаться. Едва узнают ее в одном месте, едва
привыкнут видеть в ней женщину без жесткого прилагательного: пи¬
сательница, едва приголубят добрые люди,—как вдруг поход, перемена
квартир — начинай снова знакомства с азбуки42.
К этому яркому очерку неудобств, сопряженных на Руси
с званием женщины-писательницы, даровитая Зенеида Р—ва мо¬
гла бы прибавить что-нибудь вроде физиологического очерка
посмертных друзей и журнальных буфонов, пляшущих и крив¬
ляющихся на могиле литературной знаменитости43. Ведь бывает
и это на белом свете, оттого что шутам закон не писан. Но мо¬
гила безмолвна и безответна...
Мир праху твоему, благородное сердце, безвременно разо¬
рванное силою собственных •гцущений! Мир праху твоему, не¬
обыкновенная женщина, жертва богатых даров своей возвышен¬
ной натуры, Благодарим тебя за краткую жизнь твою: недаром
271
и не втуне цвела она пышным, благоуханным цветом глубоких
чувств и высоких мыслей... В этом цвете — твоя душа, и не бу¬
дет ей смерти, и будет жива она для всякого, кто захочет насла¬
диться ее ароматом...
Есть писатели, которые живут отдельною жизнию от своих
творений; есть писатели, личность которых тесно связана с их
произведениями. Читая первых, услаждаешься божественным
искусством, не думая о художнике; читая вторых, услаждаешься
созерцанием прекрасной человеческой личности, думаешь о ней,
любишь ее и желаешь знать ее самое и подробности ее жизни.
К этому второму разряду писателей принадлежала наша дарови¬
тая Зенеида Р—ва.
РЕЦЕНЗИИ И ЗАМЕТКИ
(АПРЕЛЬ 1842 —НОЯБРЬ 1843)
В, Белинский, т» 5<
ГАИДАМАКИ. Поэма Т. Ш е в ч е н к а (о) ?. Санкт-Петербург. 1841,
В тип. А. Сычева. В 8-ю д. л. 131 стр.
Читателям «Отечественных записок» известно мнение наше
насчет произведений так называемой малороссийской литера¬
туры 1. Не станем повторять его здесь и только скажем, что но¬
вый опыт спиваний г. Шевченка, привилегированного, кажется,
малороссийского поэта, убеждает нас еще более, что подобного
рода произведения издаются только для услаждения и назида¬
ния самих авторов: другой публики у них, кажется, нет. Если же
эти господа кобзари думают своими поэмами принести пользу
низшему классу своих соотчичей, то в этом очень ошибаются: их
поэмы, несмотря на обилие самых вульгарных и площадных слов
и выражений, лишены простоты вымысла и рассказа, наполнены
вычурами и замашками, свойственными всем плохим пиитам,—
часто нисколько не народны, хотя и подкрепляются ссылками на
историю, песни и предания, — и, следовательно, по всем этим
причинам — они непонятны простому народу и не имеют в себе
ничего с ним симпатизирующего2. Для такой цели было бы лучше,
отбросив всякое притязание на титло поэта, рассказывать народу
простым, понятным ему языком о разных полезных предметах
гражданского и семейного быта, как это прекрасно начал (и жаль,
что не продолжал) г. Основьяненко в брошюре своей «Лысты
до любезных землякив» 3. А то, пожалуй, какой-нибудь волостной
мудрец-писарь (только не Шельменко) 4, прочтя ваши «сочине¬
ния», ответит вам вашими же словами:
Теплый кожух, тилько шкода,
Не на мене шитый,
А розумне ваше слово
Брехнею подбыте.
(«Гайдамаки», стр. И).
Что касается до самой поэмы г-на Шевченко — «Гайдамаки»,
здесь есть все, что подобает каждой малороссийской поэме: здесь
ляхи, жиды, казаки; здесь хорошо ругаются, пьют, бьют, жгут,
режут; ну, разумеется, в антрактах кобзарь (ибо без кобзаря
10*
275
кокая уж малороссийская поэма!) поет свои вдохповенные пес¬
ни, без особенного смысла, а дивчина плачет, а буря гомонит...
Вот образчики:
Одчиняй, проклятый жпде!
Бо будыш битый, одчиняй!
Ламайте двери поки выйде,
Викна посыпались, «стрывай!
Стрывайте зараз»,— «нагаями
Свыняче ухо, жартувать
Чи що ты хочиш!?» «Я! з панами?
Крый боже зараз! Дайте встать
Ясновельможни» (нышком «свыни»).
«Пани полковнику ламай»,
Упалы двери... а нагай
Малюе вздовж жидивску спыну,
«Здоров свыне, здоров жиде,
Здоров чортив сыну».
Та нагаем, та нагаем
А жид зогнув спыну
«Не жартуйте мости пане.
Добри вечыр, в хату!»
Ще раз шельму, ще раз годи!
«Выбачай проклятый,
Добри вечыр, а де дочка?»
«Умерла, Панове»,
«Лжешь, Иудо, нагаями!»
Посыпалысь знову... и т. д.
Не правда ли, какая меткая кисть в описательной природе?
Этой картине посвящена целая глава: «Конфедераты». — А вот
нечто в роде чувствительно нежном. Страстный любовник, Яремо,
пришел на свидание к своей возлюбленной; но ее еще нет. Яремо,
по сему случаю, воет элегию на целой странице и уже собирается
умирать, как вдруг — шелест:
Попид гаем мов ласочка
Крадыця Оксана.
Забув, побиг, обнялыся,
«Серце...» тай зомлилы
Довго, довго, тилько «серце»
Тай знову нимилы.
Яремо говорит:
«Годи пташко».
Оксана:
«Ще трошички,
Ще... Ще... сызокрилый,
Выймы душу... ще раз... ще раз...
Ох, як я втомилась».
(Стр. 38).
Опять картипа, и какая живая! Вот уж подлинно, говоря
поэтическим языком самого господина сочинителя: ушкварил!
Издание наполнено всевозможными ошибками противу зна¬
ков препинания, как это отчасти видно из приведенных приме¬
ров, где, для соблюдения смысла, мы принуждены были поста¬
вить в некоторых местах свои знаки.
276
АЛЬФ И АЛЪДОНА. Исторический роман в четырех томах. Сочи пе¬
ние И. Кукольник а. Санкт-Петербург. В тии. Ильи Глазунова и К°.
1842. В 12-ю д. л. В 1-й части — 267, во 11-й — 286, в Ш-п — 235, в 1У-Й —
280 стр.
Нельзя не удивляться неистощимой деятельности г. Куколь¬
ника. Это решительно плодовитейший и неутомимейший из всех
современных наших писателен. Сам г. Полевой должен усту¬
пить, в этом отношении, пальму первенства г. Кукольнику,
ибо г. Полевой удивляет публику своею деятельиостию больше
или по части объявлений и программ о многом множестве
своих сочинений, или только первыми томами самих сочине¬
ний, никогда не представляя последних томов; 1 господин же
Кукольник, напротив, не обещает, а делает, или, обещая нем¬
ногое, исполняет очень много,— словом, как говорится, продает
товар лицом. И одпако ж удивительная деятельность г. Ку¬
кольника вовсе не сфинксова загадка, для решения которой
был бы нужен новый Эдип. Дело, напротив, очень понятно
и весьма ясно. Если б талант г. Кукольника равнялся
деятельности его и трудолюбию, — г. Кукольник был бы теперь
первым талантом во всей Европе, не только у себя дома. Чрез¬
вычайная деятельность обыкновенно бывает признаком или ве¬
ликого гения, или посредственности. Тредьяковский, Сумароков
и Херасков, — каждый из них сочинил, перевел, словом, на¬
печатал не меньше Пушкина, который, если сообразить коли¬
чество написанного им с числом прожитых им лет, написал очень
много. Немецкий автор, Тик, насочинил не менее Шиллера и
Гете, — и это, однако ж, доказывает совсем пе то, чтоб Тик был
равен по таланту двум упомянутым корифеям богатой пемецкой
литературы, но то, что и посредственность бывает иногда так же
производительна, как гений. Впрочем, мы называем Тика посред-
ственностию не безусловно, а относительно к Шиллеру и Гете, из
которых с последним добрый немец Тик когда-то думал даже
соперничествовать, поверив на слово братьям Шлегелям, объ¬
явившим его, по своим католическим расчетам 2, главою романти¬
ческой школы. Взятый сам по себе, без сравнения с великими
поэтами, Тик — человек с замечательным дарованием, не послед¬
ний писатель в Германии; у нас он был бы из первых и — чего
доброго! — слыл бы за гения... Мы не ставим г. Кукольника на¬
равне ни с такими сочинителями, как Тредьягювский, Сумароков
и Херасков, ни с таким писателем, как Тик: г. Кукольник,
без всякого сомнения, столько же выше первых, сколько ниже
последнего. Несомненное превосходство г. Кукольника перед
тремя плодовитыми авторами доброго старого времени нашей
литературы заключается не в одном преимуществе настоящей
эпохи перед семидесятыми годами прошлого столетия, но и в та¬
ланте. Превосходство Тика перед г. Кукольником состоит не в од-
^ном таланте, но и в большей артистически ученой настроенности
277
души, в большей обширности ие одних фактических сведений и
многосторонней эрудиции, но и в философском, мыслительном,
идеальном образовании. Плодовитые писатели, подобные Тику,
всегда означают или цветущее состояние, пли упадок литера¬
туры: если они являются при великих творцах, как явился Тик
при Шиллере и Гете, — они служат несомненным признаком
цветущего состояния литературы; если же они действуют оди¬
ноко, на первом плане, как действует теперь в Германия Тик,
со времени смерти Гете, — они означают упадок литературы.
Если б мы не ожидали на днях выхода «Похождений Чичикова»
Гоголя3, то, смотря на усердные и обильные труды гг. Куколь¬
ника, Полевого п Ободовского, не на шутку подумали бы, что
русской литературе настает конец концов...
Подобно Тику, г. Кукольник написал кое-что весьма заме¬
чательное, если взять в расчет бедность русской литературы; по¬
добно Тику, он не написал ничего решительно дурного... Здесь
мы опять должны оговориться, что сближение г. Кукольника
с Тиком, но нашему мнению, можно основывать не на равенстве
их между собою, а на общности значения, какое каждый из них
имеет в отношении к своей литературе, — не более. Так, напри¬
мер, смешно было бы и сравнивать «Эвелину де Вальероль» г. Ку¬
кольника с романом Тика «Виттория Аккоромбона»: последний
роман мог живо заинтересовать собою даже образованную немец¬
кую публику; а первая не произвела особенного впечатления даже
между читателями «Библиотеки для чтения». И между тем все-
таки, сравнительно с современными русскими романами, ка¬
ковы: «Человек с высшим взглядом», «Жизнь и похождения
Столбикова», «Семейство Холмских» (изданное прошлого года
в третий раз), «Автомат», «Непостижимая», «Два призрака»,
«Мирошев»4 и пр., — сравнительно с ними, «Эвелина де Валье¬
роль» есть произведение гениальное, великое, громадное, словом,
то же самое, что романы Вальтера Скотта в сравнении с «Эвели¬
ною де Вальероль»...
Что же касается до нового романа г. Кукольника «Альф и
Альдона» — он особенным образом относится к исчисленным нами
современным русским романам. Он и лучше и хуже их: лучше
потому, что в нем больше не только смыслу, но и ума; хуже по¬
тому, что в нем меньше свободы и добродушной искренности.
Дело в том, что гг. сочинители помянутых романов пропели свои
эпопеп тем голосом, какой дала им природа, и если их песнопе¬
ния вышли довольно усыпительны, — больше всего виновата
в том природа, не давшая певцам лучшего голоса, а самих певцов
можно винить разве в том только, что они нисколько не обрабо¬
тали учением своих и без того посредственных голосов; г-н же
Кукольник пропел эпопею об «Альфе и Альдоне» несколькими
тонами выше своего природного голоса, а потому и разыграл
роль певца, который, утомив бесполезным напряжением грудь
свою, измучил и истомил своих слушателей. Если б «Мирошева>>
278
напечатать так сжато, как напечатан новый ромап г. Кукольника,
то все четыре частп «Мирошева» легко сравнялись бы в объеме
с одною частию «Альфа п Альдоны»; но это-то п составляет один
пз главных недостатков романа г-на Кукольника. Обширность
объема имеет значение только как результат обширности содер¬
жания, требующего для себя широких рам: в противном же слу¬
чае она очень сбивается на пухлость, водяность, растянутость и
тому подобные незавидные качества. В новом романе г. Куколь¬
ника нет никакого содержания; заключающиеся в нем приключе¬
ния и похождения могли бы уместиться в повесть обыкновенного
размера. Чрезвычайное множество действующих лиц, которыми,
так сказать, напичкан и начинен роман, также принадлежит к чис¬
лу его главнейших недостатков. Действующее лицо в романе не¬
пременно должно быть характером или совсем не должно суще¬
ствовать: в этом отношении ни одно из действующих лиц
в «Альфе и Альдоне» не имело бы ни малейшего права на вни¬
мание к себе со стороны не только мыслящей, но и просто чита¬
ющей публики. Г-н Кукольник хотел в своем романе начертать
картину нравственного и политического состояния Литвы в по¬
ловине XIV столетия, когда князья частию исповедовали христи¬
анскую религию, с половиною народа, частию покровительство¬
вали ей, между тем как другая половина народа держалась изды¬
хающего язычества. Не знаем, до какой степени подобная эпоха
может служить романисту; но знаем, что г. Кукольнику она весь¬
ма плохо послужила. В романе его беспрестанно упоминается
об «эпохе»; он испещрен литовскими именами мест, урочищ и
людей того времени, но колорита и духа эпохи нет и признаков.
Ольгерд, честолюбивый, хитрый воин и политик в духе времен
полуварварских, является у г. Кукольника цивилизованным че¬
ловеком нашего времени, добряком, сентиментальным фразером,
хоть автор и уверяет читателя, что это — герой и великий чело¬
век. Брат Ольгерда, Кейстут, настоящий герой романа, тоже по¬
хож на человека нашего времени, которому пришла в голову
фантазия нарядиться воинственным варваром XIV века и, по¬
добно Дон Кихоту, прикинуться рыцарем, вместо того чтоб жить
добрым помещиком,— сражаться с баранами, а пе заниматься
овцеводством. Альф и Альдона — плод любви литвяпки и немец¬
кого рыцаря, совоспитанники детей Гедымина. Кейстут любил
Альдону; Альф — Анастасию, дочь боярина. Тот и другой влю¬
бились потом в вайделотку5 Бируту. Эта Бирута — существо не¬
земное, красота неописанная, ум высокий, богиня душою и серд¬
цем, идеал женского совершенства, внешпего и внутреннего. Всо
это очень хорошо; худо только, что во всем этом мы должны ве¬
рить па слово описаниям автора; сами же мы видим в Бируте со¬
брание общих реторических мест, полую воду фраз и слов, натя¬
нутость и напыщенность. Альдона, в свою очередь, тоже идеал
невообразимых совершенств, и нам очень жаль, что автор не по-
заоотнлся помочь нашему недоразумению, сказав, которая из
279
этих «неземных дев» выше... Итак, Альф и Кейстут — соперники;
но первый должен был уступить Кейстуту; вследствие чего и
сделался негодяем, предателем, навел Кейстута на засаду и жи¬
вого выдал немцам, а сам как ни в чем не бывал. Правда, он же
потом и помог Кейстуту вырваться из плена, но потому только,
что Бирута дала ему слово не принадлежать никому, кроме ка¬
кой-то глупой богини, которой она посвятила свое девство. Меж-
ДУ тем мы не знаем, кого из них любит Бирута, или любит ли
она кого-нибудь: хотя Бирута и разговаривает на нескольких
Страницах, но из ее болтовни ничего нельзя выжать. И вдруг, ни
с того ни с сего, Бирута решается выйти за Кейстута; Альф же,
затаив ненависть к Кейстуту, уезжает в Москву, чем и конча¬
ется длинный и скучный роман. Но и достигши вожделенного
конца романа, читатель не видит конца своему умственному ис¬
тязанию! Последние строки сильно заставляют его опасаться еще
нового романа, в котором, вероятно, бесчестный Альф будет иг¬
рать уже не третестепенную, а первую ролю...
К главным лицам романа г. Кукольника принадлежит липо
князя овручского Юрия Романовича, иначе барона Кристофа.
Это, изволите видеть, человек, который смолоду только и делал,
что насиловал женщин, не раз был женат, потом исправился и —
сделался шпионом... Право, так! Приобретя доверенность немцев,
он знает тайны ордена и передает их Ольгерду. Он в романе вез¬
де и нигде: является всегда нечаянно, эффектно, театрально,
исчезает также внезапно. Он водит за нос немлев не потому, чтоб
сам был слишком умен и слишком хитер,— напротив, он доволь¬
но прост и ограничен, как все болтуны (а он, надо признаться,
большой болтун),— нет, он обманывает немцев потому только,
что г-ну Куколышку угодно было представить немцев глупее да¬
же самого овручского князя, Юрия Романовича, барона Кристофа
тож. Целую жизнь надувал он немцев самыми детскими штуч¬
ками, ни разу не возбудив в них ни малейшего подозрения, — и
они не повесили его... А ведь стоило бы повесить: он был преда¬
тель, шпион, и все это не из какого-нибудь важного побуждения,
как, например, религиозного, политического или национального
фанатизма, или, наконец, из жажды личного мщения; а так — от
нечего делать, из уважения к Ольгерду и из желания доставить
г-ну Кукольнику оригинальное лицо для романа, лицо благород¬
ного предателя, идеального шпиона, который тем не менее до¬
стоин виселицы по законам военным и гражданским. Нельзя без
смеха читать, какими ребяческими проделками способствует ба¬
рон Кристоф (он же и князь овручекий, Юрий Романович) бег¬
ству Кейстута из немецкого плена, как кстати помогает ему в
том и глупость командора, и его давнишняя связь с сумасшед¬
шею Гертрудою, и любовь ее дочери, Матильды, к графу Герар¬
ду, и буря, и наводнение, и пьянство Омельки, и охота в Мари-
ентале, и проч. и проч.!.. И несмотря на то, что этот человек
равнодушно, без сожаления, без раскаяния обманывает людей,
280
с которыми связан и дружбою и любовью, автор силится пред¬
ставить его человеком благородным и возвышенным!..
После Юрия Романовича, или прежде его, — не знаем, пра¬
во, — должно занимать первое место в романе лицо Цвиркуна,
пестуна Гедыминовичей и Альфа. В нем благосклонный читатель
должен видеть также человека идеально высокого, но в то же
время и простого, комически веселого, милого, любезйого; и авто¬
ру не может быть приятно, если неблагосклонный читатель уви¬
дит в Цвиркуне пустого болтуна, который, думая быть ориги¬
нальным и шутливым в своем мно^огЯаГМан&и, бывает только
несносно скучен. Натянутость и неестественность в комическом
еще несноснее, чем в трагическом... А вот сейчас являются на
сцену и трагические ходули: на ни& гроМЪздится, шатаясь и па¬
дая беспрестанно, сумасшедшая Вундина — лице мелодрамати¬
ческое до смешного и шутовского. Кстати о шутовском: в романе
г. Кукольника оно имеет особенного представителя в лице Лар¬
чика, маленького урода и шута при дворе Ольгерда. Этот Ларчик
не простой шут: он сгорает пламенною страстию к Альдоне, за
что Ольгерд то и дело бьет его костылем...
Но не перечесть всех героев в романе г. Кукольника. На об¬
рисовку каждого из них автор не пожалел слов, и каждый из них
не жалеет слов, чтоб наскучить собою читателю. В романе, как
и в самой действительности, могут быть лица случайные и незна¬
чительные; но только великие поэты умеют одною чертою, одним
словом очеркивать их характеры; обыкновенные таланты остав¬
ляют их так, а посредственности заставляют их высказывать
себя пустым многословием, которое делает их еще безличнее. Во¬
обще, характеры у г. Кукольника очерчены такими общими, бес¬
характерными чертами, что трудно отличать одно лицо от друго¬
го, и читатель невольно запутывается в чаще имен, словно в
густом лесу. Характер рассказа г. Кукольника эпизодический:
кончишь главу и прощаешься надолго с выведенными в ней ли¬
цами и событиями, чтоб в следующей познакомиться с новыми,
а когда потом опять встретишься с первыми, то уже и не узна¬
ешь их. Сам роман начинается с 225-й страницы первого тома:
все предыдущее есть род введения. Слог романа соответствует
содержанию и характерам действующих лиц: он как-то утомля¬
ет и наводит дремоту...
СОЧИНЕНИЯ ГЕТЕ. Выпуск 2. СПб. В типографии Ильи Глазунова
и К°. 1842. В 8-ю д. л. 133 стр.
Еще при самом объявлении о выходе этого прозаического пе¬
ревода сочинений Гете ходили слухи, что он затеян обществом
молодых людей. Мысль подобного смелого предприятия уже сама
но себе оправдывала слухи, а первый выпуск вполне утвердил их
достоверность1. Наконец, по случаю второго выпуска, в одной га¬
281
зете было объявлено имя г. Бочарова, как одного пз главных
переводчиков и участников предприятия2. Г-н Бочаров недавно
издал книжку довольно плохих стихотворений3—обстоятельство,
которое, вместе с молодостью переводчиков Гете, не могло не
иметь влияния на перевод! В самом деле, безусловное уважение
к авторитетам — весьма похвальная черта в юношах, еще не ус¬
певших развиться до самостоятельного и самобытного суждения
о важных предметах; но в то же время смешно и жалко видеть,
когда юноши, из своего слепого уважения к авторитетам, силятся
сделать какой-то авторитет для людей, которые уже давно пере¬
жили свою школьную эпоху и приобрели себе право смотреть на
вещи глазами размышляющего ума, а не безотчетного удивления
к громким именам. Забавно читать ученические выходки против
литераторов4, которые достигли столь высокой точки воззрения
на Гете, что думают о нем, как о поэте, написавшем много пустя¬
ков, считают его пьесу «Заклад» ничтожною вещью, и т. п. Не
знаем, право, кто такие эти дерзкие литераторы; но что касается
до нас, — повторим, не в обиду юным прелагателям сочинений
Гете, что великий и гениальный Гете действительно написал
много пустяков, в сравнении с которыми даже и сочинения како¬
го-нибудь Клаурена могут показаться чем-то порядочным; пьесы
«Брат и сестра», «Заклад» и «Стелла» именно принадлежат к са¬
мым пустым и вздорным произведениям великого германского
поэта. Царь внутреннего мира души, поэт по преимуществу субъ¬
ективный и лирический, Гете вполне выразил собою созерцатель¬
ную, аскетическую сторону национального духа Германии, а
вместе с нею необходимо должен был вполне выразить и все
крайности этой стороны. Чуждый всякого исторического движе¬
ния, всяких исторических интересов, обожатель душевного ком¬
форта до бесстрастия ко всему, что могло смущать его спокойст¬
вие, — даже к горю своего ближнего, немец вполне, которому
везде хорошо и который со всем в ладу, Гете невыносимо велик
в большей части своих лирических произведений, в своем
«Фаусте» — этой лирической поэме в драматической форме, в
своем «Прометее», в котором он сам является похитителем не¬
бесного огня, в своей «Коринфской невесте» и множестве других
преимущественно лирических произведений; но Гете слаб в дра¬
ме (за исключением первого и превосходного опыта «Гёц фон
Берлихинген»), вообще сладок, приторен во многих из своих
драм. Он любил делать героями своих драм характеры слабые,
ничтожные, изнеженные, женоподобные, каковы: Франц Веис-
линген (в «Гёце»), Клавиго, Фернандо и проч. В лице Эгмонта
он осуществил свой идеал «изящной личности», а этот идеал есть
не что иное, как идеал «изящного эгоизма», которому, кроме са¬
мого себя, все трын-трава... Это чисто субъективное, антиистори¬
ческое направление необходимо должно было, переходя в край¬
ность, доводить Гете до сочинения таких ничтожных, жалких,
приторных, сентиментальных пьес, каковы повторяем смело
282
«Брат и сестра», «Клавиго», «Добрые женщины», «Заклад»,
«Стелла» ы т. п. И как жаль, что юные переводчики начали пере¬
давать русской публике Гете именно с его плохих и пустых про¬
изведений! Пока переводчики дойдут до истинно великих его со¬
зданий, наша публика — чего доброго! — решит, что Гете был
плохой писака, и предприятие, само по себе полезное и похваль¬
ное, пропадет таким образом в самом начале своем. Второй вы¬
пуск «Сочинений Гете» еще более наполнен пустяками, чем пер-
еып: за исключением статьи о Шекспире5, в которой есть несколь¬
ко глубоких замечаний, все остальное — балласт... В третьем
выпуске переводчики сулят нам «Вертера», который уже известен
русской публике по прекрасному переводу Рожа липа6. Господа!
давайте скорее «Вильгельма Мейстера», «Wahlverwandtsch-
aften»*, «Гёца фон Берлихингена», «Эгмонта», «Восточный ди¬
ван»7 и т. п.
Забавны следующие строки в приложенной ко второму вы¬
пуску декларации к публике от переводчиков: «О стихотворени¬
ях (разумеется, таких, которые не могут быть переведены про¬
зою) мы пока не говорим ничего (жаль!); от публики зависит
дать нам возможность представить ей стихотворения Гете, пере¬
данные известнейшими из русских поэтов». Другими словами:
мы наймем известнейших русских поэтов переводить стихами
стихотворения Гете!.. Sic!** Да где же эти известнейшие поэты
русские? И зачем нам ваши стихотворные переводы? Вы обеща¬
ли перевести всего Гете прозою — так и давайте же нам ваш про¬
заический перевод всего, что написал Гете, разумеется, сперва
лучшее, а потом уже слабейшее. Переводы в прозе необходимы,
ибо если они много теряют со стороны поэтического выражения,
зато много выигрывают со стороны верности8.
ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ, АРАБСКИЕ СКАЗКИ. СПб., в типографии
III отд. собств. е. и. в. канцелярии. 1839 и 1842. Части 6, 7, 8, 9 и 10.
В 12-ю д. л. В VI-ой части — 239, в УП-сй — 240, в VIlI-ой — 239, в 1Х-ой—
2Ь9, в Х-ой — 238 стр.
«Арабские сказки» суть полнейшее выражение национально-
ю духа и общественности важнейшего из мухаммеданских1 на¬
родов, некогда игравшего в мире такую великую роль. Создания
пламенной фантазии, отрешившейся от всех прочих способно¬
стей души, они отличаются сплетением и переплетением частей
и эпизодов, образующих собою какое-то уродливое целое, — узор¬
чатою пестротою своей фантастической ткани и резкою яркостию
своих восточных красок; они невольно поражают этим бессмыс¬
ленным, произвольным искажением действительности, или, луч¬
ше сказать, этою деиствительностию, построенною па воздухе,
* «Избирательное сродство» (нем.). — Ред.
Так! (лат) — Ред.
283
лишенною всех подпор возможности, вопреки здравому смыслу.
Это-то самое и придает им колорит оригинальности, составляю¬
щий главную их прелесть. Все восточные народы — страстные
охотники до рассказов, и, так как восточная жизнь лишена вся¬
кого движения и разнообразия, опи хотят, чтоб эти рассказы
были исполнены чудес и небывалых приключений, которые со¬
ставляли бы собою контраст с их однообразною, скучною действи¬
тельностью. И как понятно, что, несмотря на всю нелепость вы¬
мысла, эти сказки слушаются бритыми правоверными головами с
самым добродушным убеждением в непреложной истине каждой
черты их! Это не глупость, а младенческое состояние ума, по¬
груженного в вечную дремоту. Вот почему для детей чтение
«Арабских оказок» доставляет столько наслаждения: человек-ди¬
тя в Европе сочувствует народу-дитяти в простодушных откро¬
вениях его фантазии. Человек взрослый не может читать залпом
этих сказок: ему наскучит одно и то же — и чудесные красави¬
цы, и разумные принцы, и повторения одних и тех же речей, в
которых ровно ничего нет. Но так как и между взрослыми мно¬
го детей, то «Арабские сказки» всегда будут иметь у себя обшир¬
ный круг читателей и почитателей.
Первые пять частей этого нового перевода2 вышли в 1839 го¬
ду; тогда же были отпечатаны 6 и 7-я, вышедшие теперь в свет
с четырьмя прочими. Нельзя не желать, чтоб это издание было
доведено до конца. Издание весьма опрятно; перевод очень хорош.
РОБИНЗОН КРУЗЕ. Роман для детей. Сочинение Кампе. Перевод
с немецкого. С картинами, рисованными г-м Тиммом и вырезанными на
дереве бароном Неттельгорстом. Часть первая. Санкт-Петербург. 1842. В ти¬
пографии С.-Петербургской городской полиции. В 12-ю д. л. 175 стр.
В предисловии, говоря об известности, которою так заслу¬
женно пользуется детская книга «Робинзон Крузе»1, переводчик
приводит мнение Руссо, из книги его «Emile ou de l’Éducation»:*
Нет ли какой-нибудь возможности сблизить столько уроков, рассеян¬
ных в таком множестве книг, соединить их под один общий предмет, кото¬
рый был бы доступен с первого взгляда, был бы увлекателен, заманчив,
даже в этом (детском) возрасте? Если можно придумать положение, в ко¬
тором все естественные нужды человека представлялись бы ощутительным
образом уму ребенка и в котором способы удовлетворить этим нуждам по¬
степенно развивались бы с такою же легкостию, то именно над этим про¬
стым и живым изображением такого положения надобно прежде всего
заставить работать воображение ребенка.
Я уже вижу, как разгорается твое собственное воображение, пламен¬
ный философ. Но не хлопочи по-пустому; это положение найдено,— оно
описано, и, не в обиду тебе, гораздо лучше, нежели можешь ты описать, по
крайней мере гораздо проще и ближе к истине. Если нам непременно нуж¬
ны книги, то, по моему мнению, есть такая книга, в которой находится са¬
мый превосходный трактат о воспитании. Эта книга будет первая, которую
* «Эмиль, или О воспитании» (фр.), — Ред.
284
прочтет мой Эмиль; долгое Бремя в ней будет заключаться вся его библио¬
тека, ц иавсехда в его библиотеке она займет важное место. Эта книга будет
текст, которому все наши беседы о естественной истории станут служить
комментариями. Она будет служить критерпумом успехов в развитии на¬
шей судительнои силы, и до тех пор, пока не испортится вкус наш, чтение
ее всегда будет доставлять нам удовольствие. Что же это за книга — эта
удивительная книга? Что это? Аристотель? Плиний? Бюффон? — Нет, это —■
«Робинзон Крузе».
Робинзон Крузе на своем острове, один-одинехонек, лишенный и сооб-*
щества себе подобных и инструментов всякого рода, а между тем снабжаю¬
щий себя всем необходимым для своего положения, для своего сохранения,
и, мало того, достигающий даже до некоторого благосостояния, вот предмет,
который можно тысячами способов сделать интересным. Вот каким обра¬
зом осуществим мы пустынный остров, который сначала служил для меня
только уподоблением. Это положение, конечно, не есть положение человека
общественного; натурально, что оно не должно быть и положением Эмиля;
но по этому именно положению, он должен ценить все другие. Самое вер¬
ное средство — возвыситься над предубеждениями и утвердить понятия
свои на истинных отношениях вещей, состоит в том, чтоб поставить себя
на место человека, отъединенного от общества, и судить обо всем так, как
должен судить сам он, в отношении к своей собственной пользе.
Роман этот, очищенный от всего лишнего, начинающийся кораблекру¬
шением Робинзона близ его острова и оканчивающийся прибытием корабля,
который избавляет его, в одно и то же время будет и забавою и учебником
Эмиля. Я хочу, чтоб этот роман вскружил ему голову, чтоб мой Эмиль
беспрестанно думал о Робинзоновом жилище, об его ламах, о его планта¬
циях; чтоб он узнал в подробности, не из книг, но на самом деле, все, что
надобно знать в подобных обстоятельствах; пусть он самого себя вообра¬
жает Робинзоном, пусть кажется ему, что он одет в кожи, что на голове
у него большая шапка, в руке копье, что у него весь странный костюм и
все необыкновенные принадлежности Робинзона, даже до зоптика, хоть
в нем не будет он иметь никакой нужды. Я хочу, чтоб он тревожился о том,
какие взять меры, если у него случится недостаток в том или другом: пусть
он внимательно разбирает поступки своего героя, пусть ищет он, не выпу¬
стил ли тот чего из виду, нельзя ли было сделать что-нибудь лучше; пусть
он со всевозможным вниманием замечает его ошибки и пользуется ими,
чтоб самому при случае не впасть в такую же ошибку; не думайте, чтоб
у него не родилось желания поробипзонитъ: в этом именно будет заклю¬
чаться настоящий воздушный замок сего счастливого возраста...
И эта мечтательность детства — каким благим средством будет слу¬
жить она для человека искусного, который умел возбудить ее в ребенке,
для того чтоб обратить в пользу. Ребенок от нетерпения — устроить себе
магазин на своем острове, будет с большим жаром учиться, нежели настав¬
ник его учить. Он будет стараться узнать все, что полезно, и лишь только
то, что полезно: вам уже не нужно будет вести его, нет — а разве удержи¬
вать.
Затем переводчик, объясняя, что Руссо говорит пе о «Робин¬
зоне» немца Кампе, а о «Робинзоне» англичанина Дапиэля Фоэ,
прибавляет:
Но добрый Жан-Жак, говоря о том Робинзоне, которого он имел в
виду, не совсем верно выражается, что будто бы Робинзон на своем острове,
«dépourvu des instruments de tous les arts»; * нет, Робинзон Даниэля Фоэ
попадает на остров не совсем с голыми руками: у него есть карманный
ножик, есть кремень, трут, а в скором времени с разбитого корабля он
* был лишен инструментов для каких бы то ни было ремесл (фр.). —
Ред.
285
добывает себе многие инструменты: топор, пилу, наконец ружья, порох
и пр. От этого «Робинзон» теряет много занимательности для юных чита¬
телей, потому что хотя он и уединен на острове, удален от общественной
жизни, но не лишен многих орудий, которые доставила ему именно жизнь
общественная.
Здесь г. переводчик гораздо больше «пе совсем верно выра¬
жается», чем добрый Жан-Жак, и розно дважды грешит против
нстины. Во-первых, эпитет доброго (граничащий своим значени¬
ем с эпитетом «простодушного») нисколько нейдет к Руссо, к
имени которого гораздо больше шел бы эпитет гениального и ти¬
тло великого писателя. Руссо не был философом в новейшем смыс¬
ле зтого слова, в смысле ученого, который занимается философи-
ею как наукою и для которого философия имеет чисто ученый,
кабинетный интерес, вне жизни; но Руссо был мудрец, в смысле
древних, то есть человек, которого вся жизнь была мышлением,
которого мышление было любовию, а любовь мышлением... Руссо
не создал никакой философской системы, но обогатил идеями но¬
вейшую философию, так что сам Гегель ссылается на него, как
на величайший авторитет.
И Руссо был прав, видя столь важную для воспитания кни¬
гу в «Робинзоне» Даниэля Фоэ; а переводчик Кампе совсем не
прав, отдавая преимущество переведенной им книге перед «Ро¬
бинзоном» английским. Правда, английский Робинзон очутился
на острове с ножом, трубкою и малым количеством табаку в кар¬
мане и вскоре перевез с корабля все ему нужное; но это обстоя¬
тельство нисколько не ослабило основной мысли романа — мыс¬
ли человека, поставленного в необходимость, для поддержки сво¬
его существования, бороться со всевозможными препятствиями и
побеждать их, развивая в себе спавшую дотоле способность изоб¬
ретательности и одним собою представляя целое общество; ибо
всевозможные орудия работы были бы Робинзону, ничему
не учившемуся с малолетства, совершенно бесполезны, если бы
необходимость и чувство самосохранения, вместо того чтоб убить
его энергию, напротив, не укрепили ее и не вызвали на борьбу
всех сил духа его, самому ему дотоле неизвестных. Сверх того,
Робинзон Фоэ запасся ружьями, порохом, компасами, математи¬
ческими инструментами, зрительными трубками и книгами; но не
имеет кирки, лопаток, заступов, игол, ниток, полотна и многого
другого. Делая себе стол и стул, он принужден был рубить це¬
лое дерево и, обрубив сучья, тесать его до тех пор, пока не выхо¬
дила из него доска желаемой толщины. Следовательно, «добрый»
Руссо был прав, говоря о Робинзоне, как о человеке, лишенном
необходимых инструментов.
Вообще, «Робинзон» Фоэ несравненно лучше «Робинзона»
Кампе: последний состоит, большею частию, из пиетистических и
резонерских разговоров отпа, рассказывающего детям историю Ро¬
бинзона. Эти разговоры для детей более способны произвести в
детях скуку и отвращение к морали, чем быть для них настав*^
286
тельными. «Робинзон» Фоэ большею частию наполнен рассказом,
которого интереса и занимательности для детей ни с чем нельзя
сравнить; рассуждениями он наскучает довольно редко. Этот пер¬
воначальный и истинный «Робинзон» был переведен и по-русски
(с французского перевода) в 1814 году под заглавием: «Жизнь и
приключения Робинзона Круза, природного англичанина. Пере¬
ведена с французского Яковом Трусовым».
Во всяком случае, и новый перевод книги Кампе не лишний
в нашей литературе, так бедной сколько-нибудь сносными сочи¬
нениями для детей; тем более не лишний, что он сделан поря¬
дочно, со смыслом, и издан опрятно. Что касается до картинок, —
в первой части этого новоизданного и нсвопереведенного «Робин¬
зона» их только одна, представляющая грудное изображение Ро¬
бинзона с бородою и в каком-то колпаке; остальные шесть не что
иное, как виньетки, и притом весьма посредственные.
(«МАКАРЬЕВСКАЯ/; ЛИТЕРАТУРА)
Всякая литература подвержена своим законам — это уже об¬
щее правило. Литературы задних рядов, предводимые гг. Кузми-
чевыми и разными иными знаменитостями в том же роде, также
имеют свои законы, свои условия; но эти условия, кажется, в том
только и состоят, что в них заключается чистое отрицание самых
простых законов, общих всем литературам, выражающим сколь¬
ко-нибудь разумное содержание. Так хоть бы это условие: есть в
году время, время жаров и зноя, когда едва ли не всякий не¬
сколько сокращает свою обыкновенную деятельность, когда даже
умственные силы теряют много своей энергии и когда самые тре¬
бования на произведения высшей, умственной деятельности по
необходимости должны быть умереннее, ограниченнее; в эту по¬
ру и литература, не истощаясь совершенно, впрочем, также
уменьшает свою производимость и как бы отдыхает, собирая си¬
лы для новых трудов, для будущей деятельности: — это может
случиться не только в нашей, но и во всякой другой, более солид¬
ной литературе. Но попробуйте наблюдать — не только воору¬
женными, но и простыми глазами — над этими безвременными
литературами, которых достоинство измеряется только весом и
количеством, и вы увидите совсем противное явление: они как
будто существуют вне законов пространства и времени; условия
климата ц атмосферы для них совершенно не имеют значения; в
то время, как для вас наступает пора отдыха, у них начинается
работа самая живая, самая деятельная: работают головы, руки,
перья, — больше всего перья, а от них не отстают и типографские
станки. Тут не только печатается и издается из тьмы в свет «но¬
вое», но перепечатывается или уж по крайней мере получает но¬
вую обертку и все старое: таким образом, первое издание вдруг,
по волшебному манию, становится вторым, песенник делается
287
собранием песеп; большое издание — маленьким, карманным, для
удобнейшего употребления, и проч. и проч.; всех приемов и увер¬
ток этой литературы не перескажешь. И что это бывает за рабо¬
та, особенно если уж «макарьевская»-то недалеко! По русской
пословице — тип да ляп, и вышел корабль! В самом деле, чем ско¬
рее, тем лучше. Все, мало-мальски сложные инструменты, в та¬
ком случае, чтоб не мешали, отлагаются в сторону; топор, обух и
долото — вот все орудия производителей макарьевской литерату¬
ры. Им некогда, они спешат, — так до чистоты ли тут? Лишь бы¬
ло бы что продать к великому дню да выручить хоть свои-то: уж
за большим не гонятся. Дадим им дорогу, этим скороспелым из¬
делиям книжной мануфактуры: теперь именно то время, когда
они кучами валят на макарьевскую, спеша захватить себе там
местечко рядом с железом и кожею. Нам не нужно долго задер¬
живать их и всматриваться в их физиономию: лица всё знакомые,
да притом есть и вещи, и даже липа, которые стоит только на¬
звать по имени, чтоб в одном слове рассказать вам их прошед¬
шую и будущую историю. Итак, начнемте наш осмотр
ПАРИЖСКАЯ КРАСАВИЦА (LA JOLIE FILLE DU FAUBOURG). Po*
ман К. Польде Кока. Санкт-Петербург. В типогр. Ш-го отдел, собств.
е. и. в. канцелярии. 1842. В 4-х частях. В 12гю д. л. В I-й части — 120, во
11-й — 119, в Ш-й — 131, в IV-й — 126 стр.
Несмотря на ожесточенные вопли идеальных критиков и мо¬
ральных людей, которые вслух громко бранят Поль де Кока, а
про себя прилежно читают его, — добрый, милый и талантливый
Поль де Кок не перестает писать, а переводчики не перестают
взапуски переводить его на все языки Европы. И Поль де Кок
вполне достоин этой чести. Он не берется за идеалы, которые
ему не по силам; а в том, что не выходит из круга его созерца¬
ния и его способностей, он несравнен и превосходен. Знание
людей и общества, добродушие, веселость, верность истине, мес¬
тами душа и чувство, шаловливость легкой французской фанта¬
зии в подробностях и нравственное чувство в целом, уменье хо¬
рошо концепировать1 и ровно выдержать характеры, завязать и
развязать просто, естественно и без натяжек узел возможного,
взятого из современного общества, каково бы оно ни было, узел
рассказа,—изложить его легко, увлекательно, живо, насмешить до
слез, а иногда и тронуть,— вот неотъемлемые достоинства Поль
де Кока и неотъемлемые права его на скромную и тихую славу.
В «Парижской красавице» он остался верен себе, и этот роман
читается скоро, легко. Характер героини и ее судьба возбужда¬
ют живое участие своим благородством и женским достоинством;
г рекрасно очерчен характер Елены де Ереван, кокетки, испор¬
ченной богатством и пансионским воспитанием; прочие лица мо¬
рят со смеху своею оригинальностию. Особенно хорошо обрисо¬
ваны соблазнительные парижские гризетки. х
288
Мы не раз уже говорили, что Поль де Кока можно читать
только по-французски2. Этому две причины: первая та, что Поль
де Кок по преимуществу французский писатель; живость и ори¬
гинальность его рассказа неразрывно связана с духом разговор¬
ного французского языка; вторая та, что наши российские перела¬
гатели нещадно уродуют Поль де Кока. Стирая с его рассказа
колорит добродушия и грациозности, они заставляют русских чи¬
тателей видеть в пем одни сальности и плоские, грубые картины
цинизма. Переводчик «Парижской красавицы» не отстал в этом
похвальном обыкновении от своих многочисленных товарищей
по ремеслу и варварски опошлил, огрубил и обессмыслил «La
jolie fille du Fauborg» *. С этим обстоятельством, относящимся
ко вкусу, соединяется еще и грубое незнание отечественного язы¬
ка. Вот несколько образчиков, показывающих, что переводчику
не худо было бы поучиться русской грамматике: «Едва вступив
в юношеский возраст, горести должны быть не тяжелые и, сколь¬
знув по сердцу, не проникать в его глубину» (ч. 1, стр. 22) : го¬
рести вступают в юношеский возраст! очень хорошо! «Я лучше
люблю замок и экипажи» (стр. 67) : галлицизм! по-русски гово¬
рится: мне лучше нравятся. Таких выражений не оберешься в
переводе «Парижской красавицы». Прибавьте к этому незнание
орфографии, неуменье распоряжаться знаками препинания, без¬
дну типографских ошибок и, наконец, варварскую манеру писать
русскими буквами то мосье, то судырь; то Амандин и Маргарит,
то Амандина и Маргарита; Фобур дю Темплъ и т. п.
ЖУРНАЛЬНЫЕ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ
Зная не только, что и как пишется в наших журналах, но и
догадываясь наперед, что и как будет в каждом из них писаться,
мы не принадлежим к числу ревностных их читателей. Если же и
заглядываем в них, так больше для своего личного удовольствия,
из желания прочесть иногда что-нибудь забавное, — нежели по
обязанности. А между тем, ища удовольствия, встречаем иногда
и пользу: время от времени попадаются в журналах вещи курьез¬
но поучительные, по поводу которых иногда невольно раздума¬
ешься о том и о сем. Так как теперь большая часть наших жур¬
налов, за исключением «Отечественных записок», «Библиотеки
для чтения» и «Северной пчелы», известна публике только разве
по именам, и то из помянутых известных ей изданий, — то мы и
приняли благое намерение, если пе сохранить для потомства, то
хоть сделать известным для современников редкости и драгоцен¬
ности, которые, как оазисы в пустыне, попадаются в малоизвест¬
ных периодических изданиях. Равным образом, может попа¬
даться много интересного в том или другом отношении и при
* «Красавицу из предместья» (фр.). — Ред.
289
перелистывании старых журналов, старых и новых книг. Все та¬
кое мы намерены или пересказывать, пли просто выписывать, с
собственными заметками, когда дело требует пояснения, или и
без заметок, когда дело красноре^тцво говорит само за себя. Бу¬
дучи уверены в занимательности подобных заметок для читате¬
лей, мы намерены сделать из них род постоянной статьи, время
от времени помещаемой в отделе «Смеси» «Отечественных запи¬
сок» *. Так как наши заметки не имеют ничего общего ни с оса¬
ми, ни с шмелями, ни с трутнями, ни с комарами, ни с другими
животными2, то мы их и называем просто «журнальными и
литературными заметками». Вот несколько таких заметок для
начала.
С некоторого времени в русскую поэзию закралась странная
и неприличная изысканность в мысли и выражении. Многие кри¬
тики справедливо и строго вооружились против нее. Мы думали
было, что она и кончилась, как вдруг открыли, к изумлению свое¬
му, следующее известие о ней в «Русском вестнике»:
Из 12-ти пьес в стихах, находящихся во втором томе «Беседы», заме¬
чательнее всех стихотворение г. Шевырева. Но разве г. Шевырев все ещо
пишет стихи? Да, пишет, прекрасные, как проза, чистые, как вода, нраво¬
учительные, как изречения Антония Мурета отрокам. Видите, какой-то поэт
умер. Г-н Шевырев так рассердился за смерть его, что не советует юношам
призывать вдохновение на высь чела, венчанного звездой (?), не заводить
песнопений пред суетной толпой!
Коль грудь твою огонь небес объемлет,
то берегись, говорит г. Шевырев, берегись: в рифму — рок не дремлет!
И рассуждает он далее, что наш век горькой прекрасного не любит, бес¬
смысленно сосуд прекрасного губит, и все равно ему, хоть гроза смяла рос¬
кошного (?) мотылька, хоть увяла роза в пламенном расцвете, хоть застыл в
горах зачавшийся поток, или хоть поэт пал, зажавши рапу груди. Стихи
очень хороши, но мысль их кажется нам не совсем верною. Не все, чью
грудь огонь небес объемлет, не все, призывающие вдохновение на высь
чела, венчанного звездой, умирают, зажавши рану груди. Есть поэты, кото¬
рые пишут стихи и стишки, а между тем живут себе спокойно. Такие
поэты есть на белом свете, п, следственно, мысль почтенного г. Шевырева
не вполне верна. Что, если русские поэты испугаются, послушают совета
г. Шевырева, перестанут писать стихи вовсе? В таком случае, мы принуж¬
дены приняться за стихи самого г. Шевырева, потому что, запрещая дру¬
гим, сам он кропать стихи не перестанет. Делать нечего — будем мы их
тогда читать и восклицать: «О суетная толпа! О безумный век! О корыст¬
ный век! вот до чего мы дожили!»
О горький век! мы, видно, заслужили,
II но грехам нам, видно, суждено
читать стихи вроде перевода «Валленштейнова лагеря», или «Освобожден¬
ного Иерусалима», какими подарил нас некогда г. Шевырев, или стихов
«На смерть поэта», коими украсил он 2-й том «Беседы»! Впрочем, в каком
прекрасном саду не растут полынь и крапива? 3
Впрочем, мы, кажется, ошиблись: из выписки явствует, что
тут дело идет совсем не об изысканности и вычурности в выра-
290
мнениях п мысли: папротнв, критик отдает полную справедли¬
вость художественным красотам стихов поэта и не со~ласеп с
ним только в мысли. Но, в последнем отношении, верно многие
возьмут сторону поэта против критика: если бы все другие рус¬
ские поэты, послушав совета г. Шевырева, замолчали, многие
охотно стали бы пробавляться превосходными стихами г. Шевы¬
рева, как восхищаются его несравненными критическими статья¬
ми. Г-н Шевырев стяжал себе двойной венок — как поэт и как
критик: это доказывают все труды его по той и другой части — п
перевод отрывка из «Освобожденного Иерусалима», где он так
удачно усыновил русской версификации итальянскую октаву4, и
его критические статьи о стихотворениях г. Бенедиктова, где он
так ясно доказал, что г. Бенедиктов шагнул дальше Жуковского
и Пушкина5, и о стихотворениях Лермонтова, где с такою тон-
костию заметил он, что Лермонтов подражал в своих стихах то
Жуковскому, то Пушкину, то г. Бенедиктову6. Подобные заслуги
со стороны г. Шевырева русской поэзии и русской критике, ка¬
жется, достаточны для извинения его в стихотворении, подобном
«На смерть поэта», если б его выражение было и вычурно, а
мысль отзывалась старчеством или детскостию,— чего, однако ж,
мы вовсе не видим.
Кто не помнит того времени в нашей литературе, когда эпи¬
граммы были в таком ходу, что каждый поэт, эпический, драма¬
тический или лирический, непременно должен был написать хоть
несколько эпиграмм? Сам Пушкин заплатил полную дань этому
направлению, и только Лермонтов — поэт совершенно новой эпо¬
хи — не написал ни одной эпиграммы7. Но теперь этот приятный
род сочинений, кажется, опять входит в моду, преимущественно
тщанием и усердием известного стихотворца старого времени
г. Михайла Дмитриева. Вот одна из его эпиграмм, живо напоми¬
нающая старое доброе время владычества французского класси¬
цизма в нашей литературе:
Мой шестистопный ямб тяжелым ты нашел!
Да, друг! он для тебя не в первый раз тяжел!8
Должно быть, что дело идет о каком-нибудь усердном чита¬
теле или слушателе стихов автора эпиграммы. В таком случае,
нельзя не сознаться, что эпиграмма остра и ядовита, хотя и на¬
писана в невинном классическом духе. Но вот две эпиграммы в
романтическом роде:
у.
Ага! узнал и тотчас ты заметил
Мои стихи — признайся — почему?
Не правда ли, ты с жадностью их встретил,
. Как пес лозу, знакомую ему? ^
291
Кусай — прошу: что, горьки или сладки?
Но чтоб вперед пе дать тебе иоЕадки,
Тупым зубам напомню я стихом,
Что он живет, что много силы в нем
Добить твои последние остатки9.
С. Ш.
К N. N.
Как не узнать тебя, пискливого Фрерона,
Тебя, наездника на палочке верхом,
Ферульной критики лихого Дормидона!
Ты хохлишься индейским петухом
И мне грозишь беззубыми стихами —
Молчи, пискун! Ну, где ты находил,
Чтоб льва могучего, с зубами и когтями,
Когда-нибудь осел копытом бил? 10
Первая из этих эпиграмм напечатана в московском, а вторая
в одном из петербургских журналов. Без сомнения, обе они прек¬
расны, но петербургская, кажется, лучше.
Наконец «Северная пчела» разразилась грозного статьею про¬
тив «Мертвых душ», о появлении которой она позаботилась объя¬
вить назад тому уже с месяц11. Судя по времени, в продолжение
которого эта знаменитая статья писалась, мы ожидали, что она
превзойдет даже знаменитые статьи той же газеты о седьмой гла¬
ве «Онегина» Пушкина, о «Юрии Милославском» г. Загоскина и
«Басурмане» Лажечникова, три знаменитые статьи 12, в которых
помянутые произведения были, что называется, втоптаны в грязь.
Но ожидание наше не сбылось: статья вышла предобрая и пре-
наивная. Особенно понравилось нам, что она напоминает собою
критики блаженной памяти «Вестника Европы» и журналов, из¬
дававшихся в России еще прежде «Вестника»: тот же взгляд, та
же манера, те же понятия и тот же образ выражения! Главная
нападка, разумеется, на то, что действующие лица в романе Го¬
голя всё дураки и негодяи. Нападка столь же несправедливая,
сколь и не новая! Во-превых: действующие лица в «Иване Вы-
жигине» тоже всё дураки или негодяи, а между тем роман
г. Булгарина был превознесен «Северною пчелою». Да что «Иван
Выжигин»? Вспомните, что сказано в известной статье остроум¬
ного Косичкина о действующих лицах и прочих романов г. Бул¬
гарина...13
Во-вторых: как же рецензент «Пчелы» не заметил двух мест
в поэме Гоголя, из которых первое нам объясняет, почему добро¬
детельный человек не взят в герои:
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному чело-!
веку; потому что праздно на устах вращается слово «добродетельный чело¬
век»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека, и нет пи¬
сателя, который бы не ездил па нем, понукая и кнутом и всем, что ни по^
пало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь
292
нет на нем и тени добродетели, а остались только ребра да кожа вместо
тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому
что не уважают добродетельного человека (стр. 431).
В другом месте автор ясно говорит, что его герой не подлец:
Теперь у нас подлецов не бывает; есть люди благонамеренные, прият¬
ные, а таких, которые бы на всеобщий позор выставили бы свою физионо¬
мию под публичную оплеуху, отыщется каких-нибудь два, три человека,
да и те уже говорят теперь о добродетели (стр. 465).
Вторая нападка рецензента состоит в том, что в поэме Гоголя
нет — видите — содержания//... Вот уж тут мы не знаем, что и
сказать, — то есть хоть и знаем, да боимся понапрасну потратить
слова: мы учились эстетике по новым книгам, а рецензент, как
заметно по тону и смыслу его статьи, человек прошлого века и
«содержание» смешивает с «сюжетом», идеал же романа видит
в бабьих сплетнях и россказнях о разной небывальщине, состав¬
ляющей сюжет какой-нибудь «Черной женщины» 14.
Третья нападка грозной рецензии направлена на обилие не¬
приличных и не употребляемых в высшем обществе слов, како¬
вы: подлец, свинья, свинтус, бестия, каналья, бабешка, ракалия,
фетюк, скалдырник, мошенник, напакостить и т. п., которые
употребляются действующими лицами в романе Гоголя. Особен¬
ное неблаговоление благовоспитанного рецензента навлекло на
себя слово фетюк, употребленное Ноздревым, и при нем, в вынос¬
ке, объяснение автора, что «фетюк, слово обидное для мужчины,
происходит от буквы о, почитаемой некоторыми неприличною».
Что сказать на это? Так как мы не принадлежим к тому высше¬
му обществу, которое столь знакомо рецензенту «Северной пче¬
лы», то и ограничимся на этот раз небольшою выпискою из ста¬
тьи князя Вяземского, которому настоящее высшее общество из¬
вестно по крайней мере не менее кого другого. Вот что говорит
князь Вяземский, по поводу «Ревизора», о нападках словоловов
па неприличные слова, встречающиеся в этой комедии:
У которого-то из них уши покраснели от выражений: суп воняет, чай
воняет рыбою. Он уверяет, что теперь и порядочный лакей того не скажет.
Да мало ли того, что скажет и чего не скажет лакей? Неужели писателю
ходить в лакейские справляться, какие слова там в чести и какие не в упо¬
треблении? Так,— если он описывает лакейскую сцену; но иначе к чему
же? Например, Осип в «Ревизоре» говорит чисто лакейским языком, лакея
в нем слышим деревенского, который прожил несколько времени в столице;
это дело другое. Впрочем, критик, может быть, и прав; в этом случае мы
спорить с ним не будем. Порядочный лакей, то есть, что называется un
laquais endimanché *, точно, может быть, постыдится сказать: воняет, но
порядочный человек, то есть благовоспитанный, смело скажет это слово и
в гостиной и перед дамами. Известно, что люди высшего общества гораздо
свободнее других в употреблении собственных слов: жеманство, чопорность,
Щспетность, оговорки,— отличительные признаки людей, не живущих в хо¬
рошем обществе, но желающих корчить хорошее общество. Человек, в сфе¬
ре гостиной рожденный, в гостиной — у себя, дома; садится ли он в крес-
? празднично выряженный лакей (фр.).-Ред,
293
Л£,— он садится как в свои кресла; заговорит ли,—он не боится перегово*
рпться. Посмотрите на провинциала, на выскочку; он не смеет присесть
иначе, как на кончике стула, шевелит краем губ, кобенясь, извиняется
вычурными фразами нашпх нравоучительных романов, не скажет слова
без прилагательного, без оговорки. Вот отчего многие критики наши, добро¬
вольно подвизаясь на защиту хорошего общества и ненарушпмости зако¬
нов его, попадают в такие смешные промахи, когда говорят, что такое-то
слово неприлично, такое-то выражение невежливо. Охота им мешаться не
в своп дела! Пускай говорят они о том, что знают; редко будет им случай
говорить,— это правда, но зато могут говорить дельное. Можно быть очень
добрым и рассудительным человеком и не иметь доступа в высшее обще¬
ство. Смешно хвастаться тем, что судьба, что рождение приписали вас к
этой области; но не менее смешно, если не смешнее, не уроженцу, или не
получившему права гражданства в ней, толковать о правах, обычаях и
условиях ее. Что вам за нее рыцарствовать? Эта область сама умеет стоять
за себя, сама умеет приводить в действие законы своего покровительства и
острацизма. Все это не журнальное дело. У вас уши вянут от языка «Ре¬
визора»: а лучшее общество сидит в ложах и креслах, когда его играют;
брошюрка «Ревизора» лежит на модных столиках работы Гамбса. Не смеш¬
но ли, не жалко ли с желудком натощак гневаться на повара, который
позволил себе поставить не довольно утонченное кушанье на стол, за коим
нет нам прибора?.. * 15
Наконец, четвертая и главная нанадка рецензента устремлена
на промахи против грамматик г. Греча. Здесь рецензент говорит
с особенною важностью и убедительностью, как человек, вошед¬
ший в свою стихию, где ему и привольно и безопасно. Действи¬
тельно, язык у Гоголя не отличается мертвою правильностью, и
на него легко нападать грамотеям и корректорам, которые счита¬
ют язык и слог за одно и то же, не подозревая, что между язы¬
ком и слогом такое же неизмеримое расстояние, как и между
мертвою, механическою правильностью рисунка бездарного ма-
ляра-академика и живым оригинальным стилем гениального жи¬
вописца. Но посмотрите, какие ошибки отыскал рецензент в поэ¬
ме Гоголя против языка: «молодой человек оборотился назад»
(ошибка?!); «скромно темнела серая краска» (по мнению рецен¬
зента, должно: темнелась//.); «при (?) них стоял учитель, покло¬
нившийся вежливо и с улыбкою» (нет, восклицает рецензент,
стоявший при них учитель поклонился) и т. п... Не довольно ли?
Ведь уж видно, о каком дерзновенном восстании Гоголя и про¬
тив какой грамматики и логики говорит он — против грамматики
г. Греча и логики г. Рождественского... Из всех указанных им
примеров «самого неправильного и варварского языка и слога»
у Гоголя справедливо осуждено разве одно слово узрет вместо
узрен: действительно, великая ошибка со стороны Гоголя, и мы
охотно верим, что строгий рецензент никогда бы не сделал подоб¬
ной, так же, как никогда бы не написал «Мертвых душ».
Впрочем, рецензент не все хулит, кое-что он и хвалит, ис¬
полняя таким образом обязанность истинной критики, как ее
понимали назад тому лет за сорок: сказав вообще, что роман
плох, он заметил неприличные выражения, потом грамматиче¬
* «Современник» 1836 г., т. II, стр. 295—296,
294
ские неправильности, затем слегка кое-что похвалил, а в заключе¬
ние выписал несколько хороших мест, тщательно им выбранных,
чтоб тем лучше удружить автору. Понятия о содержании, идее,
о творчестве и т. п. — предметы самые старосветские, и новому
времени принадлежат только выражения, вроде следующих, ко¬
торых не терпело старинное приличие, — например, что все хоро¬
шее в романе Гоголя «утопает в какой-то смеси вздору, пошлостей
и пустяков», «удивляемся безвкусию и дурному тону, господству¬
ющим в этом романе», «язык н слог самые неправильные и вар¬
варские» и т. п.
ДЕННИЦА НОВО-БОЛГАРСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ. Сочинение Васи¬
лия Априлова, изданное им на своем иждивении в пользу Габров-
ского училища. Часть первая. Одесса. В городской типографии. 1841. В 8-ю
д. л. 146 и XXII стр.
Цель этой книжки — познакомить русских с возникающим
просвещением родственного нам болгарского племени. Цель по¬
хвальная и выполненная отчасти недурно. В книжке есть интерес¬
ные факты. Просвещение болгар пока еще не отличается слиш¬
ком большим светом; но друг человечества не может не порадо¬
ваться и одному началу благого дела. В этом случае, вопрос не о
болгарах и не о славянах, а о людях. Все люди должны быть
братьями людям. Из-за больших не следует не любить меньших.
Если эти меньшие уже слишком малы, так что едва лепечут кое-
что, можно их не слушать; но зачем же не порадоваться, что они
начинают лепетать и тем дают надежду, что, может быть, будут
когда-нибудь и говорить? Вот, например, стихи — дело другое:
если они плохи, им нечего радоваться. Если же они внушены ка¬
ким-нибудь благородным чувством, как, например, признатель-
ностию,— воздадим должную похвалу чувству, а стихи все-таки
назовем дурными. Одно другому не мешает. Нам решительно не
нравится «Рыдание на смертьта Ю. И. Венелина».
Вот для примера отрывок:
Плачете, рыдайте,
Всы болгарски чада,
Изгубихме вечно
Юпья Венелпна,
, Наш премудрый брат!..
Но на вечный спомен
В нашйте сердцата
Нёговото име
Ше бы бессмертно
Ако и умрел.
Впрочем, и то сказать: может быть, эти стихи и хороши для
людей, знакомых с болгарским языком и болгарским вкусом в
поэзии,— не спорим. — Учитесь, учитесь, добрые, почтенные
.болгары! До того же времени постарайтесь внушить своим
^ 295
поклонникам и вообще всем славянофилам1 побольше вежли¬
вости и человечности. Кто больше интересуется литературою
Франции, Германии и Англии, нежели болгарскими букварями,
на тех они смотрят, как на злодеев и извергов, как испанцы смот¬
рели на лютеран, которых, в своем невежественном фанатизме,
называли еретиками. Наши испанцы, то есть ваши ревнители, хоть
сейчас готовы были бы учредить инквизицию для истребления духа
европолюбия и для распространения духа азиелюбия и обскуран¬
тизма, то есть мраколюбия. Один из них (мы забыли его неизве¬
стное и темное в литературе имя) недавно напечатал на нас в
московском журнале, именно по поводу книжки г-на Априлова,
ужасную филиппику, обвиняя нас в равнодушии к ученым госу¬
дарствам, находящимся под владычеством Турции, и в любви к
немецким гелертам. Прочитав это «предъявление», мы воздали
хвалу богу, что живем в Х1Х-м веке, а то сгореть бы нам на
костре2. В самом деле, добрые болгары, нас уличили в страшном
преступлении: мы, видите, как-то сказали, что турки — народ,
образующий собою государство, а болгаре — только племя, не об¬
разующее собою никакого политического общества, и что в этом-
44) и заключается причина турецкого владычества над вами, как
исторического права, которое есть силаъ. Досталось же за это и
нам, и немецким гелертам! Вспомнить страшно! Если у всех сла¬
вянских гелертов такой крутой нрав и такая инквизиционная ма¬
нера разделываться с русскими литераторами, которые не хва¬
лят их сочинений, то русским литераторам придется также избе¬
гать всякого с ними столкновения, как вы избегаете его с турец¬
кими кадиями... Да! просвещайтесь, добрые болгары! дай вам бог
успехов! Даже пишите стихи, если уж не можете без них обхо¬
диться; только, бога ради, берегитесь защитников, которые роня¬
ют вас своим заступничеством и вредят вам больше турков.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКОЕ ИЗВЕСТИЕ
Все литературные интересы, все журнальные вопросы сосре¬
доточены теперь на Гоголе. Можно сказать без преувеличения,
что «Мертвые души» оживили погруженную в апатию современ¬
ную русскую литературу. Большая часть журналов, по весьма
попятным причинам соревнования (ибо их издатели сами рома¬
нисты и нувеллисты, словом—«сочинители»), большая часть
журналов, справедливо и основательно испугавшаяся успехов по¬
эмы Гоголя, употребляет все сродные ей средства к унижению
первого поэтического таланта в современной русской литерату¬
ре 1. Остальная часть журналов — или просто отдает должную
дань достоинству нового творения Гоголя 2, или, сверх того, прини¬
мает на себя обязанность выводить на свежую воду нападате-
лей3. У нас так немного журналов, что не нужно объяснять чи¬
тателям, какой журнал именно играет ту или другую ролю в от¬
296
ношении к Гоголю, который между тем, не читая русских жур¬
налов, спокойно живет себе в Риме4, где была написана им пер¬
вая часть «Мертвых душ» и где, вероятно, будет написано им
еще не одно творение, долженствующее привести многих сочини¬
телей в совершенное отчаяние, заранее возбуждающее самые
живые опасения за их умственное здоровье. В предыдущей книж¬
ке «Отечественных записок» мы говорили об одной восторжен¬
ной московской брошюре, явившейся по поводу «Мертвых душ»:5
кто знает, не явится ли и еще несколько брошюр pro и contra?*
Таково свойство всего великого, далеко выдающегося из-под уров¬
ня обыкновенности: оно производит движение, возбуждая и обо¬
жание и ненависть, восторженные рукоплескания и ожесточен¬
ный крик, преувеличенные похвалы и брань. И если что-нибудь
может вредить такому великому явлению в литературе, так уж,
конечно, исполненное детского энтузиазма и детской добродуш-*
ной искренности удивление, видящее в творении не то великое*
которое в нем есть действительно, а то великое, которого в нем
совсем нет. Что же касается до ожесточенной брани,— чем неос¬
новательнее она, тем более служит в пользу и прославление тво*
рения, которое силится она унизить и загрязнить собою. «Герой
нашего времени» Лермонтова имел замечательный успех,
как все, что ни появляется в России ознаменованного пе¬
чатью высшего таланта; но успех этого превосходного творения
был бы, без сомнения, еще блестящее и прочнее, если б не имел
несчастия нигде не встретить себе ожесточенных нападок и если
б не имел несчастия встретить написанную слогом афиш похва¬
лу в одном захолустье газетной литературы, откуда бы и должны
были раздаться хулительные вопли оскорбленной самолюбивой
посредственности6. «Мертвые души» избежали подобного несча¬
стия, и зато успех их напоминает собою успех первых произведе¬
ний Пушкина. Мы здесь разумеем не материальный успех, хотя
и достоверно знаем, что «Мертвых душ» скоро нельзя будет дос¬
тать ни в одной книжной лавке, несмотря на то, что они печата¬
лись в большом числе экземпляров,— но успех нравственный,
состоящий в том, что «Мертвые души» со дня на день более и
более раскрываются перед глазами публики во всей бесконеч¬
ности и глубокости их идеального значения, со дня на день более
и более приобретают себе почитателей и приверженцев даже меж¬
ду людьми, не могшими оценить их сразу, при первом чтении, и
со дня на день более и более становятся живою новостию минуты,
вместо того чтоб постепенно отступать в архив решенных дел и
старых, потерявших свой интерес новостей... Трудитесь же, поч¬
тенные сочинители, пишите новые брани на «Мертвые души» и
их знаменитого творца, чтоб выше и выше еще становились они,
и без вас уже высоко ставшие!..
Между тем как «сочинители» бранят «Мертвые души» и Го-
ч* за и против (лат.), — Ред,
297
голя, а литераторы хвалят пх и спорят о них, — что же делает
русская читающая публика? — То же самое, что и всегда делала
она с сочинениями Гоголя. Несмотря на незрелость образования
нашего общества, допускающую его иногда обольщаться и увле¬
каться мишурными явлениями, в нем есть какое-то чутье, которое
заменяет ему недостаток развития и которое заставляет его окон¬
чательно становиться на стороне только истинно прекрасного и
великого. «Вечеров на хуторе» разошлось два издания; «Арабесок»
и «Миргорода» уже нигде нельзя достать; перед выходом, вес¬
ною нынешнего года, второго издания «Ревизора», за экземпляр
первого желавшие иметь его платили по 25-ти рублей ассигна¬
циями. И теперь, чтоб собрать все сочинения Гоголя, даже если б
можно было купить их по объявленным ценам, нужно запла¬
тить сорок три рубля асс. («Вечера на хуторе», «Арабески» и
«Миргород» — каждое сочинение по 12-ти рублей, и новое изда¬
ние «Ревизора» 7 рублей). Но и тут еще будете иметь не все, ес¬
ли не приобрели того года «Современника», в котором напечата¬
ны повести «Нос» и «Коляска» и драматическая сцена «Утро де¬
лового человека», да «Москвитянина» за нынешний год, где на¬
печатан «Рим». — Итак, спешим известить русскую читающую
публику, что это неудобство насчет приобретения сочинений ее
любимого писателя скоро будет устранено. К декабрю месяцу те¬
кущего года выйдет собрание сочинений Гоголя в четырех то¬
мах, красиво и изящно изданных7. В первый том войдут «Вечера
на хуторе» в двух частях, с предисловием к каждой, как было
при втором их издании. Второй том будет состоять из «Миргоро¬
да», в котором повести «Старосветские помещики» и «О том, как
поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» напеча¬
таются без всяких поправок и изменений; повесть «Вий» с ис¬
правлениями, а «Тарас Бульба» совершенно переделанный, чуть
не вдвое обширнее прежнего, ибо автор развил в нем многие под¬
робности, о которых в первом издании только слегка было намек-
нуто, как, например, любовь Андрия и прекрасной польки, и проч.
В третий том, кроме повестей, помещенных в «Арабесках»: —
«Невский проспект», «Записки сумасшедшего» и «Портрет» (по*
следняя совершенно переделана),— войдут помещенные в «Со¬
временнике» 1836 года повести «Нос» и «Коляска», напечатан¬
ный в «Москвитянине» эпизодический рассказ «Рим» и новая,
еще нигде не напечатанная повесть «Шинель» — одно из глубо¬
чайших созданий Гоголя8. В четвертом томе поместятся: «Реви¬
зор», комедия в пяти актах, с новыми против второго издания
поправками автора и с письмом его о первом представлении этой
пьесы9; «Женитьба», новая комедия в двух действиях, нигде
не напечатанная; драматические сцены: «Утро делового человека»
[(напечатанная в «Современнике»), «Тяжба», «Лакейская сцена»,
«Разъезд после представления новой комедии», «Светские сцены»,
«Игроки» (последние шесть еще нигде не были напечатаны).
Все издание заключит в себе более ста печатных листов.
298
РУССКИЙ ТЕАТР В ПЕТЕРБУРГЕ
Производительный геннй наших доморощенных драматур¬
гов наконец совсем истощился. Даже публика Александринского
театра — эта самая довольная и невзыскательная из всех публик
в мире — наконец начинает понимать, что «на своих не далеко
уедешь». Что ж тут делать, особенно бедным бенефициянтам? —
С горя они решились на поступок отчаянный: ставить на сцену
старые пьесы, снова тормошить ветхие кости покойника-класси-
цизма. Публика Александринского театра, тоже с горя, решилась
смотреть эти пьесы, которые, впрочем, для нее совершенная но¬
вость и которые скоро ей наскучат не хуже самодельных и пере¬
дельных водевилей, как скоро она к ним поприсмотрится... Боже
мой! как быстро все идет на Руси! Давно ли, кажется, владычест¬
вовал в нашей литературе и на нашей сцене французский псев¬
доклассицизм! Давно ли кончились ожесточенные бои за роман¬
тизм против классицизма и за классицизм против романтизма! И
вот уже на пьесы Расина и Мольера смотрят в театре, как на
пьесы новые, о которых только журналисты и литераторы знают,
что они старые. Впрочем, причиною этого не один быстрый ход
потока мнений, но и невинное незнание всего, что делалось вче¬
ра и чего уже не делается ныне. Публика Александринского теат¬
ра — особая публика, подобной которой не найти ни в древнем,
ни в новом мире. Это публика без преданий, без корня и почвы:
она составляется или из того временно набегающего на Петер¬
бург народонаселения, которое сегодня здесь, а завтра бог знает
где, или из того дельного люда, который ходит в театр отдохнуть
от протоколов и отношений и которому, после канцелярского сло¬
га, лучше всего на свете слог «Северной пчелы», юмор «Библио¬
теки для чтения» и тонкая игра водевильного остроумия. Где ж
всем этим людям помнить, что было назад тому лет двадцать?
Итак, давайте им не только Расина и Мольера, но даже и «Вол¬
шебный нос» г. Писарева: пока для нашего делового люда это
будет ново, он останется всем этим очень доволен и будет с важ-
иостию рассуждать, отчего «Ифигения в Авлиде» так хороша, а
между тем клонит ко сну...
Итак, пересмотрим сперва старые «возобновленные» пьесы,
а от них обратимся к новой самодельщине, переделыцине и пере¬
водам с французского.
ИФИГЕНИЯ В АВЛИДЕ. ТРАГЕДИЯ В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ, СОЧ, РАСИНА,
ПЕРЕВОД М. ЛОБАНОВА.
Какая знаменитая трагедия — эта «Ифигения»! Какое вели¬
кое имя — этот Расин! Герои, цари, жрецы, полководцы, напер¬
сники, наперсницы, вестники, александрийские стихи, важная
выступка, певучая декламация — все это чудо, прелесть, очарова¬
ние! И если мы во всем этом не видим натуры, смысла, толка,
299
страстей, чувств, мысли, поэзии — виноват не Расин, а наш со¬
временный вкус, развращенный, сбитый с истинного пути поэтами
нового времени, которые увидели высочайший идеал искусства
в пьяном дикаре Шекспире И Буало был прав, говоря Расину:
«Пиши—я ручаюсь за потомство!»2 Почему же Буало мог
знать, что вкус потомства так исказится, сделается до того не¬
лепым, что потребует от поэзии истины, вдохновения, чувства,
идеи, действительности? Почему же мог знать Расин, что Буало
ошибется, думая, что «потомство» вечно будет ходить в пудре¬
ных париках, в фижмах, в шитых кафтанах, в чулках и башма¬
ках с пряжками? — Мы, с своей стороны, тоже не виноваты, что
век маркизов-меценатов давно прошел и что, не губя своей ре¬
путации честного человека, нельзя уже надеть ничьей ливреи,
чтобы сподобиться блаженства сесть на нижнем конце стола
знатного барина и за это писать его жене мадригалы, а ему
поздравительные стихи в высокоторжественный день именин
его. — Итак, все правы — и Расин, который писал такие прекрас¬
ные трагедии, и Буало, который так громко хвалил их, и г. Ло¬
банов, который так мило переводил их, и мы, которые так протяж¬
но зеваем от них и так крепко спим после них3.
В предыдущей книжке «Отечественных записок» мы, по пово¬
ду изданной г. Поляковым «Физиологии влюбленного», удивля¬
лись похвальному самолюбию русского человека, который ни в
чем не хочет уступить ни немцу, ни французу и который сейчас
же, с топором и скобелыо, не только сделает то же, что другие де¬
лают посредством машин, но еще и норовит выдать свое изделие
за немецкое или французское. Один из бенефициянтов Алексан-
дринского театра, узнав (из «Репертуара» г. Песоцкого), что на
французском театре Расин снова в страшном ходу, не задумался
нисколько воскресить на сцене Александрийского театра изящ¬
ные переводы г. Лобанова и поставил в свой бенефис
«Ифигению в Авлиде»4. Он даже приискал для этого и свою,
доморощенную mademoiselle Rachel *5, которая к парижской от¬
носится точно так же, как переводные стихи г. Лобанова к ори¬
гинальным стихам Расина, стихам звучным, плавным, гармони¬
ческим, а местами и поэтическим, писанным языком светским,
без усечений, без «пиитических вольностей», без «сих» и «оных»,
без «токов слезных» и без стихов, вроде следующих:
Куда, родитель мой, стремительно спешишь?
Ужель отрадных дочь объятий ты лишишь? 6
Вообще, постановка или восстановка подобных допотопных
редкостей очень забавна, заставляя одних хвалить их зевая, дру¬
гих — принимать их за водевили и за оперы, где всё сплошь
поют; но жаль, что она положительно вредна, даже губительна
для молодых сценических артистов, ибо портит их дикцию и
* девицу Рашель (фр.).-?-Ред%
ЗОЭ
жестикуляцию, приучая их говорить и двигаться не по-челове¬
чески. От классических пьес пострадало уже на Руси не одно за¬
мечательное дарование, и только немногие могучие таланты, вос¬
питанные на классических трагедиях, могли освободиться, и то
не без утраты сил, от манерности и бездушной однообразности в
игре. Впрочем, это нисколько не относится к превосходному та¬
ланту Александрийского театра — г. Толченову 1-му, который, в
роли Агамемнона, был, по своему обыкновению, неподражаемо
хорош. Будь у нас таких талантов с дюжину — и Расин, Корнель,
Вольтер воскресли бы на Руси еще лучше, чем в Париже!
ШКОЛА ЖЕНЩИН. КОМЕДИЯ В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ, В СТИХАХ, СОЧ,
МОЛЬЕРА, ПЕРЕВОД Н. И. ХМЕЛЬНИЦКОГО.
КРИТИКА НА «ШКОЛУ ЖЕНЩИН». КОМЕДИЯ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ,
СОЧ. МОЛЬЕРА, ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО Г* Н. П.
Вот, что касается до возобновления Мольера на тощей сцене
русского театра, — это другое дело! Уж, конечно, смотреть коме¬
дию Мольера — более умное и благородное занятие, нежели от¬
хлопывать себе руки и кричать без умолку при грубых двусмыс¬
ленностях самодельных, передельных и переводных водевилей
или при патетических сценах топорной работы самодельных и пе¬
редельных драм... Правда, Мольер, как сатирический живописец
нравов чуждого нам общества и далекой от нас эпохи, может
существовать для нас только как факт истории новоевропейской
литературы, на сцене же не имеет для нас никакого значения,
никакого смысла; но, повторяем, лучше же что-нибудь дельное
в каком бы то ни было отношении, чем решительно бездельное
во всех возможных отношениях. Мольер был человек с огромным
талантом; но при суждении о нем надо знать, в чем заключался
этот талант, в чем его значение и где его границы и место. Фран¬
цузы без дальних околичностей говорят и пишут: «Шекспир и
Мольер! Мольер и Шекспир!», как будто это два родные брата,
тогда как в самом-то деле их родство самое дальнее. Мольер не
был то, что называется «художником»; его комедии не произве¬
дения строгого искусства; в них нет никаких неумирающих, веч¬
ных красот; но имя Мольера тем не менее велико и почтенно, а
его комедии любезны и дороги для патриотического чувства
французов. И если французы не правы в том, что не по достоин¬
ству превозносят Мольера и дерзают, в слепоте национальной
гордости и эстетической ограниченности, ставить его наравне с
тем, кто так же не имеет себе равного между поэтами, как наш
Петр между царями, — с Шекспиром, то все-таки французы пра¬
вы в своей любви, в своей признательной памяти к Мольеру, не
охлажденных ни общественным изменением, ни успехами новой
своей литературы. Да, они правы, забыв Корнеля и Расина и
помня Мольера. Мольер был воспитателем французского обще¬
301
ства в самый интересный момент его развития, когда оно, при
Лудовике XIV, окончательно расставшись с грубыми формами
средних веков, начало новую жизнь — жизнь ума, анализа, кри¬
тики. Комедии Мольера — сатиры в драматической форме, сати¬
ры, в которых резкое, остроумное перо его предавало на публич¬
ный позор невежество, глупость и подлость. II потому в его коме¬
диях нечего искать творческой концепции, глубоко задуманных
характеров; потому в них мало действия, ход неестествен, а раз¬
вязка похожа на обыкновенные coups de théâtre; * потому же в
них являются так однообразно и благородные отцы, и резонеры,
и, везде и всегда, любовники, как две капли воды, похожие один
на другого. Действующие лица комедий Мольера — олицетворен¬
ные пороки и добродетели, а самые комедии — варьяции на из¬
вестные нравственные темы. Но в чем посредственность бывает
просто отвратительна, в том самом гении часто находит для себя
удобные средства для выполнения благих целей: комедии Молье¬
ра, песмотря на недостатки, условливаемые самою сущностию их,
как драматических сатир, не суть холодные аллегории, но живые
беллетрические произведения, нередко блещущие искрами поэти¬
ческого вдохновения. Они имели сильпое влияние на современ¬
ников, следовательно, имеют историческое значение. Человек,
который мог страшно поразить, перед лицом лицемерного обще¬
ства, ядовитую гидру ханжества, — великий человек! Творец
«Тартюфа» не может быть забыт! Прибавьте к этому поэтическое
богатство разговорного французского языка, которым преиспол¬
нены комедии Мольера; вспомните, что многие выражения и сти¬
хи из комедий Мольера обратились в пословицы, — и вы пойме¬
те признательный энтузиазм французов к Мольеру. Присовоку¬
пите к этому еще его поэтическую судьбу, его благородный ха¬
рактер. Но опять-таки вечных, безотносительных и безусловных
красок в комедиях Мольера нет. Его поэзия принадлежит не к
чисто художественной сфере; он был поэт социальный в духе
своего времени, — а его время, надо сказать, было крайне небла¬
гоприятно для поэзии, которая, помня свое божественное про¬
исхождение, не любит ливреи. Комедии Мольера если еще и мо¬
гут даваться теперь, то пе иначе, как для публики самой обра¬
зованной, которая приходила бы в театр смотреть не просто
комедию, но историческую комедию, приходила бы видеть воскрес¬
шим перед своими глазами давно умершее общество, с его веро¬
ваниями, нравственными началами, с его пороками и добродете¬
лями, словом, со всеми особенностями его существования — от
образа мыслей до костюма. Но у нас, что прикажете у нас делать
Мольеру? Разве смешить праздную толпу?..
Что мы сказали вообще о недостатках рода комедий Молье¬
ра, то особенно выразилось в «Школе женщин». Вся завязка осно¬
вана на том, что один человек носит два имени и потому певоль-
* неожиданные развязки (фр.). Редч
302
по делается поверенным юноши, который знает его только под
одним именем и который влюблен в его невесту. Действие про¬
исходит на улице, и притом ночью. Развязка делается чрез то,
что называлось у древних deus ex machina *. Где ж тут коме¬
дия, где тут характеры? И, несмотря на то, тут много комическо¬
го, много верного в положениях действующих лиц. Цель комедии
самая человеческая — доказать, что сердца женщины нельзя при¬
вязать к себе тиранством и что любовь — лучший учитель жен¬
щины. Какое благородное влияние должны были иметь на об¬
щество такие комедии, если их писал такой человек, как
Мольер!.. О вы, обожаемые мною самородные и доморощенные
русские драматурги! Читая Мольера, потрудитесь отделить в нем
от всего прочего его общее, идеальное значение и, оставя без
внимания все, принадлежащее стране и времени, постарайтесь
подражать ему в том, что равно присущно всем странам и всяко¬
му времени!.. Тогда, может быть, вы перестанете ставить на
сцену такие пьесы, в которых нет никакой страны, никакого вре¬
мени, никакой цели и никакого... смысла; в которых изобража¬
ется не то, что есть или что может быть, но то, чего и нет, и не
было, и никогда быть не может!..
Критика на «Школу женщин» есть не что иное, как литера¬
турный спор о «Школе женщин», завязавшийся в салоне. Это —
пьеса, явно написанная на случай, пьеса, которая в свое время
могла иметь важное значение, но теперь, кроме книжного и исто¬
рического, никакого значения иметь не может, особенно на сце¬
не. Бог знает, для чего ее дали! В этом разговоре особенно заме¬
чательно, что заживо задетое самолюбие завистников, глупцов,
невежд и негодяев особенно нападало на комедию Мольера за
дурной тон и неприличные слова и выражения... Люди всегда
одии и те же!..
ВО ЛШЕБНЫЙ- НОС, ИЛИ ТАЛИСМАН II ФИНИКИ. ВОЛШЕБНАЯ
ОПЕРА-ВОДЕВИЛЬ В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ, ПЕРЕДЕЛАННАЯ С ФРАНЦУЗСКОГО
А. И. ПИСАРЕВЫМ.
Покойный Писарев принадлежал к числу тех дарований,
которые очень сильны в мелочах, — обстоятельство, которое, ве¬
роятно, и причиною того, что он теперь забыт. Несмотря на это,
все наши теперешние водевилисты, вместе взятые, не стоят одно¬
го Писарева. Вот как ненадежно на Руси бессмертие водеви¬
листа! Кстати заметить, что можно было бы возобновить из со¬
чинений Писарева что-нибудь получше этого фарса, забытого
назад тому лет пятнадцать, считая со дня его первого появления
на московской сцене.
искусственное разрешение (лат.), — Ред,
303
МАТЬ -ИСПАНКА. ДРАМАТИЧЕСКОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ В ТРЕХ ОТДЕЛЕ¬
НИЯХ, СОЧ. Н. А. ПОЛЕВОГО,
Когда за дело берется мастер, дело выходит хорошо. Бенефис¬
ные пьесы обыкновенно пишутся для привлечения большой тол¬
пы в театр — цель, для которой сочинители не щадят эффектов
ни в сюжете, ни даже в заглавии пьес. О сюжете сейчас; но
сперва полюбуйтесь названием пьесы: «Мать-испанка». Не прав¬
да ли, у вас сейчас возникают в воображении кинжалы, яды,
убийства, самоубийства? Ну, как не идти в театр! Но постойте —
это еще не все. Пьеса, или драматическое представление (Виль¬
ям Шекспир и г. Полевой никогда не называют своих драмати¬
ческих опытов ни драмами, ни трагедиями, но всегда «драмати¬
ческими представлениями»—привилегия гениев!), состоит из
трех отделений, из которых каждое носит особенное название:
1-е— «Андалузская роза», 2-е— «Тайна матери», 3-е— «Суд со¬
вести»! Бегите, скачите, спешите достать билет! Но постойте —
еще слово: не всё! не всё! Слушайте: г-жа Дюр и г. Смирнов 2-й
танцевать будут менуэт! Эти слова читатель слышит уже на до¬
роге к театру, пыль взвилась — и он уже не слышит нас, летя
стремглав... Подлинно, дело мастера боится!..
Филипп IV, король испанский, влюбляется в дочь герцогини
Медина-Сидониа до того, что хочет на ней тайно обвенчаться,
отняв ее у жениха. Герцогиня объявляет королю, что ее дочь —
сестра его, плод любви ее с отцом короля. После разных колеба¬
ний между любовью и ревностью король прощает жениха своей
возлюбленной, обнажившего шпагу на королевского любимца,
велит ему сейчас же обвенчаться с дочерью герцогини и сейчас
же ехать в Индию, куда назначает его вицероем7. Тогда герцоги¬
ня объявляет королю, что она солгала ему для спасения дочери
от несчастия, а его, короля, от преступления. Ксроль прощает
ее, и дело оканчивается благополучно.
Все это очень хорошо; но худо одно — что эта мать-испан¬
ка так же похожа на испанку, как и на шведку, и на немку, как
на женщину всякой другой нации; вся пьеса проникнута чем-то
вроде... не то детскости, не то старчества: все в ней делается по
щучьему веленью, по моему прошенью... Короля пожирает зной¬
ная страсть, которую он побеждает, и этого самого короля водит
за нос негодяй Оливарец, которого сочинитель представил шутом
и плутом: несообразность! Потом сочинитель заставляет двух шу¬
тов и дураков представлять, одного — камергера, другого — фран¬
цузского посла, и, по его воле, они должны вести между собо;о
разговоры, нисколько не относящиеся к пьесе и до того испол¬
ненные дурного тона, что этих двух господ скорее можно при¬
нять за истопников, нежели за придворных: еще несообразность!
Испанский двор напоминает собою гостей Сквозника-Дмуханов-
ского в пятом акте «Ревизора»: третья несообразность! Во всей
пьесе испанского нет ничего, кроме имен действующих лиц. Ха-.
104
рактеры... но кто же и требует характеров от бенефисных пьес,
и притом уже известных сочинителей? Отсутствие характеров в
этом «драматическом представлении» очень удачно вознаграж¬
дено менуэтом, а пьеса спасена от преждевременной смерти
искусною игрою г. Каратыгина.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ЖУРНАЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
Все согласны, что русская литература довольно небогата,
так что охотникам до русских книг просто нечего читать, если
они хотят читать только одно хорошее. В 1840 году вышел «Ге¬
рой нашего времени», а в 1842 году вышли «Мертвые души».
Если включить сюда пять-шесть повестей в журналах и альмана¬
хах — вот и все по части прозы... Кто будет спорить, что для
прочтения всего этого немного нужно времени? В 1840 году вы¬
шли стихотворения Лермонтова, а в 1841—42 году, от дня смерти
поэта почти до настоящей минуты, напечатаны в «Отечествен¬
ных записках», кроме небольших пьес, отрывки из «Демона» и
поэма «Боярин Орша»; если включить сюда вышедшие в нынеш¬
нем году стихотворения г. Майкова да еще пять-шесть стихо¬
творных пьес, рассеянных по журналам и альманахам, вот и все,
что явилось примечательного по части стихов в последние два
года!.. Опять никто не будет спорить, что для прочтения всего
этого нужно слишком мало времени... Репертуар русской сцены —
эта арена гг. Кукольника, Полевого, Ободовского, Коровкина, Со¬
колова и многих других, — репертуар русской сцены представля¬
ет собою то засохшее поле, на котором ни былинки, то, после
долгих проливных дождей, покрытую грибами и дождевиками
поляну... Вообще, наша драматическая литература хуже всякой
другой нашей литературы; о ней не стоило бы даже и говорить.
Но все это дело весьма поправимое, и притом легко поправимое.
Удивляемся, как никому не пришло в голову этого простого сред¬
ства, и только одна «Северная пчела» могла придумать его.
В 42 № этой газеты напечатано, между прочим, следующее:
Хладнокровие к русской литературе и русским художествам —- грех
нротиву русской народности, следовательно, и противу патриотизма. Вы
скажете нам: да виноваты ли мы, что за границею пишут лучше (чем—
где?), что водевили Скриба лучше наших, что драмы Дюма и Виктора Гюго
занимательнее (чего?), что романы Евгения Сю, Бальзака и Жорж Занд
превосходнее (чего?), что «Les Français peints par eux-mêmes*» лучше
«Наших»?.. Быть может, не спорим. Но если в годовых своих расходах вы
полагаете тысячу рублей на вист и тысячу рублей на непредвидимые мел¬
кие издержки, определите, пожалуйста, хотя пятьсот рублей на русские
книги! Не читайте сами, если они вам не нравятся, но отсылайте каждую
зиму в деревню, в вашу деревенскую библиотеку. Пусть они лежат там
спокойно. Придет время, и ваш потомок воздаст вам за это честь и хвалу! —
Вам скучно в русском театре — нет нужды! появляйтесь там в представ-
* «Французы, зарисованные ими самими» (фр>)ь^Редt
11 в, Белинский* т4 5j
305
ление каждой новой русской пьесы, особенно оригинальной, это принесем
большую пользу искусству! Пьесы пишутся по публике, и когда люди выс¬
шего вкуса и образования станут появляться в русском театре, пьесы будут
изящнее.
Как жаль, что под этою прекрасною статьею не подписано
нмени ее сочинителя, которое, таким образом, не перейдет в по¬
томство п не приобретет заслуженного им бессмертия! Какой
проект, боже мой, какой проект! Как он прост и удобоисполним!
А между тем какие великие результаты должны из него выйти!
Литература процветет, то есть потомки прочтут книги, которые
не стоили внимания современников, и будут обязаны живейшею
благодарностпю собирателям этих драгоценных библиотек... Уви¬
дя, что и высшее общество ездит зевать и спать на представления
новых русских, особенно оригинальных, пьес,— наши драматурги
вдруг приобретут и талант, и вкус, и ум, и чувство приличия, и
знание жизни, словом, все, чего они с такою истинно достойною
удивления решимостию до сих пор не хотят приобретать... Поми¬
луйте, да такой проект больше всякой книги заслуживает деми¬
довскую премию!..1 Честь и слава газете, где печатаются такие
дивные проекты!
Что такое патриотизм и патриоты — всякий знает; но не вся¬
кий знает, что патриоты разделяются на два разряда. Одни по¬
лучают имя патриотов за свои заслуги от общества и от истории*
как получили его Минин, Пожарский, Сусанин и другие, не до¬
жидаясь приговора общества, которое часто бывает завистливо,
и истории, которая всегда бывает медленна. Другие сами себя
провозглашают патриотами, потому что громче других говорят
о любви и ревности ко всему отечественному. У нас в литературе
теперь особенно много развелось патриотов второго разряда. Ме¬
жду ними даже есть люди, не умеющие без ошибки против языка
написать двух строк по-русски, но тем не менее в своей патрио¬
тической ревности затевающие преобразование русского слога2«
Другие, прижавшись за какого-нибудь опытного корректора, кое-
как понавострились писать русским складом, за что даже стя¬
жали себе славу «сочинителей» на всех толкучих рынках, где*
между прочим хламом, продаются, и порознь и мешками, книги,
которые не пошли в ход из книжных лавок или которые прежде
бойко шли, но потом, как говорится, вдруг оборвались3. Третьи,
чтобы сделать для всех яснее свой патриотизм, пишут языком
времен Кошихина4, примером русских мужиков и баб уличают
бог знает в чем Гоголя и французских романистов, которые,
разумеется, ничего об этом не знают, а потому и не могут испра¬
виться. Вообще, эти третьи всех интереснее. Россия не сходит
с их пера, и, читая их писания, не знаешь, чему больше дивитьсяа
тому ли, что они, подобно мухе Крылова, хлопочут о том, что и
без их хлопот хорошо идет]5 тому ли* что они пишут для такого
306
класса людей, который, по незнанию грамоты, не может читать
их, нлн, наконец, той наивной скромности, с которою они дают
знать, как крепко залегла у них на сердце мысль о благосостоя¬
нии всего отечественного... Одпн из этих господ недавно дал со¬
вет русским образованным классам, чтобы они посылали своих
детей учиться русскому языку в крестьянские избы!!.6 Впрочем,
дело решенное, что тяжелые труды, часто не вполне вознаграж¬
даемые современнпками, составляют принадлежность только па¬
триотов первого разряда; патриоты же второго разряда всегда и
везде благоденствовали7, и, должно быть, на них метил Крылов
этими чудесными стихами:
А смотришь: помаленьку
То домик выстроит, то купит деревеньку...8
История о ножичке (факт для будущего историка рус¬
ской литературы). В 63 № «Северной пчелы» нынешнего года
помещено, между прочим, письмо гг. Анифьева, Страхова и
Вагина, мастеров села Павлова, к какому-то Ивану Ильичу.
Письмо это напечатано под названием «Защита добрых русских
мастеров» и заключает в себе возражение на статью о селе Пав¬
лове, напечатанную в «Живописном обозрении»9. Оно оканчи¬
вается следующими, равно любопытными и для современников и
для потомства, строками:
...Милостивый государь Иван Ильич, мы и решились вас покорнейше
попросить этим письмом взять на себя труд увидеться с его высокоблаго¬
родием Фаддеем Венедиктовичем Булгариным, как ревностным защитни¬
ком и любителем всего отечественного, и попросить его, не поместит ли
он хотя небольшой статейки, в защиту наших изделий против «Живопис¬
ного обозрения», в «Северной пчеле», всегда верной и беспристрастной
вестнице о всех произведениях отечественных, которую мы около десяти
лет постоянно читаем и перечитываем, а в особенности статьи г. Булга¬
рина, всегда с особенным удовольствием.
При сем г. Булгарин предъявляет в выноске следующее:
Литературные мои противники могут обвинить меня в тщеславии,
самолюбии и в чем угодно (sic!) за то, что я не вычеркнул из письма лест¬
ных для меня выражений. Подвергаюсь охотно всем упрекам и насмешкам
журналов, но эта похвала русских грамотных мастеровых так для мепя
лестна, так радует меня и утешает, что я не променяю ее на целые печат¬
ные листы журнальной похвалы п па самые кудрявые французские или
русские комплименты (разумеется, если бы таковые имелись)\ Более всего
дорожу я мнением русских людей, смотрящих на вещи и дела беспристра¬
стно! Наши судьи они, а не литературные партии!.. Справьтесь, любезные
мои противники, есть лп один русский грамотный человек, заглядывающий
в печатное, который бы не знал: Ф. Б.?
Выписав выноску или предъявление г. Булгарина, выпишем
конец письма грамотных и беспристрастных ценителей г. Булга¬
рина, мастеровых села Павлова: ^
11* 307
Мы препровождаем при сем карманный ножичек *, сделанный на имя
г. Булгарина одним из мало известных еще мастеров наших, Иваном Хотя-
нпным; он теперь человек молодой, но обещает в себе, впоследствии, по
изделию, многое. Этот ножичек и теперь, как по чистоте отделки, так и по
прочности в закалке стали, может стать в соперничество с лучшими ино¬
странными изделиями этого рода и вчетверо их дешевле. Мы просим по¬
корнейше господина Фаддея Венедиктовича принять его как доказатель¬
ство, что у нас в Павлове фабрикация таких изделий не только не уни¬
жается, но по времени более и более совершенствуется и распространяется.
В надеянпи на вас, имеем честь быть, и проч.
Из этого любопытного факта для будущего историка русской
литературы мы выводим много утешительных и отрадных след¬
ствий. Исчислим некоторые из них:
I. Самые лучшие и беспристрастные ценители литературных
заслуг суть грамотные мастеровые; они же и самые ревностные
читатели «Северной пчелы», а в особенности статьи г. Булгарина
всегда с особенным удовольствием они читают и перечитывают.
II. Вниманием грамотных мастеровых г. Булгарин дорожит
больше, чем литературными отзывами (вероятно, потому, что
от последних ему уже нечего ожидать, тогда как от первых, по
новости для них этого дела, он может еще кое-чего надеяться).
III. Все грамотные люди, заглядывающие в печатное, знают,
что такое Ф. Б.
IV. Ножичек подарен г. Булгарину не тремя или четырьмя
мастеровыми села Павлова, как значится из письма, а целым
миром села Павлова, как уверяет г. Булгарин своих читателей
и ценителей (то есть грамотных мастеровых), и что поэтому он,
г. Булгарин, будет хранить этот ножичек, как вещь драгоценную,
хоть он и стоит всего каких-нибудь пять рублей.
V. Мы уверены, что через каких-нибудь много-много сто лет
«драгоценный ножичек» будет продаваться дороже пера, которым
Наполеон подписал в Фонтенбло свое отречение от престола.
История о Митрофанушке в луне. (Еще материал
для будущего историка русской литературы).
В 73 № «Северной пчелы» напечатана, между прочим, сле¬
дующая литературная статья:
Позволив книгопродавцу И. Т. Лисенкову перепечатать в трех частях
сочинения мои из разных журналов, я обещал ему к четвертой части напи¬
сать рассказ под заглавием: «Митрофанушка в луне», но до сих пор этого
нового сочинения г. Лисенкову не доставил, а потому и прошу всех подпи-
савшихся у него на четвертую часть моих сочинений избавить его, Лисен-
кова, от всякой ответственности. Я же принимаю на себя публично свя¬
* «Ножичек этот получил я с благодарности») и берегу как вещь дра¬
гоценную, потому что он подарен мне целым миром села Павлова! Отка¬
зать я даже не смел, и сознаюсь, что этот пятирублевый подарок дороже
мне весьма многого драгоценного! Ф* Б.»ч ^
308
щенную обязанность выставить четвертый том к нынешнему лету в удов¬
летворение гг. подписавшихся. При сем долгом считаю объясниться насчет
зтого замедления, в котором я без вины виноват. Рукопись не только была
написана, но даже процензирована, и по несчастному случаю утрачена.
Что тут делать? Писать вновь то, что уже было написано однажды, припо¬
миная прежнее? Кто знаком, хотя несколько, с трудом воображения, тот
зпает, как это тяжело! Мучительнейшей пытки нельзя изобресть для го¬
ловы литератора, как повторение однажды уже конченной работы! — Меж¬
ду тем г. Лпсенков завел со мною процесс, как это было видно пз «Поли¬
цейских ведомостей», и дело остановилось. Теперь прошу всех и каждого
подождать спокойно шесть недель, и четвертая часть будет готова. Сим
отвечаю на все вопросы, запросы и требования! Нельзя же истолочь мозг
литератора в итоге и спечь пирог. Дело ума—дело невольное. Нейдет
в голову мысль, так и пушечным ядром не вгонишь ее. Ф. Булгарин.
Из этого «предъявления» мы не выводим никаких следствий:
дело ясно само по себе. Можно заметить разве, что это обещание
с шестинедельным сроком напечатано 2 апреля, теперь сен¬
тябрь,— а «Митрофанушки» все еще нет!
Светскость решительно сделалась маниею некоторых сочи¬
нителей. Не то чтоб они были люди светские или находились
в каком-нибудь соприкосновении, прямом или косвенном, с тем,
что называется «большим светом»: нет, совсем не то! Их уваже¬
ние к светскости гораздо выше и бескорыстнее: это что-то вроде
рыцарского обожания красоты, которой никто из них и не видал,
но за честь которой каждый из них готов переломить копье со
всяким, осмеливающимся сомневаться, что их Дульцинея не пер¬
вая красавица в мире. Впрочем, они стараются извлекать из сво¬
его бескорыстного обожания кое-какие выгоды. Когда является
творение поэта, на смерть убивающее произведения этих «свет¬
ских сочинителей»,— они, эти «светские сочинители», сейчас
поднимают совсем не светский крик и силятся художественную
верность действительности в великом творении выставить гряз¬
ными картинами, верность натуре и характерам изображаемых
лиц — площадными словами, которые будто бы поэт употребляет
от самого себя, по страсти своей к цинизму. Нельзя, однако ж,
во всех этих нападках видеть умышленное искажение истины,
неблагонамеренную цель: напротив, многие из них удивляют
своею искренностию. Дело в том, что наши «светские сочини¬
тели» смешивают свой собственный круг общества с большим
светом, которого им и во сне не случалось видеть. К какому же
кРУгу общества принадлежат эти «светские сочинители»? —
К тому самому, который так превосходно выведен Гоголем в 1Х-й
главе «Мертвых душ», где так гениально изображены «приятная
во всех отношениях дама» и «просто приятная дама». Впрочем,
в 1Х-й главе это общество представлено в действии, а общая ха^
рактеристика его находится в VII 1-й главе, из которой, кстати,
выпишем здесь несколько строк; *
309
Дамы города N отличались, подобно многим дамам петербургским,"
необыкновенною осторожностью и приличием в словах и выражениях. Ни-*
когда не говорили они: я высморкалась, я вспотела, я плюнула, а говорили*
я облегчила себе нос, я обошлась посредством платка. Ни в каком случае
нельзя было сказать: этот стакан или эта тарелка воняет. И даже нельзя
было сказать ничего такого, что б подало намек на это, и говорили вместо
того: этот стакан нехорошо ведет себя, пли что-нибудь вроде этого (306 стр.),
Трудно было бы и вообразить, что говорят дамы города N
о «Мертвых душах» Гоголя, но некоторые «светские сочинители^
своими рецензиями удачно и удовлетворительно решили эту за¬
дачу. В то время, как высший свет, почти не читающий русских
кетиг (по причинам, которых, по совести, нельзя не одобрить),
читает «Мертвые души» и восхищается ими, не находя в них ни
одного слова, которого бы нельзя было прочесть громко в обще¬
стве,— они, бедняжки, то есть наши «светские сочинители», так
и рвутся от негодования на произведение Гоголя за грязность
его картин и выражений. Вот что недавно прочли мы по поводу
этого:
Мы слышали, будто в здешней столице учредилось дамское общество,
в котором запрещается говорить по-французскп и возлагается обязанность
изъясняться непременно по-русски, разумеется, с русскими. За каждое
французское слово должно платить штраф, в пользу бедных, по пятачку,
а за неправильную русскую фразу по гривеннику. Ежели весть эта спра¬
ведлива, поздравляем русское общество с этим благородным предположен
нием! Господа писатели, держите ухо ^остро! Что вы представите нашим
дамам? В одной здешней газете новый роман г. Гоголя называют образцов
вым творением, не зпаем, в шутку или серм(ь)о(ё)зно, а сколько при чте¬
нии этого романа придется заплатить гривенников штрафа!!! А за нежные
картины его что платить? Повторяем: гг. писатели, помните, что у нас есть
дамы! («Северная пчела», 1842, № 143).
По тону статейки можно заключить с достоверностию, что
ее светский сочинитель, говоря о дамах, явно намекает па «при¬
ятную во всех отношениях даму» и «просто приятную даму»«
Это еще более подтверждается следующими строками в той же
газете, которые отличаются истинно изящным тоном: призывая
русскую публику, из патриотизма, покупать плохие книги, свет¬
ский сочинитель восклицает: «Что значит человечество без про¬
свещения? Извините, господа, что разболтался! Чем полна душа,
того пе удержишь. Лишь тронул — льется через край! О любезный
мой язык русский, дедушка славянских наречии! О милая рус¬
ская литература! как мне не вспоминать об вас, когда у вас так
псмпого истинных друзей!..» 10 Боже ты мой! что за светскость!
Один сочинитель вздумал исчислить, сколько раз был он
бранен в других журналах, и начел—720 раз!.. Кстати, он
утверждает, будто «Отечественные записки» составили против
него вооруженный союз...11 Смешная и забавная выходка! Желая
очистить русскую литературу от подобных жалких явлений,
310
^Отечественные записки» неутомимо преследуют их, но не бранью,
а правдою, и больше выписками собственных слов таких сочи¬
нителей, чем возражениями на них. 720 раз разбраненный сочи¬
нитель держался до сих пор тем, что его выводили на свежую
воду только московские журналы, мало имевшие хода в Петер¬
бурге; именно оттого, что теперь за ним смотрят в петербургском
журнале, он и погерял последний кредит между сколько-нибудь
образованными людьми и рад, бедняжка, что его хоть мастеро¬
вые-то еще читают и хвалят... Это подает надежду, что «Отече¬
ственные записки» скоро совсем перестанут обращать на пего
свое внимание, которое, впрочем, и теперь обращают они редко,
именно только по случаю его выдумок на них. Между тем он
сам, о чем бы ни заговорил, всегда привяжется к «Отечественным
запискам». Боясь их влияния на публику, он, при издании вся¬
кого нового своего пачканья, просит «Отечественные записки»
разбранить его... Что это значит? — А вот что: по его мнению,
весьма основательному, сказать о его сочинении правду — значит
разбранить его; зная же вперед, что к «Отечественным запискам»
нельзя зайти ни с которой стороны и что они непременно скажут
всю правду, наш сочинитель показывает вид, что похвала «Оте¬
чественных записок» опаснее для его книги или статьи, чем
порицание... Приняв такую политику, он каждый раз, как гото¬
вится напечатать где-нибудь свои новые погудки на старый лад,
просит «Отечественные записки» бранить его; а «Отечественные
записки» каждый раз снисходительно выполняют его униженные
просьбы.
В 158 № «Северной пчелы», как образчик бессмыслицы,
выставляют следующее место из статьи «Отечественных записок»
о «Мертвых душах»:
Величайшим успехом и шагом вперед считаем мы со стороны автора
то, что в «Мертвых душах» везде ощущаемо и, так сказать, осязаемо про¬
ступает его субъективность. Здесь мы разумеем не ту субъективность, ко¬
торая, по своей ограниченности или односторонности, искажает объектив¬
ную действительность изображаемых поэтом предметов; но ту глубокую,
всеобъемлющую и гуманную субъективность, которая в художнике обнару¬
живает человека с горячим сердцем, симпатическою душою и духовно-лич¬
ною самостшо,— ту субъективность, которая не допускает его с апатиче¬
ским равнодушием быть чуждым миру, им рисуемому, но заставляет ею
проводить через свою душу живу явления внешнего мира, а через то п в
них вдыхать душу живу... Это преобладание субъективности, проникая и
одушевляя собою всю поэму Гоголя, доходит до высокого лирического па¬
фоса и освежительными волнами охватывает душу читателя даже в от¬
ступлениях, как, например, там, где он говорит о завидной доле писателя,
«который из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал одни
немногие исключения; который не изменял ни разу возвышенного строя
своей лиры, не ниспускался с вершины своей к бедным, ничтожным свопм
собратиям и, не касаясь земли, весь повергался в свои далеко отторгнутые
от нее и возвеличенные образы»; или там, где говорит он о грустной судь¬
бе «писателя, дерзнувшего вызвать наружу все, что ежеминутно перед
311
очами и чего не зрят равнодушные очи, всю страшную, потрясающую тину
мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных,
повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас горькая и
скучная дорога, и крепкою силою неумолимого резца дерзнувшего выста*
вить их выпукло и ярко на всенародные очи»; или там еще, где он, по слу-*
чаю встречи Чичикова с пленившею его блондинкою, говорит, что «везде,
где бы ни было в жизни, среди ли черствых, шероховато-бедных, неопрят-
но-плеснеющих, низменных рядов ее или среди однообразно-хладных и
скучно-опрятных сословий высших, везде, хоть раз, встретится на пути
человеку явленье, не похожее на все то, что случилось ему видеть дотоле,
которое хоть раз пробудит в нем чувство, не похожее на те, которые суж¬
дено ему чувствовать всю жизнь: везде, поперек каким бы то ни было
печалям, из которых плетется жизнь наша, весело промчится блистающая
радость, как иногда блестящий экипаж с золотою упряжью, картинными
конями и сверкающим блеском стекол вдруг неожиданно промчится мимо
какой-нибудь заглохнувшей бедной деревушки, не видавшей ничего, кроме
сельской телеги,— и долго мужики стоят, зевая, с открытыми ртами, не
надевая шапок, хоть давно уже унесся и пропал из виду дивный экипаж»...
Таких мест в поэме много — всех не выписать. Но этот пафос субъективно¬
сти поэта проявляется не в одних таких высоко лирических отступлениях:
он проявляется беспрестанно, даже и среди рассказа о самых прозаических
предметах, как, например, об известной дорожке, проторенной забубенным
русским народом... Его же музыку чует внимательный слух читателя и в
восклицаниях, подобных следующему: «Эх, русский народец! не любит
умирать своею смертью»!..12
Все это в «Северной пчеле» выписано без отличения выраже¬
ний наших от выражений Гоголя, отличенных в нашей статье
обыкновенными знаками. Затем следует к нам просьба растол¬
ковать, что значит: «осязаемо проступает его субъективность»,
какая это субъективность, которая искажает объективную дей¬
ствительность, что значит «человек с горячим сердцем и духов¬
но-личною самостию». На все эти вопросы мы не можем дать
ответа «Северной пчеле» по следующей причине: для людей,
чему-нибудь учившихся, все эти выражения должны быть очень
ясны; тем же, кому учиться и образовываться трудно или не¬
возможно, нечего и толковать того, что без учения и образования
понимаемо быть не может. Что значит (продолжает «Пчела»)
«великий омут ежедневно вращающихся образов» (уж подлинно
попал в омут! — остроумное восклицание «Пчелы»), что значит:
«потрясающая тина мелочей» (ну, право, тина! — еще остроумное
восклицание «Пчелы»), Вот на этот вопрос мы можем дать «Пче¬
ле» удовлетворительный ответ, который понять ей будет легче,
чем кому-нибудь другому. «Великим омутом ежедневно вращаю¬
щихся образов» и «потрясающею тиною мелочей» поэт называет
ту сторону жизни, которая прежде всякой другой охватывает
человека и из-под обаяния которой освобождаются только немно¬
гие избранники провидения. Эта омутовая и тинная сторона
жизни преобладает везде — в журналистике также. Представим
себе, для примера, такое издание, где бы писалось только о мелочах
жизни — о табачных лавочках, кондитерских, водочистительных
машинах, печатались бы похвалы дурным книгам и бездарным
сочинителям, унижалось бы всякое дарование, всякий заслужен¬
312
ный успех; где какой-нибудь рецензент, еще вчера, например,
падавший до ног перед Пушкиным, завтра разругал бы лучшее
его создание, провозгласил бы ему совершенное падение; вчера
расхвалил до небес плохую драму своего приятеля, возвеличив
его именем Шиллера, завтра завопил бы перед публикою: «Пьеса
дрянь, а что я ее хвалил — виноват: camaraderie *, приязнь, теа
culpa, теа maxima culpa...» ** Вот в таком бы издании вырази¬
лось то, что Гоголь называет «великим омутом ежедневно вра¬
щающихся образов» и «потрясающею тиною мелочей»... Но «Пче¬
ла» еще спрашивает: что значат у Гоголя: «черствые, шорохова-
то-бедные, неопрятно-плеснеющие, низменные ряды жизни» и
«однообразно-хладные и скучно-опрятные высшие сословия».
Неужели и это надо толковать «Пчеле»? Смешно было бы толко¬
вать то, что и без толкования ясно, как 2X2 = 4. А если кому
приятно играть роль помещицы Коробочки, которую Чичиков
назвал дубинноголовою, то у нас, право, нет никакой охоты тол¬
ковать таким «коробочкам», что такое «Мертвые души»...
В №№ 177 и 178 «Северной пчелы» помещена юмористиче¬
ская статейка г. Ф. Булгарина вроде Овидиевых превращений 13.
Г-п Булгарин обращается в статейке в синицу, рябчика или в
стрижа и попадает в желудок осла, где, с свойственным ему
юмором, открывает множество злых соков, и проч. В заключение
он говорит, будто бы в Петербурге «Отечественные записки»
переводятся с языка, для него непонятного, на язык понятный,
и, если слух не лжив, просит своего корреспондента прислать
к нему перевод «Отечественных записок». Из этого ясно видно,
как сильно г. Булгарин интересуется «Отечественными записка¬
ми», как сильно хочется ему их читать и как ему больно, что он
не в состоянии их понимать. Мы, с своей стороны, желая г. Бул¬
гарину пользы и удовольствия, очень рады известию о переводе
«Отечественных записок» на язык, более ему понятный, который
он называет языком русским; только боимся одного, чтоб они
не были переведены по грамматике г. Греча на какое-нибудь
мазурское или литовско-белорусское наречие...14 Тогда мы тор¬
жественно отречемся от переведенных таким образом «Отече¬
ственных записок».
В «Москвитянине» и «Русском вестнике» напечатан «Го¬
роскоп Петра Великого» 15. Редактор последнего журнала16
упрекает в небрежности, с которою «Москвитянин» перевел
* товарищество (фр.). — Ред.
** моя вина, моя самая большая вина.,, (лат.) — Ред.
313
с латппского этот будто бы драгоценный памятник старины. Мало
того: он обвиняет в неуважении к этой «редкости» почтенного
московского профессора и астронома Д. М. Перевощикова, кото¬
рый сказал о гороскопе, что «нельзя делать примечаний на бред,
заслуживающий одно только презрение», и что «всякое рассужде¬
ние о гороскопах унижает тех людей, которые занимаются таким
вздором» 17. Редактор «Русского вестника» говорит по этому слу¬
чаю: «Так может думать астроном и математик, но отнюдь не
поэт, не историк и не философ» 18. Мы, с своей стороны, долгом
считаем вступиться за честь поэзии, истории и философии, к об¬
ласти которых напрасно относят такие нелепости, как гаданье
на святках и всякое колдовство и гороскопы. Правда, поэзия
прежде, с юношескою мечтательностию, любила эти заблужде¬
ния младенчествующего человеческого ума; с тех пор, как она
подросла и возмужала, она почитает себе за честь быть оргапом
разума, а не слабоумия, не невежества. История тоже смотрена
с уважением, как на что-то таинственное, на все, в чем не было
смысла; но это было давно, когда еще история походила на ле¬
генду и на сказку. О философии нечего и говорить: заставлять
ее интересоваться плодами невежества и дикости, вместо того
чтоб уничтожать их, значит не иметь ни малейшего понятия
о содержании и цели философии. Скажут, что, может быть, у «Рус¬
ского вестника» своя философия: а! в таком случае, вет и спо¬
ру— всякому свое; только зачем же было не оговориться, что-де
нашей поэзии, нашей истории и нашей философии? Против ва¬
ших — мы ни слова...
СОЧИНЕНИЯ ПЛАТОНА. Переведенные с греческого и объясненные
профессором Санкт-Петербургской духовной академии Карповым.
Часть П-я. Санкт-Петербург. В тип. император. Академии Наук. 1842.
В 8-ю д. л. 385 стр. (Цена 3 р. сер. за обе части).
Во второй части «Сочинений Платона» так же еще нет са¬
мого Платона, как не было и в первой: 1 герой той и другой
части — великий учитель Платона, Сократ. Но в этой части Сок¬
рат является уже с другой, более интересной для всех, нежели
для немногих, стороны своей. В первых трех разговорах мы
видели только диалектика Сократа, который обезоруживал хитоо-
сплетенную ложь софистов их же собственным оружием —
диалектикою, но который не высказывал своих убеждений п
идей, довольствуясь тем, что изобличал пустоту и ничтожество
софистического лжемудрования. В следующих же пяти разгово¬
рах— «Хармиде», «Эвтифроне», «Меноне», «Апологии Сократа»
и «Критоне», из которых состоит эта вторая часть, мы видим
мыслителя и мудреца Сократа, знакомимся с его высокою муд¬
ростью, исполненною глубочайше^ нравственного и жизненного
содержания. Эта мудрость всем доступна и всякому понятна, кто
только жаждет мудрости: ибо Сократ, как истинный грек, есть
314
мудрец, а не философ. Между этими двумя словами большая
разница. Мудрецов могла производить только древность, где все
стихии жизни были слиты в органическое целое и единое, где
жрец, ученый, художник, купец, воин прежде всего был челове¬
ком и гражданином; где гуманпческое начало развивалось в че¬
ловеке прежде всего; где воспитание было столько же развитием
тела, сколько и духа, иа том основапии, что только в здоровом
теле может обитать и здоровая душа; где мыслить значило веро¬
вать, и веровать значило мыслить; где иметь нравственное убеж¬
дение значило быть всегда готовым умереть за него; где наука
п искусство не отделялись от жизни и образ мыслей от образа
жизни; где гражданин был участником и в правлении п в жре¬
честве; где воин, в мирное время, учился мудрости и наслаж¬
дался искусством, а ученый, артист и оратор, во время войны,
сражались за отечество и умирали за него; где праздники были
столько же религиозными, сколько эстетическими, обществен¬
ными, государственными и национальными... Греция в особен¬
ности была такою страною в древности, и только она могла
произвести такого мудреца, как Сократ, который поучал муд¬
рости, беседуя с народом на площадях, в собраниях, в торжест¬
вах, в темнице,— везде, где мог сойтись и встретиться с чело¬
веком... Наше время — время не мудрецов, а философов, не
людей, а киижпиков, ученых... Это потому, что многосторонние
н бесконечно разнообразные, в сравнении с древностию, элементы
новой жизни до сих пор еще в брожении, до сих пор еще не
примирились и не слились в единое и целое. В наше время все —
или штатские, или военные, или мещане, купцы, художники,
ученые, земледельцы, все, что угодно — только не «люди»; титло
«человека» священно и велико только на словах да в книгах,
а в жизни о нем никто не заботится, никто не спрашивает...
В юности мы учимся всем наукам, исключая той, которая научает
каждого быть человеком. Звание такое-то может в наше время
избавлять от обязанности знать что-нибудь вне его сферы; зва¬
ние ученого, например, позволяет быть трусом, бледнеть и пря¬
таться при звуке оружия. Но всего грустнее, что не только звание,
по даже всемирная слава философа у нас не только избавляет
от обязанности считать себя в каких бы то ни было кровных
связях с обществом и народом, но еще как бы поставляет в обя¬
занность считать для себя за честь быть выше общества и со¬
временности... Оттого-то в наше время иной философ, пока на
кафедре,— Промефей, решительный Промефей; слушаешь и ди¬
вишься, как один человек может вместить в себе столько мудро¬
сти, столько знания!.. Но придите в дом к этому Промефею: боже
мой, какое превращение! Филистер, мещанин, человек, которого
вся поэзия жизни ограничена какою-нибудь кухаркою-женою,
трубкою кнастера и кружкою пива... На кафедре — ему, кажется,
только и беседовать бы что с богами; а в жизни это один из
почтеннейших членов бюргер-клуба..* На кафедре это герой ис¬
315
тины, готовый защищать ее, логическими построениями, против
всей вселенной; а в жизни — это человек, хорошо вытвердивший
правило «мое дело сторона» и живущий в ладу со всякою дейст-
вительностию, равно счастливый при всяких обстоятельствах.
Удивительно ли, что философия в наше время производит только
школьные партии и что жизнь так же не хочет ее знать, как и
она не хочет знать жизнь?.. А художник нашего времени?.. Он жи¬
вет в прошедшем, поет, как птица, и, подобно птице, перепархи¬
вает с ветки на ветку, ища местечка, где бы ему было получше...2
Не такова была древность — эта великая школа людей и мужей,
где самые женщины были героинями своих обязанностей и, бу¬
дучи женами и матерями, умели быть и гражданками, где ху¬
дожники и ученые были не птицами и не педантами, а таин-
никами, хранителями Прометеева огня национальной жизни...
Там слово было делом, и дело было словом, мысль — фактом, и
факт — мыслию. Зато в Греции, папример, Гомера знали не одни
ученые, а целый народ; Пиндару и Коринне рукоплескала вся
Эллада па олимпийских играх; Геродот, на тех же олимпийских
играх (а не в собрании Общества любителей словесности), чи¬
тал эллинам историю славной борьбы их с Азиею, а юноша Фу¬
кидид плакал, слушая вещего старца... Софокл, обвиненный
неблагодарными детьми в помешательстве ума, перед лицом
всего народа выигрывает процесс, прочтя судии-народу от¬
рывок из своего «Эдина»...3 А между тем греки не знали вели¬
кого искусства книгопечатания, которым мы столько гордим¬
ся, забывая, что у нас большая часть и знающих-то грамоте
читают только прейскуранты да объявления о продажах и под¬
рядах...
Верить и не знать — это еще значит что-нибудь для человека;
но знать и не верить — это ровно ничего не значит/ Сознательная
вера и религиозное знание — вот источник живой деятельности,
без которого жизнь хуже смерти. А между тем сколько людей
в наше время без памяти рады, что они — скептики и что они
верят только в то, что чем больше в кармане денег, тем веселее
быть скептиком!.. Только в такое несчастное время могут сущест¬
вовать люди, которых ремесло состоит в том, чтобы тешить
праздную толпу, кувыркаясь перед нею на канате, в наряде пая¬
ца, в колпаке с бубенчиками, и которые готовы доказывать, для
ее потехи, что Сократ был умный плут, который морочил афинян
своим демоном4, внутренно смеясь над ними, как будто бы Сократ
был забавник-журналист или шут... Эти «скептики», по себе
самим судящие о великих людях, эти потешники толпы,— с свой¬
ственным им бесстыдством, готовы доказывать, что Сократ и
чашу-то с цикутою выпил из желания плутовать и тешиться...
Для низких натур ничего нет приятнее, как мстить за свое нич¬
тожество, бросая грязью своих воззрений и мнений в святое и
великое жизни.,. А бессмысленная толпа, дикаяа невежественная
316
чернь, за то-то и удивляется этим гаерам, принимая их наглость
и дерзость за знание и ум...5
Кстати о Сократе и о чаше с цикутою, которая прекратила
дни мудреца и праведника: в разговоре «Критон» Платон пред¬
ставляет Сократа беседующим в темнице с учеником его, Кри-
тоном. Критон уговаривает Сократа бежать, Сократ доказывает
ему, что не может этого сделать, не отрекшись от своего собствен¬
ного учения и не запятнав бесчестием всей своей жизни. Критоп
говорит, что нехорошо, если толпа подумает, что Сократ больше
пожалел денег для подкупления стражи, чем друзей своих.
Сократ. Но что нам так заботиться о народной молве, добрый Кри¬
тон! Люди честнейшие, которых мнением надобно особенно дорожить, бу¬
дут думать, что делу надлежало сделаться так, как оно могло сделаться.
Критон. Но вот ты видишь, Сократ, что необходимо заботиться и
о народном мнении: настоящее именно событие показывает, что толпа мо¬
жет производить не маленькое, а действительно величайшее зло, когда кто-
нибудь бывает оклеветан перед нею.
Сократ. Да и надобно, Критон, чтоб она могла производить вели¬
чайшее зло, дабы иметь силу и для произведения величайшего добра: тогда
было бы хорошо. Но теперь она не в состоянии сделать ни того, ни другого,
ни умного, ни глупого, а делает, что случится.
Какая глубокая социальная мысль заключена в этих словах
Сократа! Именно, общественное мнение потому и имеет силу
убивать часто доброе и безукоризненное имя, чтоб быть в состоя¬
нии воздать должное и великому подвигу: нужно ему быть про¬
свещенным, чтоб иметь силу делать одно доброе и великое; но,
будучи невежественно, оно управляется ветром случая и само по
себе не может делать ни умного, ни глупого, ни добра, ни худа..*
В «Критоие» выражено понятие Сократа о законах и об от¬
ношениях к ним гражданина. Как последний довод против Кри-
тона, Сократ олицетворяет законы и заставляет их так говорить
ему, если б он бежал:
Сократ, что ты это задумал? Видно, предпринимаемым поступком
умышляешь, сколько от тебя зависит, причинить погибель и нам — законам
и целому обществу? Разве, по твоему мнению, то общество может еще
существовать и не разрушиться, в котором судейские определения не имеют
никакой силы, в котором они теряют свою важность и искажаются людьми
частными!..
Сократ! не удивляйся нашим речам, но отвечай; ты ведь привык пред¬
лагать вопросы и давать ответы. Скажи-ка: за какую вину нашу и общест¬
венную хочешь погубить нас? Во-первых, не мы ли родпли тебя? Не через
нас ли твой отец женился на твоей матери и дал тебе жизнь? Говори же,
порицаешь ли ты за какие-нибудь недостатки те из нас — законов, кото¬
рыми скрепляются брачные узы? — Не порицаю,— сказал бы я. — А те, ко¬
торые заведывают воспитанием и образованием рожденного и под управле¬
нием которых образован сам ты? Разве законы, зазедывающие сими делами,
не хорошо предписалп, чтобы твой отец научил тебя музыке и гимна¬
стике? — Хорошо,— отвечал бы я. — Конечно; но, получив бытие, воспита¬
ние и образование, можно ли тебе, во-первых, сказать, что ты и не потомок
наш и не раб? Можешь ли сказать это и за себя и за своих предков?
А если так, то думаешь ли, что твои и наши права равны? Думаешь ли, что
когда мы решаемся предписать тебе какое нибудь дело,— ты имеешь право
31Г
противодействовать нашим предписаниям? Да твое право не равнялось и
праву твоего отца и праву господина, если б он был у тебя: ибо, страдая,
гебе непозволительно было подвергать страданию, слушая брань, противо¬
речить, принимая побои, бить, и многое тому подобное. Ужели же позволи¬
тельно тебе это делать в отношении к отечеству и законам, так что, когда
мы, опираясь на свое право, намереваемся погубить тебя, ты решаешься,
сколько от тебя зависит, погубить нас — законы и отечество, и говоришь,
что твой поступок справедлив,— говоришь ты, ревнитель истины и доброде¬
тели? Такова-то твоя мудрость! Ты забыл, что отечество почтеннее и
матери, п отца, и всех предков; что оно досточтимее, священнее, выше их
п перед богами и перед людьми умными; что перед ним должно благого¬
веть и, когда оно гневается, покорствовать и угождать ему более, чем
отцу; что повелевает ли оно делать,— надобно пли уговорить его, или де¬
лать, предписывает ли страдать,— надобно страдать, притом молча. Пусть
оно бьет, налагает оковы, ведет на войну для ран и смерти, надобно испол¬
нять. — И вот справедливость: не уклоняться, не отступать, не оставлять
своего места, но и на войне и в суде, и везде делать то, что повелевает об¬
щество и отечество; плп уж показать ему, в чем состоит существо справед¬
ливости. Насилие же и в отношении к отцу и матери нечестиво, а в отно¬
шении к отечеству оно еще хуже. Что скажешь на это, Крптон? Правду ли
говорят законы или нет?
К р и т о н. Да, кажется.
Сократ. Смотри же, Сократ, продолжали бы законы, истинны ли
слова наши, что, намереваясь совершить против нас настоящий поступок,
ты неправ. Родив, воспитав, образовав тебя и дав тебе, как и прочим граж¬
данам, все зависевшее от нас прекрасное, мы, однако ж, публично предо¬
ставили на волю каждого афинянина выдержать испытание, узнать дела
общества и нас — законы, и, если кому не нравимся, взять свое имущество
и удалиться, куда угодно. В этом случае ни который из нас — законов, не
препятствует и не запрещает вам, если хотите, переселиться в колонию,
как скоро ни мы, ни общество не по мыслям, а оттуда переехать в какое
угодно иное место и взять свое имущество. Но кто из вас, видя, как мы
рассматриваем судебные дела и управляем обществом во всех других отно¬
шениях, остался, тот у нас почитается уже таким человеком, который дал
нам согласие на самом деле — исполнять все, что бы ни было приказано, и
если он непослушен, то мы признаем его втройне виноватым: и потому, что
оскорбляет нас, как воспитателей, и потому, что, согласившись слушаться
нас, и не слушается и пе показывает нам, что мы в чем-нибудь поступаем
худо. Между тем как с нашей стороны только предлагается, а не предписы¬
вается строго исполнять то, что приказываем, только позволяется одно из
двух— или доказать нам, или исполнить,— он не делает ни того, ни дру¬
гого. Этим же обвинениям подвергнешься и ты, Сократ, как скоро совер¬
шишь то, что замышляешь,— подвергнешься и ты пе только не менее прочих
афинян, но еще более, чем они. А если бы я спросил их: почему это так? —
то они, может быть, справедливо бы укорили меня и сказали: потому, что
ты дал нам это согласие предпочтительно пред другими афинянами. Они
сказали бы: Сократ! у нас есть важные доказательства, что и мы и об¬
щество тебе нравились; ибо ты, вероятно, не жил бы здесь отлично от всех
афинян, если бы не имел столь же отличного расположения к месту своего
жительства. Ты никогда не оставлял города даже и для общественных
праздников, раз только ходил на Истм; никогда не отправлялся в другие
места, разве сражаться; никогда не предпринимал и путешествий, как де¬
лают многие. У тебя не было охоты познакомиться с иными обществами п
иными законами: мы и наше общество удовлетворяли тебя. Вот как ты
предпочитал нас и соглашался управляться нами! Да п детей родил здесь,
потому что здешнее тебе правилось. Притом во время самого судопроизвод¬
ства. если бы тебе хотелось, в твоей власти было обречь себя на изгнание;
и тогда ты сделал бы то же самое с согласия общества, что теперь пред¬
принимаешь против его воли. Между тем тогда ты показывал вид, будто не
оскорбляешься, если тебе надобно умереть, и говорил, что смерть предпочи¬
318
таешь ссылке; а теперь и тех слов своих не стыдишься, и нас — законов не
совестишься, но умышляешь нам погибель; теперь ты делаешь то, что
сделал бы самый негодный раб, потому что решаешься бежать, вопреки
условиям и согласию управляться нами. Итак, сперва отвечай, правду ли
мы говорим, утверждая, что ты обещался следовать нам хоть не словом,
так делом, пли неправду? Что скажешь на это, Крптон? Не приходится лп
согласиться?
К р и т о н. Необходимо, Сократ.
Сократ. Значит, ты нарушаешь заключенные с нами условия, ска¬
зали бы они, и забываешь о своем согласии, которое дал и не по действию
обмана и не потому, что имел мало времени для размышления. В продол¬
жение семидесяти лет тебе можно было бы удалиться, если бы мы не нра¬
вились пли если бы твое согласие казалось несправедливым. Так нет, ты
не предпочел ни Лакедемона, ни Крита, которые всякий раз признавал
благоустроенными, и никакого иного эллинского или варварского общества:
ты реже оставлял свое отечество, чем хромые, слепые и другие калеки.
Очевидно, что тебе более, нежели прочим афинянам, нравились — наше об¬
щество и мы, законы; ибо кому понравилось бы общество без законов?
II вот теперь, однако ж, ты не стоишь в своих обещаниях? — Нет, Сократ,
нас-то ты послушаешься и не уйдешь из общества, чтобы сделаться пред¬
метом смеха. Рассмотри-ка хорошенько: совершив свое преступление и
уклонившись от своего долга, какое благо доставишь ты себе или друзьям
своим? Что друзья твои подвергнутся также необходимости бежать и ли¬
шиться отечества или потерять имущество — это почти верно. А сам ты? —
положим, во-первых, придешь в которое-нибудь из ближайших обществ,
в Фивы или Мегану, потому что оба они отличаются благоустройством; но
туда явишься ты, Сократ, как враг их учреждений; и те, на которых возло¬
жено попечение о сих обществах, будут смотреть на тебя с недоверчи-
востию, как на разрушителя законов. Значит, твой поступок только под¬
твердит мнение судей, что их приговор лад тобою, должно быть, справед¬
лив; ибо кто нарушает законы, тот, без сомнения, может показаться развра¬
тителем юношей и глупцов. Положим опять, что ты постараешься бегать
обществ благоустроенных и людей порядочных: но, делая это, стоит ли тебе
жить на свете? Приближаясь к ним, разве тебе не стыдно будет собствен¬
ных их слов? — и каких слов, Сократ! — тех, которые ты говорил здесь, что
добродетель и справедливость, политические учреждения и законы — для
людей весьма важны. Неужели не думаешь, что тогда Сократ явится чело¬
веком презренным? И ведомо. Положим также, что, вырвавшись из этих
мест, ты придешь в Фессалию, к Критоновым знакомым: там-то уже вели¬
чайшее неустройство и своеволие; там, может быть, не без удовольствия
будут слушать, как забавно бежал ты из темницы, завернувшись в какой-
нибудь плащ или одевшись в шубу, либо во что другое, по обычаю беглецов,
и таким образом изменивши свою наружность. Но и там ужели никто не
скажет, что ты, в старых летах, доживая, по всей вероятности, небольшой
остаток своего времени, дерзнул такою скользкою дорогою усильно искать
жизни и преступить великие законы? — Может .быть, если никого не оскор¬
бишь; а не то,— услышишь, Сократ, много и такого, что недостойно тебя.
Ты будешь жить, приноровляясь ко всем людям и служа им. Да и что тебе
делать в Фессалии, если не пировать, приехав туда будто на бал? А те речи
о справедливости и других добродетелях — куда денутся у нас? Но пред¬
ставим, что твоя жизнь будет посвящена воспитанию и образованию детей?
Так что ж? Они воспитаются и образуются, перешедши ли в Фессалию п
сделавшись иностранцами, чтобы и этим быть обязанными тебе? или, не
подвергаясь такому переселению и воспитываясь при твоей жизни, полу¬
чат лучшее воспитание и образование в твоем отсутствии, то есть когда об
них будут заботиться друзья твои? Но если твои друзья примут их на свое
попечение, по отшествии твоем в Фессалию, то почему не попекутся о них
по отшествии твоем в преисподнюю? И ведомо; — как скоро те, которые
называют себя твоими друзьями, искренно хотят услужить тебе. Так,
Сократ, повинуясь нам ^ воспитателям твоим, не ставь выше справедлив
319
востп ни детей, ни жизни, ничего другого, чтобы, сошедши в преисподнюю,
мочь в свое оправдание сказать все это властям ее. Твой поступок, видишь,
и здесь не обещает ничего хорошего, справедливого и святого, как тебе, так
и твоим ближним, и по пришествии туда не встретит тебя ничем хорошим.
Если ты теперь отойдешь, то отойдешь обиженным — не от нас — законов,
а от людей; напротив, если уйдешь и так постыдно воздашь обидою за
обиду, злом за зло, нарушив свои обещания и договор с нами и сделав зло
тем, которые менее всего виноваты, то есть себе, друзьям, отечеству п
нам, то во время твоей жизни будем гневаться на тебя мы, а после неблаго¬
склонно примут тебя наши братья — законы преисподней, зная, что ты,
сколько от тебя зависело, умышлял на нашу погибель. Не верь же Критону
более, чем нам, и не делай того, что он говорит.
Вот слова, любезнейшпй друг Критон, которые я, кажется, слышу,
как псступленные жрецы слышат флейту! Звуки этих слов так поражают
меня, что я не могу внимать ничему другому. Знай же, что ты напраспо
бы говорил, если бы стал утверждать что-нибудь против настоящего моего
мнения. Впрочем, если можешь сказать более, говори.
Критон. Нет, Сократ, не могу.
Сократ. Так перестань, Критон; сделаем то, к чему ведет бог
(стр. 306-316).
Вот как мыслил и чувствовал Сократ — этот тонкий плут,
этот ловкий «надувало», тешившийся над легковерием афинян!..
И как его мышление было его верою,— он мученическою смер¬
тью утвердил справедливость своего религиозного сознания. Изу¬
чать доктрину Сократа, изложенную в беседах, прениях, как сам
он излагал ее,— значит не только просвещать свой разум светом
истины, но и укреплять свой дух в вере в истину, приобретать
божественную способность делаться жрецом истины, готовым все
приносить в жертву ей и прежде всего — самого себя.
Вот почему, нисколько не увлекаясь и не преувеличивая
дела, но видя его совершенно таким, каково оно есть действи¬
тельно,— мы смело можем сказать, что г. Карпов, если он кон¬
чит издание своего перевода, совершит подвиг столько же граж¬
данский, сколько и ученый. Это великая заслуга перед общест¬
вом, это бесценный подарок его настоящему и будущему. Изу¬
чение классической древности в новейшей Европе положено
краеугольным камнем публичного воспитания юношества,-— и
в этом видна глубокая мудрость. Есть люди, которые кричат:
«Зачем пам нет спасения без греков и римлян? зачем непременно
изучать греческий и латинский, а не санскритский или не араб¬
ский язык, если уж без древних языков нельзя обойтись?» —
Затем, милостивые государи, что связь новейшей Европы с Ин-
диею и Аравиею гораздо отдаленнее, нежели с Грециею и Римом.
То родство в двадцатом колене, а это родство — близкое, кров¬
ное. Изучение классической древности преобразовало Европу,
свергло тысячелетние оковы с ума человеческого, способствовало
освобождению от инквизиции и тому подобных человеколюби¬
вых и кротких мер к спасению душ. Законодательство римское
заменило в новейшей Европе феодальную тиранию правом, на
разуме основанным. Древняя Греция и Рим — страны духа, впер¬
вые освободившегося от деспотического владычества природы,
320
представитель которого Азия. Там, на этой классической почве,
развились семена гуманности, гражданской доблести, мышления
в творчества; там начало всякой разумной общественности, там
все ее первообразы и идеалы. Правда, там общество, освободив
человека от природы, слишком и покорило его себе. Зато средние
века уж слишком освободили его от общества и впали в другую
крайность. Теперь настает время примирения этих двух край¬
ностей во имя средних еекое и древнего мира; следовательно,
Греция и Рим и теперь еще живут и действуют в нас к нашему
благу и нашему преуспеянию в осуществлении на деле идеальной
истины, которая одна только истина, ибо всякая эмпирическая
детина — ложь 6.
Перевод г. Карпова имепно такой, какого только нужно же¬
лать в паше время: верный и точный до буквальности, носящий
на себе отпечаток того языка! с которого он сделан; но от
того русский язык в нем нисколько не изнасилован и не лишен
своей естественности. Перевод изящный более обогатил бы нашу
литературу, чем познакомил бы нас с Платоном. Такой перевод
может быть важен для нас только после перевода г. Карпова;
но и тогда мы читали бы его texte en regard * с переводом г. Кар¬
пова, имея последний под рукою, так сказать, для поверки пер¬
вого. Честь и слава человеку, скромно, в тиши кабинета, наедине,
совершающему свой труд, который был бы истинным подвигом
для целого ученого общества! Неужели этот труд не поддер-
жится публикою? — Страшно и подумать об этом...
ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ЖУРНАЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
Русская журналистика и капустные коче¬
рыжки. (Материал для будущего историка русской литературы.)
Нынешний год ознаменован в русской журналистике вели¬
ким событием — войною, происшедшею из гибельного раздора
между друзьями. Что перед нею вражда Агамемнона с Ахил¬
лом? Там дело завязалось из пленницы Бризеиды1, здесь — из
кочерыжек!
Пролог к знаменитой войне из-за кочерыжек была неболь¬
шая стычка из-за плохой «Истории Петра Великого» г. Лам-
бипа. В «Русском вестнике» была напечатана статья, где было
сказано, что текст «Истории Петра Великого» плох донельзя,
а картинки к ней еще хуже2. Статья была написана хорошо, ос¬
нования ее были дельны и доказательны; с нею согласились все
читавшие и не читавшие ее, потому что мнение о внутреннем и
внешнем безобразии компиляции г. Ламбина и спекуляции
г. Эльснера установилось тотчас же по выходе первых тетрадей
этого чудовищного издания. Кажется, тем бы делу и надобно
* в сопоставлении (фр.). — Ред.
321
кончиться, но не тут-то было! Издание успело приобрести себе
жаркого защитника в г. Булгарине. И вот в фельетоне «Северной
пчелы» начались выходки против статьи «Русского вестника»,
но не протпв, однако ж, самого «Русского вестника»: о нем прямо
сказано, что это едва ли не лучший из современных русских
журналов (хороши же должны быть прочие русские журналы!),
что и злейший враг г. Полевого не упрекнет его в корыстных
видах, но что г. Полевой неправ, судя по одному введению о це¬
лой истории, хотя и прав, называя картинки решительно дур-«
ными, и что ему, г. Булгарину, гораздо больше нравятся «Ла^
раша-сибирячка» и «Уголино», чем «Елена Глинская»3 (№ 69
«Северной пчелы»). Не знаем, до какой степени помогла эта
защита предприятию г. Эльснера; но дело тем, то есть ровно
ничем, и кончилось. Должно думать, что обе стороны остались
довольны, а известно, что нужно большое искусство, чтоб уго¬
дить и нашим и вашим... Но вот в 75 № «Северной пчелы» явля¬
ется фельетонная статья, где, между прочим, г. Ф. Б. взглянул
на русские журналы и газеты с политико-экономической точки,
доказывая, что нашу журналистику губит будто бы совмест-
ничество. Из этого видно, что г. Ф. Б. держится системы запре-*
тительной и принадлежит к приверженцам монополий (едино*
торжий, по переводу г. Шишкова). Затем следуют жалобы на
то, что как прежние журналы передразнивали, формою и содер¬
жанием, «Московский телеграф», так нынешние передразнивают*
в этом отношении, «Библиотеку для чтения». Разумеется, присей
верной оказии всех более достается «Отечественным запискам»*
в которых г. Ф. Б. видит подделку под «Библиотеку для чте¬
ния»... «Но,—говорит он,—то, да не то! Федот, да не тот!» И мы,
вслед за ним, повторим с гордостию: «То, да не то! Федот, да не
тот!..» Впрочем, снисходительный г. Ф. Б. прощает «Отечествен¬
ным запискам» их подражание «Библиотеке»: «Откуда же им
выдумать что-нибудь свое?»—¡восклицает он в полноте своего
критического одушевления. «Но (продолжает он)\ право, непро-
стительно Н. А. Полевому.,.» Теперь — слушайте, слушайте!1
Дело в том, будто «Русский вестник» так же передразнивает
«Эконома», как «Отечественные записки» «Библиотеку». «Ну*
как же не изменить программы (говорит г. Ф. Б. о «Русской
вестнике»), когда и смиренный «Эконом» имеет успех!.. Сем-к&
пойдем тем же путем, авось найдем! И вот в 3 № «Русской
вестника» на сей 1842 год читатели этого журнала получают то*
что им не было обещано в программе, а именно хозяйственные,
заметки»! А! вот в че:м дело! вот*к чему клонились тонкие намекй
г. Ф. Б. ^а вред журнального совместничества, на выгоды единой
торжия и все эти толки об иностранных и русских журналах к
газетах!.. Понимаем! В ?хозяйственной заметке «Русского вест-«
ника» говорилось о новом средстве заменять дрова там, где они,
по безлесию, слишком дороги, сушеными кочерыжками и ство-
лами земляных груш, Если бы эта мысль была и неосновательна,
можно было бы эго заметить в нескольких строках «Эконома»
дли, пожалуй, и «Северной пчелы»; но писать особую статью,
заводить дело издалека, начав его если не с яиц Леды4, то
с иностранных журналов и газет, потом перейти ко вреду со-
вместничества и к пользе единоторжия и наконец представлять
из себя обиженного, оскорбленного, и чем же? — хозяйственною
заметкою, помещенною в «Смеси» журнала, где обыкновенно по¬
мещается всякая всячпна: — воля ваша, а это могло произойти
только из слишком глубокого проникновения философским убеж¬
дением о вреде совместничества и пользе единоторжия/.. Г-нФ. Б.
до того огорчился хозяйственною заметкою «Русского вестника»,
что заключил свою декларацию следующею вдохновенною выход¬
кою: «Допускаю один, много два энциклопедические журнала, но
все журналы на одну стать, по одному плану, перебивающие один
другому дорогу,— это, воля ваша, невыносимо! Публика подтвер¬
дила мое мнение, и на нынешний год подписка на все журналы
жестоко понизилась! Tu l’as voulu, George (s) Dandin!* Ф. Б.»ъ.
He можем знать, до какой степени верно это статистическое из¬
вестие о понижении подписки на все журналы нынешнего
года,— не знаем, потому что не имели ни возможности, ни охоты
поверять хозяйственные счеты других редакций, а в счетах своей
собственной видим нынешний год значительное против прошлого
приращение числа подписавшихся; но удивляемся промаху, ко¬
торый дал г. Ф. Б. утверждением о понижении подписки на
все журналы, тогда как несколько строк выше он говорит о бла¬
госклонном принятии публикою «Репертуара», соединенного
с «Пантеоном» 6, и «Эконома» — трех журналов, издаваемых им
же самим, Ф. Б.!..
В IV № «Русского вестника» воспоследовал ответ «Север¬
ной пчелы». В нем было очень ловко, и даже не без силы, заме¬
чено:
1) Что слово concurrence лучше перевести словом соревно¬
вание, чем словом сов местничество, и что только одно соревно¬
вание может поднять наши журналы, вместо того чтоб уронить
их, как думает г. Ф. Б.
2) Что «Библиотека для чтения» не имеет ничего общего,
по своему плану, с английским reviews **, но скопирована с од¬
ного московского журнала (известного, по словам автора ста¬
тьи, но не поименованного им; — можно, впрочем, догадываться,
что он разумеет «Телеграф»), что г. Сенковский нисколько не
содействовал успеху «Библиотеки», а, напротив, «вскоре заста¬
вил отказаться от участия в ней всех литераторов», что моно¬
полия «Библиотеки» была вредна русской литературе и что те¬
перь «Библиотека для чтения» самый плохой из всех русских
журналов (стр. 49).
* Ты этого хотел, Жорж Данден! (фр.) —Ред.
** обозрениями (англ.), — Редщ
?23
3) Что «Русский вестник» никогда и не думал изменять'
своей программы, никогда не завидовал успеху «Эконома» и все¬
гда ему радовался: в коммерческом отношении — славно идет:
смеются, а покупают!
Затем следуют мнения хозяйственной статьи «Русского
вестпика»; но как это для нас не интересно, мы и пропускаем
это, а лучше вполне выпишем следующие нотации статьи «Рус¬
ского вестника» г-ну Ф. Б.:
1) Бесспорно, что «Репертуар» и «Эконом» журналы хорошие, потому
что сам издатель их хвалит, но, по единогласным отзывам, «Репертуар»
в нынешнем году далеко, однако ж, отстал от прошлогоднего. Спросите
у кого угодно. Говорят, что выбор пьес в нем очень плох, что переводы
в нем весьма небрежны, что он вовсе не выполняет своего обещания: быть
зеркалом всемирной драматургии, наполняться лучшими пьесами и улуч¬
шаться в литературном и художественном отношении. Мнение не наше.
Мы в восторге от «Репертуара», но — ведь другим рта не завяжешь.
2) Мы также в восхищении от «Эконома», но опять другие говорят —
ведь мало ли дерзких таких судей,— говорят, что «Эконом» также далеко
не исполняет своей программы; что будто бы самая интересная его часть
та, где говорится о кухне; экономическая — собственно весьма, дескать,
плоха, а технологическая так уже и очень плоха. Мы не смеем сами судить,
но повторяем слова других. Мы слышали, например, как один агроном
смеялся над аксиомами, которые выставлены за основания сельского хо¬
зяйства на стр. 26-й «Эконома» (лист 56); как один фабрикант тоже под¬
смеивался над крашением шелка, шерсти и бумаги берлинскою лазурью
(«Эконома» лист 53, стр. 3) и, наконец, как один гастроном хохотал, рас¬
сказывая о способе домашних поросят сделать дикими и поросячьему мясу
придать вкус кабаньего («Эконом», лист 63, стр. 88). Повторяем, что мы
сами судить не смеем, но сказанное нами и еще много других замечаний
слышали от знатоков («Русский вестпик», стр. 56).
Кроме этих двух нотаций, в остроумной и дельной статье
«Русского вестника» находится еще следующее любопытное
библиографическое известие:
Если все это правда, то остерегитесь, «почтеннейший» Ф. В. — Знаето
ли что? Если это правда и за «Репертуаром» и «Экономом» есть грешки, то
здесь полагаем мы главную причину в том, что против «Эконома» и «Репер¬
туара» нет теперь никакого совместничества. Не только вероятным, но
достоверным почитаем мы, что совместничество заставило бы почтенного
Ф. Б. еще старательнее и тщательнее заботиться о «Репертуаре» и «Эко¬
номе» и придать сим изданиям более положительного и прочного достоин¬
ства. Вот почему с удовольствием слышали мы известие, будто бы в сле¬
дующем году появятся три повременные новые издания. Одно из них будет
посвящено драматической словесности и сценическому искусству, а два
другие,— одно под заглавием: «Практический журнал технологии и сель¬
ского хозяйства» обнимет технологию и сельское хозяйство, а другое под
титулом: «Журнал русской хозяйки» заключит в себе статьи о кухне, пра¬
чечной, погребе, домашнем хозяйстве, городском вообще, о огородах, садах,
припасах, запасах и проч. и проч. — Все это только покамест слухи и пред¬
положения, но мы слышали, что драматического журнала редакцию при¬
нимает на себя какой-то опытный литератор, хозяйственного первого —
практический агроном, а другого — опытный эконом, при пособии многих
хозяев, экономок, поваров, кондитеров, прачек, ключниц, погребщиков, пи¬
воваров, уксусников, дворников и проч. Такое известие должно порадовать
324 ]
почтенного Ф. В., как «величайшего приверженца специальных журналов»,
заставляя его в то же время более заботиться о своих изданиях («Русский
вестник», стр. 59).
Прежде чем скажем, что и как возразил г. Ф. Б. на эту
статью, мы должны заметить, что IV № «Русского вестника»
необыкновенно счастливо задался г-ну Ф. Б. — В отделе «Новые
русские книги», в разборе «Комаров» г. Булгарина, мы встре¬
чаем сип поразительные беспристрастием и истиною строки:
Нам не понравилось в «Комарах» одно: перепалки Ф. В. с литератур¬
ною братиею и беспрестанное толкование его о том, что на него все напа¬
дают; что все на него нападающие не правы; что большая часть из них
очень глупы; что нападения их служат ему в пользу; что он их не боится.
Не пора ли перестать? Все исчисленное нами повторяется Ф. В. беспре¬
станно, и какая же песня не припоется, если беспрестанно петь ее? Дело
очень простое: на Ф. В. нападают — правда, а он разве никого не трогает?
Как же требовать, чтоб задетые молчали, если еще не было примера, чтоб
Ф. В. оставил когда-нибудь без ответа самое невинное и кроткое замечание?
Кто погрозит ему иголкой — он рубит того мечом, а кто бросит в него хло¬
пушку — он отвечает из пушки, когда при том из десяти перепалок девять
всегда начинает Ф. В. Вопрос о том, все ли противники Ф. В. не правы, ду¬
маем, и сам он по совести решит отрицательно. Совершенство не дано
в удел человеку, а ошибки неизбежный удел его. Задачу о том, все ли со¬
перники Ф. В. дураки, невежды и негодяи литературные, опять почитаем
мы бесспорно отрицательною. Если же нападки на Ф. В. ему не вредны,
а полезны, из чего же заводить споры и шум? А что Ф. В. не боится на¬
падок, пора публике увериться и без непрестанных о том напоминаний с
его стороны. Скажем откровенно: замолчи Ф. В., и никто не затронет его.
Не угодно ли ему не заводить споров хоть полгода, хоть для опыта, для
удостоверения в словах наших? Посмотрите, как все будет тихо и смирно
(«Русский вестник», стр. 21).
Не правда ли, что теперь очень любопытно знать содержание
той огромной, сильной, доказательной и остроумной статьи, ко¬
торою г. Ф. Б. возразил на статьи против него в № IV «Рус¬
ского вестника»? Вот она, эта огромная, сильная, доказательная
и остроумная статья, вся, от слова до слова, со всею ее огромио-
стию, силою, доказательностию и остроумием:
Помните ли, что в «Русском вестнике» напечатан был совет топить
печи взамен дров кочерыжками и стеблями земляных груш? В «Северной
пчеле» было скромно замечено, что это — небылицы. И вот «Русский вест¬
ник», издаваемый под главным надзором всезнающего Н. А. Полевого,
велъми разгневался и выстрелил из всех своих батарей в одного из издате¬
лей «Северной пчелы», Ф. Булгарина, приняв за военный клик: Rira, qui
rira le dernier! * — Мы также принимаем этот девиз и будем иметь честь
отвечать «Русскому вестнику» в отдельной литературной статье. Мало
почтенному Н. А. Полевому литературной славы: он соблазнился славою
изобретателя карболеина и изобрел кочерыжное топливо, от которого нас
мороз по коже забирает! (видите ли — что значит страсть единоторжия!) —■*
Итак, до свидания, милый «Русский вестник»! («Северной пчелы» № 119).
И только? Да тут ничего нет, кроме того, что называется
chute complète? **7 — восклицает читатель. — Да чего же вы
* Смеется тот, кто смеется последним! (фр.) — Ред%
** полным падением (фр.) — Ред,
325
и хотите? — отвечаем мы. — Против правды, хорошо высказан^
ной, нечего сказать... Тут поневоле придется отделываться сло^
вамп: велъми9 милый «Вестник» и т. п. А отдельная литератур^
ная статья? — Разумеется, ее не было, потому что не могло
быть. — Но вместо ее было вот что:
В № 130 «Северной пчелы» извещается, в фельетоне, о пред¬
ставлении в Москве «Елены Глинской», драмы г. Полевого.
Дирекция (по словам фельетона) сделала все от нее зависящее, но не
могла придать драме занимательности... Парашу-спбирячку, Парашу да¬
вайте нам, почтенный Н. А. Полевой! На что нам шекспиритъся — Параша,
Пголкпн нам по сердцу: мы не спрашиваем, откуда и как вы почерпаете
сюжеты для ваших драм и как их кроите и сшиваете. Было бы хорошо,
а мы всё прощаем! Пусть вас другие упрекают, будто вы, почтенный
Н. А. Полевой, извлекаете много из чужих сочинений; мы никогда не ста¬
нем упрекать вас в этом, когда пьеса ваша понравится публике. Нам до
стого пет дела. Когда пирог хорош, мы не спрашиваем, из чьей муки он
спечен, и благодарим того, кто нас накормит. Извините, зто сравнение эко-
номское, и хотя вы так жестоко разгневались на «Эконома» (когда же это?),
а и он готов праздновать ваше торжество на сцене. Мы люди не злопамят-
ные, правду скажем, а лгать, выдумывать и унижать пикого пе станем.—
Сельского хозяина из вас никогда не будет, почтенный II. А. Полевой;
в критиках ваших, особенно в антикритиках, всегда более страсти, нежели
правды, но для сцены вы человек золотой, и мы вам низко кланяемся!
Вот истинное беспристрастие! Г-н Ф. Б. заодно нападает
на г. Полевого, а за другое хвалит его: нападает за критику его
на Ф. Б., а хвалит за драматические сочинения!.. Это напоми¬
нает басню Крылова «Лев и Барс», которая оканчивается этим
стихом:
Кого нам хвалит враг, в том верпо проку нет.
В № 142 «Северной пчелы», при разборе «Дагерротипа»,
г. Полевому досталось порядочно за его рассказ «Семен Семе¬
нович Огурчиков». Там, между прочим, сказано:
Мы с благоговением читали некогда разбор II. А. Полевого китайской
грамматики отца Иакинфа, удивляемся великим познаниям Н. А. Полевого
по* всем возможным отраслям человеческих сведений п только ждем осени,
чтоб употребить в дело новое его изобретение и вместо карболеина топить
печи капустными кочерыжками и стеблями земляных груш, как почтенный
Н. А. Полевой советует в 4-й книжке «Русского вестника» на сей 1842 год,
Затем следуют доказательства, что г. Полевой написал своего
«Огурчикова» по грамматическим формам печенежского языка.
Это, изволите видеть,— маленькое, невинное мтцеине за наме¬
ки г. Полевого (подкрепленные некоторыми словами и выраже¬
ниями г. Ф. Б., выписанными курсивом), из которых ясно зна¬
чится, что Ф. Б. держится, в своих русских писаниях, литов¬
ско-белорусской конструкции. «А вы (восклицает фельетонист),
почтенный Н. А. Полевой (что за гостинодворская вежливость;
все «почтенный», да «почтеннейший», да по имени и по отче¬
ству!..), подмечаете наши описки в ежедневном листке, выстав-,
ляете их наружу, а г. Ламбину уже не даете и уголка на поприщ
326
гще литературы!» — «Нам весьма прискорбно, что почтенный
Я. А. Полевой пишет и печатает такие статьи, как ,,Семен Се¬
менович Огурчиков“! Длинно, широко и тяжело... Вообще заме¬
чают, что с некоторого времени... Но довольно об этом!» — Дейст¬
вительно, «Огурчиков» г. Полевого, скажем и мы, плох из рук
вон, но все же ничем не хуже ни «Иголкина», ни «Параши»,
а г. Ф. Б. нашел его плохим явно за статью в № IV «Русского
вестника». Можно сказать, по этому случаю, что не ему бы,
г. Полевому, это слышать и не ему бы, г-ну Ф. Б., это говорить...
Тем в фельетоне № 142 «Пчелы» и кончается о г. Полевом; но
есть много-много интересного о «Дагерротипе»; например:
Издатель «Дагерротипа» вовсе не виноват! Он думал, что нашел клад,
когда приобрел широковещательное писание с огородным названием писа¬
теля, который один из всех сказал печатно: «Я знаю Русь, и Русь меня
знает» 8. Семен Семенович Огурчиков говорит не то.
Затем следует опровержение известия, помещенного в «Да¬
герротипе»:
Автор писем говорит об актере Громове, о пьесе «Елена Глинская»,
утверждая, что теперь стало тише! То есть веря, что будто прежде был шум,
гам и суматоха! Мы этого вовсе не заметили. Было всегда очень тихо, а те¬
перь и совсем заглохло.
Но лучше всего в фельетоне № 142 «Пчелы» следующий
афоризм:
Нет спора, что для гениальных писателей все равно, что ни говорят
об них в каком-нибудь захолустье и, например, Евгений Сю, Дюма, Гюго
не упадут оттого, если какой-нибудь квасник, выучившийся грамоте самоуч-
кою, станет напрягать свои силы, чтоб доказывать их ошибки.
Глубоко вошла стрела хозяйственной заметки «Русского вест¬
ника» в чувствительное сердце редактора «Эконома»! О чем бы
ни говорил он, непременно обратится, хоть вскользь, к тому
же предмету. Для этого «Пчела» даже пустилась, в № 157,
в критику, в которую пускается она только в крайних случаях,
и размахнулась разбором книжки г-жи Авдеевой «Записки
о старом и новом русском быте». Вот два примечательнейшие
места в рецензии г. Ф. Б.:
Быть может, есть на СЕете и такие люди, которые, зпая, как неспра¬
ведливо поступил с нами Н. А. Полевой (упоминая в «Русском вестнике»
о нашем скромном «Экономе» и о «Репертуаре» и «Пантеоне», над которым
мы имеем надзор, в отсутствие издателя), подумали, что мы воспользуемся
случаем и отплатим седъмерицею нлп зуб за зуб, око за око... Жалеем, еслп
есть такие люди, которые могут думать, что личные отношения в состояния
совратить с истинного пути старинного литератора, любящего душою сло¬
весность и почитающего справедливость и любовь к истине высшим качест¬
вом в критике.
По языку и слогу своему эта выходка г. Ф. Б., особенно по¬
сле писателя с огородным прозванием и квасника, самоучкою
выучившегося грамоте, напоминает слова Чичикова при торге
327
мертвых душ у Манилова: «Я привык ни в чем не отступать от^
гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж
извините: обязанность для меня дело священное — я немею пе¬
ред законом» («Мертвые души», стр. 62).
Нет! нам дела нет, кто писал книгу, а мы должны отдавать отчет,
какова книга, и потому, прочитав с удовольствием записки К. А. Авдеевой,
желаем всем любящим Русь насладиться этим чтением. Книга написана
легко, рассказ живой, и если Н. А. Полевой мог поправить какую-нибудь
кавычку в книге своей сестры, то не мог сообщить ей слога.
Редкое беспристрастие! Оно тем более бросается в глаза, что
сочинитель так и подносит его к глазам читателя... А манера вы¬
ражаться — все-таки чичиковская; но она тем лучше, что
г. Ф. Б., браня «Мертвые души», подражает их героям в способе
выражаться...
Засим — конец! Вся эта повесть, которую мы рассказали как
факт и материал для будущего историка русской литературы,
кажется нам, по ее содержанию, забавною и поучительною не
меньше «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Ива¬
ном Никифоровичем». Это поразительное сходство между истин¬
ным событием, сейчас рассказанным нами, и вымышленною по¬
вестью может служить тысячью первым доказательством, как
глубоко воспроизводит Гоголь в своих созданиях действитель¬
ную жизнь: чем больше понимаешь ее, тем больше имеешь слу¬
чаев на каждом шагу припоминать то ту, то эту повесть Гоголя
или то это, то другое место из повестей Гоголя. Там два друга,
Еполне достойные один другого, поссорились, разорвали долго¬
летнюю приязнь — из чего же? — из того, что один не согласился
уступить свое ни к чему не годное ружье за большую здоровую
свинью... Здесь двое литераторов, соединенных издавна прияз-
нию, ссорятся — из чего же? — из кочерыжек!.. Правда, эта при¬
язнь разрывалась уже не раз, и разрыв всегда был или из ничего,
или из правды, сказанной одним из них насчет плохих карт
к плохой истории другого;9 но все-таки приятно, умилительно
было видеть для нашего враждующего литературного мира, как
они всегда адресовались один к другому с полным уважением,
с титулом «почтенного» и «почтеннейшего», называя друг друга
или просто по имени и по отчеству, или, в торжественных слу¬
чаях, даже не только по имени и отчеству, но притом и с присо¬
вокуплением фамилии... Как образованные литераторы, они даже
и в споре и в ссоре не оставили этих изящных форм светского
обхождения; но теперь это уже не искренно... Нам скажут, что
в ссоре виноват один и что другой вел себя в ней и твердо
и умно, отвечал ловко и остро, и что, следовательно, все смешное
остается на стороне только первого. Согласны, вполне согласны;
но мы думаем и убеждены, что во всяком случае литературная
ссора с приятелем ставит каждого в комическое положение, для
избежания которого только одно средство — избегать приязни
32Я
с сочинителями, с которыми можно завязаться в кочерыжечную
перепалку, или уже, уважая себя, терпеть от них все... Впрочем,
у всякого свой образ мыслей..*
История о «Мертвых душах» все еще продолжается: о них
толкуют и спорят в публике, о них рассуждают в журналах. При¬
слушиваясь к толкам и приглядываясь к печатным суждениям,
невольно видишь материалы для новой поэмы в том же роде...
Многие печатные суждения так и смотрят — кто Ноздревым, кто
размазнею-Маниловым, уездным сентиментальным мечтателем,
кто Селифаном, резонерствующим с лошадьми... Из хвалителей
каждый находит героя по себе, говоря: вот одно лицо благород¬
ное и умное. Один из критиков не шутя провозгласил, что все
лица гадки (по отношению к ним самим, а не к искусству),
кроме... кого бы вы думали?., не отгадаете!., кроме Селифана!
Критик видит в нем неиспорченную русскую натуру... В чем же
состоит эта неиспорченная натура? — В том, что она напивается
пьяною не по грубой животности, а потому что с хорошим чело¬
веком приятно выпить... Право так! Впрочем, есть и другие дока¬
зательства неиспорченной натуры Селифана: это его готовность
быть высеченным, сердечность, с которою он говорит о милой ему
конюшне и знакомой ему припарке... Хороша неиспорченная на¬
тура!.. Впрочем, и этим еще не кончились доказательства в поль¬
зу неиспорченной натуры Селифана: ко всему этому критик при¬
бавляет его приятельское обращение с лошадьми... Теперь пони¬
маете ли, что такое неиспорченная натура, по мнению критика?..
Теперь понимаете ли, что если кто не пьет сивухи, не напивается
на смерть с первым встречным и поперечным, считая его за хо¬
рошего человека, кто не разговаривает с лошадьми и не позволит
взыскать себя известною милостию по спине,— горе тому: он ис¬
порченная натура! он покорился обаянию лукавого Запада, по¬
губил и душу и тело свое навеки!..10
Когда вышел «Ревизор», один известный критик отказался
писать о нем, видя в нем грязное произведение; один журнал
отказался напечатать у себя повесть Гоголя «Нос», находя ее
также грязною;11 недавно один критик поставил Гоголя, в ряду
русских поэтов, ниже г. Павлова (писателя даровитого, но сов¬
сем не Гоголя) 12. Жаль, что некогда справляться, а то бы можно
было много найти фактов, доказывающих, что иные критики
с некоторого времени совсем иначе заговорили о Гоголе, нежели
как говорили о нем прежде, и еще очень недавно. А между тем
посмотрите, как они сердятся, что другие поняли Гоголя, так
сказать, со дня его вступления на литературное поприще и что
329
осмелились намекнуть на это, как на свою собственную заслугу/
из опасения, чтоб их не смешивали с повторятелями чужих мыс¬
лей и даже слов, за неимением своих!.. Кто постоянно следит за
нашею литературою, тот знает, где в первый раз Гоголь был оце¬
нен. Может быть, многие знают и без указаний, где и кто гово¬
рил, и после того, о Гоголе в том же духе и том же тоне... По¬
чему ж бы и не заметить того, что принадлежит вам по пратзу?..
Но люди неблагодарны: вы же их научите, вы же кое-как нако¬
нец вдолбите им что-нибудь в их крепкие черепы,— и они же за
это пошлют вас на толкучий рынок, услужливо снабдят вас
своим же медным лбом, обвинят в самохвальстве и объявят Башу
фигуру тощею, как будто это страшный недостаток и как будто
педантическая фигура с брюшком лучше тощей фигуры... Но, что
всего забавнее, они назовут ваши похвалы автору непрошеными,
как бы намекая тем, что у них этот автор выпрашивал их за¬
поздалые, с чужого голоса взятые похвалы... Что касается до
нас,— объявляем во всеуслышание, что те писатели, которых мы
хвалим, никогда не просили наших похвал и что мы хвалим
даром...13
Один критик видит в Гоголе существо двойное или раздво¬
ившееся: одна половина, видите ли, смеется, а другая плачет...
Оригинальная мысль! Есть люди, которые никак не могут понять
смеха в слезах, особенно же слез в смехе, и хотят все делить и
различать механически, чтоб иное великое явление как-нибудь
сделать доступным своей ограниченности14.
Вероятно, многим случалось видеть людей, которые, побы¬
вав в Париже и возвратясь в Россию, говорят при всяком случае:
«у нас в Париже»? Так некоторые критики, о чем бы ни говорили,
никак не могут обойтись без Италии. Один из таковых делает
Гоголя учеником Гомера, Данта и Шекспира 15. Признаемся, мы
не видим в «Мертвых душах» следов изучения этих великих об¬
разцов. Что автор «Мертвых душ» может совпадать с ними—про¬
тив этого не спорим; но причина этого не изучение, а то, что поэ¬
зия не может не совпадать с поэзиею. Между всеми ими есть од¬
но общее,— именно то, что все они поэты...
Некто, толкуя вкось и вкривь, по крайнему своему разуме¬
нию, о Селифане, о дяде Митяе и дяде Миняе, обвиняет Гоголя
в односторонности, в том, что он показывает русских только
с одной их стороны. Критику очень не нравится, что пьяный Се-
лифан опрокинул бричку и вывалил из нее своего барина и что
330
дядя Миняй и дядя Митяй своим вмешательством только больше
запутали дело. Критик твердит одно: русский человек за пояс
заткнет немца; русские мужички в дороге очень бескорыстны•
Последнюю истину очень хорошо знают все, у кого в дороге ло¬
малась ось экипажа или экипажу случалось завязнуть в грязи
или зажоре... Критик еще утверждает, что русский мужик, хоть
и прихвастнет и опрокинет спьяну, зато и «выедет на авосе по
соломенному мосту». Правда! но правда и то, что много людей
пропадает в оврагах, реках, на мостах и пр. благодаря авосю...16
Но из всех забавных мнений, высказанных по случаю «Мерт-
вых душ», самое забавное, без сомнения, то, что фантазия Го*
голя хлебосольная... Гоголь — видите — не потому так отчетливо
рисует главные характеры и так ярко, одною или несколькими
чертами, как бы вскользь и мимоходом, изображает множество
второстепенных и как будто случайно подвернувшихся характе¬
ров, не потому, что он верен действительности, а потому, что его
фантазия русская, стало быть, и хлебосольная, и держится по¬
словицы: что есть в печи, все на стол мечи... Милая критическая
наивность! Черта из золотого века!..17
Но вот еще такая же буколическая черта: один из критиков,
желая похвалить Гоголя, так выражается о его слоге: «Речь его
рассыпчата, как сдобное тесто, на которое не пожалели масла;
ока льется через край, как переполненный стаканг налитой ру¬
кою чивого хозяина, у которого вино и скатерть нипочем; отто-
го-то и период его бывает слишком грузно начинен, как пирог
у затейливого гастронома, который купил без расчета припасов
и не щадил никакой начинки...» 18 Воля ваша, а эта кухонная по¬
хвала, должно быть, непрошеная...
Да, много забавного и мало дельного в нашем пишущем
мире; но есть и дельное. В 3-й книжке «Современника» на ны¬
нешний год прочли мы умную и прекрасно написанную статью
о «Мертвых душах», означенную литерами «С. Ш.» и прислан¬
ную в журнал из Житомира19.
«Северная пчела», извещая (№ 190) о поставке на москов¬
ской сцене выписок из «Мертвых душ», замечает, что при них
«лучше бы всего было представить в лицах драматическую
картину на «Мертвые души» из последней (8-й) книжки «Биб¬
331
лиотеки для чтения», и прибавляет, что «это было бы и кстатт^
и умно, и забавно, и дельно, и полезно как для автора, так и для
публики».— Многие, совершенно соглашаясь с этим мнением, на¬
ходят, что еще было бы лучше после драматической картины на
«Мертвые души» из «Библиотеки для чтения» представить драма¬
тическую картину на «Библиотеку для чтения» из девятой книжки
«Отечественных записок» * и что это было бы и кстати, и умно,
и забавно, и дельно, и полезно как для автора драматической
картины на «Мертвые души», так и для публики...
ДРАМАТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ И ПЕРЕВОДЫ Н. А. ПОЛЕВОГО. СПб.
В тпп. Н. Греча. 1842. Две части. В 16-ю д. л. В I-й частп — 435, во Н-й —
589 и XIII стр.
Г-н Полевой сделался драматистом совершенно нечаянно.
Если б в то время, когда издавал он свой «Московский телеграф»,
в котором с такою энергиею и таким одушевлением преследовал
и уничтожал бездарность и посредственность, если б, говорим
мы, в то время кто-нибудь сказал ему, что некогда он будет пи¬
сать «драматические представления»,— то, думаем, такое пред¬
сказание почел бы он за обыкновенную выходку оскорбленной
и самолюбивой посредственности, которая не хочет, да если б
и хотела,— не может верить в других продолжительности и неиз¬
менности возвышенных убеждений. Другими словами: он принял
бы этих предсказателей за тех людей, которые, с лукавою усмеш¬
кою, всегда говорят пылкому юноше, презирающему пошлыми
житейскими проделками и порывающемуся к осуществлению выс¬
шего идеала жизни: «А вот погоди, упрыгаешься — не то за¬
поешь; мы сами не хуже тебя горячились в свое время, да вот
угомонились же и взялись за ум!» Пылкая юность обыкновенно
презирает такими предсказаниями, но втайне они сердят ее и об¬
дают холодом, заставляющим содрогаться. Увы! назло пылкой
юности, слова этих предсказателей не совсем вздор и ложь, или,
лучше сказать, редко, очень редко вздор и ложь... Нечто вроде
этой горькой мысли так ловко и занимательно было развито са¬
мим г. Полевым в его без всяких претензий написанной статейке:
«Три дня в двадцати годах» (сцены из обыкновенной человече¬
ской жизни, в разговорах представленные; см. «Новый живописец
общества и литературы, составленный Николаем Полевым». Мо¬
сква, 1832, часть III, стр. 119); вот содержание этой примеча¬
тельной статейки. Несколько задушевных друзей, за бутылкою
вина, мирно беседуют о высокой цели жизни, о высоком смысле
их дружбы. «Мы,— говорит один из них,— осмеливаемся при¬
числить себя к людям, отличенным Зевеса любовию; нам должно
прожить не только не делая зла: это участь толпы! — нет, для
* В отделе «Смеси» статья «Литературный разговор, подслушанный
в книжной лавке», стр. 32^-43,
332
нас впереди завидная судьба: действовать и быть полезными дру¬
гим тем, что дала нам мать-природа и общая дружба наша, освя¬
щенная заветом на прекрасное и великое; все мы в одно время
вступили в свет: дадим же руку и поклянемся жить для ближ¬
них!» На эту восторженную речь восклицают все другие: «Кля¬
немся!» Оратор продолжает: «И да будет тот наказан общим всех
нас презрением, кто изменит клятве! Не я изменю ей первый...» —
И не я, и не я! повторяют все другие. Приятельская беседа эта
происходит накануне разъезда друзей по разным дорогам жизни.
Один из них — поэт и литератор; он читает отрывки из своих сти¬
хотворений, говорит об успехе своих статей: о Лагарповом раз¬
боре «Заиры», о нелепости английской драмы и о преимуществе
«Россиады» перед «Генриадою» 1. Другого из них метят друзья
в великие полководцы, третий сам смотрит великим дипломатом.
Вот, через десять лет после этого вечера, друзья опять собирают¬
ся; но это уже не те пылкие молодые люди, с которыми мы по¬
знакомились в первый вечер, назад тому десять лет... Один из них
мизантроп и клянет себя, как за слабость, за остаток любви
к людям; другой не бережет своего здоровья, говоря, что «не для
чего»; все чувствуют, что отстали от века, выжили из таланта;
действительность поколотила мечты юности их, и они недовольны
жизнию, недовольны друг другом, пересуживают, упрекают один
другого в слабостях, недостатках и ошибках. Еще через десять
лет один из них уже сделался «его превосходительством», двое
других подличают в его передней, а третий безуспешно хлопочет
у своего превосходительного друга по делу сироты, сына одного
из их друзей, которого хотят ограбить друзья же отца его,—
и о местечке с пустым жалованьем для другого сироты, сына
умершего в доме умалишенных лучшего друга из этого кружка
друзей.
Это решительно лучшее из всех «драматических представ¬
лений» г-на Полевого, ибо в нем отразилось человеческое чув¬
ство, навеянное думою о жизни; а между тем г. Полевой написал
его без всяких претензий, как безделку, которая не стоила ему
труда и которую прочтут — хорошо, не прочтут — так и быть!
Какая же мысль этого «драматического представления»? Она
ясна и без пояснений; но у нас есть своя мысль на этот пред¬
мет,— мысль, по нашему мнению, достойная того, чтоб какой-ни¬
будь поэт взял ее в основание целой драмы или целого романа:
«Юность есть огонь и свет жизни; каждый человек по-своему
бывает раз в жизни юн; но один сохраняет юность до двадцати
лет, другой до тридцати, третий до сорока и так далее; немногие
избранники провидения совсем не знают старости и цветут юно-
стию под снегом волос дряхлой старости».
Гордое презрение к посредственности — одно из свойств юно¬
сти; оно происходит из любви к высокому и истинному, из внут¬
реннего ясновидения идеала высшей жизни. Довольство тем, что
есть, без требования того, чего еще нет, но без чего не для чего
333
жить, примирение с окружающею действительностию, терпимость
посредственности — вот первые страшные предшественники на¬
ступающей старости. Кто окунется в омут жизни, кто привыкнет
к житейскому, прозаическому, мелочному и посредственному —
до того, что с убеждением и самодовольством возьмет в нем свою
роль и, как успеху, рад будет ей: тот уже старик, хилый старик!
Тускнеют его дряхлые очи и сквозь покрывшую их мутную влагу
не могут рассмотреть ничего юного и великого: оно возбуждает
в них только кропотливое ворчание, которым означается пори¬
цанье всего нового и похвала всему старому! Отнимается у них
даже светлое воспоминание о их невозвратно погибшей юности,
и они называют безумством гордые помыслы и благородные по¬
рывы своих юных лет; они помнят в них только сильный аппетит
да крепкий сон; они хвалят свое время не за то, что было в нем
безусловно прекрасного, а за то только, что оно было их время...
«Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских
лет в суровое, ожесточающее мужество, забирайте с собою все
человеческие движения, не оставляйте их на дороге — не подни¬
мете потом! Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ни¬
чего не отдает назад она! Могила милосерднее ее, на могиле
напишется: здесь погребен человек! но ничего не прочитаешь
в хладных, бесчувственных чертах бесчеловечной старости!»*
Но мы, заговорясь о посторонних предметах, отдалились от
предмета нашей статьи — «Драматических сочинений и перево¬
дов» г. Полевого. Читателям должно быть известно наше о них
мнение. Г-н Полевой в своем «Послесловии», приложенном к
концу второй части «Драматических сочинений и переводов»,
говорит между прочим:
За немногими исключениями, которые приемлю с глубокою призна¬
тельностью, все, что можно сказать об Александрах Анфимовичах Орловых
и «подобных ему» писаках, было обо мне сказано критиками. Они находили,
что даже самый род драматических пьес моих ложный; что они коцебятина
(извините: выражение критиков!); что они доказывают безвкусие, безгра¬
мотность; что я обобрал в моих драматических сочинениях Шекспира, Гете,
Шиллера, Мольера, Вольтера, Дюма, В. Гюго, В. Скотта, Озерова, Куколь¬
ника и — право, не помню, кого-то еще!
Не принадлежа к числу критиков, на которых так горько
жалуется г. Полевой, мы смело можем сказать, что в их обвине¬
ниях нет ни правды, ни толка и что в то же время и сам г. По¬
левой не совсем прав в том, что говорит в выписанных нами
словах своего «Послесловия». Во-первых: зачем ему принимать
с глубокою признательностию немногие исключения по части
критических отзывов в пользу его «драматических представле¬
ний»? Если их хвалили, то, надо полагать, за то, что находили
их достойными похвалы: какой же автор обязан благодарностшо
(да еще и глубокою!) критику, который, находя его сочинения
* «Мертвые души», стр. 244.
334
хорошими, не называет их дурными? По нашему мнению, авторы
благодарят критиков только за пристрастные похвалы или за
снисхождение, которое для гордой юности позорнее всякой брани.
Потом: критики, которые равняли г. Полевого с Александром
Анфимовичем Орловым и находили в его драмах безвкусие, без¬
грамотность и бессмыслие,— «наелись грязи», как выражается
один татарский критик2. Мы, напротив, думаем, что г. Полевой
в своих драмах несравненно выше, чем А. А. Орлов в своих ро¬
манах3, и что в драмах г. Полевого есть немножко и вкуса, много
грамотности, и смысл везде налицо. Но вот в том-то и беда наша,
что мы не любим посредственности; она для нас хуже бездарно¬
сти! Притом же мы так уважаем в лице г. Полевого бывшего
журналиста, что нам неприятно видеть его чем-то средпим между
г. Кукольником и г. Ободовским (много ниже первого и мало
выше второго) и главою разных драматпстов, с успехом подви¬
зающихся на сцене Александрийского театра. Потому же самому
нам неприятно, что его в том же театре вызывает та же публика,
которая вызывает и г. Зотова, и г. Коровкина, и многих других
того же разбора сочинителей. По нашему мнению, не должно
дорожить такими рукоплесканиями, такими вызовами, такою сла¬
вою... Далее: неправы критики, называя род «драматических
представлений» г. Полевого ложным: ибо прежде всего это совсем
не род, а так, бог знает что такое... Еще: неправ г. Полевой, по¬
чему-то тто^итая слово «коцебятина» неприличным и извиняясь
в нем перед аубликою. Коцебятина — то же, что у французов,
паиртлс-к marivaudage: * первое означает род и характер дра¬
матических пьес Коцебу, второе — комедий Мариво. Наконец,
неправы критики, утверждая, что г. Полевой обирал, в своих
«драматических представлениях», Шекспира, Гете, Шиллера,
Мольера, Вольтера, Дюма, В. Гюго, Озерова и г. Кукольника.
Правда, в любви Нино и Вероники (в «Уголино») г. Полевой
сделал пародию на «Ромео и Юлию» Шекспира; в своей «Елене
Глинской» г. Полевой перепародировал «Макбета» Шекспира,
а частию «Кенильворт» В. Скотта; но писать пародии на великие
создания великих поэтов и обирать их — это совсем не одно и то
же; критики решительно неправы в этом случае! Что касается
до Мольера, г. Полевой переделал (и то с кем-то вдвоем) «Malade
imaginaire»** и не думал скрывать этого; по переделка—дело
законное и ничего общего с литературным обирательством не
имеет! Что же касается до Гете, Шиллера, Вольтера, Дюма,
Гюго, Озерова и г. Кукольника,— то едва ли критики обвиняли
г. Полевого в похищениях у этих писателей. Правда, г. Полевой
иногда сталкивался с г. Кукольником в некоторых театральных
эффектах, но это потому, что les beaux esprits se rencontrent..
* вычурный слог (фр.). — Ред.
** «Мнимого больного» {фр.). — Ред.
*** великие умы сходятся (фр.)* — Редг
т
Описав злонамеренность критиков, г. Полевой говорит, что
он «в течение пяти лет имел честь удостоиться за пятнадцать
пьес драгоценного ему одобрения зрителей петербургских и мо¬
сковских». Против этого мы не спорим: здесь публика нашла по
себе сочинителя, а сочинитель нашел по себе публику; обе сто-
роны одна другою довольны, обе поняли одна другую — зрелище
приятное и умилительное! «Две только пьесы заслужили осуж¬
дение публики, справедливое во всех отношениях»,— прибавляет
г. Полевой с редкою в наш развратный век скромностию и бес¬
пристрастием к самому себе.
«Так поступила со мною критика,
Так поступила со мною публика,
Чем решить такое противоречие?»
Вопрос глубокомысленный! Есть над чем поломать голову
даже Парижской Академии наук! Что же касается до нас,— не
смеем и думать, чтоб наших сил стало на решение вопроса такой
важности.
Далее, г. Полевой говорит, что собирает свои пьесы вместе
в ожидании окончательного приговора. «Критикам (прибавляет
он) доставится средство осудить повально то, что они осуждали
в разбой».
Каламбур! И еще какой — его стало бы на целый водевиль!
Странно, однако ж, как все изменяется в сем треволненном
мире: г. Полевой, некогда критик строгий, резкий и для многих
страшный, теперь так же скромно протестует против неугомон¬
ности критиков, как некогда, когда он сам был критиком, мно¬
жество сочинителей протестовало (и также тщетно) против него...
И неужели драматические труды князя Шаховского, каковы
бы ни были они, уж до такой степени ниже «драматических
представлений» г. Полевого?.. А ведь едва ли кто о самом
А. А. Орлове или об известном знаменитом его сопернике4 гово¬
рил такие вещи, какие в старину говаривал г. Полевой о князе
Шаховском по поводу его драматических пьес...5
Интересно, как высказывает г. Полевой свое мнение о соб¬
ственных «драматических представлениях»: это драгоценные
черты для будущего биографа г. Полевого! «Мать семейства (го¬
ворит он) смело может причислить мои драматические сочинения
к библиотеке своего семейного чтения, и наградою моею будут
ее слеза и ее улыбка» (стр. 17). Да, правда, тысячу раз правда!
Тут и сама зависть к славе г. Полевого охотно согласится, что
эта награда столько же принадлежит ему, как и Б. М. Ф(0)е-
дорову.
Мать дочери велит его читать!6
Лестная награда для великого писателя!.. Увы, этой награды
не удостоились из чужих: ни Гомер, ни Дант, ни Сервантес, ни
Шекспир, ни Байрон, ни многие другие, а из наших: ни Пуш¬
кин, ни Гоголь, ни Лермонтов!.,
Зсб,
Трудно было бы следить за критическою оценкою г. Поле¬
вого собственных его пьес; заметим только, что «Параша» — его
любимая пьеса, что день ее представления был счастливейшим
днем его жизни, что успех ее был необыкновенный и что она по¬
служила темою опере г. Струйского, также заслужившей внима¬
ние знатоков...
Выписываем вполне заметку г. Полевого о «Солдатском
сердце» — она в высшей степени замечательна:
«Солдатское сердце». Основание взято из события в жизни
известного литератора, Ф. В. Булгарина. Находясь в военной службе и
бывши в Финляндии, в юности своей он спас несчастного, ложно обвинен¬
ного в предательстве, и через много лет потом имел наслаждение слышать
благодарность сына за сохранение жизни отца. По особенным обстоятель¬
ствам, пьеса моя была принята довольно холодно; но я печатаю ее, потому
что никакие частные отношения не сильны победить мое убеокдение там,
где я по совести считаю себя правым, если воздаю достойному достойное.
Итак, пьеса г. Полевого «Солдатское сердце» трикраты за¬
мечательна: во-первых, тем, что сюжет ее сообщен сочинителю
г. Булгариным и г. Полевой написал ее по рассказу г. Булга¬
рина; во-вторых, тем, что, по особенным обстоятельствам, она
была довольно холодно принята; в-третьих, потому что никакие
частные отношения не помешают г. Полевому воздавать достой¬
ному достойное.
Александр Македонский завидовал Ахиллу, что этот герой
имел такого певца своих подвигов, как Гомер:7 сколько же ге¬
роев позавидуют теперь г. Булгарину!..
А какая черта великодушия со стороны г. Полевого это
«Солдатское сердце»! Никакие отношения... слышите ли: ника¬
кие отношения? то есть ни «писатели с огородным прозванием»,
ни «квасники, самоучкою выучившиеся грамоте»!..* Подлинно,
когда два достойные сочинителя поймут друг друга, то из гусака
судиться не будут, как Иван Иванович с Иваном Никифоровичем
в повести Гоголя!..
Комедию «Мнимый больной», водевили «Чересполосные вла¬
дения» и «Он за все платит» и комедию «Ужасный незнакомец»
г. Полевой печатать не хочет и даже кается в них как в лите¬
ратурных грехах. Он сам говорит, что «Ужасный незнакомец»
ужасно хлопнулся при первом представлении и что «не все то
годится на сцену, что нравится в чтении». Из этого видно, что
г. Полевому «Ужасный незнакомец» нравился в чтении.
Переделывая его для сцены (продолжает г. Полевой), я полагал, что
пьеска будет забавна, но увидел, что ничего бессвязнее и неуклюжее ие
может быть. Сидя в углу ложи, обшиканный автор, философически разре¬
* См. «Литературные и журнальные заметки»: «Русская журналистика
и капустные кочерыжки» («Отечественные записки», т. XXIV, «Смесь»,
стр. 131).
12 в. Белинский, т. 5;
337
шал я (подлинно, истинный философ — везде п во всяком случае верен
своему призванию!) задачу об условиях и требованиях сцены, когда зана¬
вес опускался при общем весьма гармоническом шиканьп зрителей. — После
того, месяца через два, написал я «Парашу-сибирячку».
Гениальная черта — не смущаться падением и восставать
после него так высоко, что уж и спрыгнуть вниз страшно!..
А жаль, очень жаль, что г. Полевой не хочет печатать «Че¬
респолосных владений», «Он за все платит» и «Ужасный незна-»
комец». Этак — чего доброго! — он, пожалуй, не напечатает и
«Комедии о войне Федосьи Сидоровны с китайцами». Мы вообще
против неполных изданий великих писателей, особенно против
пропусков того из их сочинений, что сами они, по авторской
скромности, считали безделками: ибо если в безделках часто
заговаривается писатель, то проговаривается человек... Говоря
о «Трех днях в двадцати годах», мы намекали, что составляло
некогда пафос (страсть духа) г. Полевого: так любопытно же
будет потомству знать, в чем потом заключался пафос сочинений
г. Полевого, чтоб тем легче могло оно сравнить, чем он был
прежде и чем стал после... В безделках писатель искреннее, боль¬
ше нараспашку, больше человек, тогда как в сочинениях, кото-*
рые он считает важными, он словно в мундире, весь — осторож¬
ность... Впрочем, «Комедия о войне Федосьи Сидоровны с китай-*
цами» совсем не безделка: это решительно самое поэтическое,
самое национальное и самое патриотическое произведение г. По¬
левого. Напечатайте его, г. Полевой, непременно напечатайте,—*
а мы уж приложим старание — разберем...8
ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ЖУРНАЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
Литература и ее успехи тесно связаны с книжною торговлею
и ее успехами. Иногда литература может находиться в состоянии
бездействия и апатии именно потому, что литераторам негде по¬
мещать свои произведения и нет средств издавать их отдельно.
Чтоб посвятить всего себя литературе, необходимо в своей же ли¬
тературной деятельности найти и средства к своему существова¬
нию. Исключение остается только за людьми богатыми, которых
богатство не зависит ни от службы, ни от торговли, ни от другого
постоянного занятия, отнимающего время и силы, необходимые
для работ литературных. В наше время эта мысль — аксиома;
следственно, нет никакой нужды ни развивать, ни доказывать ее.
Торговля не унижает и не может унижать таланта, потому что
в обществе все торговля, то есть обмен труда на деньги, представ¬
ляющие собою ценность вещей. Назад тому лет десять с неболь¬
шим понятие о плате за литературный труд заключало в себе что-
то соблазнительное, непрпличное и унизительное, так что, когда
основалась «Библиотека для чтения», один литератор написал
статьге «Литература и торговля» или что-то в этом роде \ А в ста-*
338
рые добрые времена нашей литературы (до самого Пушкино)
журналы наши издавались даром, и все расходы издателей огра¬
ничивались только платой за типографскую работу и бумагу. Пи¬
сатели были народ бедный, а книгопродавцы наживались. Это
происходило от дурно понятого барства, которое боится труда,
как унижения, а платы за труд, как позора. Литераторы занима¬
лись литературою, как благородным, приятным и даже полезным
развлечением, и в этом выразилось совершенно детское понятие
о литературе. Наше время называют, в похвальное отличие от
этого доброго старого времени, торговым: мы думаем, что его сле¬
довало бы, в этом отношении, называть умным. Бывало, какой-
нибудь сметливый книгопродавец наберет томов пять или, пожа¬
луй, и десяток чужих сочинений, хороших и дурных, да и выдаст
их под громким и заманчивым титулом «Образцовых сочинений» 2.
Что же? Те, чьи сочинения попали в сборник, не могли нарадо¬
ваться чести, которой их удостоили; а те, которые не попали
в образцовые, считали себя обиженными. В журналистике было
то же самое: только печатай журналист, а статей и переводных
и оригинальных нанесут ему множество! И все это «из славы»,
ибо не только под всякою стихотворною дребеденью (шарадою,
мадригалом, рондо и т. п.) подписывалось имя, но и под всяким
переводцем, хотя бы в страничку величиною, четко и ясно печа¬
талось: «перевел такой-то». Видеть свое имя в печати — боже
мой! это такая радость, такая честь, такая слава, что о труде и
потерянном времени хлопотать не стоит! Да и много ли тогда
нужно было труда и времени: переведите с французского статей¬
ку, скропайте мадригал или рондо,— вот и известность и слава
по крайней мере на десять лет, потому что и статейку и рондо
забывали, а литератором, писателем, да еще образцовым и перво¬
классным, величать не переставали. Теперь не то: теперь только
разве школьники, безбородые отроки готовы забыть и ученье, и
службу, и все на свете ради чести видеть в печати свое имя; да
и те уже, гоняясь за славою, стороною все-таки заводят речь
о том, «по скольку с листа». Кто же успел раза два пройтись
бритвою по своему юному подбородку, тот уж о славе и не упо¬
минает, а прямо начинает — с денег. Он знает, что теперь заши¬
бить славу довольно трудненько и что для редких она является
благоухающим фимиамом, для большей части бывает дымом, ко¬
торый выедает глаза и производит тошноту, особенно в пустом
желудке. Что в наше время много людей, которые пишут для од¬
них денег, без познаний, без таланта, без призвания,— это прав¬
да; но что ж до этого? Если тут и зло, то зло необходимое. Разве
можно требовать уничтожения вина, потому что на свете много
пьяниц?.. Истинный талант и в наше время не станет писать для
денег, хотя без денег и не захочет отдавать своего труда другим.
Истинный талант, не скажет себе: «Денег нет, дай-ка что-нибудь
напишу»; нет, он продаст уже сделанное, написанное не для де¬
нег. Нужда в -деньгах может заставить его только не терять вре¬
3,9
мени ка написание того, что свободно возникло и развилось в
фантазии или уме его и что осталось ему только положить на бу¬
магу. Да и тут желание сделать получше часто бывает причиною
продолжения стесненного положения...
Никто не 'сомневается, что цветущее состояние книжной тор¬
говли, как средство обеспечения трудов писателей, много значит
и для цветущего состояния литературы; но едва ли кто, кроме
«Северной пчелы» (зри № 227), решится утверждать, что капи¬
талист-книгопродавец может создать литературу своими деньга¬
ми! Если цветущее состояние книжной торговли помогает про¬
цветанию литературы, то и цветущее состояние литературы по¬
могает процветанию книжной торговли: это круговая порука, тут
все дело во взаимодействии. Деньги поддерживают литературу,
но не создают ее: иначе литература была бы слишком пошлым
явлением в жизни. Источник литературы — дух, гений, разум,
историческое положение общества...
Всему Петербургу известно теперь, что новый книгопродавец
г. Ольхин открывает большой книжный магазин на Невском про¬
спекте. Владея значительным капиталом и находясь в связях со
всеми петербургскими книгопродавцами, оп действительно может
многое сделать, и от него многого можно надеяться — в отноше¬
нии к поддержанию упадавшего кредита публики к книгопродав¬
цам, но отнюдь не относительно оживления мертвой русской ли¬
тературы, как уверяет «Северная пчела». Г-н Ольхин может до¬
вершить тот спасительный переворот, который начат в недавнее
время г-м Ивановым. Всей русской читающей публике известно,
как г. Иванов начал свое книгопродавческое поприще:—скром¬
но, почти без всяких средств, кроме собственной деятельности,
расторопности, усердия и честности,— начал с управления кон¬
торою «Отечественных записок», и вот теперь он уже едва ли
не лучший русский книгопродавец. Он комиссионер почти всех
провинций России, и его оборот уже весьма значителен. А спро¬
сите его, как достиг он этого? Очень просто: надобно было только
поступать честно с своими корреспондентами. Например, житель
провинции высылал к нему деньги на покупку книг: он денег
этих не брал себе, не бросал письма в корзинку с ненужными бу¬
магами и не оставлял корреспондента своего без денег, без книг
и без ответа на многократно повторяемые письма; он по первой
же почте отсылал требуемые книги по настоящей их цене, а вме¬
сте с ними и счет, и отчет, и расчет. Естественно, появление та¬
кого человека не могло не обрадовать иногородных покупателей
книг: ибо, кроме того, что никому не приятно мучиться пустым
ожиданием и, вдобавок, потерять свои деньги,— всякому хоте¬
лось бы, особенно живя в глуши, вовремя получить ожидаемую
литературную новость. Г-н Иванов понял, как много значит удо¬
влетворение подобной потребности, начал действовать сообразно
с этим, и здесь-то причина его успехов. Очень хорошо было бы,
если б на Руси развелось поболее таких книгопродавцев, как
340
г. Иванов. Вот почему нельзя не радоваться, слыша о появлении
нового книгопродавца, на которого можно полагать прочные на¬
дежды. Если г. Ольхин оправдает эти надежды,— в чем мы и не
имеем никаких причин сомневаться,— тогда честь нашей книж¬
ной торговли может восстановиться вполне. Его коммерческая
оборотливость, подкрепляемая значительными денежными сред¬
ствами, при честности, расчетливости и аккуратности, может дать
новое движение делу. А от этого не может не быть своей пользы
(до известной степени) и бедствующей во всех отношениях рус¬
ской литературе. Но с этой-то стороны и должно г. Ольхину по¬
казать себя; это будет пробным камнем его книгопродавческого
уменья. Если он, по примеру иных, сделается исключительным
поборником какой-нибудь литературной партии, будет скупать
у нее разный хлам, бесполезно тратясь на его издание, то в этом
не будет пользы ни для литературы, ни для книжной торговли,
ни, следственно, для него самого. Ничто так не вредит автори¬
тету и выгодам книгопродавца, как издание лежалого хлама вы¬
писавшихся сочинителей. Этим гарпиям то и на руку; но тут-то
книгопродавец и должен держать, что называется, ухо востро. По¬
ставщики книжного товара, потерявшие уже кредит в публике,
которую когда-то удавалось им поддевать, тотчас проведают
о деньгах нового книгопродавца и явятся к нему с предложением
своих услуг, станут навязывать ему свои продукты, плеснеющие
в кладовых, или отрекомендуют новые, задуманные ими спеку¬
ляции на доверенность публики, будут обещать хвалить его в
подручных им газетах и журналах, если он примет их предло¬
жения, или ругать и преследовать в случае отказа. Но пусть
г. Ольхпн не смущается ни этими угрозами, ни лестными обеща¬
ниями: они ровно ничего не значат! Исправность и честность в
исполнении принятых обязанностей — вот одно, что может до¬
ставить ему кредит в публике; продажные похвалы никого под¬
держать не могут, равно как и брань обманутого в расчетах своих
корыстолюбия не уронит честного и исправного книгопродавца.
Перед глазами много примеров, как гибли книгопродавцы, убаю¬
канные похвалами и обещаниями1 своих покровителей, которые,
высосав из них все, что можно было высосать, после сами же
смеялись над ними3. Первейшая обязанность книгопродавца —
не приставать ни к какой партии, быть книгопродавцем, а не
полемистом... Желаем от души, чтоб г. Ольхин принял к све¬
дению эти советы наши, подаваемые ему с самым чистым побуж¬
дением.
«Северная пчела» извещает еще, что г. Ольхин, по примеру
г. Смирдина, соединит в одном толстом ежемесячном журнале
труды всех русских литераторов. Не знаем, до какой степени
было бы полезно русской литературе соединение трудов всех на¬
ших литераторов; но знаем достоверно, что это соединение — дело
решительно невозможное, особенно в настоящее время. «Север¬
ная пчела» фактически ошибается, утверждая, будто подобное
341
соединение существовало когда-то в «Библиотеке для чтения».
Самое сильное соединение в этом роде было в первом (1834) году
издания «Библиотеки для чтения»; но и тогда оно было соеди¬
нением трудов далеко не всех русских литераторов; в ней совсем
не участвовали гг. Гоголь, Лажечников, II. Ф. Павлов, М. Г. Пав¬
лов, Вельтман, Даль, Плетнев, Н. Полевой, Надеждин, Андросов
и многие другие. Мало того, что еще в том же 1834 году изда¬
вались «Телеграф» и «Телескоп», имевшие своих постоянных
сотрудников, которые не очень интересовались честью красовать¬
ся на страницах «Библиотеки для чтения»,— в 1835 году осно¬
вался еще новый журнал, «Московский наблюдатель», и основал¬
ся именно для того, чтоб целой части русских литераторов было
где печатать свои статьи. Но теперь мысль о подобном соедине¬
нии еще несбыточнее: теперь издается в России несколько жур¬
налов, соединяющих в себе труды одинаково мыслящих литера¬
торов, которые и сами не захотят участвовать в журнале, чуждом
их убеждению; да если б и захотели, то для журнала от этого
мало было бы прибыли, ибо из их соединенных трудов вышел
бы престранный дивертисман. Но этого не может быть, во-пер¬
вых, потому что не все же русские литераторы готовы с аукцио¬
на продавать свою деятельность или для денег дробить и растя¬
гивать ее на несколько журналов; а во-вторых, не все же из су¬
ществующих журналов издаются даром: между ними наверное
найдется хоть один, который платит за статьи... Сверх того, если
бы и возможно было соединить в одном периодическом издании
труды всех русских литераторов,— из этого издания вышел бы
еще только сборник, а не журнал. Журнал составляет мнение,
а не сбор случайно набранных статей. За мнение журнала мо¬
жет ручаться только имя редактора, а мы знаем наперечет име¬
на всех русских литераторов... Кто же будет редактором жур¬
нала г. Ольхина? Это вопрос, без решения которого нечего и
говорить о журнале. Пожалуй, найдется и редактор, и журнал
будет с мнением,— но с каким? — вот еще вопрос!.. Если мне¬
ние нового журнала будет состоять в том, что Сократ был плут,
что ум человеческий — надувало, что греки раскрашивали свои
мраморные изваяния, что исторический роман есть незаконный
плод прелюбодеяния истории с поэзией, что «Мертвые души»
Гоголя — плоское и бездарное произведение, а «Сердце женщи¬
ны» г. Воскресенского — превосходный роман, так, как некогда
«Ледяной дом» г. Лажечникова очутился плохим романом, а «По¬
стоялый двор» г. Степанова — колоссальным созданием; если... но
этим «если» не было бы конца4. Скажем коротко, что если таково
будет мнение нового журнала,— то прошла уже безвозвратно
пора таким мнениям и таким журналам. Публика уже не та, и ее
нельзя, как прежде, уверить криками и воплями в приятельском
фельетоне. Ведь «Северная пчела» уверяла же, что «Русский вест¬
ник» (остановившийся в нынешнем году на четвертой книжке4
342
тогда как другие журналы издали свои одиннадцатые книжки) —
лучший из всех современных журналов и что хуже «Отечествен¬
ных записок» не было и нет на Руси журнала; публика рассу¬
дила же иначе!..
В № 233 той же «Северной пчелы» прочли мы фельетон,
преисполненный удивительными вещами. Речь идет, между про¬
чим, о г. Полевом. О нем сказано тут весьма много нового и по¬
учительного,— например, что «Комедия о войне Федосьи Сидо-
ровны с китайцами» — фарс, который основан на нелепости (ab
absurdo), но который позволяли себе первейшие драматурги,—
какие именно, не сказано, почему мы и думаем, что это тонкий
намек иа «Шкуну Нюкарлеби», сочинение г. Булгарина.... В этом
фарсе фельетонист нашел — что бы вы думали? — идею, да еще
презабавную!!!... Потом, мы узнаём из фельетона, что никто так
не понял смысла народной русской драмы и современной потреб¬
ности (в чем — неизвестно!), как Н. А. Полевой; далее, что он
отличается в женских ролях; потом, что г. Краевский не имеет
права судить о драмах г. Полевого, ибо сам не написал ни одной
драмы!!!... Это, должно быть, уж насмешка над читателями «Се¬
верной пчелы». Бедные! в них не предполагается и столько здра¬
вого смысла, чтобы понять, что право критика дается способно-
стию к критике, а не способностию или охотою делать то же, что
делали критикуемые авторы. Иначе кто же бы стал критиковать
Шекспира? — неужели г. Полевой, сочинитель «Параши», «Еле¬
ны Глинской», «Комедии о войне Федосьи Сидоровны с китай¬
цами» и подобных «драматических представлений»?.. Или не
господин ли Булгарин, сочинитель «Шкуны Нюкарлеби»? И при¬
том неужели, чтобы оценить критически дюжину плохих сцени¬
ческих фарсов, надо самому написать дюжину таких же фарсов?
Помилуйте! это-то бы и значило лишить себя всякого права за¬
ниматься критикою... Но — извините, мы заговорились, забыли,
что подобные истины новы и неслыханны только для «Северной
пчелы» и разве еще для тех, кто добродушно верит ее мнениям...
За этими «мнениями» о драматических заслугах г. Полевого сле¬
дует оригинальное, по искренности и нецеремонности, мнение
о его личном характере. Вот оно:
Г-н Полевой большой охотник спорить п ничего не пропустит, чтобы
не кольнуть своим критическим пером. Это не от сердца, а так, от при¬
вычки! У меня был приятель немец (теперь покойник), которого я в шутку
назвал Herr Aber, то есть господин Но. О чем бывало ни заговоришь, он во
всем найдет aber! — Какая прелестная погода. — «Да, aber (но) к вечеру
может перемениться». — Кушайте это блюдо, не правда ли, что оно вкус¬
но?— Да, вкусно, aber (но) дорого и может быть не здорово». Все это гово¬
рил мой покойный приятель по привычке. Такова была его манера. А воля
ваша, Н. А. Полевой немножко смахивает на моего приятеля. Лишь только
он за перо, ему тотчас является перед глазами, как привидение, огромиоо
aber (но)ч
343
Умно, мило, грациозно, по приятельски, халатно!.. Именно
так и должны писать друг о друге русские сочинители — для
отличия от русских литераторов...
Конец фельетона состоит в похвалах повестям графа Сол¬
логуба... Фельетонисту самому показалось это странно,— и он
уверяет, что правда, одна только правда — больше ничего, за¬
ставила его хвалить писателя, которого недавно бранил...5 Од¬
нако, в самом деле, что бы это значило?.. Уж не затевает ли наш
фельетонист толстого ежемесячного журнала, для соединения в
нем трудов всех русских литераторов, со включением и себя са¬
мого?.. Приятное будет общество!..
Перерывая старые журналы (мы ищем в них материалов для
составления полной истории русской литературы и русской жур¬
налистики) 6, мы нашли в одном из них, что в старину (не даль¬
ше как в 1825 году!) был на Руси журналист, который утверж¬
дал, что Сахалин есть полуостров; когда же его уличили в
неведении географии и доказали ему, что Сахалин — остров, он
отвечал: «Да я там не был, может быть и остров». Тот же журна¬
лист... Но пока довольно; мы еще поговорим о подвигах этого
журналиста. Прекурьезная история!..7
УТРЕННЯЯ ЗАРЯ, АЛЬМАНАХ НА 1843 ГОД, ИЗДАННЫЙ В. ВЛА¬
ДИСЛАВЛЕВЫМ. Пятый год. Санкт-Петербург. В тип. Ш-го отд. собств.
е.и.в. канцелярии. В 16-ю д. л. 361 стр. (Цепа 4 р. сер.).
«Утренняя заря» г. Владиславлева — давно уже прекрасная
и желанная гостья в русской литературе1. Она всегда появляет¬
ся па рубеже двух литературных годов, заставляя не поминать
лихом старого и с веселою надеждою встречать новый. Содержа¬
ние ее всегда представляет так много хорошего для легкого чте¬
ния. Это книга сколько светская, столько и изящная, по внут¬
реннему и по внешнему своему достоинству. Появлением своим
она всегда пробуждает от апатического сна нашу ленивую и не¬
поворотливую литературу: ее читают и смотрят, ею восхищаются
и любуются, ей все рады, ее все единодушно хвалят. На нынеш¬
ний год «Утренняя заря» явилась прежнею красавицею, если еще
не лучше прежнего. По крайней мере внутреннее ее достоинство
на этот раз гораздо существеннее, чем было в прошедшем году.
Первое место, по важности содержания при достоинстве из¬
ложения, принадлежит в ряду статей новой «Утренней зари», без
всякого сомнения, отрывку из записок покойного генерала Ми¬
хаила Федоровича Орлова «Капитуляция Парижа». Очевидец и
действователь в этом знаменитом событии, он описал его живо,
увлекательно, драматически. Рассказ его прост, ясеп, исполнен
344
умных и дельных наблюдений. Особенно замечательно искусство,
с каким автор умел придать легкую литературную форму статье
такого серьезного, важного содержания.
Из собственно литературных статей перл альманаха состав¬
ляет последнее стихотворение Лермонтова «Валерик» 2. Это одно
из замечательнейших произведений покойного поэта; оно отли¬
чается этою стальною прозаичностью выражения, которая состав¬
ляет отличительный характер поэзии Лермонтова и которой при¬
чина заключалась в его мощной способности смотреть прямыми
глазами на всякую истину, на всякое чувство, в его отвращении
прикрашивать их. Не можем отказать себе в удовольствии выпи¬
сать хоть начало этого довольно большого стихотворения:
Я к вам пишу, случайно! право,
Не знаю как и для чего;
Я потерял уж это право.
К что скажу вам? — Ничего!
Что помню вас? Но, боже правый!
Вы это знаете давно.
И вам, конечно, все равно.
И знать вам также нету нужды,
Где я? что я? в какой глуши?
Душою мы друг другу чужды:
Да вряд ли есть родство души.
Страницы прошлого читая,
Их по порядку разбирая
Теперь остынувшим умом,
Разуверяюсь я во всем.
Смешно же сердцем лицемерить
Перед собою столько лет;
Добро б еще морочить свет!
Да и притом, что пользы верить
Тому, чего уж больше нет...
Безумно ждать любви заочной...
В наш век все чувства лишь на срок;
Но я вас помню — да и точно
Я вас никак забыть не мог:
Во-первых, потому, что много
И долго, долго вас любил,
Потом страданьем и тревогой
За дни блаженства заплатил;
Потом, в раскаяньи бесплодном
Влачил я цепь бесплодных лет
И размышлением холодным
Убил последний жизни цвет.
С людьми сближаясь осторожно,
Забыл я шум младых проказ,
Любовь, поэзию... но вас
Забыть мне было невозможно.
И к мысли этой я привык;
Мой крест несу я без роптанья:
И то и это — наказанье!..3
Не все ль одно: я жизнь постиг;
Судьбе, как турок иль татарин,
За все равно я благодарен...
У неба счастья не прошу4
И молча зло переношу.
345
Быть может, небеса Востока
Меня с ученьем их пророка
Невольно сблизили. Притом,
И жизнь всечасно кочевая,
Труды, заботы ночью, днем,
Все, размышлению мешая,
Приводит в первобытный вид
Больную душу: сердце спит,
Простору нет воображенью...
И нет работы голове...
«Медведь», повесть графа Соллогуба, тоже принадлежит к
лучшим и существеннейшим украшениям новой «Утренней за¬
ри». В этой повести рассказан очень простой и очень возможный
случай, почти то, что называется анекдотом, но как рассказан!
Так рассказывать умеет только граф Соллогуб, и, право, таких
рассказчиков немного и в литературах, которые постарше и по¬
богаче русской! Кроме превосходного, искусного изложения, в по¬
вой повести графа Соллогуба много души, а некоторые места ее
дышат музыкою... Вот одно из таких:
С другой стороны, медведь (герой повести, за дикий и нелюдимый ха¬
рактер свой, был прозван медведем еще от своих школьных товарищей)
был молод, и много дикой поэзии таилось в душе его. В особенности летом
мечтания толпились роем над ним и мутили его воображение; душа его
искала высших наслаждений, сердце просило любви, чувство одиночества
давило его и становилось нестерпимо. Но тогда он убегал па берег моря,
долго вглядывался в волны, и ему становилось легче, и странные мысли
приходили ему в голову...
Он думал тогда, что любить женщину недостойно человека, который
чувствует в себе бодрость и силу. Какая красота женская, несовершенная
и земная, может сравниться,— думал он, глядя на море,— с этой вечной,
неизменной красотой? Какой шепот любви, самый сладкий, может срав¬
ниться с этим вечным шепотом, с этими неясными стонами и жалобами,
с этим замирающим говором, тайно наговаривающим на душу такие чудные
думы? Какой порыв страсти, самой бурной, может сравниться с ненастною
ночью, когда волны вздымаются до неба, утопляя звезды в своих брызгах,
когда гром и молния бороздят бездонные пропасти и вся трепетная природа
сливается в мрачную картину ужаса и гнева? А потом, когда все скова
стихнет, когда черные тучи, испуганные солнцем, быстро убегут за небо¬
склон и море разовьется зеркальной равниной,— какое глубокое чувство,
какое душевное смирение может сравниться с этой глубиной, с этим сми¬
рением? Кто проник в недра чудной стихии? Кто понял ее жизнь, ее силу,
душу?.. Долго просиживал он на берегу, вперив испытующий взор в про¬
зрачные волны, и душа его наполнялась какой-то странной, необъятной
любовью. II ему чудилось, что между им и морем было что-то похожее па
таинственное сочувствие. В тихом говоре волн, плескавших у ног его, ему
слышались неясные звуки, как бы неоконченные слова, как бы сладостраст¬
ный отзыв, что любовь его не пропала даром, что если оп не изменит ей,
его вечно, вечно будет хранить невидимая сила, и эти журчащие слова, эти
мерные звуки убаюкивали его, как колыбельная песня, и он засыпал на
берегу, и сон его был тпх и спокоен, как сон ребенка...
Мы сказали, что в этой повести рассказан простой случай,
почти анекдот: это не значит, чтоб сюжет ее можно было пере¬
дать в двух словах п чтоб она была наполнена большею частню
отступлениями и рассуждениями. Напротив, в «Медведе» нет пп
346
отступлений, нп рассуждений, длинных и лишних, но все рас¬
сказ, все развитие события, простота и немногосложность которо¬
го именно и требовала большого таланта, большого знания и
такта действительностп. Писаки обыкновенно берутся за удиви¬
тельные и небывалые приключения; люди с талантом изобра¬
жают то, что может быть и, следственно, что есть и бывает в
обыкновенной, ежедневной жизнп, но изображают это так, что
оно, выходя из-под их пера, кажется чем-то необыкновенным,
выше мелочных событий житейского быта. Особенно хорошо
очеркнута в «Медведе» нравственная сторона так называемого
большого света...
Одно только можно вменить в недостаток повести графа Сол¬
логуба: его медведь совсем не из того круга людей, который автор
называет «медвежьим». Этот круг, по собственному описанию
автора, набит какими-то праздношатающимися пустозвонами,
вечно пьющими и ядущими; а медведь его — человек с душою и
сердцем, хоть и убитый воспитанием. Напрасно также автор за¬
ставляет этих медведей читать плохие русские журналы, забывая,
что такие медведи, как и львы большого света, ровно ничего не
читают и что в плохих русских журналах бывают иногда пре-»
красные русские повести...
«Ударило двенадцать часов. Рим пылал хуже всякой печ¬
ки»... Так начинается «Наденька», другая повесть в «Утренней
заре». Встретив слово «Рим», мы в испуге поспешили посмотреть
на имя, подписанное под повестью,— и книга вывалилась у нас
из рук... Повесть г. Кукольника!.. Она начинается с Рима и в
Риме, стало быть, это повесть итальянская, а нам по обязан¬
ности, должно прочесть ее... Что делать! будем читать! Однако ж,
к счастию, повесть оказалась русскою: Рим в ней играет по¬
бочную роль; главное ее действие и развязка в одном из
захолустьев России. Повесть незатейливая, но занимательно
и мило рассказанная. Жаль только, что в ней часто кланяются
в иоги...
«Пруд» г. Гребенки — третий рассказ в новой «Утренней
заре», столь богатой хорошими статьями. Это тоже прекрасный
рассказ о многом, что бывает на белом свете. Кроме заниматель¬
ности, рассказ не лишен и юмору, что составляет большое до¬
стоинство в статьях такого рода.
Последняя прозаическая статья в «Утренней заре» принадле¬
жит г. Кукольнику и называется: «Исторические заметки о кар¬
тинах, помещенных в альманахе „Утренняя заря“». Статейка не
без занимательности.
Кроме всего здесь исчисленного, в альманахе г. Владислав¬
лева есть стихотворения гг. Подолинского, Ознобишина и Бене¬
диктова.
Гравюры, по-прежнему, удивительны! Их семь: 1) Заглав¬
ная виньетка: «Утренняя заря над памятником Сусанину»;
2) Портрет Торвальдсена1 с Кипренского; 3) Вид Фалля, с кар¬
347
тины Фринке; 4) Волга в Симбирской губернии, с картины Чер-
нецова; 5) Поцелуй, с картины Моллера; 6) Мариула, с картины
Кипренского; 7) Дача графа Строганова, с картины Воронихина.
СТИХОТВОРЕНИЯ ВЛАДИМИРА БЕНЕДИКТОВА. Первая книга.
СШ5, 1842. В 8-ю д. л. 128 стр. (Цена 2 р. сер., весов, за фунт).
Это второе издание первой части стихотворений г. Бенедик¬
това. Первое появилось в 1835 году; в 1838 году г. Бенедиктов
издал вторую часть своих стихотворений, и так как первая тогда
же разошлась, а вторая и до сих пор не разошлась, то г. Бене¬
диктов издал теперь первую часть вновь, приноровив формат,
печать, бумагу и обертку к формату, бумаге и обертке второй
части.
О достоинстве и значении поэзии г. Бенедиктова спор уже
кончен; 1 самые почитатели его согласятся, что он то же самое
в стихах, что Марлинский в прозе. Подражать тому и другому
невозможно: оба они, и г. Бенедиктов и Марлинский, ориги¬
нальны и самобытны даже в самых недостатках своих. Точно
так же, как гениальные, великие поэты выражают своими тво¬
рениями крайность какой-нибудь действительной стороны искус¬
ства или жизни,— так они гениально выразили, один в стихах,
другой в прозе, крайность внешнего блеска и кажущейся силы
искусства, чуждой действительного содержания, а следовательно,
и действительной жизненности. Отсюда проистекают эти блестя¬
щие, пестрые, узорочные миражи образов, столь обольстительные
для неопытных глаз, поражающихся одною внешностию; отсюда
же проистекает и эта кажущаяся сила страстей и чувств, эта ка¬
жущаяся оригинальность и яркость идей и эта действительная
изысканность выражения, доходящая иногда до уродливости и
чудовищности. На Руси есть несколько поэтов, в произведениях
которых больше чувства, души и изящества, чем в произведе¬
ниях г. Бенедиктова; но эти поэты не произвели и никогда не
произведут на публику и вполовину такого сильного впечатле¬
ния, какое произвел г. Бенедиктов. И публика, в этом случае,
совершенно права: те поэты незначительны в той сфере искусст¬
ва, к которой они принадлежат: они заслоняются в ней высшими
поэтами той же сферы; а г. Бенедиктов сам велик в той сфере ис¬
кусства, к которой принадлежит, и потому, пикому не подражая,
имеет толпу подражателей. Объясним это сравнением. Китай¬
ская живопись, как все китайское, уродлива и ложна; но карти¬
на гениального китайского живописца (если только могут быть
гениальные китайские живописцы) сильнее поразит внимание
зрителей, чем европейская картина обыкновенного таланта2. Во¬
обще, должно заметить, что поэты, подобные Марлинскому и гг.
Бенедиктову, Языкову, Хомякову, очень полезны для эстетиче¬
ского развития общества. Эстетическое чувство развивается чрез
348
сравнение и требует образцов даже уклонения искусства от на*
стоящего пути, образцов ложного вкуса и, разумеется, образцов
отличных. Поэты, которым суждено выражать эту сторону ис¬
кусства, тщетно стали бы пытаться отличиться в другой какой-
нибудь стороне искусства; особенно для них недостижима цело¬
мудренная и возвышенная простота. Вот почему они держатся
однажды принятого направления. И хорошо делают: будучи вер¬
ны ему, они всегда будут блестеть, всегда будут иметь свою тол¬
пу почитателей, и как теория, так и история искусства всегда
будет, в нужных случаях, ссылаться на них как на авторитеты
в известных вопросах науки изящного,— тогда как ни та, ни дру¬
гая и знать не хочет обыкновенных талантов в сфере истинного
искусства.
Стихотворения г. Бенедиктова имели особенный успех в
Петербурге, успех, можно сказать, народный,— такой же, какой
Пушкин имел в России: разница только в продолжительности, но
не в силе. И это очень легко объясняется тем, что поэзия г. Бе¬
недиктова не поэзия природы, или истории, или народа,— а поэ¬
зия средних кружков бюрократического народонаселения Петер¬
бурга. Она вполне выразила их, с их любовью и любезностию,
с их балами и светскостию, с их чувствами и понятиями,— словом,
со всеми их особенностями, и выразила простодушно-восторжен¬
но, без всякой иронии, без всякой скрытой мысли. Сколько юных
чиновников и теперь еще помнит наизусть, например, это стихо¬
творение «Напоминание»:
Нина, помнишь ли мгновенья,
Как певец усердный твой,
Весь исполненный волненья,
Очарованный тобой,
В шумной зале и в гостиной
Взор твой девственно невинной
Взором огненным ловил,—
Иль мечтательно к окошку
Прислонясь, летунью-ножку
Тайной думою следил,
Иль, влеком мечтою сладкой
В шуме общества, украдкой,
Вслед за Ниною своей
От людей бежал к безлюдью
С переполненною грудью,
С острым пламенем речей;
Как вносил я в вихрь круженья
Пред завистливой толпой
Стан твой, полный обольщенья,
На ладони огневой,
И рука моя лениво
Отделялась от огней
Бесконечно прихотливой
Дивной талии твоей;
И когда ты утомлялась
И садилась отдохнуть,
Океаном мне являлась
Негой зыблемая грудь,—
349
П на этом океане,
В пене млечной белизны,
Через дымку, как в тумане,
Рисовались две волны? —
То угрюм, то бурно весел,
Я стоял у пышных кресел,
Где покоплася ты,
И прерывистою речью,
К твоему склонясь заплечью,
Проливал мои мечты:
Ты внимала мне приветно,
А шалун главы твоей —
Русый локон незаметно
По щеке скользил моей...
Нина, помнишь те мгновенья,—
Или времени поток
В море хладного забвенья
Все заветное увлек?
Вряд ли кто не согласится, что эта Нина совершенно бес¬
цветное лицо, настоящая чиновница, и что во всем этом воспо¬
минании поэта нет ничего, веющего музыкой души и чувства...
Но эта бессердечность, этот холодный блеск, при изысканности
и неточности выражения, кажется истинною поэзиею «львам» и
«львицам» средней руки...
Как человек с дарованием, г. Бенедиктов не лишен ни вдох¬
новения, ни чувства, ни фантазии; но его вдохновение, чувство
и фантазия лишены действительной почвы, которая давала бы им
жизненное питание; оттого они натянуты, неестественны и при¬
водят читателя в какое-то напряженное состояние, как при тя¬
желой работе. Впрочем, местами, хотя и редко, у г. Бенедиктова
проблескивают истинно поэтические образы, проглядывает чув¬
ство искреннее и задушевное, как, например, в этих прекрасных
стихах:
Я помню приволье широких дубрав;
Я помню край дикий. Там, в годы забав,
Невинной беспечности полный,
Я видел — синелась, шумела вода,
Далеко, далеко, не знаю куда,
Катились все волны да волны.
Я отроком часто на бреге стоял,
Без мысли, но с чувством на влагу взирал,
И всплески мне ноги лобзали.
В далп бесконечной виднелись леса; —
Туда мне хотелось: у них небеса
На самых вершинах лежали...3
ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ЖУРНАЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
В десятой книжке московского журнала «Москвитянин» кто-
то г. Пельт (имя, в первый раз слышимое в русской литературе!),
разбирая «Комаров» г. Булгарина, не совсем кстати и совсем
350
несправедливо зацепил мимоходом «Отечественные записки»,
Г-и Булгарин в своих «Комарах» приписал себе всю честь не¬
обыкновенного успеха «Героя нашего времени», который, по его
словам, будто бы до тех пор лежал в книжных лавках, пе тро¬
гаясь с места, пока «Северная пчела», сжалившись над ним, не
похвалила его Справедливо осуждая неуместную выходку
г. Булгарина, (г. Пельт) замечает в выноске:
Заметим здесь кстати подобную же выходку «Отечественных записок».
Безыменный рецензент (точно ли безыменный, господа?., спросим мы в
скобках...), разбирая «Мертвые души», говорит, что «Отечественные
записки» первые открыли дарование Гоголя п указали на него всей читаю¬
щей Руси, когда еще до их рождения, при каждом представлении «Реви¬
зора», театры обеих столиц были полны, а «Миргород» оценен был по
достоинству во всех благомыслящих журналах. Но стоит ли все это опро¬
вержения? Хорош был бы талант, для открытия которого потребно б было
существование «Отечественных записок».
Мы с этим совершенно согласны: что за талант, для откры¬
тия которого потребно было бы существование какого бы то ни
было журнала — не только «Отечественных записок», но даже и
«Москвитянина», того самого «Москвитянина», который недавно
открыл, что Гоголь, по акту творчества, равен Гомеру и Шекс¬
пиру и воскресил древний эпос, искаженный великими поэтами
Западной Европы *. Да, с этим мы совершенно согласны, потому
что это совершенная истина, против которой нечего сказать. Но
мы не согласны с критиком «Москвитянина» в том, будто мы
говорили о себе, что первые открыли талант Гоголя и указали на
него всей читающей Руси,— не согласны потому, что это совер¬
шенная неправда... Во-первых, мы говорили не собственно об
«Отечественных записках», а о прямой и уклончивой критиках,
из которых первая, не боясь быть смешною в глазах толпы, сме¬
ло низвергает ложные славы с их пьедесталов и указывает на
истинные славы, которые должны занять их место, а вторая, так
же понимая дело, в угоду толпе, выражается осторожно, намеками,
с оговорками. Определив характер той и другой критики, вот что
сказали мы еще:
Не углубляясь далеко в прошедшее нашей литературы, не упоминая
о многих предсказаниях «прямой критики», сделанных давно и теперь
сбывшихся, скажем просто, что из ныне существующих журналов только
на долю «Отечественных записок» выпала роль «прямой критики». Давно
ли было то время, когда статья о Марлинском ** возбудила против нас
столько криков, столько неприязненности как со стороны литературной бра¬
тии, так и со стороны большинства читающей публики? И что же! смешно
и жалко видеть, как, с голосу «Отечественных записок», их словами и
выражениями (не новы, да благо уж готовы!) преследуют теперь бледный
призрак падшей славы этого блестящего фразера — бог знает, из каких
* См. «Москвитянин», 1842, книжку IX, статью г. Аксакова «Объясне-*
ние» 2:
** «Отечественные записки», 1840, т. VIII.
35JÍ
щелей попаползшие в современную литературу критиканы, бог ведает,
какие журналы и какие газеты! Большинство публики не юлько не думает
теперь на это сердиться, но тоже, в свою очередь, повторяет вычитываемые
им о Марлинском фразы! Давно ли многие не могли нам простить, что мы
видели великого поэта в Лермонтове? Давно ли писали о нас, что мы пре¬
возносим его пристрастно, как постоянного вкладчика в наш журнал? И что
же! мало того, что участие и устремленные на поэта полные изумления и
ожидания очи целого общества, при жизни его, и потом общая скорбь обра¬
зованной и необразованной части читающей публики, при вести о его без¬
временной кончине, вполне оправдали наши прямые и резкие приговоры
о его таланте; — мало того: Лермонтова принуждены были хвалить даже
те люди, которых не только критик, но и существования он не подозревал,
и которые гораздо лучше и приличнее могли бы почтить его талант своею
враждою, чем приязиию... Но эти пападки на наш журнал за Марлинского
И Лермонтова ничто в сравнении с нападками за Гоголя... Из существующих
теперь журналов «Отечественные записки» первые и одни сказали и по¬
стоянно, со дня своего появления до сей минуты, говорят, что такое Гоголь
в русской литературе... Как на величайшую нелепость со стороны нашего
журнала, как на самое темное и позорное пятно на нем, указывали разные
критиканы, сочинители и литературщики на наше мнение о Гоголе... Если б
мы имели несчастие увидеть гения и великого писателя в каком-нибудь
писаке средней руки, предмете общих насмешек и образце бездарности,—
и тогда бы не находили этого столь смешным, нелепым, оскорбительным,
как мысль о том, что Гоголь — великий талант, гениальный поэт и первый
писатель современной России... За сравнение его с Пушкиным на нас напа¬
дали люди, всеми силами старавшиеся бросать грязью своих литературных
воззрений в страдальческую тень первого великого поэта Руси. Они прики¬
дывались, что их оскорбляла одна мысль видеть имя Гоголя подле имени
Пушкина; они притворялись глухими, когда им говорили, что сам Пушкин
первый понял и оценил талант Гоголя и что оба поэта были в отношениях,
напоминавших собою отношения Гете и Шиллера... *3
Вот что мы сказали. Есть ли в наших словах что-нибудь по¬
хожее на то, в чем упрекает нас «Москвитянин»? Он нашел в на¬
ших словах то же самое, что и в выходке г. Булгарина: г. Булга¬
рин прямо объявил, что единственно он дал ход Лермонтову;
следственно, по обвинению «Москвитянина», и мы похвалились
тем же, то есть что дали ход Гоголю... Правда, «Москвитянин»,
или его^безыменный критик, замечает, что мы похвалились только
тем, что указали публике на Гоголя, но в таком случае что же
общего между нашим «указанием» и выходкою г. Булгарина? Да
сверх того, мы и не думали говорить, что «Отечественные запи¬
ски» указали публике на Гоголя: мы сказали, что «из сущест¬
вующих теперь журналов „Отечественные записки“ первые и
одни сказали и постоянно, со дня своего появления до сей ми¬
нуты, говорят, что такое Гоголь в русской литературе; к этому
мы прибавили еще, что за это нас порицали почти все другие
журналы и некоторые из читателей... Все это правда. Кто же из
существующих теперь журналов называл Гоголя великим писате¬
лем? Уж не тот ли московский журнал, который недавно поста¬
вил г. Павлова выше Гоголя, а Гоголя ниже г. Павлова?..4 Из
* «Отечественные записки», 1842, т. XXIII, отд. «Библиографии»,
стр. 4—5.
352
существовавших прежде журналов первый оценил Гоголя «Теле¬
скоп», а совсем не тот, другой московский журнал, который отка¬
зался принять в себя повесть Гоголя «Нос», по причине ее пош¬
лости и тривиальности, и не тот *именитый критик, который отка¬
зался писать о «Ревизоре», как опять о тривиальном и грязном
произведении...5
Гоголю дал ход его великий талант; публика оценила Гог эля
прежде всех журналов, но как оценила — вот вопрос! Сколько
и теперь есть людей, которые не один раз прочли Гоголя, а всё
говорят, что куда ему до Марлинского!.. Дело журнала оценить
писателя сознательно и распространить в публике эту сознатель¬
ную оценку, и мы почитаем себя вправе сказать, что «Отечест¬
венные записки» принимали едва ли не первое и пе исключи¬
тельное участие в деле сознательной оценки Гоголя, из всех
существующих теперь журналов... Ими же первыми, из существу¬
ющих теперь журналов, оценен по достоинству Марлинский, и ими
одними оценен по достоинству Лермонтов. Да, уж, конечно, Лер¬
монтов оценен не тем критиком, который поставил Лермонтова
ниже г. Хомякова, а г. Хомякова выше Лермонтова...6 Все это
факты, против которых нечего сказать, равно как и против того,
что в замечании «Москвитянина», или его критике против «Оте¬
чественных записок», нет нисколько правды, а есть много не¬
правды...
Небольшой разговор
между
литератором и нелитератором
о деле, не совсем литературном
N. (входя к М.) Скажите, пожалуйста, это по вашей части:
что такое означает вот это стихотворение (показывая книжку
журнала) к «Безыменному критику»?
М. Во-первых, это совсем не по моей части...7
N. Как не по вашей? вы занимаетесь литературою, вы сами
литератор...
М. Потому-то это стихотворение и не по моей части... Впро¬
чем, так как теперь в русскую литературу вошло много нелите¬
ратурных элементов, то иногда принужден бываю читать и такое,
чего сохрани бог написать....
N. Не о том дело! Скажите, что это такое? к какому безымен¬
ному критику?
М. Само собою разумеется, к критику, которого никто пе
знает...
N. Нет, разве к такому, который не подписывает своего име¬
ни под своими критиками?..
М. И который поэтому никому не известен?..
353
N. Ну, бог знает! Тут к нему адресуются в таком тоне, как
будто его имя может сейчас же сказать каждый грамотный че¬
ловек... Прочтите...
М. Я читал уже...
N. Что за беда! Так слушайте:
Нет! твой подвиг не похвален!
Он России не привет!
Карамзин тобой ужален,
Ломоносов — не поэт!
Кто это, кто?
М. То есть, кто тот, который ужалил Карамзина? — Не
знаю!
N. Разумеется, не ужалил, а писал против Карамзина?
М. О, очень многие! Во-первых, славянофилы8, доказывав¬
шие, что Карамзин испортил русский язык, что он не знает рус¬
ского языка, что он пишет не по-русски и прочее; потом Каче-
новский, написавший между незначительными придирками и
несколько дельных замечаний на «Историю государства россий¬
ского»; потом г. Арцыбашев, между несколькими дельными
замечаниями написавший и множество мелочных замечаний на
историю Карамзина, помещенных в «Московском вестнике»
г. Погодина и возбудивших негодование (не совсем, впрочем, ос¬
новательное и справедливое) во многих литераторах, особенно же
в г. Полевом; потом, г. Полевой, перед выходом своей и до сих
пор еще не конченной «Истории русского народа», начавший на¬
падать на «Историю государства российского»...
N. Ну, а Ломоносова-то кто называл непоэтом?
М. Многие и очень многие; но из всех их, конечно, всех за¬
мечательнее Пушкин. Вот слова его о Ломоносове: «Ломоносов
был великий человек. Между Петром 1-м и Екатериною Н-ю он
один является самобытным сподвижником просвещения. Он со¬
здал первый университет; он, лучше сказать, сам был первым
нашим университетом. Но в сем университете профессор поэзии
и элоквенции не что иное, как исправный чиновник, а не поэт,
вдохновенный свыше, не оратор, мощно увлекающий... В Ломоно¬
сове нет ни чувства, ни воображения. Оды его, писанные по об¬
разцу тогдашних немецких поэтов, давно уже забытых в самой
Германии, утомительны и надуты. Его влияние на словесность
было вредное и до сих пор в ней отзывается. Высокопарность,
изысканность, отвращение от простоты и точности, отсутствие
всякой народности и оригинальности — вот следы, оставленные
Ломоносовым»... * Вся статья Пушкина о Ломоносове состоит
в доказательствах, что Ломоносов был великий человек и великий
ученый, но не поэт и даже не оратор.
* «Сочинения Александра Пушкина», т. XI, стр. 21—229,
354
N. Ну, а вот далыпе-то о ком идет речь?
Кто нп честен, кто ни славен,
Ни радел стране родной,
И Жуковский, и Державин
Дерзкой тронуты рукой!
М. Стихи плохи до того, что трудно попять их смысл. Ка¬
жется, надо понимать так, что дерзкою рукою «безыменного кри¬
тика» тронуты все люди славные, оказавшие услуги литературе?
N. Именно так! Кто же это?
М. Да никто. Очевидно, что это так — реторическое украше¬
ние, невинная и благонамеренная гипербола.
N. Но кто же оскорблял Жуковского и Державина?
М. Писали о пих многие, но кто оскорблял — трудно сказать,
потому что в стихах не прописано: как, каким образом оскорб¬
лял. В стихотворениях, приближающихся к роду юридических
сочинений 10, надо быть как можно отчетливее; к ним не мешает
даже прилагать pièces justificatives *.
N. Но дальше, дальше!
Ты всю Русь лишил деяний,
Как младенца до Петра,
Обнажив бытописаний
Славы, силы и добра!
Это на кого?
М. На Ломоносова и на мпогих старинных наших писателей,
которые, и в стихах и в прозе, говорили, что Петр был полубогом
России, что до Петра Русь была покрыта тьмою, но Петр, явив¬
шись, сказал: «Да будет свет!» — и бысть!..и Долго справляться,
а фактов нашлось бы много. Впрочем, и теперь русские разде¬
ляют этот восторг к Петру наших старинных писателей. Что же
касается до двух последних стихов —
Обнажив бытописаний
Славы, силы п добра,—
то, за отсутствием смысла в них, я не могу дать ответа. Дальше
читать нечего — ибо в этих трех куплетах высказаны главные
пункты дела; в остальных содержится распространение и поясне¬
ние этих трех главных пунктов и приговор за преступление. А пре¬
ступление, надо сказать, было бы великое, если б все стихотворе¬
ние не было чистым поэтическим вымыслом.
N. Но какая же причпна этого вымысла?
М. Самая простая: автор болен страстию к стихомании, а та-
лаптом, как видно из этих же стихов, не богат: стало быть, он
похвал себе не слыхал, а горькой правды от именных и безымен¬
ных критиков наслышался вдоволь. Поэтому естественно, что ему
не нравится все, что мыслит и рассуждает. Видя, что правду
можно говорить и о знаменитых писателях, не только что
* оправдательные документы (фр.). — Ред.
355
о дрянных писаках, он с горя и закричал: «слово и дело!» ,2, дав
своему восклицанию такой оборот:
О!., когда народной славе
И избранников его (?)
Насмеяться каждый вправе —
Окрылит ли честь кого?..
N. А и в самом деле: кто захочет трудиться, видя, что и
труды великих иногда ценятся и вкось и вкривь?
М. Кто? — каждый, кто родится с призванием на великое.
И какой великий действователь останавливался от мысли, что его
не оценят и оскорбят? Вспомните, что говорили и писали о Пуш¬
кине, какими бранями встречалось каждое его произведение!
И однако ж это его не остановило: он отвечал на ругательства
новыми произведениями. Это история каждого замечательного, не
только великого человека. Нет, не то, совсем не то было на уме
у нашего пииты: он хлопотал не о великих... Впрочем, бог знает,
о чем он хлопотал! Если спросить его, думаю, он сам не най¬
дется ничего сказать.
В 254 № «Северной пчелы» напечатана статья: «Беспри¬
страстие „Отечественных записок“». Судя по этому великолеп¬
ному названию статьи, можно подумать, что дело идет о смерти
и жизни «Отечественных записок», что беспристрастие их опро¬
вергается самыми сильными доводами; а из содержания статьи
оказывается, что против беспристрастия «Отечественных запи¬
сок» самим врагам их нечего сказать... Дело идет о переводе
«Робинзона Крузо» Кампе, который, по уверению переводчика,
имел огромный успех, но о котором «Отечественные записки»
сперва отозвались, с высоты своего критического величия, мило¬
стиво, а потом, забрав справки и узнав, что переводчик Кампе
имел честь в течение нескольких лет быть постоянным сотруд¬
ником «Северной пчелы», отозвались о нем немилостиво... Благо¬
дарим неизвестного переводчика Кампе за его высокое мнение
об «Отечественных записках» (видно, что ему и малейшего пятна
не хочется видеть в них), но да успокоится он в своей похваль¬
ной ревности к чести нашего журнала: в нашем отзыве о его
«Робинзоне» нет никакого противоречия. Правда, в первый раз
мы сказали: «Новый перевод книги Кампе не лишний в нашей
литературе, так бедной сколько-нибудь сносными сочинениями
для детей; тем более не лишний, что он сделан порядочно, со
смыслом и издан опрятно»; но к этому прибавили: «Что касается
дэ картинок,— в первой части этого новоизданного и новопереве-
денного „Робинзона“ их только одна, представляющая грудное
изображение Робинзона с бородою и в каком-то колпаке; осталь¬
ные шесть не что иное, как виньетки, и притом весьма посредст-
венные». В другой раз, говоря о «Робинзоне» Дефо, издаваемом ^
356
г. Корсаковым, мы заметили, что цена этого перевода, по изда¬
нию, не высока, и нам несравненно выше кажется цена издания
«Робинзона» Кампе, ибо оно на серенькой бумажке, чересчур
скромненько напечатано и всего-навсё с тремя политипажами.
В третий раз мы назвали «Робинзона» Кампе плохою компиля-
циею, напечатанною на серой бумаге, с двумя политипажами 13.
Переводчик Кампе видит страшное противоречие в трех наших
отзывах о его книжонке, смалчивая про себя истинную причину
этого мнимого противоречия. Дело в том, что в первый раз мы
отозвались о его «Робинзоне», не сравнивая его с «Робинзоном»
г. Корсакова, которого еще не было. И действительно, книжонка
напечатана довольно опрятно, хоть и на серенькой бумаге; по,
в сравнении с изданием г. Корсакова, она — жалка и неопрятна,
а между тем по цепе дороже книги г. Корсакова: последняя, ве¬
ликолепно и роскошно изданная, с 200-ми превосходными поли¬
типажами, по объему в пять раз больше первой, стоит пять руб¬
лей серебром; а первая с двумя политипажами (виноваты: во вто¬
ром нашем отзыве мы почли виньетку за особый политипаж),
в двух крохотных частицах, напечатанных на серенькой бумаге,
стоит два рубля серебром. Все вещи оцениваются сравнительно
одна с другой: если б переводчик Кампе за свою книжонку на¬
значил сорок копеек серебром,— она была бы, по цене, прекрасно
издана. А то, объявив, как о каком-то гражданском подвиге, что
он издание свое назначает для бедных людей, пустил его по цене,
чувствительной и не для бедных... Вот о чем мы говорили; но
переводчик Кампе об этом именно и умолчал... Справок о сочи¬
нителях и переводчиках разбираемых нами книг мы никогда не
забираем: это для нас и не нужно и пе интересно, да и невоз¬
можно: — кто успеет следить за этими ежедневными перебега-
ниями литературщиков из журнала в журнал, за этими вчераш¬
ними хвалебными гимнами новым господам сочинителям, сего¬
дняшними нападками на новых же господ, и завтрашними
похвалами опять им же?.. Нет, мы не любим заглядывать на задний
двор российской словесности и ие справляемся, кто нынче хулит,
например, «Северную пчелу», в которой вчера участвовал сам,
или кто хвалит «Пчелу», недавно бранив ее...14
В 256-м № «Северной пчелы» напечатано объяснение, почему
публика охладела к «Репертуару», соединенному с «Пантео¬
ном»: 15 виноват во всем — видите ли — фельетонист, или сотруд¬
ник этого журнала... А фельетонист, или сотрудник «Репертуара»,
упрекает в охлаждении публики редакцию «Репертуара и Панте¬
она», не умевшую, как видно, сделать прочие части журнала
занимательными. Кто прав, кто виноват из них? — Из вежливо¬
сти, поверим обоим и не станем спорить ни с одним...
337
Фельетонист той же газеты (№ 261) горько жалуется, что
«не смеет причислить себя к числу умных людей» (его собствен¬
ные слова, выписанные нами с дипломатическою точностию)’,
потому что, будто бы, «Отечественные записки» и «Литератур¬
ная газета» в каждой книжке (большая N6) и каждом листе
(маленькая N13), а «Москвитянин» при всякой верной оказии
(полтора N6) ясно, умно, остроумно и беспристрастно доказы¬
вают целому миру, что фельетонист «Северной пчелы» — человек
без малейшего дарования, и пр. и пр. Странно! читая эти строки,
подумаешь, что «Отечественные записки» выходят ежедневно,
а «Северная пчела» раз в месяц! Или что «Отечественные запис¬
ки» только и толкуют, что о «Северной пчеле», а «Северная
пчела» ни слова не говорит об «Отечественных записках»! Чтоб
утешиться в горе, «Северная пчела» старается уверить публику,
что «Отечественные записки» и «Литературная газета» — одно
издание, и г-на Кони называют критиком «Отечественных запи¬
сок»!.. К чему все эти проделки? Публика знает, что «Литера-»
турная газета» — совершенно отдельное от «Отечественных запи-
сок» издание, нисколько не зависящее от них в своем направле¬
нии и образе мыслей и не имеющее с ними никакой связи;
г. Кони никогда не был критиком «Отечественных записок» и
даже никогда не участвовал в этом журнале как сотрудник...
Кому это не известно, и кого, с какою целию хотят уверить в про¬
тивном? — в 250 нумере «Северная пчела» уверяет, будто
«Отечественные записки» сравнивают «Мертвые души» с «Илиа¬
дою», «Одиссеею», а Гоголя — с Гомером!..16 После этого «Север-»
ной пчеле» остается уверить публику, что «Отечественны^
записки» называют г. Булгарина даровитым и отличным писате¬
лем, а «Северную пчелу» — превосходною газетою... Чего доброго,
пожалуй, и это станется от нее!..
Редакция «Москвитянина», объявляя о продолжении своего
журнала в будущем году, распространилась о том, что будто все
литераторы разделились на две стороны — одна сторона в пользу
мысли о необходимости европейского развития Руси, другая —
в пользу мысли о вожделенности самобытного развития из самой
себя... Первый разряд литераторов «Москвитянин» разделил на
невежд, не знающих ни Запада, ни Руси, и на полуневежд, зна¬
ющих Запад и не знающих Руси. Положим, все это и так; но вот
в чем дело и вот в чем вопрос: когда же «Москвитянин» решит
нам задачу о самобытном (чуждом Западу) развитии Руси? Вот
уже два года, как издается он, а кроме фраз и возгласов ничего
еще им не сказано... Правда, он ясно доказал свое незнание За¬
пада; но когда же, когда докажет он нам свое знание Руси и
того, что ей нужно для самобытного (чуждого Западу) разви¬
тия?.. Ведь сбор незначительных исторических материалов, кото¬
£58
рые напечатаны в «Москвитянине» и которым приличнее было бы
войти в состав какого-нибудь специального исторического сбор¬
ника,—еще не представляет собою решения заданного им самому
себе вопроса... Равным образом и письма Пушкина, писанные со¬
всем не для печати, и его шуточный, глубоко иронический разбор
трагедии «Марфа Посадница» 17 — также не решают вопроса...
То-то же! На словах, кого ни послушаешь,— все: «мы сбили, мы
решили», а на деле — глядь п выйдет: «мы сбились сами».
СТИХОТВОРЕНИЯ М. ЛЕРМОНТОВА. Санкт-Петербург. В типография
И. Глазуноза и К°. 1842. Три части. В 12-ю д. л. В I-й части — 209, во
11-й — 229, в II I-й — 188 стр.
Это второе и самое полное собрание стихотворений Лермон¬
това; в нем напечатаны все доселе известные, в печати или в ру¬
кописях, произведения знаменитого поэта. Поэма Лермонтова
«Измаил-бей», которая будет напечатана в одной из следующих
книжек «Отечественных записок» \ случайно попалась в руки
редактора этого журнала в то время уже, когда все три части
стихотворений Лермонтова были отпечатаны. Впрочем, издатели
обещают собрать все, что еще найдется из стихотворений Лер¬
монтова, и напечатать четвертую часть2, так что почитатели та¬
ланта Лермонтова не будут иметь необходимости вновь приобре¬
тать целое издание стихотворений этого поэта. Конечно, на многое
нечего и надеяться, на превосходное также, ибо все лучшие
пьесы Лермонтова известны и были напечатаны, и теперь все
собраны в трех частях этого нового сборника; можно надеяться
найти, кроме «Измаил-бея», еще разве три или четыре мелкие
стихотворения, давно уже написанные Лермонтовым и давно уже
забытые им еще при жизни; но все написанное им интересно и
должно быть обнародовано, как свидетельство характера, духа и
таланта необыкновенного человека3. В первом издании стихотво¬
рений Лермонтова, вышедшем в маленькой книжечке, в 1840 го¬
ду, были напечатаны самые избранные, самые безукоризненные
его произведения, ибо издание печаталось под надзором самого
поэта; а такие поэты, как Лермонтов, бывают строже к самим
себе, нежели самые строгие и взыскательные их критики4. К тому
же, перед Лермонтовым лежал длинный и широкий путь будущей
славы, и поэт гордо чувствовал в себе прозябание семян великих
будущих творений; от этого, естественно, он и не придавал сшш-
ком большого значения своим первым опытам. Но неожиданная
и преждевременная смерть поэта дала совсем другой оборот делу,
и издатели его стихотворений не должны были, скажем более, не
имели права не собрать и не сделать известным публпке всего
написанного Лермонтовым, всего, что только могли они отыскать.
Они заслуживают благодарность со стороны публики, что поме¬
стили в изданное ими собрание стихотворений Лермонтова и
3G9
такие пьесы, как «Хаджи Абрек», «Казначейша»5, «Сосна»6,
«Парус», «Желание», «Графине Ростопчиной», «Ангел»,
«М. П. Соломирской», «В альбом автору „Курдюковой“», «Два
великана», «Ты помнишь ли, как мы с тобою» и драму «Маска¬
рад»; сам поэт никогда бы не напечатал их7, но они тем не менее
драгоценны для почитателей его таланта, ибо он и на них не мог
не наложить печати своего духа, и в них нельзя не увидеть его
мощного, крепкого таланта: так везде видны следы льва, где бы
ни прошел он... Лермонтов никогда бы не напечатал п «Боярина
Оршу» и «Демона» — и он имел на то свои причины и свои
права; но публика многого, слишком многого лишилась бы, если б
издатели стихотворений Лермонтова не сделали известными ей
этих великих начатков будущей колоссальной славы будущего
великого поэта... Несмотря на детскую незрелость поэм «Боярин
Орша» и «Демон», они выше, драгоценнее многих зрелых и ху¬
дожественно выполненных поэм...
Новое издание стихотворений Лермонтова красиво и даже
изящно, что, при полноте его, составляет немалое достоинство.
В нем помещено, кроме поименованных нами пьес, сорок пять
мелких стихотворений (и в том числе напечатанное в «Утренней
заре» на 1843 год стихотворение «Валерик») и две поэмы: «Песня
про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого
купца Калашникова» и «Мцыри».
Мы еще раз возвратимся к стихотворениям Лермонтова в от¬
деле «Критики» в одной из первых книжек «Отечественных за¬
писок» нынешнего года8.
СОЧИНЕНИЯ ДЕРЖАВИНА. Санкт-Петербург. В тип. И. Глазунова
и К°. 1843. Четыре части. В 8-ю д. л. В 1-й части — 288, во Н-й — 300,
в Ш-й —-175, в 1У-й — 325 и XI стр.
Это, должно быть, третье издание полного собрания сочине¬
ний Державина. Оно полнее всех — даже смирдинского;1 снаб¬
жено биографическим очерком жизни поэта и «списком сочине¬
ний Державина в хронологическом порядке»; но, несмотря на то,
оно все-таки не совсем полно: не приложено прозы Державина,
его писем, рассуждения о лирической поэзии и проч.; портрет
хорош, по он есть повторение портрета, приложенного к «Образ¬
цовым сочинениям», изданным в 1811 году2. И однако ж это
издание совсем не так дурно, как утверждают некоторые печат-
но:3 оно не только опрятно, даже красиво; есть несколько опеча¬
ток, но они выставлены, хотя, конечно, лучше было бы, если б
не было ни одной опечатки.
К изданию г. Глазунова «Сочинений Державина» приложена
статья «Жизнь Г. Р. Державина», написанная г. Савельевым, ко¬
торый смотрит на Державина не как на поэта, а как на чело¬
века, и с исторической точки зрения. Статья эта написана хорошо
360
и содержит в себе много любопытных подробностей, но взгляд
г. Савельева не везде верен. Г-н Савельев думает, что писать
о Державине и его веке значит всем безусловно восторгаться,
быть не историком, а панегиристом. Это самая ошибочная точка
зрения! Она-то заставила сочинителя статьи необдуманно осу¬
дить весьма умную и верную характеристику поэзии Державина,
сделанную г. Шевыревым в следующих словах: «Поэзия Держа¬
вина — это сама Россия Екатеринина века, с чувством исполин¬
ского своего могущества, с своими торжествами и замыслами на
Востоке, с нововведениями европейскими и с остатками старых
предрассудков и поверий,— это Россия пышная, роскошная, ве¬
ликолепная, убранная в азиатские жемчуги и камни и еще полу¬
дикая, полуварварская, полуграмотная,— такова поэзия Держа¬
вина во всех ее красотах и недостатках» 4. Эти слова приводят
г. Савельева даже в суеверный ужас; он говорит, что «ни у кого
из русских поэтов чувство человечности и сознание достоинства
человека не преобладает в такой сильной степени, как у Держа¬
вина»... Ну, это едва ли так, потому что в век «милостивцев»,
«отцов и благодетелей», в век «меценатства» и «патронажества»
могут быть только фразы о человеческом достоинстве, а не чув¬
ство человеческого достоинства...
Кстати о Державине: недавно в одном московском журнале
были напечатаны стихи — нечто вроде рифмованного exordium *
на какого-то «безыменного критика», который, в числе разных
литературных преступлений, как-то: непризнавание Ломоносова
поэтом, ужаление Карамзина, обвиняется еще и в том, что «тро¬
нул Державина дерзкою рукою»5. Оно смешно, конечно, а ведь
это уже не первая история... Сколько раз нападали, например, на
нас за наши отзывы о поэзии Державина, и вот теперь наша
мысль принята «Северной пчелою» (зри № 279 прошлого года) —
и никто не поет заклинаний ни стихами, ни прозою... Фельето¬
нист этой газеты говорит, что «Державин дойдет к потомству с
весьма легкою ношею, то есть с малым числом избранных стихо¬
творений, а остальное погибнет в Лете», но что «имя Державина
навеки останется незабвенным в истории русской литературы».
Здесь наша мысль немного искажена: не с легкою ношею, а весь
дойдет Державин до позднейшего потомства, как явление вели¬
кой поэтической силы, которая, по недостатку элементов в об¬
ществе его времени, ни во что не определилась,— и потому Дер¬
жавин весь будет всегда, как он уже есть и теперь, интересным
фактом истории русской литературы. У Державина нет избран¬
ных стихотворений, которые могли бы пережить его меизбранные
стихотворения, и всегда будут помнить, как помнят и теперь, не
избранные стихотворения, а поэзию Державина... Далее, «Север¬
ная пчела» повторяет нашу мысль, уже не искажая ее: «Прошло
только двадцать пять лет со смерти Державина, а уж его
* вступления (лат.). —-Ред,
361
стихотворения точно как дорогие антики — кабинетная редкость.
Исключая отдельных фраз и стихов, большую часть стихотворе¬
ний Державина теперь уже трудно читать... теперь уже так не
пишут... Это язык, чуждый нам!..» Это истина, и потому скоро
все будут повторять нашу мысль, и даже и те, которые пишут
стихотворные «депонцкации» 6.
Но между тем, надо сказать правду: все подобные пригово¬
ры хотя и справедливы, однако еще не доказательны; это еще
только критические афоризмы, а не критика. И «Северная пчела»
берет наше мнение еще на веру, слепо, не дождавшись наших
доказательств, что, с ее стороны, не совсем благоразумно... Мы
начали дело — мы должны и кончить его: в следующей книжке
«Отечественных записок» постараемся изложить подробно наше
мнение о поэтической деятельности Державина и ее историче¬
ском значении. За этою статьею последует ряд обещанных нами
статей о Пушкине, Гоголе и Лермонтове. Статья о Пушкине
начнется у нас обзором исторического движения русской поэзии
в промежутке времени между Державиным и Пушкиным, и та¬
ким образом ряд этих статей, начиная с статьи о Державине,
составит целый историко-эстетико-критический курс русской поэ¬
зии,— разумеется, с нашей точки зрения7.
СКАЗКА ЗА СКАЗКОЙ. Том II. Санкт-Петербург. В типографии Шта¬
ба Отдельного корпуса внутренней страна!. 1842. В 8-ю д. л. 379 стр.
Благодаря прекрасной повести г. Кукольника «Сержант Иван
Иванович, или Все за одно», издание «Сказка за сказкой» обра¬
тило на себя общее внимание: первый выпуск, заключавший
в себе повесть, о которой мы говорим, был скоро раскуплен *. Та¬
кая же блестящая участь, по-видимому, ожидала и следующие
повести под общею фирмою «Сказка за сказкой»; но как общего
у них с первою была только одна фирма и как каждая следую¬
щая повесть была все хуже и хуже предшествовавшей, то пуб¬
лика, приобретши первый выпуск, не захотела иметь последую¬
щие. Чтоб помочь горю, все выпуски были переплетены в одну
книгу, на заглавии которой было выставлено: Том /. Ради одной
первой повести можно купить и весь том: так сделали, вероятно,
многие, которые не успели заблаговременно приобрести «Сер¬
жанта Ивана Ивановича Иванова, или Все за одно». Опыт — ве¬
ликое дело в искусстве выгодно спускать с рук книги!
Второй том «Сказки за сказкой» также не без хороших, как
и не без плохих вещей. Из четырех заключающихся в нем пове¬
стей нам больше других правится повесть г. Кукольника «Позу¬
менты». Мы уже не раз имели случаи замечать, что г. Кукольник
мастер писать интересные рассказы из времен Петра Великого 2.
Главные достоинства их — простота, естественность и правдопо¬
добие. Заметно, что он изучал эту эпоху и вник в дух ее. Каждое
362
лицо, в каком бы оно пи было полсжеппи, говорит у него своим
п своего времени языком. Борьба,— то смешная п комическая, то
достолюбезная и трогательная,— борьба европеизма и народности
просвечивает и в попятиях и в языке действующих лиц тех рас¬
сказов г. Кукольника, которых содержание взято из эпохи Петра
Великого. Долго было бы распространяться о том, как у него это
делается, и для удобнейшего доказательства выписываем не¬
сколько мест из «Позументов».
К новгородскому почтмейстеру, отставному сержапту, Бог¬
дану Кирилловичу Чегликову зашел, по своему обыкновению,
дрпятель его, новгородский воевода и отставной капитан, Федор
Ильич Шаплыгин. Отправив почту, хозяин заметил, что гость
сбирается уходить.
— Что ты, что ты это? Помилуй, Федор Ильич, куда ты в такую
стужу?
— Эх, Богдан Кирилыч, старому солдату мороз потеха. У меня, что
принадлежит до левой руки, так не совсем хорошо. В Польше по левое
плечо, так сказать, оторвало, а ноги... могу похвастать. И теперь без при¬
валу, на три перехода, хоть сейчас...
— Что ты это, Федор Ильич, право не по-соседски. Просидел со мной
за полночь, компанства ради; я зевнул, а ты и обиделся.
— Бог с тобой, Богдан Кирилыч, зевай себе сколько хочешь; стану
я обижаться! На всякое чихание не наздравствуешься.
— Так отчего же ты идешь?
— Иду, потому что пора. Боря у меня один дома с няней. Ведь мы не
в городе. Добрая верста до моей усадьбы. Без хозяина всякое может при¬
ду читься. На людей не надейся. Прощай, Богдан!
— Экой ты, право! Когда-то еще приедет Автамон, а я тут сиди один.
Ну, повремени, пока почта. Выпьем себе настоечки, а если хочешь, так мы
с тобой московские куранты почитаем.
— Посидеть, изволь, посижу, а уж от курантов уволь. Право, это ку¬
ранты недоброе; зачем народу знать, что за морем делается? Добро бы еще
сенатские али другие какие нужные указы друковали, а то обо всяких
немцах пишут, что который по своим городам делает.
— Ну, брат, извини! Там иной раз такое начитаешь, что во всю жизнь
не только не увидишь, да и не услышишь. Ну, знаешь ли, примерно, что
турским султаном перскому шаху штилыптанд аккордован?
— Да это, брат, каждый солдат знает, который был под Азовом.
— Ну, а что?
— Да известно что...
— Не отвилпвай, скажи что?
— Да как же я скажу, когда Настасья Ивановна не спит...
— Уж это мой грех, говори...
— Ну, изволь, когда привязался; это, значит: что турский султан при¬
казал перского шаха на кол посадить.
— Как на кол?
— Ну, да, на кол, на шпиль; это, ради страшности такой, по-немецки
п написано.
— Вот что! а я совсем другой толк давал...
Поутру, после этого разговора, Богдан Кириллович так раз-<
думался сам с собой:
Спасибо государю: правда, поцеловала меня проклятая картечь в ногу;
орех кажется, а на всю жизнь окалечило; умирать приходилось; так нет,
на казенный кошт вылечили.., Спасибо светлейшему! Слово сказал ямской
363
канцелярии — Богдан почтмейстером в Новгороде, Богдан в почете, Богдан
женат, Богдан семь лет живет припеваючи; у Богдана Наташа по седьмому
году красавица, у Богдана наследник есть, пойдет в солдаты; если глупая
картечь не заденет, махнет и в генералы; нынче заслуга — что прежде
род — стал и новый порядок; генерал, почт-директор, по всей дороге почт¬
мейстеров чуть не палкой взыскал, а Богдану спасибо. Не только мелкие
дворяне Богдану в дружбу пошли, да и большие, и чиновники, и богатые...
Вот Фома Иванович Зяблпк — и бригадир, кажется, а всякий раз к себе
в Туровку зазывает в гости, и уж не я буду, если не приготовил на каждое
рыло наше по гостинцу. А что в самом деле, Настасья Ивановна, нынче
день не почтовый; почитай два дни никакой почты не будет; вторничная
отошла, а пятничная в субботу придет, а вторничная из Москвы раньше
пятницы не будет. А у нас прием в середу прошел, а до пятницы далеко.
Как ты думаешь?
— Не мое дело об этом думать. У меня своя забота, надо Никитку
искупать по вечеру; так и благо, что эти почтари холодить избы не будут.
— Да не то, Настенька! Я думал бы к его высокородию, к Фоме Ива-
Еычу съездить; здешний ям даром меня свозит, а ведь его высокородие не
без причины в Туровку кличет. Видно, желает чем ни есть наше к нему
почитание наградить!
— Так что же? Ведь не я поеду, не мое и дело; поезжайте с богом,
расходу меньше.
— И то правда! Так я поеду, Настенька!
— Поезжайте!
— Постой же, я Автамону скажу...
И почтмейстер распорядился. Вернулся Богдан Кириллович, оделся
в Автамонов тулуп и кеньги; шапка зимняя своя была; подпоясался поч¬
тальонским патронташем с пистолетами; Автамон про случай зарядил их
пулями. И сани готовы.
— Ну, прощай, Настенька,— сказал Богдан Кириллович и стал жену
и детей целовать; отцеловал детей да хотел на иконы перекреститься.
Глядь, сундучок стоит.
— Послушай, Настенька, ты ларец-то прибереги, припрячь: тут за
тысячу рублей казенного сбора.
— Ах ты господи, беда какая, я от страха умру. Слышал ты, что вчера
Ефим рассказывал?
— Вздор, Настенька, сущий вздор; воры далече, а я про случай Авта¬
мону накажу, чтобы не отлучался, а ты знаешь Автамона — не выдаст. Да
и под самым городом; ямщики тут же; две пары почтовых лошадей на
конюшне. Вздор.
— Так смотри же, Богдан Кириллович, не забудь Автамону сказать...
— Да вот Автамон в конторе стоит. Слышишь, Автамон, тут за тысячу
рублей казенных денег, так не плошай, никуда не отходи, если приезжие
будут, сюда никого не пущай; в приемные комнаты пусть идут; станция
велика! Слышишь?
— Слушаю-с, ваше благородие, не изволь беспокоиться; у меня топо¬
рик есть, за боевое всякое ружье справится.
— То-то же, гляди!
Почтмейстер уехал, а Настасья Ивановна, сама не зная зачем, схва¬
тила ларец, потрясла — золотом и серебром отзывается; ей так стало страш¬
но, что не приведи господи; села она на ларец, да и давай Никиту качать,
а Наташа с куклой по-своему лепечет... Прошел час, другой. Настасья Ива¬
новна со страхом освоилась, только все ларчика из-под мышки не выпу¬
скает; стала она и обед стряпать, а ларец все на глазах; то и дело Авта¬
мона кличет: «Тут ли ты, Автамон?..»
— Тут, матушка, не бойся, двери на щеколде, топорик точу про случай.
И точно, Автамон отпускал старую, ржавую секиру с особенным усер¬
дием. Чем чище становилось железо, тем с большею жадностию засматри¬
вались глаза Автамона на тусклое, широкое поле топора, на тонкую линию
острия, и старые глаза мутились, и топор выпадал из черствых рук его,,,
364
— Тьфу ты, нечистая сила!бормотал Автамон. — Такого со мной
ни под турком ни 1.ид шведом не приключалось.
— С кем ты там разговор ведешь, Автамон?
— Так про себя бормочу... — отвечал он громко, а потом сказал ти¬
хо: — Да, про себя! Нет! С чертом! Сгинь, пропади, нечистое наваждение!
Автамон подошел к дверям своим, посмотрел, плотно ли заперты, влез
Еа полати, да и давай ко сну себя неволить; закрыл глаза, а в глазах
искры — будто из кошки ночью огием сыплет; 1е искры час от часу круглее,
крупнее, да и стали добрыми кружками, то серебреником прокатится, то
\ падет златницей. Не спится Автамону; видит, беда, да сам не знает, какая.
Затянул было песню во всю ивановскую; голос его от военных невзгод был
такой сиплый, будто ветер поздней осенью; перепугался Никитка, да и давай
кричать. Почтмейстерша вышла в почтальонскую избу, глянула на топор
да чуть не обомлела, а с полатей Автамон пуще кричит.
— Полно, Автамонушка! — говорит почтмейстерша,— не пугай детей!
— Просим прощенья! Виноват, что-то за сердце укусило, так я хотел
злую муху песней согнать. Ах ты господи, чудно право... Скоро ли-то барин
воротится?..
— Э, Богдан Кириллович любит кутнуть! Я больно боюсь, чтобы ему
пе запоздать. Того гляди, к приему не вернется...
— Не изволь беспокоиться! Барии службу знает и нас службе
учил...
Ушла почтмейстерша, да и воротилась; вынесла Автамону стаканчик
настойки, штей миску и добрую окраину хлеба.
— Кушай на здоровье! —молвила и пошла с Наташей обедать.
Автамон молча стоял перед настойкой и думал крепкую думу: «Пить
или не пить! Экая добрая! А отчего добрая? недоброго боится; а в другой
день барина журит, зачем старому Автамону рюмку водки пожаловал,
а и рюмка-то с наперсток. Право, не знаю, пить или не пить!.. Да уж куда
ни шло; от стакана не охмелею».
Проглотил Автамон стаканчик, да и рожу скорчил, будто не любо.
— Ух, обожгло! А ты чего глядишь! пошел прочь! — И с неистовством
бросил секиру под лавку. — Лежи там, пока спросят.
Стал Автамон шти хлебать, да за каждым хлебком и вздохнет. Не доел
Автамон, да и задумался; перед ним рыжий мужик стоит, да и ухмыляется;
не то чтобы зубы у него из-под усов торчали, а кабаньи клыки, не то чтобы
ногти на руках, а длинные рукавицы, да из-под тех рукавиц черные когти
вылезли... а глаза не глаза: уголья; да их будто кто изнутра раздувает: так
и пышут, да и огонь тот какой-то заколдованный; не то чтобы страх наво¬
дил, а будто в стужу банный дух — так и нежит, все косточки разбирает.
Любо смотреть на рыжего, а рыжий собою хуже всякого пугала; постоял
рыжий, постоял, да и нагнулся, взял топорик, да и хотел в контору.
— Не замай! — крикнул Автамон,—я и сам справлюсь!
— Оно и лучше,— сказал рыжий. — А деньгу, пожалуй, всю себе
возьми: у меня и своей довольно!
— Ой ли?
— Да! а на тысячу рублей нашему брату, простому человеку, и веку
не хватит столько денег изжить. Ну, так прощай! сегодня встренемся! —
И ушел рыжий.
Автамона будто что укололо; проснулся; на дворе стук; возятся ям-
щики; сани закладывают; пе успел он п в окно поглядеть, проезжий сел,
да п уехал.
— Гм! Да зачем же топор? — сказал Автамон. — И так отдаст. Только
разве для страху ей показать. А уж деньги мои... Заживет Автамон; а за¬
кричит, проклятый Сергей ямщик услышит; только один и остался...
Зазвенел колокольчик. Не прошло двух-трех минут, ямщик Сергей
в избу стучится.
— Возьми, Автамон, ключи...— кричит ямщик. — Господин какой-то
приехал, никого нет; я барина повезу на моей паре, а с той станции ямщики
ждать не хотят, говорят, что уж дома покормят; так возьми ключи...
365
— Пожалуй!
Отворил Автамон двери, взял ключи, да за думой своей черной забыл
двери запереть и сел в избе на лесенке, которая на чердак вела. Сидит.
Смерклось, а секира в темноте светится... Стал он озираться; показалось ли
ему, али и заправду из-за печки рыжий глядит, будто спрашивает: «Что же
ты, Автамон?»
— А вот сейчас, была не была! — И пошел в контору.
— Кто там? — спроспла Настасья Ивановна дрожащим голосом.
— Да что, родимая, право, не в мочь! Крепился, крепился, не могу,
подай деньги!
— Деньги?
— Деньги, родимая, видишь — руки дрожат, топорик под лавкой;
сердце жжет; не супротпвься; я тебя пе трону; давай ларчик... В лес... Ры¬
жий проводит.
— Что это с тобой, Автамон! Ты честный служивый; Богдан Кирилло¬
вич на тебя, что на самого себя надеялся...
— Да и я надеялся, да видишь — не устоял!
— Да вспомни, Автамон, бога! Ведь ты будешь хуже всякого вора;
вспомни, какой у нас царь и строгий и всезнающий, от него не уйдешь;
ведь ты же и крещеный, не какой нехристь, Автамонушка, ты у нас что
сын...
— Быть по-твоему! — сказал Автамон, махнул рукой и пошел в избу.
Настасья Ивановна спрыгнула с постельки, ларчик под мышку, да и бежит
к дверям; приложила ушко, слышит — ревет Автамон, видно, богу плачется;
не тут-то было; опутал его нечистый; зло слезы выжимает; схватился сн
с прилавка, поднял секиру, кричит: «Не могу, суди меня бог и государь, ке
могу!» — и бежит в контору.
Обмерла Настасья Ивановна, да за дверьми и притаилась, а он словно
бешеный за перегородку. Кричит: «Подай, ведьма, деньги, подай!» Тут
Настасья Ивановна в избу почтальонскую, да на лесенку, да на чердак, да
дубовую дверь и задвинула...
— Стара шутка! — кричит Автамон,— не уйдешь,— да Никитку из
колыбели за ногу схватил, свечу взял, да на лесенку и лезет.
— Подай деньги! — кричит,— не то хвачу твоего щенка об стену! По¬
дай деньги!
— Не могу! — кричит почтмейстерша не своим голосом. — Не мое,
царское!
Тут Наташа выбежала, видит или так, не видя, что двери отперты,
выскочила на двор, кричит во все детское горло... Ан тут у ворот сани:
офицер какой-то спрыгнул.
— Сюда, сюда!—кричит Наташа; офицер за нею, в избу; а там уже
и ребенок и Настасья Ивановна в крови плавают; офицер шпагу наголо;
Автамон не поддается; офицер пуще, пуще, да и проколол Автамона; вдруг
выстрел, завизжала пуля, офицеру в самое сердце впилась, тот повалился
на мертвого Автамона, да и дух вон...
— Вот тебе, разбойник! — сказал почтмейстер, держа в руках писто¬
лет. — Бедный Автамон! дорого ты за усердие поплатился!
Поздно узнал свою ошибку бедный Богдан Кириллович —
и скрылся неизвестно куда... Дочь его, Наташу, приютил к себз
Федор Ильич. Наташу, как родную, полюбплн все в доме, и Фе¬
дор Ильич, и сын его, Борис Федорович, мальчик лет двенадцати,
который отличался наклонностию к женским работам и славно
ткал ручники, под руководством няни своей, Акулнны. Прошло
пять лет. В один день капитан отправился в город, взявши с со¬
бой Наташу, а воротился один. Грустно ему было и самому,
грустно ему было и за сына, и он, со слезами на глазах, открыл
366
ему, что отдал Наташу ее дяде, нарочно приехавшему за нею из
Петербурга.
— Да кто же наш злодей? — спросил Боря.
— Говорят тебе, родной дядя, царский комиссар, на Пптербурхе казен-<
ной фабрикой заправляет; там у него всякую парчу и позументы делают из
царского золота и серебра. Видишь, в какой он у царя вере.
— Да как же он про Наташу сведал?
— Куранты, проклятые куранты, чертова выдумка! Говорит: от соседа
взял, скуки ради, за старые годы, да и начитал, чтоб у него глаза...
— Да разве там написано?
— Все написано, чтобы тем друкарям добра не было; у них сам сатана
на послугах, всё знают и друкуют на пагубу честным людям.
— Эх, родимой, да ведь и эти куранты по царской воле.
Это замечание остановило капитана. Печаль его унялась. Он самодо¬
вольно посмотрел на сына, поцеловал его в лоб и молвил с гордостию:
«Спасибо, Боря, спасибо! глуп я стал. Учи, учи отца тому же, чему я тебя
учил. Нет в курантах зла, коли на то царская воля. Зла царю не нужно,
а тут, видно, так господу угодно, а мы перед ним смиримся и помолимся».
Недолго жил после того капитан: отправившись на попмку
разбойников, он умер смертию солдата. Боря махнул в Питер,
да и втерся на позументную фабрику к дяде Наташи, скрыв свое
дворянское происхождение, а Наташу уговорил и виду не пока¬
зывать, что она знает его.
— Дядя твой не моги знать, что мы вместе выросли, кто я; будем
жить, будто незнакомые, пока не придет час воли божией.
— Как! и не разговаривать и не гулять! Так зачем же ты ко мне
пришел?
— Гм! Погоди годок, другой, сама смекнешь. И я думал по-твоему, да
горе на иной лад разум перевернуло...
Как все это естественно, верно природе, живо, рельефно!
Мы не будем рассказывать дальнейших похождений Бори, чтоб
не лишить читателей удовольствия самим узнать их. Скажем
просто, что повесть выдержана вся до конца, и в целом и в под¬
робностях, исполнена интереса и жизни.
Не такова другая повесть г. Кукольника, «Жан Батист Лю-
до»: в ней все ложно — и событие и характеры; первое похоже
на сказку вроде «не любо — не слушай» 3, а вторые или на кари¬
катуры, или на образы без лиц. Особенно невыносимы в ней
сцены любви, сентиментальные до приторности. При всем том она
не лишена заманчивости рассказа и должна нравиться тем чита¬
телям, которые в повести ищут сказки, как дела от безделья.
«Савелий Граб, или Двойник», повесть Казака Луганского4,
отличается, как все повести этого даровитого писателя, прекрас¬
ными подробностями, обличающими в авторе многостороннюю
опытность, бывалостъ, если можно так выразиться, наблюдатель^
ность и наглядность. Очевидно, что богатая сокровищница разно¬
образных впечатлений и бесконечных воспоминаний служит Ка¬
заку Луганскому неисчерпаемым источником вдохновения. Он
жизнию приобрел себе талант, и талант,— кто не согласится в
этом,— примечательный. Сюжет «Савелия Граба» несколько
367
сбивается на романический. Герой романа, Ивася, оказывается
сыном одной польской графпни, которая, умирая, отказывает ему
значительное имение; потом оказывается, что сын польской гра¬
фини не Ивася, а Савка, повар, лакей и кучер новороссийского
помещика Бабачка; дело в том, что при рождении шестипалый
графчик был подменен пятипалым крестьянским мальчиком, ро¬
дители которого воспитали шестипалого графчика за своего род¬
ного сына, а пятипалый сын их отдан был графинею на воспи¬
тание тоже одному из новороссийских помещиков, родом поляку.
Когда вся эта путаница распуталась, великодушный Ивася усту¬
пил Савке графский титул и отдал бы ему все свое имение, если
бы в свою очередь великодушный Савка не разделил с ним этого
имения. Напрасно: к Савкиной роже графство не пристало, ибо
графом можно родиться, но настоящим графом можно сделаться
только через воспитание, через первые живые впечатления дет¬
ства. Несмотря на все это, повесть Казака Луганского очень ин¬
тересна: в рассказе много истины и юмора, в отступлениях и рас¬
суждениях много ума и оригинальности. Даже самые странности
и парадоксы автора носят на себе отпечаток такой достолюбезно-
сти, что доставляют в чтении и удовольствие. Надо сказать, что
автор заставил Ивасю хлопотать о преобразовании русского язы¬
ка, испорченного русскими писателями от Карамзина до Пуш¬
кина включительно (об остальных уже и говорить нечего); по его
мнению, чистый неискаженный русский язык сохранился только
в простом народе. Действительно, для выражения простонарод¬
ных идей, немногочисленных предметов и потребностей ограни¬
ченного простонародного быта простонародный язык гораздо
обильнее, гибче, живописнее и сильнее, чем язык литературный
для выражения всего разнообразия и всех оттенков идей образо¬
ванного общества. И это понятно: простонародный русский язык
сложился и установился в продолжение многих веков; литератур¬
ный — в продолжение одного века; первый, раз установившись,
уже не двигался вперед, как и мысль простого народа; второй —
бежит, не останавливаясь, не переводя духу, вследствие беспре¬
рывного вторжения новых понятий и безостановочного развития,
а следственно, и движения старых идей. Казак Луганский утверж¬
дает, что не должно говорить так: «Казак оседлал лошадь свою
как можно поспешнее, посадил товарища своего, у которого не
было коня, к себе на круп и следовал за неприятелем, имея его
постоянно в виду, чтоб при благоприятных обстоятельствах на
него кинуться»; а должно вместо того говорить: «Казак седлал
уторопъ, посадил бесконного товарища на забедры, следил не¬
приятеля в назерку, чтоб при спопутности на него ударить». Воля
его казацкой удали, а мы, люди письменные, право, не понимаем
ни уторопи, ни назерки, ни забедр, ни спопутности. Переменять
же нам Карамзина, Жуковского, Батюшкова, Грибоедова, Пушки¬
на на гувернеров из простонародья в овчинных тулупах и смурых
кафтанах — уж поздно.
«Мастерская и гостиная» — быль г. П. Фурмана служит для
2-го тома «Сказки за сказкой» балластом, без которого не может
обойтись никакой сборник повестей, претендующий на объеми¬
стость и разнообразие содержания. Это одна из тех «былей», ко¬
торых нигде не бывает, кроме плохих повестей бездарных сочи¬
нителей. Кзкой-то, изволите видеть, художник Герман влюбился
на выставке академии в «барышню», не Марью, a Map?¿K>, а оная
Марг/я выходит замуж за богатого дурака, Чижиков.:; Герман
прибежал к ней, как полоумный, и, наговорив ей с т*ш короба
великолепной чепухи, побежал к профессору Ботипу, да тут же
(весьма кстати) узнал, что мамзель Ботип его «обожает», а узнав
это, он сию же минуту (зачем откладывать в долгий ящик!) на¬
чал ее «боготворить», предлагая ей руку и сердце. Друг Германа,
Ламов, питал к Эмилии несчастную страсть, и когда она вышла
замуж за его друга, он уехал с горя за границу и, гуляя по швей¬
царским Альпам, сперва запел «Не белы-то снеги», а потом за¬
плакал, вспомнив о друге, отнявшем у него все счастие. Повесть,
как по всему видно, самая «идеальная», без всякой примеси
«реальности», даже со стороны здравого смыслу. Знание «гости¬
ной» (salon) в этой повести удивительное: «барышни» то и дело
мешают французские фразы с русскими à la madame de Kourdu-
koíf *, и Mapz/я не иначе называет Германа, как мъсе Henri, а он
ее но иначе, как Марая Петровна...
В «Медведе», новой повести графа Соллогуба, напечатанной,
как известно, в «Утренней заре» на 1843-й год, есть отрывистый
и бессвязный разговор четы, которая, догадываясь о своем вза¬
имном чувстве, робко порывается к объяснению. После этого ма¬
стерски изложенного разговора автор замечает от себя:
Я всегда удивлялся, как гладко и красноречиво объясняются влюблен¬
ные в повестях и комедиях. Слова их так и сыплются чувствительным гра¬
дом, и самые страстные признанья так тщательно отделаны и округлены,
что любо читать. — На деле бывает иначе. Сомнение и неизвестность все¬
ляют страх в самого храброго человека. Смертная бледность покрывает
чело; судорожная дрожь объемлет все члены; слова прилипают к устам
и, как бы объятые пламенем, с трудом вылетают одно за другим.
Замечание глубоко справедливое! Но так может думать
только человек с талантом, который внутри себя носит ясновиде¬
ние тайн чувства, им изображаемого: бездарность же, ничего не
находя в пустой груди своей, сидя с пером в руке, ловит в па¬
мяти своей — словно мух в воздухе — читанные ею там и сям вы¬
ражения чуждых ее натуре страстей и чувств... Но мы удалились
от предмета. Вот, между прочим, как в повести г. Фурмана го¬
ворит одно действующее лицо своей любезной:
— Простите, простите мою дерзость!.. — сказал он наконец, оставив
руку ее. — Но я так счастлив! о, да, я счастлив. Все, что я ощущаю в эту
минуту, так много для меня, что мне кажется, будто я просыпаюсь после
* на манер г-жи Курдюковой (фр.) 5. Ред<
13 В, Белинский, т, 5
369
долгого, тяжкого сна! Я говорю, что люблю вас (,) и взор ваш не горит
негодованием, вы не отгоняете меня... я даже смею надеяться, что и вы
некогда, оценив любовь мою, полюбите меня! Все, все в глазах моих при¬
няло другой вид! небо сияет необыкновенным светом — ветерок сквозь это
растворенное окно навевает благоухания, которые я впервые вдыхаю,-^
я должен переучиться жить, дышать, говорить, для другой жпзни, другого
воздуха, других ощущений — я люблю вас! и в этом слове вся моя жизнь,
опа вся в вашей любви; почести, богатство, слава... пустые звуки, они мне не
нужны, я обладаю сокровищем, ничем не заменимым: небольшое наследие
отца моего, труд неутомимый и ваша любовь — чего ж мне более? Ах (,)
Мария, все, чего ищут и чему завидуют люди, золото, этот презренный ме¬
талл, который они обоготворяют, различие почестей и славы, все это ничто
перед любовью, этим блаженным чувством, которое я к вам питаю и кото¬
рою слепцы, ищущие богатств, почестей и славы (,) не могут понять!
О, теперь я постигаю, почему доселе был ко всему этому равнодушен...
Я ожидал страсти, единственной, могущей наполнить мое сердце (,) и на¬
полнить его столько, чтобы вытеснить все остальное!..
Издание «Сказки за сказкой» уж чересчур серенько; не ме-
шало бы ему быть и побелее и поисправнее со стороны знаков
препппания.
НАШИ, СПИСАННЫЕ С НАТУРЫ РУССКИМИ. Выпуск четырнадца¬
тый. УРАЛЬСКИЙ КАЗАК. Соч. В. И. Д а л я.
«Уральский казак», помещенный в этом четырнадцатом вьь
пуске,— одна из лучших статей, составляющих доселе содержа¬
ние «Наших», не бедных хорошими статьями. Вообще, нельзя не
заметить, что «Наши» становятся все лучше и интереснее, так
что вначале никак нельзя было предполагать, чтоб это издание
пошло так хорошо во всех отношениях *. К числу особенных до¬
стоинств статей, помещаемых в этом издании, должно отнести их
совершенную соответственность и верность идее и цели: так,
например, «Уральский казак» — это не повесть и не рассужде-»
ние о том, о сем, а очерк, и притом мастерски написанный, кото¬
рый в журнале не заменил бы собою повести, а в «Наших»
читается, как повесть, имеющая все достоинство фактической до¬
стоверности, легко и приятно знакомящая русского читателя
с одним из интереснейших явлений в современной жизни его оте-«
чества.
Картинки, как и прежде, прекрасны.
АЛЕКСЕЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КОЛЬЦОВ
Еще смерть, еще утрата — еще не стало одного примечатель¬
ного человека в русской литературе и русском обществе, которые
по справедливости могли гордиться им: известный поэт русский,
Алексей Васильевич Кольцов, скончался в Воронеже, прошлого
года, в октябре месяце, на тридцать третьем году от роду... Тя¬
жела и горька была жизнь этого человека, страшна была смерть
его... В продолжение почти двух лет он медленно хилел и таял.
370
проводя время в лечении, то оправляясь, то вповь и еще сильнее
одолеваясь тяжким внутренним недугом... Крепкая п сильная па-
тура его могла бы еще преодолеть болезни тела, но семейныз
огорчения, совершенное одиночество среди близких ему, но не
понимавших его людей, потерянное время в прошедшем и бьч-
надежпость в будущем, горькие разочарования в том, что любит
и за любовь к чему встретил вражду п ненависть, потрясли з
основании этот мощный и благородный дух... Пожираемый лютою
чахоткою, одинокий и отчаянный, лишенный не только участия —
даже пособий врачебных (ибо ему нэ на что было покупать ле¬
карства), Кольцов окончил страдальческую жизнь свою 19 ок¬
тября прошлого года, в три часа пополудни... Кто знал этого
человека лично и умел понимать и ценить его,— для тех неожи¬
даннее и уже позднее известке о смерти его было пстпппым
ударом...
Iдельцов родился в Воронеже 180Э года, октября 2-го дт:я
Его не совсем основательно называли поэтом-самоучкою, смеши¬
вая с простолюдинами, которые, в зрелых летах выучившись гра¬
моте, сочли это за празо кропать стихи. Кольцов знал грамото
с малолетства; по инстинкту, он всегда стремился к сближению
с людьми, отличенными искрою божпею,— и никогда не обманы¬
вался в своем выборе. Рано проснулась в нем страсть к чтению,
и жадно читал он всякую книгу, какая только попадалась ему
под руку. Дружба с одним молодым человеком, Серебрянским,
подобным ему горемыкою, которого также уже нет на свете,
имела сильное и решительное влияние на внутреннюю жизнь
Кольцова. Серебрянский был человек замечательный, с душою,
с умом, с редкими дарованиями,— чему может служить доказа¬
тельством статья его «Мысли о музыке» *. Получив образование
схоластическое, Серебрянский взял от него только одни, хотя и
скудные, сведения, и сам довершил свое воспитание чрез чтение
и через суровую школу нужды, бедности и тяжелого опыта, в
борьбе с которыми и пал, сраженный преждевременною смертию...
Потом судьба свела Кольцова с одним из тех людей, которые не
всегда бывают известны обществу, но благоговейная память и
таинственные слухи о которых из тесного кружка близких им
людей переходят иногда и в общество: мы говорим о Станке¬
виче... Через него Кольцов вошел именно в такой круг людей,
которого всегда жаждала душа его,— и единственными счастли¬
выми эпохами в его жизни были встречи его с этими людьми, во
время его поездок по торговым делам отца в Москву и Петербург.
Небольшая книжка изданных в свет его стихотворений2 доста¬
вила ему честь личного знакомства с Пушкиным, Жуковским,
князем Вяземским, князем Одоевским и другими известными ли¬
тераторами,— и он был всеми ими радушно принят и обласкай.
Некоторые изъявили ему свое участие даже оказанием помощи
* «Московский наблюдатель» 1838 года, том XVII, стр. 1.
13*
371
б делах его,— и в этом случае Кольцов особенно хранил призття-
тельную намять к князю Вяземскому. 1836—1840 годы были са¬
мые счастливые для его развития. Кольцов тогда был необходим
для дел отца своего п потому часто бывал п долго живал в Моск¬
ве и Петербурге, приобретая себе книгп и ка собственные сред¬
ства и получая их в подарок от всех знакомых ему литераторов.
По, несмотря ка то, ои всегда чувствовал, что его воспитание
невозвратимо заключило его в ограниченный круг нравственного
существования,— и его глубокий, смелый, ясный ум, Еерпып такт
действительности служили ему больше к горестному сознанию
этой истины, чем к выходу из заколдованной черты, обведенной
вокруг него судьбою. И он глубоко страдал, видя, что многое для
него мудрено и непостижимо потому только, что ново и непри¬
вычно. С ранних лет ринутый в жизнь действительную, ои ко¬
ротко знал, глубоко понимал ее,— и, судя по его практическому
такту, его иронической улыбке, его осторожному разговору, мно¬
гие дивились, как он в то же время мог быть поэтом... Есть люди,
которые смотрят на поэта, как на птицу в клетке, и заговаривают
с ним для того только, чтоб заставить его петь: так любители
соловьев трут ножик о ножик, чтоб звуками этого трения вы¬
звать птицу на пение... Зная хорошо действительную жизнь,
участвуя, поневоле, в ее дрязгах, Кольцов не загрязнил души
своей этими дрязгами: его душа всегда оставалась чиста, возвы¬
шенна, благородна, хотя ироническая улыбка никогда не сходила
с уст его... Противоречие между действительностию, в которую
бросила его судьба, и между внутренними потребностями души,—
вот что всегда было причиною его страданий и вот что наконец
свело его в раннюю могилу. Одарепный характером сильным,
Кольцов умел терпеть; но всякому терпению бывает конец: он
все мог перенести, только не ядовитую ненависть тех, кого лю¬
бил и от кого оторваться навсегда у него не было внешних
средств...
Как поэт Кольцов был явлением весьма примечательным. Он
обладал талантом сильным, глубоким и энергическим и, несмотря
на то, должен был оставаться в довольно ограниченной сфере
искусства — сфере поэзии народной. В своих «Думах» он
рвался к другим, высшим мирам жизни и мысли, но выражал их
всегда в своей однообразной народной форме. Если же смотреть
да стихотворения Кольцова как на произведения народной поэ¬
зии, которая уже перешла через себя и коснулась высших сфер
жизни и мысли,— то они останутся навсегда одними из любопыт¬
нейших явлений русской литературы и поэзии. О них нельзя су¬
дить порознь, но, собранные вместе, они представляют печто це¬
лое — самобытную и интересную в самой ограниченности своей
сферу творчества. Друзья покойного поэта, горячо любившие его
и как человека, желая достойно почтить его память, намерены
издать в скором времени избранные его стихотворенияг с его
портретом, facsimile и биографиею3.
372
РУССКИЙ ТЕАТР В ПЕТЕРБУРГЕ
ЖЕНИТЬБА. ОРИГИНАЛЬНАЯ КОМЕДИЯ В ДВУХ ДЕЙСТВИЯХ, СОЧИНЕНИЕ
Н. В. ГОГОЛЯ (АВТОРА «РЕВИЗОРА»).
В ожидании выхода полного собрания сочинений Гоголя1
скажем здесь несколько слов о характерах в новой комедии его
«Женитьба». Подколесин — не просто вялый и нерешительный
человек с слабою волею, которым может всякий управлять: его
нерешительность преимущественно выказывается в вопросе о же¬
нитьбе. Ему страх как хочется жениться, но приступить к делу
сн нэ в силах. Пока вопрос идет о намерении, Подколесин решите¬
лен до героизма; но чуть коснулось исполнения — он трусит. Это
недуг, который знаком слишком многим людям, поумнее и пообра¬
зованнее Подколесина. В характере Подколесина автор подметил
и выразил черту общую, следовательно, идею. Подколесин поко¬
ряется одному Кочкареву, потому что тот нахал, которому не
уступить — значит решиться на историю, конечно, не опасную,
но зато неприличную, а одно стоит другого. Кочкарев — добрый
и пустой малый, нахал и разбитная голова. Он скоро знакомится,
скоро дружится и сейчас на ты. Горе тому, кто удостоится его
дружбы! Кочкарев переставит у него по-своему мебель в ком¬
нате, да еще будет ругать, если тот не усердно будет помогать
ему распоряжаться в своем доме. Кочкарев навяжет другу сво¬
его портного, своего сапожника не потому, чтоб убежден был
в их превосходстве, а для того только, чтоб сказать: «Я рекомен¬
довал». Кочкарев хочет, чтоб все шло и делалось через него и
чтоб все говорили: «Этот человек на все руки». Для этого он
готов хлопотать, биться до поту лица, перенести что угодно. Друг
его сбирается купить дом: у Кочкарева уж есть на примете
дом — отличнейший во всех отношениях, именно такой, какой
нужен его другу; он сам, правду сказать, и не был в этом доме,
но готов сейчас же расписать расположение его комнат, дока¬
зать его удобство, выгодность, побожиться за достоинство каждой
половицы, каждого стропила. Если друг не захочет смотреть
этого дома, он потащит его, будет упрашивать, умолять, а в слу¬
чае решительного отказа рассорится с другом по-своему: назовет
его и «свиньей» и «подлецом». Первые слова его свахе, которую
застал он у Подколесина, были: «Ну, послушай, на кой черт ты
меня женила?» Из этого видно уже, что женитьба не очень осчаст¬
ливила его и что не ему бы хлопотать о женитьбе других. Но
не тут-то было: проведав о чужом деле, он уже похож на гончую
собаку, почуявшую зайца; чтоб похлопотать, он описывает же¬
нитьбу самыми обольстительными красками, какие только может
ему дать его грубая фантазия. И потому, если актер, выполняю¬
щий роль Кочкарева, услышав о намерении Подколесина же¬
ниться, сделает значительную мину, как человек, у которого есть
какая-то цель^ то он испортит всю роль с самого начала. В конце
Ш
пьесы Кочкарев, взбесившись на Подколесина, сам говорит: «Да
если уж пошло на правду, то и я хорош. Ну, скажите, пожа¬
луйста, вот я на вас всех сошлюсь: ну не олух ли я, не глуп
ли я? Из чего бьюсь, кричу, инда горло пересохло? Скажите, что
он мне? родня, что ли? И что я ему такое — нянька, тетка, свек¬
руха, кума, что ли? Из какого же дьявола, из чего, из чего я хло-
почу о нем, не знаю себе покою, нелегкая прибрала бы его со¬
всем? — А просто черт знает из чего! Поди ты, спроси иной раз
человека, из чего он что-нибудь делает!» В этих словах — вся
тайна характера Кочкарева. Жевакин — не кривляка, не шут: это
старый селадон, а потому и щеголь, несмотря на свой старинный
мундир. Куда бы ни занесла его судьба — хоть в Китай, не толь¬
ко в Сицилию,— он везде заметит одно только: «розанчики эта¬
кие». Кроме «розанчиков», для него ничто на свете не сущест¬
вует. — Анучкин — человек, живущий и бредящий одним — выс¬
шим обществом, которого он никогда и во сне не видывал и
с которым у него нет ничего общего. Он почитает себя образован¬
ным человеком и, услышав о Сицилии, сейчас захотел узнать,
говорят ли там «барышни» по-французски. Барышни, француз¬
ский язык и обхождение высшего общества — в этом для него и
смысл жизни и цель жизни, и, кроме этого, для него ничто не
существует. Много попадается Анучкиных на белом свете: они-то
громче всех хлопают актерам и вызывают их; они-то восхищают¬
ся всяким плоским и грубым двусмыслием в водевиле и осуж¬
дают пьесы за неприличный тон; они-то не любят ни на сцене,
ни в книгах людей низкого звания и грубых выражений. Ануч¬
кин — в высшей степени типическое лицо, для представления
которого на театре нужно много ума и талапта. — Пятое действу¬
ющее лицо — Яичница (экзекутор). Это человек грубый, мате¬
риальный; но он живет и служит в Петербурге,— стало быть, не
похож на провинциального медведя. Вообще, для хорошего вы¬
полнения ролей, созданных Гоголем, актерам всего нужнее — на-
ивностъ, отсутствие всякого желания и усилия смешить. Если
человек имеет смешную или слабую сторону, он тем и возбуж¬
дает смех, что не предполагает в себе ничего смешного или
странного. В обществе никто не станет стараться смешить других
на свой счет, а сцена должна быть зеркалом общества...
Лицо свахи в «Женитьбе» есть одно из самых живых и типи¬
ческих созданий Гоголя. Бойкость, яркость движений, трещоточ¬
ный разговор должны быть прежде всего схвачены актрисою,
выполняющею эту роль; малейшая вялость, тяжеловатость сейчас
испортят дело. Это баба, наметавшаяся в своем ремесле; ее не
расстроит никакое обстоятельство, не смутит никакое возраже¬
ние; у нее готов ответ на всякий вопрос.
Невеста спрашивает сваху про одного из женихов, не пьет
ли он. «А пьет, не прекословлю, пьет! Что же делать? Уж он ти¬
тулярный советник, зато такой тихий, как шелк»,— отвечает сва¬
ха и, в утешение, прибавляет: «Впрочем, что ж такого, что иной
раз выпьет лишнее? Ведь не всю же неделю бывает пьяп — иной
день выберется и трезвый». Про другого она говорит: «Немнож::о
заикается, зато уж такой скромный» 2.
Сколько юмора, какой язык, какие характеры, какая типи¬
ческая верность натуре! Но, увы, словно нетопыри прекрасны-!
зданием, овладели нашею сценою пошлые комедии с пряничп-;
любовыо и неизбежною свадьбою! Это называется у нас «схэжэ-
том». Смотря на наши комедии и водевили п принимая их за вы¬
ражение действительности, вы подумаете, что паше общество
только и занимается, что любовыо, только и живет п дышит, что
ею! II какою любовыо — бескорыстною, без всякого расчета на
приданое, на связи и покровительство!..
РУССКАЯ БОЯРЫНЯ XVII СТОЛЕТНЯ. ДРАМАТИЧГСКОЕ ГРЕДСТЛТЗ-
ЛЕНИЕ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ, С СВАДЕБНЫМИ ПЕСНЯМИ И ПЛЯСКОЙ, СОЧ.
П. Г. ОБОДОВСЬОГО.
Трагедия, водевиль и балет, вместе взятые, составляют «дра¬
матическое представление», по мнению знаменитых драматургов
Александрийского театра — гг. Полевого и Ободовского. У ирх,
как у истинных гениев, своя логика и своя эстетика! Собственно
«драматизм», по этой оригинальной логике и глубокомысленной
эстетике, должен заключаться в внезапных встречах отцов с
детьми, мужей с женами, любовников с любовницами. Оконча¬
ние всегда должно быть счастливое — торжество добродетели, на¬
казание порока: это уж для нравственности. Сочинив такой за¬
мысловатый рецепт из таких простых и дешевых снадобий, сил
достойные драматурги много уже составили по нем прекрасней¬
ших «драматических представлений», которые достойно удивили
и восхитили публику Александрийского театра. Не станет ничьей
памяти сосчитать, в который уже раз г. Ободовский удостоился
лаврового венка Софокла, когда восхищенная н до глубины тро¬
нутая публика Александринского театра так единодушно хло¬
пала, слушая восхитительное пение г-жи Гусевой и смотря на
очаровательную пляску г-жи Каратыгиной. Содержание «Бояры¬
ни XVII столетия» состоит в том, что в деревню и дом жены
псковского воеводы Морозова пожаловал невзначай отряд шведов,
которые напились пьяны, заставили Морозову (назвавшуюся же¬
ною дворецкого) плясать, и предводитель их клялся, если найдет
семейство Морозовых, отомстить ему за смерть своего отца; а Мо¬
розова призрела у себя взятого вместе с мертвыми с поля битвы
старика шведа; и вот, как предводитель отряда пакопец узнал,
что он в доме у Морозовой и что она его одурачила, то и начал
«клятися и ратитися», махать руками и кричать, да и схватился
было за меч; тогда Морозова бросается с своим малолетным сы¬
ном в комнату, где стоял бочонок с порохом, и, в великолепном
монологе1 не жалея груди? грозит поднести свечу к бочонку; но
375
как в таком случае погибла бы добродетель и восторжествовал бы
порок, а сверх того, и взрыв большой избы, набитой народом, не-
удобонсполнителен на сцене, то по всем сим причипам вдруг
выздоравливает старик швед и с криком: «Сын!» бросается к на¬
чальнику шведского отряда, а тот кричит: «Родитель мой!» я
бросается к старику, а раек хлопает... Очевидно, что содержание
нового «драматического представления» г. Ободовского есть не
что иное, как переложение русской истории на римские нравы, по
незнанию русских нравов... Сочинители известного разряда не
понимают, что каждый народ доблестен по-свосму, в своих фор¬
мах — русские по-русскп, римляне по-римски, что Пожарский,
Минин и Сусанин совершили свои великие дела без монологов
из расиковских трагедий, не рисуясь по-театральному. Но уга¬
дывать фирму идеи есть дело таланта: посредственность все пред¬
ставляет в одинаковых реторических формах. Впрочем, как пе¬
ние г-жи Гусевой и пляска г-жи Каратыгиной, так и «драмати¬
ческое представление» г. Ободовского совершенно пришлось по
вкусу некоторой части публики: автор был вызван, и мы сами
слышали, как многие, даже весьма почтенные люди, то есть люди
в летах и с весом, говорили: «Вот это — пьеса; это не то, что
какая-нибудь „Женитьба“!» Именно, совсем не то — мы соглас¬
ны с этим...
ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ЖУРНАЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
Представление «Женитьбы» на сцеие Александринского те¬
атра снова оживило фельетон «Северной пчелы». «Наконец
(восклицает эта газета в № 279 прошлого года) в бенефис г. Сос¬
ницкого мы видели ту знаменитую комедию Гоголя, о которой уже
несколько лет трубят его приятели!» — Что за странная манера,
в деле чисто литературном, говорить о «приятелях»! Почему
фельетонисту знать, кто приятель Гоголя и кому Гоголь прия¬
тель? Пушкин печатно называл Дельвига и других * своими
друзьями и приятелями: стало быть, и другие могли, не нарушая
приличия, говорить, что такой-то и такой-то — друзья Пушкина;
по никто не имел права называть печатно друзьями и приятелями
Пушкина тех, которых он сам не называл этим имепем тоже
печатно. Гоголь ни одною строкою и никого не объявлял ни дру¬
гом своим, ни приятелем, и, сколько нам известно, еще никто не
называл себя печатно ни другом, ни приятелем Гоголя. Следова¬
тельно, «Северная пчела» самоуправно присвоила себе право на¬
вязывать Гоголю приятелей, из которых он иных и в глаза не
видывал. И после этого фельетонист «Северной пчелы» еще по¬
зволяет себе пускаться в разглагольствования о хорошем литера¬
* Одессу звучными стихами
Наш друг Туманский описал.
«Евгений Онегин»
376
турном тоне, о приличии, об образованности!.. У таланта Гоготя
действительно много в России и друзей и приятелей, так же как
и врагов и недругов: это общая судьба всех высоких талантов; и
вот об этих-то друзьях и приятелях, врагах и недругах позволи¬
тельно рассуждать в печати, не выходя из пределов литератур¬
ного вопроса. Взгляните на дальнейшие подвиги фельетониста
«Северной пчелы» касательно этого не дающего ей покою, хотя
и не знающего о ее существовании Гоголя. За выписанным намм
восклицанием следует изложение содержания комедии, для дока¬
зательства, что она никуда не годится, так что читатель может
подумать, будто «Женитьба» Гоголя хуже даже какой-нибудь
«Шкуны Нюкарлеби» г. Булгарина. Далее следуют радостные,
исполненные торжественности известия о падении пьесы, о еди¬
нодушном шиканьи, похвалы тонкому, изящному вкусу и свет¬
ской разборчивости публики Александрийского театра...1 Старые
шутки, господа! На сцене давались и пьесы Пушкина: «Русалка»,
«Моцарт и Сальери», «Скупой рыцарь», отрывки из «Цыган» —
и все это не имело ни малейшего успеха, следовательно, испы¬
тало падение... Зато на сцене же давались в старину «Филатка
и Мирошка», а теперь дается «Комедия о войне Федосьи Стщо-
ровны с китайцами», с одобрением принятая публикою. Что это
значит — предоставляем решить г. фельетонисту...2
Между прочим, фельетонист распространяется о каких-то
партиях, из которых одну называет «здешнею», а другую «мос¬
ковскою», и последнюю заставляет прославлять Гоголя, чтоб
через это «заставить публику отвернуться от других сатириче¬
ских и юмористических писателей и романистов»... Ну, есть же
из чего и хлопотать! Не зная никакой московской партии, тем
не менее жалеем о ней, что она занимается такими мелочами,
хваля и превознося Гоголя не за его прекрасные создания, а из
желания ронять то, что и само собою давно уже вне всякой
опасности упасть, по смыслу русской пословицы: лежачего не
бьют... И что за смешная мысль, будто возможно возвысить не¬
достойное или уронить достойное! Кто наши юмористические
писатели, кроме Гоголя? — Фонвизин, Крылов (баснописец), На-
режный (романист), Грибоедов. Кто же не отдавал им должного,
кто ронял их?... «Пусть бы (восклицает фельетонист) г. Гоголь
выступил па журнальное поприще и сделался критиком... тогда
бы мы увидели, как те же самые лица, которые созидают ему
пьедестал, чтоб поставить его рядом с Гомером, стали бы разби¬
вать из всех сил этот пьедестал!..» А! вот что! теперь мы пони¬
маем, куда клонятся намеки фельетониста: г. Булгарин почитает
себя и сатириком, и юмористом, и романистом, и критиком,— и,
по его мнению, люди беспристрастные потому пе соглашаются
с ним в его лестных отзывах о самом себе, что он — критик!!.
Иначе его признавали бы чем-то не меньше даже Гоголя!.. Г-н
Булгарин и Гоголь — да это еще оригинальнее, чем Гоголь и —
Гомер!..
377
А между тем Гоголь выступал на журнальное поприще и б'ттт
критиком: в <-Арабесках» напечатаны его превосходные крити¬
ческие статьи о Пушкине, о Брюллове, о Шлецоре, Миллере и
Герлере; а в 1-м нумере «Современника» 1836 года есть статьи
его «О движении журнальной литературы», в которой с неподра¬
жаемым юмором характеризована «Северная пчел;^ п разные
критики!.. Уж не оттого ли в <'Северлоп пчете» п по:.ып(? не от¬
дается Гоголю должной справедливости?.. По теории сам^л «Се¬
верной пчелы» выходит так...
Кстати о Гомере и Гоголе: та же газета продолжает уверять
(см. Д2 285), будто «Отечественные записки» величают Гоголя —
Гомером... Просим покорнейше указать хоть одну страницу
в «Отечественных записках», где была бы хоть одна стропа, дока¬
зывающая справедливость такого обвинения. В «Отечественных
записках», напротив, несколько раз было писано против тех
господ, которые сочинили небывалое сходство Гоголя с Гомером,
и раз была напечатана большая статья в опровержение этих
странностей («Отечественные записки», 1842, № XI)3. Как жз
назвать эту неприличную выходку «Северной пчелы» против
«Отечественных записок»?
Из журнальных новостей самые свежие — следующие: «Сып
"отечества» за 1842-й не додал только четырех книжек; «Русский
вестник», опоздавший в 1841 году двумя книжками, в нынешнем
опоздал всего шестью книжками (то есть целым полугодом),
а «Москвитянин» — только одною книжкою.
Журнальный мирлифлёр* и Жорж Занд.
Какой-то господин (мы забыли его имя) издает в Париже
модный листок вроде «Follet» **4. Тут еще нет ничего удиви¬
тельного. Но удивительно то, что этот господин, говорят, с пре¬
зрением смотрит на всех свопх собратьев (то есть издателей мод¬
ных журналов, которых, как известно, в Париже очень много).
Ему во что бы ни стало хочется прослыть знаменитым литерато¬
ром. Он, бедный, совершенно помешался на литературной славе
и статейки свои (которые почитает, разумеется, великими произ¬
ведениями) еще в рукописи читает не только своим приятелям,
* От mirliflore — франт, щеголь (фр.). — Ред.
** «Домовой» (фр.). — Ред. ^
378
но всем наборщикам типографии, в которой печатается его ли¬
сток, своему лакею и даже привратнику. Недавно он напечатал
об одном знаменитом скрипаче, талант которого восхищал в про¬
шлую зиму весь Париж,— следующие замечательные строки:
«Прелестные и мылые мои соотечественницы, о вы, богини красоты и
моды! вы, восхищавшиеся дивным, упоительным смычком г. NN, истаивав¬
шие от неги и блаженства при роскошных, неземных, чародейственных зву¬
ках этого смычка, вы, верно, изумитесь, если я буду иметь честь доложить
вам, что г. NN нисколько не впновен в наслаждении, которое доставлял
вам: я вам объявляю за тайну (будьте только скромны, прелестные мои
читательницы!): в скрыпке г. NN заключена душа одной восхитительной
девушки, которая, увы! вследствие безнадежной любви похищена смертию
(не дай вам бог такой смерти!)... II эти звуки, пополам раздиравшие ваше
сердце, сжатое, без сомнения, корсетом превосходной работы г. F*** (rue
Richelieu*, № 27), зтп звуки, извлекавшие из победительных и молниенос¬
ных очей ваших жемчужины чистейшей грусти (жемчуг спова входит в
моду: превосходные жемчужные уборы мы видели в магазине Gazai, rue
Montmartre**, № 21), и эти звуки... повторяю я — о, это стон душп-страда-
лпцы, ее молитвы и жалобы, ее вздохи и рыдания»... и прочее.
Но этот удивительный любезник, журнальный мирлифлёр,
издатель модного листка, так галантерейно5 обращающийся
с дамами, которые представляются ему, кажотся, в виде розан¬
чиков, как Жевакину в комедии Гоголя «Женитьба»,—питает
страшную ненависть только к одной из всего прекрасного пола,
а именно к баронессе Дюдеван (Жорж Занд).
Однажды в своем модном и галантерейном листке, после
красноречивого описания модных кружевных блондовых чепцов
и после разных презамысловатых комплиментов «очаровательным
брюнеткам и воздушным блондинкам», он вдруг обратился к ним
с следующею речью:
Я надеюсь, мои восхитительные читательницы, что вы не читаете
Жоржа Занда? (которую, не понимаем, на каком основании именуют в це¬
лой Европе гениальною великою писательницею)... Сохрани вас боже от
этого! Она все кричит против брака, mesdames! Не слушайте ее... Я уверен,
что вы в приданое мужу своему принесете чистейшее, возвышеннейшее
счастие, а он — ваш супруг, коленопреклоненный, бросит к ногам вашим
свое сердце, которое вы, натурально, поднимете, расцелуете и запрете
в шкатулочку отличной работы г. Bertran’a jeune (rue des Lombards, 46, au
fond de la cour) ***, a ключик от этой шкатулочки будете носить у своего
сердца!.. Поверьте мне, эта препрославленная, пресловутая Жорж Занд
сама не попимает, что проповедует в неистовых «Индианах», «Валентинах»,
«Лелиях» и еще в других своих нелепых романах... Бойтесь, как чумы, этих
романов, mesdames! Она хочет растлить эстетический дамский вкус... и
вас — воздушных, прозрачных, роскошных, газовых, эфирных, радужных
созданий нарядить в мужские рединготы и в ваши розовые губки (фи!
quelle horreur!****) вложить сигару... Вас, мои читательницы, одеть в муж¬
ские рединготы?.. Нелепая мысль! да что же тогда останется делать нашим
* Улица Ришелье (фр.). — Ред.
** Казаль, улица Монмартр (фр.). — Ред.
*** Бертрана младшего, улица Ломбардцев, 46, в глубине двора
(фр.). —Ред.
**** какой ужас! (Фр.)— Ред.
379
несравпонным артисткам m-me Pollot п m-me Ghapron *, и прочим, кото¬
рые с таким неземным совершенством украшают теперь цветами и 6jm.u-
;\и:.гл ваши вдохновенные головки и так ловко стягивают ваши соблазни¬
тельные. ни с чем не сравнимые талии и облекают вас в такие роскошные
платья из popeline пли gros de Naples? **
Говорят, пари,капе очень смеялись над этой выходкою жур¬
нального мнрлнфлёра, издателя .модного листка, который не шутя
сообразил, что /Корж Занд хлопочет в своих романах о том толь¬
ко, чтоб отбить хлеб у парижских модисток!.. Вот совершенно
позып взгляд на сочинения Жоржа Запда!.. Журнальный мирли-
фле-р, глупый любезник, выступающий против знаменитой писа¬
тельницы!.. Не правда ли, это очень смешно?
Жаль, что у нас некоторые, по справедливости уважаемые
образованною публикою журналисты почти с такой же точки
смотрят па Жоржа Занда, как вышеприведенный журнальный
ыирлифлёр, издатель модного листка6. Уверяют также, что у нас
есть такие писатели, которые нисколько пе хуже французского
журнального мирлифлёра изъясняются с прекрасным полом...7
СОЧИНЕПИЯ НИКОЛАЯ ГОГОЛЯ. Четыре тома. Санкт-Петербург.
1842. В типографии Бородина и К°. В 8-ю д. л. В I томе — 186 и 259, во
11-490, в III—465, в IV-590 стр.
В литературном отношении нельзя было блистательнее за¬
ключиться старому году и начаться новому, как выходом сочи¬
нений Гоголя. Дай бог, чтоб это было счастливым предзнамено¬
ванием для нового года — чтоб мы увидели в течение его не одни
тетрадки и выпуски с картинками, не одни сказки, досужею по¬
средственностью изготовляемые во множестве по заказу литера¬
турных антрепренеров!..
Нам нет никакой нужды говорить о том, что содержат в себе
эти четыре тома: публика уже знает это сама — четыре тома
уже прочтены ею, по крайней мере в обеих наших столицах,
если еще пе успели они проникнуть в глушь провинций.
Итак, история «Мертвых душ» готова повториться: публика
читает, журналы в хлопотах, особенно те, которым так не по
сердцу произведения Гоголя... их успех, хотели мы сказать 1. «Се¬
верная пчела» уже подала голос, но она хвалит Гоголя (№ 18):
«Мы думаем,— говорит она,— что для г. Гоголя вовсе не будет
унижением, когда мы его поставим на одну доску с Поль де Ко¬
ком и Пиго-Лебреном, писателями талантливыми, но не имев¬
шими претензий на поэзию и философию». Увы! мы, с своей
стороны, не можем поставить автора этих строк на одну доску
ни с Поль де Коком, ни с Пиго-Лебреном,— именно потому, что
* мадам Полле и мадам Шапроп (фр.). — Ред%
** из поплина или гродеаапля (фр.). -*=■ Ред,
383
они писатели талантливые, хотя и не имевшие притязания на
поэзию и философию... А «Северная пчела» — надо отдать ей в
этом честь,— не имея притязаний ни на талант, пи па поэзию,
сильно претендует на философию, особенно когда хлопочет об
участи не читаемых ею, по ее словам, «Отечественных заппсок»:
вот и теперь она трунит, сколько хватает ее остроумия, кок над
образцом нелепости и бессмыслия над этим стихом Гете из вто¬
рой части его «Фауста»:
In deinem Nichts hoffich All zu finden * 2.
Ну, уж конечно, если эта газета может в «Фаусте» Гете на¬
ходить бессмыслицы и нелепицы, то что же для нее произведе¬
ния Гоголя, что его поэзия и философия: довольно с него и того,
если эта газета поставит его на одну доску с Поль де Коком и
Пиго-Лебреном. Жаль, что Гоголь никогда не узнает об этом
«производстве» и потому не будет иметь возможности поблагода¬
рить «Северную пчелу»... свойственным ему образом...
Но пора отвернуться хоть на время от шумного рынка этой
литературы: наше внимание зовет теперь к себе то, что состав¬
ляет в настоящую минуту гордость и честь русской литерату¬
ры— четыре тома сочинений Гоголя...
«Вечера на хуторе близ Диканьки», которыми началось поэ¬
тическое поприще Гоголя и которые теперь в третий раз выходят
в свет, оставлены автором без всяких изменений3. Так и должно
было быть: порождения легкой, светлой юношеской фантазии, ве¬
селые песни на пиру еще неизведанной жизни, опи не могли
подвергнуться изменениям поэта, который уже давно смотрит на
жизнь взором глубоким, пронзительным и грустно-важным. Для
самого поэта эти образы, светлые, как майская ночь его Мало¬
россии, радостные, как звучный смех его Оксаны, шаловливые,
как затеи неугомонных парубков, товарищей удалого Левко, сла¬
достно-задумчивые, как светлоокая панночка-утоплеиница, добро-
душно-насмешливые, как вечно веселая юность,— все эти образы
навсегда остались милы поэту, как первый поцелуй любви, как
шипучая пена впервые осушенного бокала, как память о волшеб¬
ных днях беспечно блаженного младенчества... Он сам говорит
в предисловии: «Всю первую часть следовало бы исключить во¬
все: это первоначальные ученические опыты, недостойные стро¬
гого внимания читателя; но при них чувствовались первые слад¬
кие минуты молодого вдохновения, и мне стало жалко исключить
их, как жалко исторгнуть из памяти первые игры невозвратной
юности. Снисходительный читатель может пропустить весь пер¬
вый том и начать чтение со второго». Так говорит поэт,— и он
имеет полное право простирать свою строгость к самому себе за
1Чх*д*~лы умеренности и справедливости; но публика тоже права,
не соглашаясь с нпм. Всякий период жизни человеческой
* 15 xüo'Cxa ид но я иадсхось найти всё (нем.). — Ред.
¿Ы
прекрасен п должен иметь свои песни и своих певцов: «Вечера на
хуторе» есть одна из таких вечно звучных песен юности, которых
цель н назначение — вновь возвращать на волшебное мгновение
самой старости невозвратно улетевшую юность...
Во второй части, заключающей в себе «Миргород», подверг¬
лись значительным изменениям повести: «Тарас Бульба» и «Вий».
Первая, вследствие этих изменении, сделалась вдвое обширнее и
бесконечно прекраснее. Поэт чувствовал, что в первом издании
«Тараса Бульбы» на многое только намекнуто и что многие
струны исторической жизни Малороссии остались в нем нетро¬
нутыми. Как великий поэт и художник, верный однажды избран¬
ие '■ идее, пезед Бульбы не прибавил к своей поэме пичего та-
К' 7'\ что было бы чуждо ей, по только развил многие уже заклю¬
чи длиеся в ее основной идее подробности. Он исчерпал в ней всю
ж;1_ль исюрпческон Малороссии и в дивном, художественном
создании навсегда запечатлел ее духовный образ: так ваятель
уловляет в мраморе черты человека и дает им бессмертную
жизнь... Особенно замечательны подробности битв малороссиян
с поляками под городом Дубпо и эпизод любви Андрия к пре¬
красной польке. Вся поэма приняла еще более возвышенный тон,
проникнулась лиризмом. Впрочем, суждение об этом — смело мо¬
жем сказать — великом создании завело бы нас далеко,— чего не
позволяет нам ни место, ни время, и потому пока отлагаем его.
Повесть «Вий» через изменения сделалась много лучше против
прежнего, но и теперь она более блестит удивительными подроб¬
ностями, чем своею целостию. Недостатки ее значительно сгла¬
дились, но целого по-прежнему нет. «Старосветские помещики»
и «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Ни¬
кифоровичем» остались совершенно без изменений: очевидно, эти
два превосходные произведения так хорошо вызрели в душе, что
могли сразу явиться во всей определенности своей идеи, во всей
полноте своей художественной жизни.
К таким же зрело художественным и отчетливо концепиро-
ванным произведениям принадлежит и «Невский проспект», ко¬
торым начинается третья часть; только эта повесть, по своему
содержанию, далеко глубже и выше тех двух. «Нос» — этот ара¬
беск, небрежно набросанный карандашом великого мастера, зна¬
чительно и к лучшему изменен в своей развязке. О «Портрете» и
«Риме» публике известно наше мнение, за которое один журнал
недавно объявил нас — ругателями Гоголя!!.4 Такова толпа: ей или
хвали до надсады груди, пли унижай до последней крайности, но
не смей хвалить за одно и порицать за другое в одно и то же вре¬
мя... Мнение наше о «Портрете» и «Риме» остается то же, не¬
смотря ни на чьи крики и клеветы,— и мы подробно разовьем это
мнение в обещанной нами большой статье о сочинениях Го¬
голя5. «Коляска» — мастерской юмористический очерк, в кото¬
ром больше поэтической жизни и истины, чем во многих пудах
романов многих наших романистов,— и «Записки сумасшедше¬
382
го» — сдио из глубочайших произведений Гоголя, также остались
без перемены. «Шинель» есть новое произведение, отличающееся
глубиною идеи и чувства, зрелостию художественного резца.
В четвертом томе очень много нового, и мы особенно рады,
что из него даже петербургская публика познакомится с новою
комедиею (впрочем, еще прежде «Ревизора» написанною) Го¬
голя — «Женитьба, совершенно невероятное событие в двух дей¬
ствиях». Здесь, в Петербурге, она давалась на сцене; но там мы
но узнали ее, ибо пет ничего общего между тем, что видели мы
па сцене и что читаем теперь в книге... Никого не обижая, ни на
кого не жалуясь, мы кстати заметим здесь, что еще не пришло
гремя у нас для национального театра6. Большая часть актеров
наших смотрит на сценическое искусство, как на обязанность го¬
ворить то, чего не чувствует... Это напоминает нам слова Гоголя
в его письме о представлении «Ревизора»: «Вообще у нас актеры
совсем не умеют лгать. Они воображают, что лгать значит про¬
сто пести болтовню. Лгать значит говорить ложь тоном столь
близким к истине, так естественно, так наивно, как можно гово¬
рить только одну истину, и здесь-то заключается именно все ко¬
мическое лжи» 7. Точно так же, прибавим мы от себя, большая
часть наших актеров не хочет понять, что искренность и наив¬
ность суть первые условия сценического искусства и комизма и
что поэтому смешить публику должно естественным воспроизве¬
дением характера, созданного поэтом, а не утрированием харак¬
тера: ибо как в самой действительности никто не станет выстав¬
лять на вид резкие странности своего характера, чтоб смешить
ими других, но каждый тем и смешон, что и не подозревает своей
смешной стороны, так и в сценическом искусстве — этом зеркале
действительности — актер должен забыть, что он играет смешную
роль, и помнить только, что он представляет характер, из при¬
роды и действительности взятый. Конечно, смех публики есть
награда комическому актеру, но он должен возбуждать этот смех
естественным выполнением представляемого им характера, а не
явным желанием во что бы то ни стало возбудить смех — не резки¬
ми движениями, не уродливым костюмом... Кстати о костюмах:
вот что говорит Гоголь в своем письме о выполнении роли Боб-
чинского и Добчинского: «Зато оба наши приятеля, Бобчинский
и Добчинский, вышли, сверх ожидания, дурны. Хоть я и думал,
что они будут дурны, ибо, создавая этих двух маленьких чинов¬
ников, я воображал в их коже Щепкина и Рязапцова, но все-таки
я думал, что их наружность и положение, в котором они нахо¬
дятся, как-нибудь вынесут их и не так обкарикатурят. Сделалось
напротив: вышла именно карикатура. Уже перед началом пред¬
ставления, увидевши их костюмированными, я ахнул. Эти два
человека, в существе своем довольно опрятные, толстенькие, с
прилично приглаженными волосами, очутились в каких-то неск¬
ладных, превысоких седых париках, всклочепные, неопрятные,
взъерошенные, с выдернутыми огромными манишками; а на сцене
883
оказались до такой степени кривляками, что просто было невы¬
носимо» (т. IV, стр. 203.)
«Игроки» — целая комедия, по концепции и выполнению
вполне достойная имени своего автора. Сцены: «Тяжба», «Лакей¬
ская» и «Отрывок» — живые картины разных слоев и сфер рус¬
ского общества. Но выше их «Театральный разъезд после первого
представления комедии»:8 в этой пьесе, поражающей мастерством
изложения, Гоголь является столько же мыслителем-эстетиком,
глубоко постигающим законы искусства, которому он служит с
такою славою, сколько поэтом и социальным писателем. Эта пьеса
есть как бы журнальная статья в поэтически-драматической ф'чр-
ме,— дело, возможное для одного Гоголя! В пьесе этой содержит¬
ся глубоко сознанная теория общественной комедии и удовлетво¬
рительные ответы на все вопросы, или, лучше сказать, на все
нападки, возбужденные «Ревизором» и другими произведениями
автора. Разобрать это превосходное произведение нельзя, не де¬
лая из него выписок, а делать из него выписки тоже нельзя, по
двум причинам: по невозможности выбора прекрасного из равно
прекрасного и еще потому, что вся пьеса проникнута таким един¬
ством мысли, развитой и изложенной так логически и последова¬
тельно (несмотря на поэтически-драматическую форму), что на¬
добно было бы переписать ее всю от начала до конца... И так
как мы будем еще иметь множество случаев обращаться к ней,
удовольствуемся выпискою ее проникнутого высоким лиризмом
и глубокою мыслию окончания: достойнее нельзя заключить речи
о Гоголе, как его же словами...
Автор пьесы, в сенях театра, выслушав толки о ней людей
всяких сословий, говорит, оставшись один:
Я услышал более, чем предполагал. Какая пестрая куча толков!
Счастье комику, который родился среди нации, где общество еще не сли¬
лось в одну недвижимую массу, где оно не облеклось одной корой старого
предрассудка, заключающего мысли всех в одну и ту же форму и мерку,
где что человек, то и мненье, где всякий сам создатель своего характера.
Какое разнообразие в этих мнениях, и как везде блеснул этот твердый
ясный русский ум! И в этом благородном стремлении государственного
мужа! и в этом высоком самоотвержении забившегося в глушь чиновника!
и в нежной красоте великодушной женской души! и в эстетическом чувстве
ценителей! и в просто верном чувстве народа! Как даже в этих недобро¬
желательных осуждениях много того, что нужно знать комику. Какой
живой урок! Да, я удовлетворен. Но отчего же грустно становится моему
сердцу! Странно: мне жаль, что никто не заметил честного лица, бывшего
в моей пиесе. Да, было одно честное, благородное лицо, действовавшее в ней
во все время продолжения ее. Это честное, благородное лицо был — смех.
Он был благороден потому, что решился выступить, несмотря на низкое
значение, которое дается ему в свете. Он был благороден потому, что
решился выступить, несмотря на то, что доставил обидное прозванье ко¬
мику, прозванье холодного эгоиста, и заставил даже усомниться в присут¬
ствии нежных движений души его. Никто не вступился за этот смех,
Я комик, я служил ему честно и потому должен стать его заступником.
Нет, смех значительней и глубже, чем думают. Не тот смех, который по¬
рождается временной раздражительностью, желчным, болезненным распо¬
ложением характера; не тот также легкий смех, который весь излетает из
384
светлой природы человека, излетает из нее потому, что на дне ее заключай
вечно бьющийся родник его, который углубляет предмет, заставляет вы¬
ступить ярко то, что проскользнуло бы, бэз проницающей силы которого
мелочи и пустота жизни не испугали бы так человека. Презренное п
ничтожное, мимо которого он равнодушно проходит всякий день, не воз¬
росло бы перед ним в такой страшной, почти карикатурной силе, и он по
вскрикнул бы, содрогаясь: неужели есть такие люди? тогда как, по собст¬
венному сознанью его, бывают хуже люди. Нет, несправедливы те, кото¬
рые говорят, будто смех возмущает. Возмущает только то, что мрачно,
а смех светел. Многое бы возмутило человека, быв представлено в нагото
своей; но, озаренное силою смеха, несет оно уже примирение в душу.
И тот, кто понес бы мщение противу злобного человека, уже почти мпртся
с ним, видя осмеянными низкие движения души его. Несправедливо гово¬
рят, что смех не действует на тех, противу которых устремлен, и что плут
первый посмеется над плутом, выведенным на сцене: плут-потомок посме¬
ется, но плут-современник не в силах посмеяться! Он слышит, что уже
у всех остался неотразимый образ, что одного низкого движения с его
стороны достаточно, чтобы этот образ пошел ему в вечное прозвище; а па-
смешки боится даже тот, кто уже ничего не боится на свете. Нет, за¬
смеяться добрым, светлым смехом может только одна глубоко добрая душа.
Но не слышат могучей силы такого смеха: что смешно, то низко, говорит
свет; только тому, что произносится суровым, напряженным голосом, тому
только дают название высокого. Но, боже! сколько проходит ежедневно
людей, для которых нет вовсе высокого в мире! Все, что ни творилос ь
вдохновением, для них пустяки и побасенки; создания Шекспира для них
побасенки, высокие движения души — для них побасенки. Нет, не оскор¬
бленное мелочное самолюбие писателя заставляет меня сказать это, не
потому, что мои незрелые, слабые созданья были сейчас названы побасен¬
ками. Нет, я вижу свои недостатки и вижу, что достоин упреков. Но не
могла выносить равнодушно душа моя, когда совершеннейшие творения
честились именами пустяков и побасенок! Ныла душа моя, когда я видел,
как много тут же, среди самой жизни, безответных, мертвых обитателей,
страшных иедвижным холодом души своей и бесплодной пустыней сердца;
пыла душа моя, когда на бесчувственных их лицах не вздрагивал даже и и
призрак выражения от того, что повергало в небесные слезы глубоко любя¬
щую душу, и не коснел язык их произнести свое вечное слово: побасенки!
Побасенки!., а вон протекли веки, города и народы снеслись и исчезли
с лица земли, как дым унеслось все, что было,— а побасенки живут и
повторяются поныне, и внемлют им мудрые цари, глубокие правители,
прекрасный старец и полный благородного стремления юноша. Побасенки!
А вон: стонут балконы и перила театров, все потряслось снизу доверху,
превратясь в одно чувство, в один миг, в одного человека, все люди встре¬
тились, как братья, в одном душевном движении, и гремит дружным руко¬
плесканьем благодарный гимн тому, которого уже пятьсот лет как нет па
свете. Слышат ли это в могиле истлевшие его кости? отзывается ли душа
его, терпевшая суровое горе жизни? Побасенки!.. А вон, среди сих же рядов
потрясенной толпы, пришел удрученный горем и невыносимой тяжестью
жизни, готовый поднять отчаянно на себя руку, и брызнули вдруг свежи-
тельные слезы из его очей, и вышел он примиренный с жизнью, и просит
вновь у неба горя и страданий, чтобы только жить и залиться вновь сле¬
зами от таких побасенок. Побасенки! Но мир задремал бы без таких поба¬
сенок, обомлела бы жизнь плесенью, и тиной покрылись бы души. Поба¬
сенки!.. О, да пребудут же вечно священны в потомстве имена благосклонно
внимавших таким побасенкам: чудный перст провиденья был неотлучно
над главами творцов их. В минуты даже бед и гонений все, что было благо¬
роднейшего в государствах, становилось прежде всего их заступником.
Бодрей же в путь! И да не смутится душа от осуждений, но примет
благодарно указания недостатков, не омрачаясь даже и тогда, если бы
отказали ей в высоких движениях и в святой любви к человечеству! Мир,
как водоворот: движутся в нем вечно мнения и толки, но все перемалывает
385
время. Как шелуха, слезает ложь и, как твердые зерна, остаются недвиж¬
ные истины. Что признавалось пустым, моя^ет явиться потом вооруженное
строгим значением. Во глубине холодного смеха могут отыскаться горячие
искры вечной могучей любви. И почему знать, может быть будет признано
потом всеми, что в силу тех же законов, почему гордый и спльный человек
явтяется ничтожным и слабым в несчастпи, а слабый возрастает, как
исполин, среди бед, в силу тех же самых законов, кто льет часто душевные,
глубокие слезы, тот, кажется, более всех смеется на свете!..9
ДРАМАТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ И ПЕРЕВОДЫ Н. А. ПОЛЕВОГО.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГАМЛЕТ — УГОЛИНО. Санкт-Петербург. В тип. Н. Греча.
1843. В 16-ю д. л. 560 стр.
Мы уже говорили о первых двух частях драматических
«представлений» г. Полевого (см. «Отечественные записки» 1842.
Т. XXV, стр. 1 «Библ. хрон.»); но вышедшая теперь третья часть
их вновь приводит нас в раздумье о драматическом поприще
этого Шекспира Александрийского театра, и потому нам следо¬
вало бы опять поговорить о нем; но, не желая повторять уже
однажды сказанного нами и умея отдавать должную справедли¬
вость основательпым и хорошо изложенным мнениям, кому бы ни
принадлежали они,— мы выписываем здесь, из первой книжки
«Москвитянина» 1843 года (стр. 295—298) суждение этого жур¬
нала о патриотических драмах г. Полевого,— в полной уверен¬
ности, что все порядочные люди так же безусловно согласятся
с этим суждением, как мы с ним согласились.
Все драмы г. Полевого, имевшие успех, доказывают, что у нас всякое
произведение, вовсе чуждое художественного достоинства, но основанное
на патриотическом чувстве, будет всегда иметь успех в нашей публике.
Зрители, смотря на такую драму, рукоплещут не пиесе, не автору, а своим
собственным чувствам, которые в них затронуты, а затронуть их в русском
народе не много надобно искусства. Писатели с огромным талантом не
посягают на изображение таких высоких чувств, боясь уронить их недо¬
статком сил в искусстве или вызвать не заслуженное ими рукоплескание;
писатели без надежды на свой талант не смотрят на то и во что бы ни
было хотят снискать одобрение.
Патриотическая драма, угождающая вкусу народа и любимым его
чувствам, у нас не переводилась. Вспомним «Великодушие, или Рекрутский
набор,) Ильина, «За богом молитва, а за царем служба не пропадает» Ива¬
нова. Князь Шаховской умножил также этот репертуар, особенно воспоми¬
наниями двенадцатого года. Г-н Полевой, помнивший действие, какое эти
драмы произвели на публику, возобновил этот род во всех его подроб¬
ностях, с теми же достоинствами и недостатками. Лица его целиком бе¬
рутся из прежних драм, выкроенные по той же мерке, и говорят тем же
самым языком.
Доказательством справедливости нашего мнения о драме г. Полевого,
что она успехом своим обязана чувствам патриотическим, а не своему лите¬
ратурному достоинству, может служить одна из напечатанных теперь
пиес — «Солдатское сердце, или Биваки в Саволаксе». В ней выведено со¬
бытие из жизни г. Булгарина, как сознается сам автор, хотевший после
патриотических драм прославить и добрый подвиг своего искреннего друга.
Драма упала, по признанию самого же автора. Какая была этому причина?
На афишке не было объявлено, что драма представляет подвиг из военной
жизни г. Булгарина; да если бы и было объявлено, то публика петербург¬
386
ская так любит г. Булгарина, как оп сам нас нередко в том уверяет, что
подобное объявление, конечно, не повреоило бы успеху пиесы. Браги же его,
верно, не так уж сильны, чтобы ыоглп составить заговор против его дра¬
матической апофеозы, написанной в знак дружбы г. Полевым. Нет, причина
не в том. В драме выведено событие из простои жизни частного человека,
уж без всяких патриотических чувств, без громких или завлекатзльп ях
имен Державина, Хемпицера, Сумарокова... тут требовалось одно простое
пскусство, без всякой помощи посторонней, п драма улала, потому чго
искусства не было.
Когда нет у автора в запасе патриотических чувств, чтобы призл, [ь
пашу публику, то он прибегает к известным историческим именам патией
литературы, выводит без всякого угрызения совести Державина, Хемли¬
дера или уродует Тредьякогского, Сумарокова, вызывает рукоплескания
себе громкими стихами нашего лирика или баснями Хемницера, или ь^с.ав-
дяет смеяться на счет дурных стихов Тродьяковского, уродливо прочтенных
актером, тпи пародирует сиену между Трпссотпном и Вадиусом, занслпв
их именами Сумарокова и Тредьяковского... Мотивы всё не новые, д *вно
употребленные князем Шахопсклм и другими... Только ж?ль. что тут вме¬
шиваются имена такие, которыми мы должны дорожить и кохорые надобп )
выводить осторожно... Неприятно же слышать, как Державин п Хемнпдер,
наперерыв друг перед другом, хвастают своими стлхами па глазах всей
публики...
Друзья г. Полевого, говоря об его драмах, всегда прибавляют: «Если
бы г. Полевой не писал для сцепы, что было бы с русским театром?»
Весьма достойно замечания, как г. Полевой, владеющий умом сметливым
и оборотливым, являлся всегда там, где совершалось падение какого-нибудь
рода словесности... Упали журналы в Москве и Петербурге и, состаревшись,
леппво меняли свои страницы... Г-н Полевой явился кстати с своим «Теле¬
графом»... Умер Карамзин, не завещав никому исторического пера своего...
Г-п Полевой тут как тут с «Историею русского народа»... Упала русская
драма на нашей сцене. Деятельный и остроумный князь Шаховской сходгт
с нее с бесконечным роем своих произведений. Г-н Кукольник делает тра¬
гические усилия, чтобы поддержать нашу Мельпомену, но и тот покидает
роль драматика. Сцена почти пуста и живет только переделками с фран¬
цузского... Г-н Полевой и тут поспевает и строит какую-нибудь драму пз
обломков патриотической драмы Ильина и Федорова, из прежних мотивов
князя Шаховского, из ужасов неистовой мелодрамы французской, воспро¬
изведенной им в «Уголнно», из прежних детских своих воспоминаний о
драме Коцебу, с примесью некоторых новых из Дюма, Гюго, Шиллера,
Шекспира, а иногда из опер, как, например, «Фрейшица» и проч. Вот про¬
исхождение драмы г. Полевого... Это постный ужин, который хозяин дома,
за неимением свежей провизии, на скорую руку составляет из оставшихся
объедков от своей обеденной трапезы и предлагает неожиданно наехавшим
гостям... Они и тому рады, по известной пословице русского хлебосольстза
о безрыбье...
Ничего не может быть справедливее и беспристрастнее этого
суждения, так замысловато и остро высказанного! Есть истины
до того очевидные и неопровержимые, что в них не могут не
соглашаться люди самых противоположных характеров, самых
несходных убеждений и направлений, словом, люди, которым как
будто назначено ни в чем не соглашаться друг с другом. Такова,
например, истина суждения «Москвитянина» о патриотических и
всяких других «представлениях» г. Полевого: мы, ни в чем не
согласные с «Москвитянином», признаем его мнение о драмах
г. Полевого неоспоримо истинным и думаем, что если сам г. Бул¬
гарин, сеи искренний друг г. Полевого, не согласится теперь с
387
этим мнением, то разве по каким-нибудь непредвиденным обстоя-«
тельствам настоящей минуты...2 Что же касается до мнения
«Москвитянина» об изворотливой и сметливой литературной дея¬
тельности г. Полевого, всегда поспешающей строить и созидать
на развалинах падших зданий, из мусорных материалов самых
этих развалин,— то это мнепие, с которым мы безусловно соглас¬
ны, еще прежде «Москвитянина» высказано самим г-м Булгари¬
ным, с которым мы тогда же в этом согласились. А было это,
помнится, еще в 1839 году; и «Отечественные записки» в свое
время сообщили публике этот любопытный факт беспристрастия
г. Булгарина в деле литературного суждения о друге; ио как
повторение основательных мнений, чьи бы они ни были, служит
к их распространению и утверждению, то мы вновь сообщим чи¬
тателям интересное мнение г. Булгарина,— тем более чго это
нужно нам, в настоящем случае, для доказательства единодуш¬
ного согласия всех и каждого в деле слишком очевидных истин:
Почтенный Н. А. Полевой пишет, как говорят, полосами. О чем речь
в публике, за то принимается почтенный Н. А. Полевой. Была эпоха жур¬
налов, Н. А. издавал журнал; была мода на Шелликгову философию и
политическую экономию — он писал о философии и политической эконо¬
мии. Настала мода на романы, он стал писать романы. Альманахи ввелп
в моду оригинальные повести — И. А. стал писать повести. Заговорлли об
истории,— вот есть и история; наконец, вкус высшего сословия и публики
явно обратился к театру, и Н. А. Полевой пишет трагедии, драмы, драмати¬
ческие представления, драматические были и водевили. Пишет оч так
мпого, что мы не можем постигнуть, когда он выбирает время, чтобы чи¬
тать и учиться! П. А. Полевой человек умный и удивительно смышленый.
Он не может написать ничего решительно дурного, а между тем написал
он много хорошего. Что он ни напишет, во всем пробивается то талант, то
сметливость, то ловкое подражание, и все приноровлено к понятиям боль¬
шинства. Невозможно быть беспристрастнее нас к Н. А. Полевому, и, не¬
взирая на прошедшее, мы всегда отдаем справедливость его таланту, уму,
трудолюбию, а больше всего его сметливости, в которой он не имеет равного
в нашей литературе 3.
Совершенная правда! Так как пришлось к слову, заме!им
тут же, что этою действительно удивления достойною сметли¬
востью обладает, между русскими литераторами, не один г. По¬
левой: отдавая ему полную справедливость, мы не должны же
быть несправедливы и к г. Булгарину, тоже обладающему заме¬
чательным талантом в этом роде. Вся разница в характере
таланта: г. Полевой больше устремляется, как справедливо заме¬
чает «Москвитянин», туда, где совершилось падение какого-ни¬
будь рода словесности; г. Булгарин, напротив, является неожи¬
данно большею частию после какого-нибудь успеха посредством
литературного оборота. В то время как мода па альманахи за¬
ставляла г. Полевого писать повести,— их писал и г. Булгарин;
успех альманахов заставил г. Булгарина издать «Талию»;4 удач¬
ная подписка на не конченную доселе «Историю русского на¬
рода» 5 имела своим следствием неудачную и тоже не конченную
«Россию» г. Булгарина; успех «Посредника» родил «Экокош\>;
388
успех «Наших» произвел «Картинки русских нравов»; политн-
пажная история Суворова г. Полевого породила «Романтические
ст;ены из жизни Суворова» с политипажами же, которые, говорит
г. Булгарин, скоро явятся в свет; успех драматических «представ¬
лении» г. Полевого на Александрийском театре породил неуспеш¬
ную, впрочем, «Шкуну Июкарлеби». Подражая всему успешному,
г. Булгарин иногда огорчается, если видит, что задуманное им
«успешное» — упреждается чужим «успешным», особенно «ус¬
пешнейшим». Так, например, «Юрий Милославскпй» упредил
выходом «Димитрия Самозванца» — и за то навлек на себя до¬
вольно грозную критику в «Северной пчеле». Равным образом,
г. Булгарин не любит совместпичества: просим читателей вспом¬
нить известную историю о капустных кочерыжках...6
Возвратимся к «представлениям» г. Полевого в изданном
ныне третьем их томе.
Этот третий том содержит в себе «Гамлета» — драматическое
представление Виллиама Шекспира, и «Уголино» — драматиче¬
ское представление Николая Полевого. Хотя «Гамлет» только пе¬
ревод г. Полевого, но и его можно счесть за сочинение, ибо сущ¬
ность всякого произведения составляет его дух, а в переведенном
г-м Полевым «Гамлете» Шекспира — нет нисколько шекспиров¬
ского духа: переводчик заменил его собственным своим. Поэтому
«Гамлет» так же точно есть сочинение г. Полевого, как и «Уго-
липо»: в обоих один дух, одна манера,-—и если Шекспир более
илп менее виноват в «Гамлете» г. Полевого, то он же более или
менее виноват и в «Уголино»: ибо в каком отношении находится
«Гамлет» г. Полевого к «Гамлету» Шекспира, в таком же точно
отношении находится «Уголино» г. Полевого к «Ромео и Юлии»
Шекспира... Многие считают это отношение весьма похожим па
отношение пародии к оригиналу... Мы сказали, что сущность
всякого произведения заключается в его духе, и потому должны
характеризовать дух «Гамлета» и «Уголино». С этой точки зре¬
ния, оба эти произведения чрезвычайно интересны, потому что
оба они — родовые, типические явления в области русской лите¬
ратуры.
Иные слова, по особенным обстоятельствам, получают впо¬
следствии совсем другое значение, нежели какое имели вначале
и какое назначила им выражать этимология языка. Так, напри-
мер, русское слово «чувствительный» сперва означало человека
с чувством, с душою; следовательно, оно имело похвальное зна¬
чение. Но сентиментальность, овладевшая нашею литературою
и нашим обществом в конце прошлого и начале текущего столе¬
тия, дала слову «чувствительный» ироническое значение, так
что теперь говорят «человек с чувством» и уже не говорят «чув¬
ствительный человек», ибо последнее означает слезливого возды¬
хателя, аркадского пастушка в соломенной шляпе, с розовыми
лентами на груди,— лицо, некогда известное в русской литера¬
туре под именем Эраста Чертополохова7. Таким же точно
389
образом у немцев выражение «прекрасная душа» (schöne Seele) и
произошедшее от него неловкое в русском переводе слово «пре¬
краснодушие» (Schöneseelichkeit) получили, в последнее время,
совершенно противоположное значение. Слово «прекрасная ду*
ша» у немцев выражает собою понятие о тех слабых и поверх-*
постных характерах, которые исполнены энтузиазма ко всему вьь
сокому и прекрасному, но которые никогда не могут понять хо¬
рошенько, в чем состоит и что такое это «высокое» и «прекрас-*
кое», от которого они всегда в таком восторге. Сердце у этих
людей действительно доброе, ума в них также отрицать нельзя;
по они лишены всякого такта действительности. Они узнают
высокое и прекрасное только в книге, и то не всегда; в жизни
же и в действительности они никогда не узнают ни того, ни дру¬
гого и от этого скоро во всем разочаровываются (любимое их
словцо!), холодеют душою, стареются во цвете лет, останавли¬
ваются на полудороге и оканчивают тем, что или (и это по боль¬
шой части) примиряются с действителыюстию, какова бы она
ни была, то есть с облаков прямо падают в грязь; или делаются
мистиками, мизантропами, лунатиками, сомнамбулами. Обыкно¬
венно они смешны и жалки в том и другом случае; по в первом
они бывают иногда уж и не жалки, а скорее страшны своим
примирением с действительностию...8 Не разочаровываться им
невозможно: ибо у них идеал не имеет ничего общего с действи¬
телыюстию и не способен к осуществлению на деле. Если этот
идеал — дева, то непременно неземная, которая не ест, не пьет
и не хворает, питаясь одними высокими чувствами, любовью, во¬
сторгом, вдохновением и пр. И потому в девах они наиболее ра¬
зочаровываются: неспособные понять и оценить ничего, что про¬
сто, без претензий и без эффектов, прекрасно, они всего чаще
привязываются к ничтожным созданиям — и умножают число
несчастных браков по страсти. Если этот идеал — друг, то горе
ему: самолюбие — болезнь «прекрасных душ» потребует от него,
чтоб он отказался от себя и беспрестанно любовался прекрасными
чувствами и словами своего друга, страдал бы его страданиями,
радовался его радостями, а о себе не думал бы вовсе: в противном
случае он — эгоист, холодная душа, разочарователъ. Идеал бла¬
женства любви «прекрасных душ» — пустыня вдали от людей,
природа, прогулки при луне, вздохи, поцелуи и — больше все¬
го — совершенное бездействие. Они вечно стремятся туда, а здесь
недовольны всем: люди их не понимают, жизнь для них пошла,
ибо в ней нужны и деньги, и пища, и одежда, необходимы горе и
труд. Труда они не любят в особенности: в нем так миото прозы,
а они хотят дышать одною поэзиею.
Но чтобы сделать верный очерк того, что немцы называют
«прекрасною душою», нужна целая статья. Итак, удовольству¬
емся одним намеком: догадливые поймут нас. У нас были по¬
пытки ввести в употребление слово «прекраснодушие», которые
остались тхцетпыми, и по справедливости: у немцев это слово по¬
390
лучило такое значение через развитие самой общественности, так
jKe как у нас слово «чувствительный». Мы думаем, что слова
«романтик» и «мечтатель» довольно близко подходят под значе¬
ние немецкого выражения «прекрасная душа» (schöne Seele).
Кто хочет познакомиться с характерами и натурами романтиков
и мечтателей.— тем рекомендуем из романов г. Полевого «Аббал-
дохшу», а из повестей в особенности—«Живописца», «Блажен¬
ство безумия» и «Эмму»: это тонкие, злые картины и очерки
романтиков п мечтателен. Но всех их выше— «Гамлет» и «Уго-
лнпо»: это просто сатирическая апофеоза романтических душ и
мечтательных характеров. Мы не будем распространяться в дока¬
зательствах: перечтите в «Уголнно» сцепы любви между Иппо н
Вероникою,— и вы сами увидите, что улика налицо. Одна ужз
мысль — жить в пустыне аркадскими пастушками, занимаясь од¬
ною любовию,— в высшей степени «романтическая» и «мечта¬
тельная»...
Уединенное место в Апеннинских горах; кое-где хижпеы пастухов;
направо красивый домик; палево дерновая скамья. Нино и Вороник а,
в крестьянском одеянии.
Вороника. Я принесла тебе завтрак, милый Пино! Извини: но
мастерская работа, но я сама пекла этот хлеб, мой милый друг!
Нино. А я кончил мою работу и аду твоего luцелуя. Посмотри —
ведь i] это не мастерская работа, но я сам плсл эту корзинку!
В е р о н п к а. Какая миленькая! А! ты заслужил поцелуй! (Целует
его.)
Пино. И только?
Вероника. Какой прихотник!
Нино. Я не требую, а умоляю!
Вероника. Так разве так умоляют? Вы, синьор, слишком горды
для роли нежного любовника! Но я вас прощаю. — Вот вам награда... До¬
вольно, довольно!
11 и н о. Вероника! счастлива ли ты?
Вероника. Ах, Нино, тебе ли спрашивать!
Нино. Знаю, и все еще сто раз в день хотелось бы мне спросить
у тебя — слышать от тебя беспрестанно!
Вероника. Па что слова, милый друг?
Пино. Неужели ни разу не пришла тебе мысль о прошедшем, ни
разу пе взволновалась грудь твоя вздохами сожаления?
Вероника. О чем же, милый Нино?
Нино. О том, что было, о том, что ты для меня оставила, бросила,
презрела...
Вероника. Я не знаю, что такое прошедшее. Да разве я оставила
что-нибудь? Мне кажется, что я родилась только тогда, когда мы пересели¬
лись сюда с тобою. Было что-то прежде... я не помню...
Помню я одно — тот вечер, дпвный вечер,
Когда последний солнца луч цветные стены храма
Раззолотил и, по стенам сверкая, догорая,
На сводах и столпах, как радугой, блистал.
Там, близ алтаря, был юноша прекрасный,
Мой Нино был там — он молился,
Он ангелом прекрасным мне казался,
Он не видал меня, но мне с тех пор,
Как призрак милый счастья, он остался —
Его мечтала голос слышать я,
Его искала и — нашла его — он мой!
391
Он не дикпм мне воителем,
Не в турнирах победителем —
Он мне странником предстал смиренным,
И — его узнала я!
Он так смело стал перед людской толпою,
Он сказал ей, изумленной, будто божьим громом:
Ока — моя!
Бот все, что было для меня... Ах, да уж сколько раз пересказывала
я тебе об зтом!..
Нино (обнимая ее). Мечтательница!
Вот видите — и добрались до первого и последнего слова, до
альфы и омеги этой апофеозы пряничной любви «мечтателей»!
Да этот Нино с своею Вероникою просто — Манилов с своею
супругою: он держит в руке конфетку и говорит супруге: «Ра¬
зинь, душенька, ротик, я тебе положу этот кусочек»...
Право, об «Уголиио» больше нечего говорить, особенно гово¬
рить серьезно...
Что касается до «Гамлета», то достоинство его как перевода
вполпе оценено великим знатоком Шекспира, покойным профес¬
сором Харьковского университета И. Я. Кронебергом 9 и, в другой
статье, сыном его, А. И. Кронебергом 10. Но нет худа без добра: из
перевода вышло сочинение г. Полевого, и это послужило к успеху
пьесы на нашей сцепе, где Шекспир так, как он есть (не обсаха¬
ренный и не рассыропленный), еще недоступен. Но зато некото¬
рые потому только и прочли превосходный перевод «Гамлета»
г. Вропченко г поняли его, что видели на сцене «Гамлета» г. По¬
левого... И то заслуга!» 11
АРИСТОКРАТКА, быль недавних времен, рассказанная JI. Бран-
т о м. 1843. Санкт-Петербург. В тип. Бородина и К°. В 8-ю д. л. 155 стр.
Все жалуются на беспрерывное размпожение плохих «сочи¬
нений» в русской литературе, и эти жалобы всегда наводят на
размышление о причинах такого горестного размножения. Неко¬
торые из этих причин кроются очень глубоко, и говорить о них
в короткой журнальной рецензии невозможно; другие, ближай¬
шие, очевидны. Их-то мы и хотели бы показать читателям. По¬
буждений, которые заставляют у нас сочинительствовать людей
без призвания, без образованности, без всего, что нужно для
занятия литературою,— таких побуждений два: «деньги» и соб¬
ственно так называемое, внушаемое самолюбием, желание пе¬
чататься, слыть «сочинителем». По первому побуждению дейст¬
вуют люди с более или менее замечательным практическим
рассудком и направлением чисто промышленным. Человек, пе¬
ребывавший, может быть, на всех поприщах деятельности, долго
и внимательно присматривавшийся ко всем доступным ему ро¬
дам занятий, с одною ни на миг не покидавшею его мыслью, где
392
бы вернее и легче зашибить копейку, почему-либо разочтет, что
быть сочинителем выгоднее, чем переписывать отношения, тор¬
говать пряными кореньями, обучать юношество грамматике и
«российской словесности» или рисовать вывески для мелочных
лавок,— и вот он сочинитель. Бесстрашно бросается он на тог
род литературных произведений, который преимущественно чи¬
тается (а иногда и на все роды вдруг), и небу жарко от трескот¬
ни его крепкого пера, и полки книжных лавок ломятся под тя-
жестию быстро производимых им огромных томов книжного
товара. Если, несмотря на остервенение, с которым он напал на
литературу, первые попытки окажутся неудачными, то есть не
доставят ему существенной выгоды — депег, он смиренно идет
на иное поприще, уступая место другому. Но если удача, кото¬
рой так нетрудно, при некоторых условиях, достигнуть в нашей
литературе, увенчает труды его, он навек остается сочинителем,
и никакие преследования критики не выживут его из литерату¬
ры. Брань журналов, если она не наносит существенного вреда
сбыту его сочинений, он переносит в молчании, с стоическим
хладнокровием. Она даже не сердит его внутренно: он человек
добрый и нередко сознающийся в своей слабости. Под веселый
час он, пожалуй, и сам вместе с вами будет смеяться над сво¬
ими сочинениями и над публикой, которая их покупает. Печат¬
ные отречения от своих мненрш, вторичные обращения к ним
и потом новые отречепия — для него нипочем. Только при силь¬
ных наступательных действиях критики, которая в том кругу,
где она употребляется, известна под именем «битья по карма¬
нам», сердце его судорожно сжимается, и голос издает звуки, по¬
добные тем, какие в старину можно было слышать в глухую пол¬
ночь на большой муромской дороге... Такого рода сочинителей
очень много; они, как известно, разделяются на разные классы:
много таких, которые тысячами считают свои доходы и давно
уже в печати усвоили себе название «заслуженных литераторов»
и титул «почтеннейших»; но еще больше таких, которые таят¬
ся бог зиает в каком литературном захолустье и приводятся в
движение не совсем-то щедрым великодушием книгопродавцев
толкучего рынка. К тому же разряду принадлежат господа, пос¬
вящающие свои книги «благодетелям», «сиятельствам», «превос¬
ходительствам», в знак душевного уважения, отменной пресмыка-
емости, глубочайшей преданности и других похвальных чувств.
Совершенно противное явление представляет принадлежащий
ко второму разряду сочинитель — сочинитель по страсти к сочи¬
нительству. Это существо в высшей степени странное, мелкое по
природе, великое для самого себя, жалкое для других, самолю¬
бивое, раздражительное, лишенное малейшей способности созна¬
вать свои недостатки, грубо и неисправимо ослепленное самим
собою. Однажды навсегда во глубине души своей решив утвер¬
дительно вопрос о своей гениальности, маленький-великий чело¬
вечек спит и видит себя сочинителем. боже мой! чего бы он
не дал, на что бы не решился, только бы видеть поскорее осу¬
ществление безумных грез своих! Каждая строка, каждая буква,
которую он написал, кажется ему чем-то важным; как ребенок
с игрушкою, как помешанный с пунктом своего помешательства,
носится он с жалким свонм сочиненьпцем: не надышит на него,
не нарадуется; не доест, не доспит, только бы покрасивее его
напечатать; обобьет пороги в типографию, где оно печатается,
беспрестанно справляясь «скоро ли», любуясь на корректурные
листы и «задавая топу» перед типографскими рабочим::. А как
шибко бьется самолюбивое сердчишко его при выходе книги в
свет! С каким трепетом, с какими надеждами носит он ее по
книжным лавкам, по знакомым, по журналистам! Везде подслу¬
шивает, всюду замечает, что о нем говорят, впутывается сам в
разговор и задолго еще до наступления первого числа мгсяца
бежит в типографшо проведать, что скажут о нем «Отечествен¬
ные записки». И вот явилась книжка «Отечественных записок».
Если, в пылу доброго намерения, журнал посвятит дрянной кпп-
жонке его серьезный разбор, где ясно докажет сочинителю, что
писать не его дело, и будет заклинать его, именем здравого
смысла, удержаться от пагубной страсти,— в какой ужас, в ка¬
кое ярое, необузданное негодование приходит тогда маленький-
великий человек! Кроткие увещания, внушенные состраданием,
превращаются в глазах его в порождение зависти, в лицемерное
посягательство на его гений, на венок его будущей славы!
Уязвленпый в самое сердце, но более чем когда-нибудь убеж¬
денный в своем достоинстве, он принимается издавать брошюры
против своих доброжелателей: бессильным жалобам его на не¬
справедливость, пристрастие, личности журналов — нет конца и
умолку; он даже готов принести официальную жалобу па своих
благонамеренных судей... Что ж далее? Далее, о нем никто уже
не говорит, его оставило даже небольшое число слушателей,
привлеченных к нему первоначально дикостью его воплей и по¬
вестью нелепых претензий; имени его уже никто не произносит,
даже в насмешку, но долго, долго еще, где-нибудь в темном
захолустье литературы, раздается пискливый голосок его колос¬
сально-мелкого самолюбия. Наконец, не дождавшись похвал жур¬
налистов и публики, он принимается хвалить сам себя, выстав¬
ляя на вид свои небывалые заслуги: он не щадит никаких
усилий, не пренебрегает никакими средствами для приобретения
известности и готов даже, пользуясь открытым в себе, при по¬
мощи услужливых приятелей и собственной проницательности,
сходством с каким-нибудь великим человеком, выдать себя за
праиранравнука Шекспира, внука Вальтера Скотта, только бы
побольше «предъявить» миру прав на громкое имя. И все кет
удачи! Но вот тщетность усилий, кажется, наконец охладила его
рвение: имя его реже и реже появляется в печати и наконец
исчезает. Публика не сожалеет; журналисты торжествуют, от
души радуясь своему доброму делу* Увы, торжество преждевре¬
394
менное!.. Вот опять является брошюра с именем, которое уже
знакомо журналам. Это он! да, точно он, только уже в другом
виде: он значительно присмирел; посмотрите: он хвалит уже тех,
которые его порицают, против которых сам же он, в пылу пер^
вого гнева, разослал столько бранных брошюр. Что это значит?..
Бедный мученик пагубной страсти к сочинительству! до чего
дошел ты? Чтоб добиться вожделенных похвал, ты льстишь, ты
поешь комплименты тем, которых прежде ругал и которых
в душе считаешь врагами!.. Но журналисты, равнодушные не¬
когда к брани маленького-великого человека, еще равнодушнее
к похвалам его: они снова говорят ему напрямик горькую, убий-
ственпую истину... И что ж бы вы думали?.. Неудача последней
попытки образумит его, возвратит на путь истинный, остановит
от сочинительства?.. Увы, пет!.. И тогда, когда ни ожесточенные
вопли ребяческого самолюбия, ни бессильная брань, ни умыш¬
ленная лесть, ни безденежное рассылание публике брошюр о
своей гениальности, ни даже похвалы в какой-нибудь газете,
доступной состраданию при некоторых условиях, не помогут
маленькому человеку вырваться из безвестности, назначенной
ему судьбою,— осмеянный, изгнанный с литературной арены на
самую последнюю ступень ее, он все еще не может преодолеть
злейшего врага своего: собственного самолюбия, и продолжает
нередко до самой могилы сочинительствовать... Жалки обрисован¬
ные нами выше литературные деятели из корысти, но еще более
жалки отверженцы искусства, зараженные страстью к сочини¬
тельству, и не первый ли долг критики останавливать, сколько
возможно, столь пагубную страсть в самом ее начале, пока она
не успела еще совершенно овладеть человеком? Вот почему
«Отечественные записки» нередко говорили, и вперед намерены
иногда говорить, о самых неутешительных явлениях нашей лите¬
ратуры с большим вниманием, чем они, по-видимому, заслуживают.
Все сказанное, само собою разумеется, не имеет никакого
прямого отношения к книге, которой заглавие выставлено в на¬
чале статьи1. Все это не более, как очерк, могущий послужить
материалом для будущего составителя статьи в «Наши»2, где
ведь должен же быть нарисован «сочинитель».— Теперь обра¬
тимся к сочинению г-на Бранта.
Неоднократно мы имели случай замечать г. Бранту, как бес¬
полезны для литературы и для него самого усилия его сочинять,
сочинять во что бы то ни стало. Но г. Брант неисправим: едва
прошло полгода от появления его странных критических бро¬
шюр3, и вот он является с новым произведением: «Аристократ¬
ка»... Аристократка — и г. Брант! Как много сказано одним
заглавием! Кажется, нечего и прибавлять... Не можем, однако ж,
не обратить внимания на одну новую, чрезвычайно тонкую вы¬
ходку г. Бранта. Послушайте: г. Брант говорит о преследовании
критикою людей ничтожных и глупых:
395
Отчего именно (спрашивает он) на этих именно бедных недорослей,
вечных, непроизвольных детей человечества, должно изливать желчь ума
и сатиры, предназначенной преимущественно бичевать предрассудки и по¬
роки людей не незначительных по роле, разыгрываемой ими в обществе,
не невежд и глупцов обыкновенных, дюжинами дюжин встречаемых, но
людей с весом п внешнего и внутреннего значения?
Подумаешь, к каким средствам не прибегают люди! Не пре¬
следуйте насмешкой невежд и глупцов, говорит г. Брант: на-
слешка создана для людей с весом внутреннего и внешнего зна¬
чения. Зачем бы, казалось, придумывать г-ну Бранту такой стран¬
ный парадокс?.. Но положим, что это придумалось так, спроста;
главное тут — ложпость парадокса. Если преследовать только сла¬
бости и недостатки людей с умом и весом, как желает г. Брант, то
глупость, невежество и шарлатанство могут вообразить, что в них
нет пи слабостей, ни недостатков. Нам кажется, что именно дерз-
кие-то усилия попасть куда не следует, невежественные пред¬
рассудки и простодушные ухищрения глупцов и невежд, которых
вы, г. Брант, защищаете, и должны быть преимущественно пре¬
следуемы насмешкою; если мало одной насмешки,— их, как
язвы па теле общественном, должно искоренять всеми мерами —
выжигать, вырезывать, вытразлять. Si medicamenta non sanant,
ignis sanat, si ignis non sanat, ferrum sanat *,— сказал еще Ип-
кократ, на которого мы и ссылаемся, в подтверждение наших
слов...
Кто желал бы почему-либо короче позпакомиться с новым
произведением г. Бранта, тому мы должны сказать еще, что
г» этом произведении нет даже тех простодушных, неумышлен¬
ных обмолвок, которые иногда встречаются в сочинениях такого
рода и под веселый час срывают невольную улыбку: здесь все
чистенько, гладенько, отделано с рачительностию самой терпе¬
ливой бездарности и оттого чрезвычайно пошло. Действующие
лпца — аристократка, которая ездит в Александрийский театр
и объясняется, как героини представляемых там водевилей; учи¬
тель истории, педагог, который из рук вон глуп; сверх того,
сам сочинитель, г. Брант, иногда замедляет и без того уже вялое
действие повести отступлениями, вроде следующего:
Не знаю, отчего рука моя дрожит, начертывая строки, приближающие
меня к описанию последних событий этой повести; отчего оставляет меня
спокойствие историка, и я чувствую некоторое трепетание сердца, подобно
путнику, завпдевшему тучу и боящемуся, что гроза застигнет его вдали от
крова и всякого приюта?..
Но довольно. Из того, что мы сказали, кажется, можно ясно
понять, какова новая повесть г. Бранта и какого рода аристокра¬
тию «окритиковал он в своей литературе». О! г. Брант большой
критикан!
* Если не исцеляют лекарства* исцеляет огонь, если не исцеляет огонь,
исцеляет железо (лат.)г — Редх
Ж
СЕЛЬСКОЕ ЧТЕНИЕ. Книжка, составленная пз трудов: А. Ф. Велът-
мана, Н. С. Волкова, С. С. Гадурина, В. И. Даля, П. И. Иванова, М. Н. Заго¬
скина, П. И. Победина, К. Ф. Энгельке, князем В. Ф. Одоевским и
А. П. Заболоцким. Санкт-Петербург. 1843.
В типографии министерства государственных имущсств. В 8-ю д. л.
133 стр.
Эта книга, не принадлежа собственно к тому, что обыкно¬
венно называется «литературою»,— тем не менее принадлежит
к важнейшим произведениям современной литературы и весом
СЕоей внутренней ценности перетянет многие пуды романов, по¬
вестей, драм — даже «патриотических». Явление такой книжки,
как «Сельское чтение», должно радовать всякого истинного пат¬
риота, всякого друга общего добра. Бедна наша учебная литера¬
тура, беднее ее наша детская литература, и мы сказали бы, что
беднее всех их наша простонародная литература, если бы только
у нас существовала какая-нибудь литература для простого на¬
рода. Целые горы бумаги ежегодно печатаются для него под
названием «Похождений Георга, аглицкого милорда», «Похож¬
дений Вапьки Каина», «Анекдотов о Балакиреве» и серобумаж¬
ных книг, вроде «Разгулья купеческих сынков в Марьиной роще»,
«Козла-бунтовщика» и т. п. Все эти пошлости расходятся: стало
быть, их покупают и читают. По какая же польза от этих
кппг? — Пользы никакой, а вред может быть: от них только гру¬
беют и без того грубые понятия простолюдина, тупеет и без
того неизощренная его мыслительная способность. Был некогда
на Руси почтенный человек — профессор Николай Курганов;
издал он книжицу, или, лучше сказать, книжищу: «Письмовник,
содержащий в себе науку российского языка со многим присово¬
куплением разного учебного и полезно-забавного вещесловия, с
присовокуплением книги: «Неустрашимость духа, геройские по¬
двиги и примерные анекдоты русских» и с таковым замысловатым
эпиграфом:
Духовной ли, мирской ли ты? прилежно се читай: I.
Все найдешь здесь, тот и другой; по разуметь смекай.
Книга эта имела успех чрезвычайный: еще в 1796 году была
напечатана она уже шестым изданием и до сих пор еще пере¬
печатывается так, как была, без изменений, только разве с вы¬
пуском кое-где смысла. Для своего времени эта книга — просто
золото; теперь она никуда не годится *. И не нашлось на Руси
ей одного литератора, который бы издал для парода такую же
книгу, только сообразную с требованиями нашего времени, в от¬
ношении к языку и выбору статей! Кроме изданной г. Максимо¬
вичем «Книги Наума о велпком божием мире»2, не было ни
одной замечательной попытки написать что-нибудь полезное
и вместе завлекательное для простого народа. Да и самая книж¬
ка г. Максимовича оказалась неудовлетворительною. Простой на¬
род похож на ребенка, только говорить с ним еще труднее:
397
у ребенка ум мягок, как воск, п чужд всяких привычных понятий,
а у простого народа ум и неразвит и упрям: за него надо прини¬
маться умеючи и с толком. Главное правило тут — не торопиться,
не желать сделать многое вдруг, не высказывать всего зараз и
всегда держаться в уровень с понятием простолюдина. Избегая
книжного языка, не должно слишком гоняться и за мужицким
наречием: '.простолюдины обыкновенно недоверчивы к собствен¬
ному способу выражения и думают, что бары смеются над ними,
говоря по-печатной}] их глупым языком. Простота языка долж¬
на, в этом случае, быть только выражением простоты-и ясности
в понятиях и в мыслях.
«Сельское чтение» вполне удовлетворяет всем этим требова¬
ниям. Оно знает, с кем имеет дело, и не потчует паштетами
того, кому калач в сласть и лакомство. В книгах такого рода
обыкновенно думают, что дело в шляпе, если наговорили с три
короба нравоучений: «Сельское чтение» понимает, в каком нра¬
воучении нуждается наш народ, и, как искусный врач, оно ne
лечит 'от подагры человека, который пьет не шампанское, а си¬
вуху. Внушая простому человеку правила религии, преданность
и благодарность престолу, «Сельское чтение» постоянно держит¬
ся в сфере быта и положения простого человека,— в сфере чисто
практической. У всякого народа свои добродетели п свои пороки,
и с каждым народом поэтому должно говорить особенным язы¬
ком. Русский мужик вообще кроток и спокоен, как северянин
и притом славянин, необыкновенно смышлен и сметлив; но в то
же время он ленив и телом и умом; чтоб скорее отделаться от
работы, любит делать все на «авось». Авось — это болезнь рус¬
ского человека; это такой же нравственный его недостаток, как
у швейцаров3 физический недостаток — кретинство (crétinisme).
И «Сельское чтение» представляет целую повесть об «авось»,
которая простому крестьянскому уму покажется изящнее всякого
романа Вальтера Скотта, убедительнее истины, что когда солнце
светит — светло бывает. Потом, к числу пороков русского кресть¬
янина принадлежит страсть зашибаться хмелиной; к этой страсти
присоединяется нерасчетливость, составляющая общий недоста¬
ток русского человека, который как будто родится мильонером
и уважает только рубли, а с копейками и гривнами, из которых
составляются рубли, обходится, как с сором: и на этот счет «Сель¬
ское чтение» предлагает поучительный «Рассказ о том, как кре¬
стьянин Спиридон научил крестьянина Ивана не пить вина, и что
из того вышло». Русский человек по натуре своей склонен к по¬
виновению властям, но по неразвитости своей не всегда умеет
понимать благие намерения власти, особенно если эти намерения
для него новы и непривычны. Тогда людям, которые любят в мут¬
ной воде рыбу ловить, весьма легко смущать и сбивать с толку
мужика злонамеренными объяснениями простого дела. Так, на¬
пример, теперь мужик не вооружается против прививания ко¬
ровьей оспы детям его, но прежде он смотрел на эту меру бла¬
398
годетельного правительства, как на что-то страшное, грозящее
гибелью... Нельзя не отдать справедливости уменью и ловкости,
с какими «Сельское чтение» внушает простому народу безуслов¬
ное доверие к распоряжениям правительства. Чтоб показать это
читателям, выписываем отрывок из «Разговора между тремя
крестьянами в селе Михайловском»:
Тришка. — Слышь, объявлено предписание, чтоб сажать картошку.
Тихон. — То есть картофель, или земляные яблоки; да что ж тут
важного?
Тришка. — Говорят-де, небывальщина.
Т и х о н. — Ну так что ж? Велят и делай. Мужику ли рассуждать,
когда начальство приказывает. И то сказать, вам, дуракам, все то кажется
небывальщиной, чего не было на ваших памятях. Не почитали ли вы
указа, чтоб не стрелять дичи с 1 марта по Петров день, новым, тогда как
им подтверждается лишь давний закон.
Тришка. — Гм, гм... Стало быть, о картошке уж был указ?
Тихон. — То-то, глупый вы народ! Сами не знаете, о чем толкуете.
Предписание о посеве картофеля и наставление, как за ним ходить, было
издано еще в царствование блаженной памяти государыни императрицы
Екатерины Алексеевны.
Старик, упоминая о великой государыне, снял шляпу и, перекрестясь,
прошептал: «Помяни ее, господи, во царствии твоем».
Тут подошел еще один крестьянин, широкоплечий, с рыжею бородою.
Тихон. — Здравствуй, Филат; кажись, и ты из кабака?
Ф и л а т. — Да, был на сходке стариков: посмекали кой о чем.
Т и х о н. — И пропили последний рассудок.
Филат. — Пропили рассудок? да за него целовальник вина не даст!
Тихон. — Эх ты, дуралей!
Тришка. — Ха, ха, ха!
Тихон. — На чей же счет вы пили? Уж не на мирской ли?
Ф и л а т. — Поди-ка! Нынче не прежнее время, не приходится стари¬
кам пить на мирской счет. Такого-де расхода, толкует писарь, не уломаешь
в отчет. Там все, слышь, объясни и выкажи до последней денежки.
Тихон. — Так и надобно. Конец мироедам. Все мирские доходы
должны быть на счету, все поборы определены или общим законом, или
частными предписаниями начальства; словом, общественный приход и рас¬
ход должен быть чист, как стекло.
Тришка (почесывая затылок). — Вестимо, Парамоныч!
Филат (призадумавшись). — Никак намедни то ж толковал
окружный.
Тихон. — Да, да, ни копейки не должно быть ни из мирских дохо¬
дов израсходовано, ни с крестьян взято безгласно и безотчетно. Никому не
дозволено щетиться от государственных крестьян.
Старик Парамоныч, сняв шляпу и возведя взор к небу, с видимым
благоговением произнес: «Ущедри, господи, своими благами нашего благо¬
честивейшего царя-надежду; он любит нас и печется о своих подданных,
как родной отец».
— Что же ты, Филат, не расскажешь, о чем судили и рядили вы
в кабаке?
Филат. — Кажись, Трифон Гаврилыч уж сказывал тебе, про что там
калякали.
Тихон. — Про картофель; да о чем тут было толковать?
Тришка. — Слышь, Дурковская волость не хочет садить картошку.
Тихон.— Чего доброго! Диавол во все мешается; фн того лишь и
ищет, чтоб смутить людей. Но дурковских строптивцев уймут, они будут
сажать картофель и еще скажут начальству спасибо за то, что научило их
уму, разуму. А вы-то? Неужели так же смекаете, как бы не выполнить
повеленного?
Ф и л а т. — Да слышь, картошка-то — зелпе поганое.
Тихон. — Поганое? Исполать! вот те новость. Это суеверие откуда
взялось? Разве картофель не богом же создан? Богом, который «произвел
траву скотам и злак на службу человекам»? Смыслите вы, невежды, что
значит «поганый»? не картофель поган, вы-то поганы, замышляя не слу¬
шать начальства. Знаете ль, «что нет власти не от бога» и что православный
христианин веру свою наипаче показывает в прсдалпости царю и покор¬
ности установленным от него властям?
Фи лат (почесываясь). — Вестимо, Парамоныч, кому лучше знать все
это, как не тебе: ты человек грамотный, а мы люди темные.
Тихон. — Темные, а гомозитесь. Разве слепой Анкудин упирается,
когда его водят? Темному должно тем охотнее слушаться и следовать ука¬
заниям тех, которые пекутся о нем, что у него и в башке и в глазах темно!
Ф и л а т. — Не что!
Тришка. — Однако бывают же грибы поганые.
Тихон. — Вот то-то и есть! Народ прозвал их погаными, потому что
они ядовиты, вредны, человеку в пищу негодны. Но кто может сказать это
о картофеле? Картофель пища самая здоровая, вкусная, сытная; картофель
не только можно приготовлять для еды вареный, по даже смешанный с му¬
кою ржаною или пшеничною, он дает сытный и вкусный хлеб. Притом кар¬
тофель родится почти всякий год, если его не лениво опахивают или
окапывают; короче, это растение одно из лучших даров, которыми божия
щедрость наделила человека. А тебе, Тришка, все это достаточно известно.
Ты жил под городом, где крестьяне давно уже сеют картофель, и сам, как
сказывал мне, охотно ел его. Здесь же ты прикидываешься и поешь старую
песню дураков. Не правду ли я сказал? Ну, скажи, из чего ты криводуш¬
ничаешь: из алтына или из чаркп вина?
Тришка. — Что ж? С волками жить, по-волчьи и выть.
Тихон. — Да, двуязычничать куда как хорошо!
Ф и л а т. — Но воля тьоя, Парамоныч, все-таки хлеба на картофель не
сменяешь?
Тихон. — Ой ты мне, Филат Филатович! Кто велит вам, дуракам,
сменять хлеб на картофель? Он вводится начальством лишь как лучшее
подспорье хлебу. В голодные годы люди едят мякину, солому, траву, дре-
веспую кору, белую глину и бог знает что; не лучше ли в такую годину
есть картофель?
Тришка. — Что говорить? Не дай бог дожить до другого такого года,
каков был лет за восемь, кажись, третий после холеры. Жутко приходилось
пароду; ели и в нашей волости глину.
Филат. — Ели, да не наедались, пухли и мерли с голоду.
Тихон. — Вот то-то; помните же это и слушайтесь желающего вам
добра начальства. Статочное ли дело, чтоб оно наводило вас на дурное?
Ведаете ль, что в тех землях, где сеют много картофелю и где вообще
земледелец не на одном хлебе сидит, никогда голоду не бывает?
Филат. — Как тебе не знать, Парамоныч, от тебя ль что сокрыто?
ты, чай, всю подноготную изведал. Но вот что: отчего ж в Дурковсксй во¬
лости топырятся?
Тихо п.— Какой-нибудь ярыжка взбаломутил там народ, чтоб потом
в мутной воде рыбу ловить. Ох мне эти баломуты! Распустят слух тишком,
а сами и в сторону, как ни в чем не бывали, никак потом не доберешься
до них. Несколько лет назад тому раздавались от пачальства домохозяевам
печатные таблицы, чтоб записывать в них все денежные сборы, какие де¬
лаются с их душ. Казалось бы, дело ясное, святое — ограда от всех безза¬
конных и излишних поборов; но что же приключилось в одном селе! Ка¬
кая-то гадина свистнула двум, трем простофилям на ухо: «Не берите-де
таблиц, зачем-де вам таблицы? это все выдумки, которых встарь не бы¬
вало; жили же и без таблиц! это-де мудрят одни начальники!» Слышь, как
будто без царской воли смеет кто установить что-нибудь? Одурачивши про¬
стаков, гадина нырнула опять в болото, а старичишки и заартачились.
Пошло бормотанье по всей волости: «Не хотим-де таблиц, не берем таб¬
400
лиц!» Пришлось начальству паказать упорнейших, п все приняли т£#лицы.
Вот теперь с картофелем та ж оказия. Коли дурковские топорщатся, им же
будет хуже.
*
Едва ли кто не согласится, что мы не могли сделать лучшей
похвалы «Сельскому чтению», как выписав этот отрывок. При¬
бавим к тому, что вся книга написана в таком же духе и с такою
же мастерскою манерою изложения. Всех статей в «Сельском
чтении» 16; по содержанию их можно разделить на два разря¬
да — нравственные и учебные. К числу первых принадлежат:
«Отец Василий» г. Загоскина; «Что крестьянин Наум твердил
своим детям, наставляя их на добро» кн. Одоевского и г. Заблоц-
кого; «Незваный советчик», «Притча о Дятле» и «Притча о Ду¬
бовой бочке» г. Даля; «Разговор между тремя крестьянами в селе
Михайловском» г. Энгельке; «Рассказ о том, как крестьянин
Спиридон научал крестьянина Ивана не пить вина, и что из того
вышло» г. Победина; «Кто делает на авось, у того все хоть брось»
г. Иванова. К статьям второго разряда принадлежат: «О том,
какой хлеб какую землю любит ц как надобно пахать землю,
чтоб хорошо хлеб родился» г. Заблоцкого; «Грамотка, писанпая
со слов крестьянина Сидора сыном его Тимошею» г. Волкова;
«Что такое чертеж земли, иначе план, карта, и на что все это
пригодно» кн. Одоевского; «О том, что называется миром и что
такое земля,— и о том, как велико славное русское государство
и что в нем есть» и «Рассказ о том, откуда пошло русскоо
государство, как оно было и какие великие дела в нем сделали
православные государи» г. Заблоцкого; «О мерах, весах и день¬
гах»; «Расчет о том, сколько можно сберечь денег, не пивши
вина вовсе» г. Гадурина.
И этот последний разряд статей, по выполнению, не остав¬
ляет желать ничего лучшего; но особенным мастерством изло¬
жения отличаютоя — русвкая история г. Заблоцкого и «Что
такое чертеж» кн. Одоевского. Первая рассказана на семнадцати
страничках,— и между тем в ней сказано все, что нужно
и можно знать, на первый случай, ничего не знающему про¬
стому человеку. «Рассказ» оканчивается историею Петра Ве¬
ликого, занимающею с небольшим девять страниц. Какие пра¬
вославные государи царствовали после Петра Великого, о том
автор обещает своим читателям рассказать особо. — В статье
кн. Одоевского ни олова не говорится об экваторе, эклиптике
и тому подобных мудростях, непостижимых для простого ума;
ее цель проще, зато и действительнее: это —- снять кору с гру¬
бого ума и натолкнуть его на размышление о том, что за штука
такая чертеж и к чему он пригоден. Без этого толковать о мыс¬
ленных кругах земли и неба — значит только тешить самого
себя. Кн. Одоевский прекрасно выполнил свое дело, как это сами
читатели могут видеть:
В конце этой книжки приложен чертеж; разверни и посмотри на него
попристальнее; здесь дело любопытное и полезное. Ты видишь: в одном
14 В, Белинский, т, 5
401
посте написано Москва, в другом Киев, в третьем Волга. Хочешь ли знать,
чю все это значит и для чею это?
Объясню тебе примером: положим, что у тебя родные на дальней
стороне; ты к ним приехал повидаться, вот дядя у тебя спрашивает: «А что,
Ванюша, как поживаешь? Я слышал, тебе, по мплостп начальства, новую
избу выстроили; расскажи-ка, как у тебя что, где что стоит? Сперва, где
святые иконы у тебя стоят; а потом скажи, где у тебя стол, где печка
с полатямп, где поставец, где окошко?» Вот ты и начнешь рассказывать;
только говорком все непонятно, то п дело сбиваешься, и дядя-то в толк не
возьмет. Хочешь ли, чтоб п тебе легче было рассказать п дяде-то было бы
внятнее? Ты возьми уголек да лист бумаги, а не то хоть доску, да проведи
по ней угольком черту: вот-де стена, а вот другая, вот третья п четвертая;
вот здесь-де дверь, а против нее в переднем углу иконы стоят, а в том же
углу стол, а вокруг скамьи; вот здесь печка, а тут дверь в чуланец; и,
вестимо дело, стены избы большим четыреугольником означишь, а печку,
например, маленьким. Дядя понял: «Хорошо,— говорит,— ты живешь; все
у тебя на порядках; благодари господа бога п своих паболыних; только
я не вижу, где у тебя закут, где хлевок для скотинки, где двор, где колодец
и все, что для хозяйства потребно?» Вот ты хочешь начертить, где у тебя
хлевок, ан видишь, что у тебя доски не хватает, не поместить на ней и
избы и двора. Что тут делать? Ты сотри, что начертил, да и черти другое;
а другое вот что: проведи черту одну, другую, третью, четвертую, как доски
хватает, и скажи: вот-де двор, а во дворе здесь закут, здесь хлевок, здесь
колодец, а здесь вот изба. Только, сам ты разумеешь, что уж тут нельзя
такой большой избы начертить, как ты прежде чертил, а можно ее озна¬
чить лишь маленьким четыреугольником; а в этом маленьком четыре-
угольнике уже нельзя начертить ни где двор, ни где печка, ни где по¬
ставец.
Дядя понял: «Хорошо,— говорит,— вижу, что все у тебя как следует;
только я не вижу, как у тебя на улице дом стоит, где у тебя огород, где
поле, где у тебя соседи живут».
Как тут быть — как сделать, чтоб дяде внятнее было? — Да опять
по-прежкему.
Сотри, что начертил, да и черти снова: маленьким четыреугольником
означь дом с двором; а вот здесь-де улица идет, а против моего дома брат
Никитка живет, по левую сторону Семка слесарь, а по правую Устпновна
вдова; а вот здесь у меня огород, а за огородом канава, чрез канаву мосток,
а с мостка озимое поле. Начертил — дядя понял; только посмотри: уже там,
где ты свой дом начертил, уж там не можешь означить ни хлева, ни колод¬
ца, потому что места на доске не хватает.
А дядя все спрашивает: «Где же,—говорит,—у вас тут лес, где ванта
землп под чужие подходят?» Нечего делать, сотри, да и чергп снова на топ
же доске. — Вот-де наша деревня, а от деревни вон тянется большая дорога
да подходит к реке, а по правому берегу наш лес и наша мелышца, а чрез
реку соседние заливные луга, а река-то тянется да подходит к городу, п
так далее, что знаешь. По только заметь опять: на этом чертеже уж и дома
твоего не видать, да и всю деревню-то должен означить точками, а вместо
дороги у тебя одна черта, да и вместо реки-то тоже.
Теперь ты уж понимаешь, что чем больше земли хочешь обхватить,
тем мельче у тебя черты на доске будут выходить. Например, хотел бы ты
весь уезд начертить, где в нем город, где село, где деревня, где лес, где
река, где дорога,— то уж на таком чертеже и всю деревню твою должен
одной точкой означить.
Что я сказал об уезде, то разумен и о губернии, что о губернии, то
о целой нашей матушке России, которая божьею волею куда широко рас¬
кинулась. Оттого можно с уменьем да с мерою всю нашу матушку Россию
на план нанести; а что об России, то и о других землях разумей. Вот перед
тобою на чертеже часть земли, которая называется Европой и об которой
скажем после больше: вот ты видишь здесь Россия, с окружными землями;
качнем хоть сверху; вот смотри: на полночь лежит Петербург, а под него
402
подходит Балтийское море; к западу идет Пруссия, где живут наши союз¬
ники. а возле иа полдень Австрия, или Цесария, где также наши союзники,
все народ немецкий, смышленый, торговый, занимается всякими ремеслами
и фабриками и к х:ам приезжает. Дальше к полудню Черное море, оно од¬
ной стороной к Одессе, а другою к Царьграду подходит. Заметь, какие слав¬
ные реки в Черное море втекают: и Днестр, и Буг, и Днепр; далеко, далеко
за Черное море на полдень стоит Иерусалим, где гроб господень; то же
море подходит и к Кавказским горам, а за темп горами на восток Каспий¬
ское море, е которое втекает наша Волга-матушка; впдпшь, как она по свя¬
той Руси тянется, всюду загибает: пз Астраханп п в Саратов, и в Симбирск,
и в Казань, и в Нижний Новгород, и в Кострому, и в Ярославль, и в Рыбинск,
и в Тверь; так что ты из Твери вппз до самой Астраханп можешь спу¬
ститься, ибо ты знаешь, я чаю, что всякая река в море бежит. В Каспий¬
ское же море иа востоке втекает река Урал; а там идут Уральские горы,
где есть и серебро, и золото, и медь, и железо. За Уральскими горами на
восток и на север распахнулась Сибирь, о которой мы вдругоредь особо
поговорим. От Уральских гор на север Белое море, что подходит к Архан¬
гельску; а от Белого моря, пе так чтобы далеко, Ладога, а тут и Петербург.
Вот ьидишь, перед тобой большая часть России, как на ладони, п Москва
посередке.
Польза таких планов, или, как их называют, карт,— пе малая; на пер¬
вый раз хоть для того, чтоб знать, где какой город лежит, какая к нему
дорога, идет ли рекою или через реку. А еще польза другая есть, и вот ка¬
кая: ты знаешь, что государь приказал всем межеваться, для того чтоб
всякому своим угодьем владеть безобидно на вечные времена, у соседей
земли не отнимать, да и своей без толку не отдавать. Вот для того, ты ви¬
дел, я чаю, ездят землемеры и также планы чертят, только немного помуд¬
рее, нежели как мы с тобою чертили. Видишь, в чем дело: когда в де¬
ревне плана на землю пет, та деревня то и дело что ссорится с соседями.
Вы говорите: «Эта земля паша»,—а соседи толкуют: «Пет, не ваша, а паша,
а вы неправо запахали». Вы свое: «Наша земля, вот и старики запомнят,
пспокоп века наша». Хвать за старпков, а старики-то давно умерли. Вот
чтоб пе было таких споров да толков, государь и велел планы делать иа
все деревни и все угодья означать. Ты видел, землемеры прежде землю
смеряют, а потом па план нанесут; только как же это они делают? А вот
как: нельзя такого листа бумаги достать, чтобы всю землю, как она есть,
начертить, да и дева!ь-то такого листа некуда — не особые же хоромы для
него строить; землемеры п чертят так же, как мы с тобою для дяди твой
дом и деревню чертили. Только вот разница: ты чертил наобум, а они с
мерою; а чтобы большую землю деревни с угодьями или уезд на малом
листе начертить, то и у них за десятину земли, на плане, вершок отвечает;
то есть коли на земле у кого три десятины вокруг, то на плане они ее чер¬
тят в трп вершка вокруг; где полдесятпны — там на плане полвершка; где
четверть десятины, там четверть вершка п так дальше. Вот зашел спор:
сколько у такой-то деревни десятнн леса? Стоит только по плану смерить:
сколько на плане вершков, столько на земле и десятин. Ты сам разумеешь,
что вместо вершка может на плане, смотря по листу, п полвершка и чет¬
верть вершка за десятину пли сажень отвечать; стоит только иа том уго¬
вор положить; а для этого посмотри вниз плана; там двойная черточка,
другими чертами разделено п подписано столько-то саженей; та черточка
называется масштаб; она для того делается, чтобы видеть, какая мера на
плане за десятину отвечает. Посмотрел, смерил, и всему спору конец; тот¬
час видно, откудова и докудова чья земля идет.
Так вот тебе, что такое план, или карта, и какая от них польза. Оно
с впду кажется трудно, а выразумеешь, то легко, понятно п на дело при¬
годно. Коли выразумеешь, то вдругоредь еще потолкуем: авось-либо добе¬
ремся и до того, как бы самому для себя землемером быть и какая от того
в крестьянском быту польза есть. Русскому смышленому человеку не не¬
видаль какая такое дело понять; но это вдругоредь, а теперь скажу тебе
только одно:
Не забывай молиться богу за батюшку царя, который приказал всем
межеваться и земли па планы наносить, чтобы всякий жил безбедно, бес¬
спорно свое бы знал, чужого не отнимал и своего не терял.
Книжка украшена простыми политипажными картинками п
виньетками, сообразно содержанию. И это очень хорошо: про¬
стые люди, что малые дети,— наглядность и заохочивает их к
чтению и помогает понимать читаемое. Картинок числом семь,
из них одна — очерк с картины Венецианова: «Мать, которая
учит детей своих молиться», а другая — очерк с портрета Петра
Великого.
Есть люди (каких людей пе бывает на белом свете!), кото¬
рые от души убеждены, что крестьянину нужны щи да каша,
а грамота бесполезна. Слава богу, время начинает обнаруживать
ту великую истину, что без ума не будет и щей с кашей, а ум
родит грамота. Сверх того, нет ничего труднее, как вразумлять
дикаря: вы хлопочете о его же благе, а он, если не может ока¬
зать вам прямого сопротивления, упрямством своим и равноду¬
шием без явного противодействия разрушает самые лучшие ваши
планы, для выполнения которых вы жертвовали и сном, и спо¬
койствием, и удовольствием. Вы велите ему сеять картофель,
чтоб его же спасти от голодной смерти, а он твердит, что кар-
тошка — трава поганая, проклятая... Но если на свете так много
глупых умников, ханжей и изуверов, которые смотрят с нена¬
вистью на всякое преуспеяние, на всякий шаг вперед, то уте¬
шимся мыслию, что на том же белом свете бывают и люди, твер¬
дые волею, светлые умом и благословенные провидением на вы¬
полнение и осуществление его благих преднамерений... И да бу¬
дут честны и славны из рода в род имена таких людей, под про¬
свещенным покровом которых каждый может возложить свою
посильную лепту на алтарь общего блага!..4
РУССКИЙ ТЕАТР В ПЕТЕРБУРГЕ
БРАТЬЯ-КУПЦЫ, ИЛИ ИГРА СЧАСТЬЯ. ДРАМА В ПЯТИ ДЕЙСТ¬
ВИЯХ, В СТИХАХ, ПЕРЕВЕДЕННАЯ С НЕМЕЦКОГО II. Г. ОБОДОВСКИМ.
РУБЕНС В М АДР II ТЕ. ИСТОРИЧЕСКАЯ ДРАМА В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ,
В СТИХАХ, ПЕРЕДЕЛАННАЯ С НЕМЕЦКОГО. ДЕЙСТВИЕ 1-е: ЧЕСТЬ ТАЛАНТУ;
ДЕЙСТВИЕ 2-е: ВРАЖДА И НУЖДА; ДЕЙСТВИЕ 3-е: ЛЮБОВЬ И ДОЛГ; ДЕЙСТ¬
ВИЕ 4-е: КАРТИНА СМЕРТИ.
Поэзия каждого народа тесно сопряжена с его жизнию и
историею. Отсюда изъясняются успехи известного народа в од¬
ном роде поэзии и неуспехи его в другом. Как нация, отличаю¬
щаяся внутренцею, субъективною настроенностию духа, Германия,
вся высказалась и вылилась в лирической поэзии. Ни один народ
в Европе не имеет столько замечательных лириков, как немцы,
40'*
и ни в одной европейской литературе лирическая поэзия ие раз¬
вилась до такой степепи, как в немецкой литературе. Созерца¬
тельность, как начало внутреннее и спокойное, противоположное
деятельному началу, составляет отличительную черту мысли¬
тельно-идеального характера немцев,— и ей-то обязаны они сво¬
ею музыкальностию и своим лиризмом. Зато, как у народа, болез
семейственного, чем общественного, более созерцающего, чем
действующего, у немцев нет ни драмы, ни романа. Все попытка
их в этих родах ознаменованы печатню особенного ничтожества,
жалкого бессилия и смешного уродства. В этом случае должпо
исключить одного Шиллера. Но и этот великий поэт в драмах
своих остался верен национальному духу: преобладающий харак¬
тер его драм — чисто лирический, и они ничего общего не имеют
с прототипом драмы, изображающей действительность,— с дра¬
мою Шекспира. В своей сфере драмы Шиллера — великие, ве¬
ковые создания; но их не должпо смешивать с настоящею дра¬
мою нового мира, и они гораздо больше имеют общего с грече¬
скою трагедиею, чем с шекспировскою драмою. Для большего
пояснения нашей мысли скажем, что к такому роду драм, как
шиллеровские, относится и «Манфред» Байрона. Надо быть
слишком великим лириком, чтобы свободно ходить на котурне
шиллеровской драмы: простой талант, взобравшийся на ее ко¬
турн, непременно падает с него — прямо в грязь. Вот отчего все
подражатели Шиллера так приторны, пошлы и несносны.
«Фауст» и «Прометей» Гете — тоже национальные немецкие
драмы, ибо глубокое философское содержание высказалось в них
бурным потоком лирического пафоса, а драматизм их — одна
внешняя форма; от драматизма они взяли только диалог. Зато
все прочие драмы Гете, кроме одного «Гёца» *, представляющего
собою какое-то странное исключение из общего правила,— жи¬
вые свидетельства неспособности немцев к драме, как выражению
действительности. Не говоря уже о таких жалких созданиях,
как «Клавиго», «Стелла», «Врат и сестра»,— самым «Эгмонтом»
Гете может, как драмою, очаровываться только неопытное эсте¬
тическое чувство, не умеющее отличать подделки и ложных уси¬
лий от свободного творчества. Из романа немцы сделали какой-
то свой особенный род поэзии; они в нем то сентиментальничали
с Августом Лафонтеном, то тешились фантасмагорическими ал¬
легориями с Шписом, то превращали действительность в фанта¬
смагорию с гениальным сумасбродом Гофмапом, которого гений
задохся в тесноте идеальной и гофратской действительности. От
этого в литературном мире нет ничего хуже немецких романов,
повестей и в особенности драм. К несчастию, число последних
бесконечно велико и со дня на день все прибывает и прибывает,
как полая вода весною, грозя затопить театр. Но англичан и
французов, имеющих свою национальную и истинную драму,
нелегко обморочить сладкими супами немецкой драматической
405
кухни; отттт на них не смотрят. Благодаря досужеству н бездар¬
ности некоторых российских сочинителей и переводчиков нам,
русским, досталось на долю, зевая и морщась, лакомиться при¬
торными от сладости драматическими супами немцев. В XVII
№ «Репертуара» за прошлый год напечатана драма Гуцкова
«Вернер, или Сердце и свет»: боже великий, что это за дивная
галиматья, что за гениальность бездарности! Не знаешь, чему
более дивиться в ней: незнанию ли сердца человеческого, или
незнанию света! Нет, не далась немцам драма, не дался им и
театр: в последнем у них много изучения, ума, даже учености,
но нет жизни и натуры,— натянутость в позах, в манерах, в дик¬
ции, бюргерство и честность, гофратство и аккуратность, но не
сценическое искусство, не поэзия...
«Братья-купцы» и «Рубенс в Мадрите» принадлежат к самым
образцовым уродам драматической немецкой кунсткамеры. Скуч¬
но, тяжело, и для нас и для читателей, было бы нересказыванье
этой путаницы приключений и похождений, лишенных всякой
правдоподобности и естественности,— путаницы, которая состав-
ляет содержание этих двух приторных драм. Жили да были,—
изволите видеть,— два брата в Лондоне: один из них бедняк и
гуляка, а другой человек тверёзый, как говорят у нас на Руси1
и богач; бедняк совсем проигрался и, попав в тюрьму, просит бра¬
та помочь ему, но тот и слышать не хочет; вот немцу и стало
досадно на жестокосердие брата-богача; черкнул пером немец —
и богач стал беден и попал в тюрьму, а бедняк разбогател, и быв¬
ший богач просит милостыни у бывшего бедняка; бывший бедняк
заупрямился было, но автор-немец, видя, что это безнравственно,
заставил братьев помириться: они обнимаются и плачут, как
два подгулявшие бюргера; раек хлопает, и занавес опускается.
Этот вздор переведен достойными его стихами, тщанием и усер¬
дием известного драматурга Александринского театра. — Рубенса
не любит испанский гранд, г. Толченоз 1-й; зато его любит гран-
десса, которую оп тоже обожает. Гранд, чтоб уронить Рубенса
при испанском дворе, выписывает из Голландии учителя его*
старика фан-Орста; но Рубенс посылает тому вдвое больше денег,
входит переряженный, под именем фан-Орста, в дом гранда
и пишет портрет с его жены. Тут, разумеется, нежные и патети¬
ческие сцены любви в немецком вкусе, ахи, страхи, охи, вздохи,
слезы, фразы; обман открывается, гранд так и лезет па стену —
хочет Рубенса весьма живота лишить; а тот, махая мечом кар-
топньш, пугает и гранда и слуг его, идет во дворец,— и навле¬
кает на себя гнев короля; но королева спасает Рубенса, приходит
в его мастерскую, заставляет соперников помириться и объявляет
им, что оба они назначены послами — один в Рим, другой в Лон¬
дон. Рубенс выставлен в этой драматической шумихе шутом,
фарсером и фразером; великого человека и художника нет и
тени.
406
ЛИТЕРАТУРНЫЕ II ЖУРШЛМШЕ ЗАМЕТКИ
Старинная приятельница наша «Северная пчела * покопчила
старый год и начала новый достойны:,! ее образом: всем известно,
что эта газета отличается беспристрастием, хорошим топом и бес¬
корыстною любовпю к литературе, что она хвалит только хорошее
и порпцает только дурное, смотрит на дело, а не на лица, пре¬
возносит, когда этого требует справедливость, своих врагов и го¬
ворит горькую правду своим друзьям. Все это так же известно
публике, как и нам: — полюбуемся же последними подвигами
этой газеты, в назидание ближним, в поучительный пример для
литературной братии и в собственное утешение... Особенную
честь делает «Северной пчеле» то, что она не любит полемики,
не любит журнальных браней и если презирает кого-нибудь, так
молча, с достоинством... Всем известно, что эта газета почитает
«Отечественные записки» журналом самым плохим, не достой¬
ным никакого внимания,— и вот то презрительное молчание, ко^
торым наказывает она несчастные «Отечественные записки».
В последнем (293) нумере за прошлый год «Северная пчела»
извещает своих читателей, что «она из любопытства (страсть ку¬
мушек!) заходила по нескольку раз в книжные лавки, перед
праздником», «особенно в новый магазин г-жи Ольхииой, и ви¬
дит, что публика, как бы нарочно, покупает те книги, которые
более порицаются в „Отечественных записках“ et Compag¬
nie *(?)»,— а порицания этого журнала, по уверению «Северной
пчелы», «сделались ныне указателем (index) того, что иадобио
покупать: это так верно, как то, что после ночи наступает день».
Какая твердая, неколебимая уверенность! Благодаря «Северную
пчелу» за это любопытное известие и не желая за него остаться
в долгу, спешпм, с своей стороны, тоже порадовать ее известием,
которое не менее утешительно и более достоверно, ибо подкреп¬
ляется фактами, всему свету известными. По книжным лавкам
мы пе ходим, ни в будни, ни в праздники, зная, что там ничего
не услышишь, кроме вздорных сплетен, до которых мы смертель¬
ные неохотники: такая неохота, конечно, может показаться
странною «Северной пчеле», по что же делать, когда это тан?
Иногда только бываем мы в книжном магазине г. Иванова, где
находится и контора «Отечественных записок»: там слышали мы,
что расходятся именно те книги, которые хвалятся «Отечествен¬
ными записками», а плохо идут именно те книги, о которых
«Отечественные записки», по совести, не могут отзываться как
о литературных произведениях. Известно всем и каждому, что
«Отечественные записки» высоко ценят талант Гоголя и видят
великое произведение в его «Мертвых душах»: судя по словам
«Северной пчелы», этого было бы достаточно, чтоб «Мертвые
души» залежались в лавках; но, увы! всем и каждому известно,
»
s—
• * и компании (фр.). — Ред^
407
что «Мертвые души», папечатапттые в числе около 3000 экземп¬
ляров, почты совсем раскуплены с небольшим в полгода!.. Ко¬
нечно, «Мертвые души» обязаны этим совсем не «Отечественным
заннскам», а собственно своему высокому достоинству; но их
чрезвычайный успех доказывает, вопреки уверениям «Северной
пчелы», что «Отечественные записки» хвалят только достойное
хвалы. Не прошло еще двух недель после выхода четырех томов
«Сочинений Николая Гоголя», и уже несколько сот экземпляров
раскуплено нетерпеливою публикою: эти сочинения уже столько
лет постоянно хвалятся «Отечественными записками», и публи¬
ка, несмотря на то, раскупает их... Как теперь согласить эти
факты с упомяиутым известием «Северной пчелы»?.. Сочинения
Гоголя постоянно унижаются и преследуются бранью и выдум¬
ками в «Северной пчеле»,— и, несмотря на то, публика'все-таки
раскупает их... Кто же теперь index для публики—«Северная
пчела» или «Отечественные записки»?..
Затем, «Северная пчела» жалуется, что «Отечественные
записки» несправедливы к ее издателям и сотрудникам... Стран¬
ная жалоба! Это значит жаловаться на то, что «Отечественные
записки» имеют свой образ мыслей, свои убеждения, свой вкус:
да кто ж не имеет права иметь их? Конечно, жаль, что не все
журналы и, особенно, не все газеты имеют мнение, убеждение и
вкус; но как же и их винить за это: чем виноват слепорожден¬
ный, что родился без зрения?.. Что «Отечественные записки» не
могут, по совести, хвалить устарелых и забытых сочинений
издателей «Северной пчелы», это очень понятно, это вытекает
из той же самой причины, по которой «Отечественные записки»
не могут не хвалить, например, Крылова, Пушкина, Жуковского,
Грибоедова, Гоголя, Лермонтова... Мы даже не удивляемся и
тому, что «Северная пчела» не жалует «Отечественных записок»:
этому должно так быть, и это выходит из той же причины, по
которой «Северная пчела» бранит Пушкина и Гоголя и восхи¬
щается сочинениями своих издателей, драмами гг. Полевого
и Ободовского, компиляциею Ламбина*, романами и повестями
Фан-Дима и проч. Да, это так должно быть, и нам было бы
очень прискорбно, если бы «Северная пчела» хвалила журнал
наш... Мы понимаем, что для этой газеты было бы очень приятно
и выгодно, если б «Отечественные записки» хвалили сочинения
ее издателей; да для «Отечественных заппсок»-то это было бы
и неприятно и невыгодно: ибо «Отечественные записки» поль¬
зуются и гордятся репутациею добросовестного журнала в глазах
образованнейшей части читающей русской публики...
«А между тем (продолжает та же газета) сами издатели
„Северной пчелы“ и их сотрудники должны терпеливо сносить
все несправедливости, потому что им нельзя печатать ничего
похвального о собственных трудах». — И вслед за этими строками
«Северная пчела» говорит;
408
Теперь, например, как поступили журналы с ттпртлм сочинением
Н. И. Греча: «Письма с дороги)? Сказали ли гг. критики, чго ПО-РУССКИ
НЕТ II НЕ БЫЛО ТАКОГО ОСНОВАТЕЛЬНОГО, хотя и краткого описания
Италии вообще п главных столиц ее, древнего и нового Рима, Неаполя и
подземной Помпеи с планами п видами! Сказали ли критики, чго пи щл!
одном роскошном альманахе не было таких прелестпых гравюр и прите-
двенадцать, как при этом сочинении, и что никогда еще за четыре руб.. ь
серебром не предлагали публике столько картинок и политипажей!
Вот и неопровержимое доказательство, что «Северная пче¬
ла», по свойственной ей скромности, никогда не хвалит сочинен;!:':
своих издателей!!. Неужели публпка «Северной пчелы» добро¬
душно верит таким уверениям, не принимая их в нревраттю'1
виде?.. Если так, то поздравляем «Северную пчелу», у ней доб¬
рая публика...
В том же нумере топ же газеты находится странная выход¬
ка против редактора «Наших» за обещание его — в скором
времени напечатать статью «Русский фельетонист»... Фелье¬
тонист «Северной пчелы» решительно в ужасе от обещания
редактора «Наших»... Подумаешь, право, что дело идет о чьей-
нибудь жизни и смерти... Да много ли у нас фельетонистов, да
они люди отличнейшие, да они не сословие!—взывает растеряв¬
шаяся «Пчела»...
Есть отчего в отчаянье прийтп!2
А дело очень просто: редактор «Наших» хотел перепечатать
из «Отечественных записок» (1841 г., т. XV, отд. «Смеси») пре¬
красную статью г. Панаева «Русский фельетонист» с политипа¬
жами; но г. Панаев, не совсем довольный малым объемом своей
статьи, написал для «Наших» новую, которая отличается от
прежней большею общностию и верно представляет разных
русских фельетонистов. О чем же тут вопиять?., из чего хло¬
поты? 3
В 1 -м № «Северной пчелы» нового, 1843 года помещена
статейка «Обозрение журналов», в которой опытные знатоки га¬
зетной психологии провидят весьма сомнительное состояние га¬
зеты... В этой статье «Северная пчела» извещает, будто бы «лест¬
ная доверенность к „Северной пчеле44 побудила многих из ее
постоянных читателей отнестись в ее редакцию письменно, что¬
бы редакция известила: на какие журналы должно подписы¬
ваться в наступающем 1843 году; но (будто бы), к сожалению,
редакция не может вполне исполнить этого»!!. Вот здесь «Север¬
ная пчела» решительно победила нас: между постоянными чита¬
телями «Отечественных записок» нет ни одного, который бы так
мало доверял своему уму и вкусу, чтобы стал просить у нас
совета, на какие ему журналы подписываться и на какие не под¬
писываться... И вот «Северная пчела» начинает советовать своим
постоянным читателям, дй небес превознося мифы русской жур¬
налистики— «Сын отечества» и «Русский вестник», находя в них
идеалы всевозможного совершенства и только один недостаток —
Ш
неаккуратность в выходе книжек (или совершс-штоо прекраще¬
ние выдачи книжек, как сделалось с «Русским везтнпком»).
Затем следуют похвалы «Библиотеке для чтения» и ее редакто¬
ру, который, по словам «Северной пчелы», уважает талант и за¬
слугу, но если кого не любит, то умалчивает вовсе о его сочине¬
нии — вероятно, для изъявления своего уважения к таланту п
заслуге!!. Далее расхвален «Репертуар», а за ним—«Эконом >,
и вот как: «„Эконома“ нельзя хвалить ,,Северной пчеле“, потому
что оп принадлежит одному из издателей этой газеты, но пуб¬
лика доказала, что она благосклонна к „Экопо:ы/\ который так
усердно печется о хозяйстве своих читателей, и о кухне их, и о
туалете их жен и детей, и, наконец, о их здоровье, и потому
„Эконому“ остается только благодарить публику за внимание».
Вот скромность, так скромность — тут уже самохвальства ни па
волос!.. Затем «Северная пчела» просит публику подпискою па
журналы поддержать существование по крайней мере четырехсот
семейств, от ветошника до бумажного фабриканта, от типограф¬
ского наборщика и переписчика до литератора... Помилуйте, гос¬
пода! да с чего вы взяли, что публика обязана пощись о поддер¬
жании ветошников, бумажных фабрикантов, наборщиков и пере¬
писчиков? Публика покупает книги п журналы для собственной
пользы и удовольствия и в выборе книг и журналов руководст¬
вуется своим смыслом и вкусом, имея в виду лучшие, то есть
способнейшие доставить ей пользу и удовольствие книги и жур¬
налы, а совсем не поддержку разного рабочего народа!.. Этак вы
ставите ей в обязанность покупать всякую печатную дрянь — от
книжек об истреблении клопов до спекуляций на историю России
и Суворова и до залежалых нравоописательных романов выпи¬
савшихся старых сочинителей... В заключение этой курьезной
статейки «Северная пчела» просит не подписываться на те жур¬
налы, о которых в статейке не упомянуто; а не упомянуто в ней
об «Отечественных записках», «Современнике» и «Москвитяни¬
не» (которого еще недавно «Северная пчела» так превозносила).
Очевидно, вся эта буря в стакане воды устремлена на «Отечест¬
венные записки»,— и если в этой статейке «Северная пчела»
скрепилась и умолчала о них, зато тем шибче проговорилась
о них через четыре нумера, как о том показано ниже.
Фельетон 6-го № «Северной пчелы» начинается похвалою
первой книжке «Библиотеки для чтения», которая будто бы
«появилась в свет в щегольском розовом роброне (вероятно,
обертке?), с богатым ожерельем, в котором мы (то есть «Север¬
ная пчела») заметили три дорогие отечественные жемчужины:
«Пир» Бенедиктова, «Хозяйка», повесть Фан-Дима, и «Ломоно¬
сов», драматическую повесть Н. А. Полевого»... Каков восточный
слог? — право, не хуже отечественных жемчужин; то есть пло¬
410
хого, па погремушках изысканных фраз основанного стихотворе¬
ния, плохой, на бессмысленном явлении бесплотного духа осно¬
ванной повести, и плохой, на общих избитых местах и фразах
основанной драмы, где низкий заимодавец-старик хочет насильно
жениться на девушке, а Ломоносов, ее великодушный жених,
кстати уплачивает долг и кстати женится... Затем следуют подо¬
бострастные похвалы и робкие упреки мелкому жемчугу и алма¬
зам «Библиотеки», которая заставила, в своей «Летопщш», пля¬
сать Балакирева вприсядку с «Супружескою истиною» и о
«Письмах с дороги» г. Греча сказала, что они не новость, потому
что были уже напечатаны в «Северной пчеле». Потом идут мел¬
кие придирки к одной ежедневной газете, которая, к досаде
«Северной пчелы», стала несравненно лучше и интереснее ее,
преобразовавшись с нового года...4 После того «Северная пчела»
прпступает уже к главному предмету своей статьи — к «Отечест¬
венным запискам»:
Чтоб корабль Р(р)усской /К(ж)урпалистики шел плавно по пресному
порю Р(р)усской С(с)ловесности, на дно корабля, то есть в трюм, положены
тяжелые «Отечественные запиекп». Полкниги набито мелким шрифтом и
мелочными суждениями — невесть о чем! Все сбито, перемешано, надуто и
раздуто... и всегдашнее блюдо, которым в каждой книжке «Отечественных
сллисок» потчевают своих читателей, шчиковаппый Ф. Булгарин, под кис¬
ло-горьким соусом — тут как тут! По только пе тот Ф. Булгарин, который
написал до сорока томов повестей, романов и отдельных статей * и который
издает, вместе с Н. II. Гречем, «Северную пчелу» в течение девятнадцати
лет сряду! Нет, этот Ф. Булгарин, как еж(2), пе дается в руки встречному
и поперечдому. У «Отечественных записок» есть свой Ф. Булгарин, их соб-
стеонпого сочинения, созданный ими по их духу и разуму (помилуйте!
р;>-,ве по духу и разуму «Эконома», потому что шинковать зайцев и тете¬
ревов его дело!5), и этого-то несчастного истукана «Отечественные запис¬
ки / ставят ниже гг. Кони, Кузмичева, Орлова и в каждой книжке варят,
жарят, шпикуют,— а настоящий Ф. Булгарин и в ус себе не дует... потому
что это до пего не касается и не прикасается.
Остановимся на этом. Не понимаем, с чего взяла «Северная
пчела», что «Отечественные записки» считают г. Ф. Булгарина
одиим из тех; мясных припасов, которые и шинкуются и употреб¬
ляются на шцик?.. Не знаем также, за что г. Булгарин называет
себя ежом, несчастным истуканом, вареным, жареным и пр.
Еще менее понимаем, почему «Северная пчела» думает, что
«Отечественные запиекп» занимаются поварским делом, неотъ¬
емлемо принадлежащим «Эконому», который издается г. Ф. Бул¬
гариным!.. Не ^ведаем, наконец, какую разницу находит она ме¬
жду шпикованным, говоря ее словами, г. Ф. Булгариным и на¬
стоящим г. Ф. Булгариным: в 1 № «Отечественных записок»
г. Ф. Булгарин представлен так, как он есть — литератором, ко¬
торый дружески хотел показать г. Полевому, как должно пускать
в ход книги о Суворове, и литератором, который уже не воин,
* Что превосходит объемом труды А, А. Орлова и г-на Кузмичева,
вместе взятых.
411
а писатель...6 Все это сказано было «Отечественными записками»
на основании собственной статьи г. Ф. Булгарина, помещенной в
фельетоне 285 № «Северной пчелы» прошлого года... Неужели
повторить, со всею верностию, чьи-нибудь напечатанные уже
слова значит варить, жарить, шпиковать?..
Далее фельетонист «Северной пчелы» (то есть г. Булгарин
же), уверяя, что он не читает «Отечественных записок» (и, пол¬
ноте шутить! —читаете, да еще как!..), заставляет своего сотруд¬
ника вырывать разные фразы из разных годов «Отечественных
записок»—фразы, действительно непостижимые уму ученых из¬
дателей «Северной пчелы». Волее всего пострадала от их остро¬
умия выписка из 2-й части <сФауота» Гете («Отечественные
записки» 1841 года, том XVIII, отд. «Критики», стр. 21) 7, кото¬
рую «Северная пчела», в простоте неведения, верно приняла за
сочинение редакции ¿Отечественных записок». Бедный Гете,
досталось же ему! Добрая газета даже исказила его слова, папа-
дая на какие-то материи, тогда как у Гете дело идет о матерях;
но это искажение сделано без всякого умысла: «Северная пчела»
просто не поняла, в чем дело, и по своему обыкновению называть
бессмыслицею и галиматьею все, что превышает ее фельетонные
понятия, в грязь втоптала бедного 1*ете... А все оттого, что вто¬
ропях пе рассмотрела в нашей статье не однажды повторенного
имени Гете и указания на «Фауота», из которого взято это ме¬
сто о «царственных матерях», превращенных «Северною пчелою»
в «царственные материи»... Она так обрадовалась своей неспо¬
собности понимать глубокий смысл идей Гете, или своей способ¬
ности видеть бессмыслицу в идеях Гете, что начала издавать
звуки, смысл которых действительно непостижим ннчьему уму,
как, например: «Ай, вай!» и пр. (см. 6 № «Пчелы» 1843 года).
Зачем бы, кажется, нападать на то, чего разуметь не дапо свы¬
ше! Как зачем? затем, чтоб показать свое презрение к такому
плохому журналу, как «Отечественные записки»! Это стоило
того, чтоб перечитывать его за все годы и в 1843 году выписывать
фразы из 1841 года!.. Право, господа, не мешало бы вам или луч¬
ше скрывать свои настоящие чувства, или уж не противоречить
себе, уверяя публику, что вы не читаете «Отечественных запи¬
сок»!.. Да не мешало бы также вам быть поосторожнее в своих
нападках на наш журнал: ведь «Отечественные записки» не
«Северная пчела» и не «Эконом»: находить ошибки в них можно,
но тем только, кто учился чему-нибудь, знает что-нибудь, кроме
теории шпикования тетерек свиным салом...
В этом же фельетоне «Северная пчела» повторила в тысячу
первый раз, что г. Краевскии «неизвестен вовсе в истории рус¬
ской литературы, потому что он не написал ни одного сочине¬
ния». И это тоже не мешало бы оставить, из уважения к здра¬
вому смыслу: кто же поверит вам, чтобы в русской литературе
был неизвестен человек, уже седьмой год сряду действующий на
поприще русской журналистики и пятый год редижирующпй та¬
412
кой журнал, как «Отечественные записки»?.. Правда, он по
писал ни романов, ни повестей, ни драм; но это доказывает толь¬
ко, что он пи романист, ни повествователь, ни драматург, а со¬
всем не то, чтоб он не был журналистом и, следственно, литера¬
тором. Все очень видят, что вы это хорошо знаете; так же как
все очень хорошо понимают и ваше равнодушие, и ваше презре¬
ние к «Отечественным запискам», и то, что вы их со с сем не чи¬
таете, хотя и знаете наизусть целые статьи из них; все знают,
что вы и ведать не хотите о существовании «Отечественных запи¬
сок», хотя только об них и жужжите, и хотя бываете долго но
в духе после выхода каждой книжки этого журнала, без умотку
толкуете о нем по выходе каждой его книжки и почему-то умол¬
каете перед выходом следующей...
В 5 № «Северной пчелы» находится блистательное свиде¬
тельство скромности этой газеты, то есть того, что она никогда
не прославляет своих издателей. Вот что, между. прочим, ска¬
зано в ней при разборе «Записок артиллерии майора Михаила
Васильевича Данилова»:
В особенности мило описаны детские лета автора; характеристика пер¬
вого его учителя, пономаря Брудастого, экзекуция серой кошки и тетушкин
обычай сечь дворню за шалости своего племянника — описаны превосходно
(характеристика учителя описана превосходно — по-каковски это?..). Эти
страницы живо напоминают нам «Ивана Выжигкна», который двинул всю
литературную Русь на поприщЪ(е) романов. Враги Булгарина могут его
осыпать всеми возможными субъективными стрелами мировой своей кри¬
тики, но заслуг его никогда ке отнимут, не помрачат. Полемика исчезнет,
факты останутся. «Иван Быжигиы» был первый (после «Бурсака» и «Двух
Ивапов» Нарежного,— прибавим мы от себя) наш Р(р)усскиа роман, и дай
бог, чтоб последователи Бул1арина писали гакпе же романы (вот уж это
бесполезное во всех отношениях желание!). Вот новое доказательство всей
естественности, всей истины рассказа Булгарина (где же доказательство? —
в «Северной пчеле»!!!...). Детство майора Данилова описано с тем же про¬
стодушием, чистосердечием и увлекателььостию (должно бить, с тем же,
если сама «Северная пчела» уверяет: ей лучше знать вес, что касается ло
ее издателя). Автор «Выжигина» не мог знать «Записок» Данилова, а оди¬
наковые положения должны были родить одинаковые идеи.
Но что же общего между забытым сатирическим романом
и «Записками Данилова», кроме того, что то и другое писано
русскими, а не греческими буквами? Если с чем-нибудь есть об¬
щее у «Ивана Выжигина», так это с сатирическим же романом
А. Измайлова: «Евгений, или Пагубные следствия дурного вос¬
питания и сообщества». Хотя этот роман напечатан в 1799 году8,
но по сатирическому направлению и таланту сочинителя он как
раз приходится в родные батюшки «Ивану Выжигину», и надо
сказать, что сынок уродился в отца, а не в проезжего молодца,
хотя и воспитан в собачьей конуре. ,
Преобразование одиой ежедневной политической газеты9,
совершившееся в нынешнем году и много улучшившее эту газе¬
ту, пробудило спящее соревнование «Северной пчелы»: она приз¬
вала к себе на помощь, но части театральной критики, одного знат¬
ного сочинителя, написавшего до сотни томов романов для пуб¬
лики толкучего рынка, а но части критики литературной, одного
пережившего свою славу литератора, который только и делает,
что хоронит один журнал за другим, стараясь поднять пх па
ноги10. Этот вольнопрактикующий журнальный врач дебютиро¬
вал в «Северной пчеле» (№ 2) следующею многознаменательною
фразою: «Содержание (повести графа Соллогуба) взято из (жиз¬
ни) большого света. Зная область его (то есть большого света)
только понаслышке, мы готовы спросить: неужели так бывает
в большом свете?» 11 Слава богу! Давно бы так пора! После этого
добровольного сознания, которое паче всякого свидетельства,
есть надежда, что «Пчела» перестанет толковать о дурном и выс¬
шем тоне и нападать, за сальности и неприличие, на Гоголя, ко¬
торого читает большой свет, не видя в нем ни сальностей, ни
неприличия....
В 1 «Москвитянина» на 1843 год, в статье «Критический
перечень произведений Р(р)усской С(с)ловесности за 1842 гол»,
находится следующее оригинальное суждение о г. Бенедиктове,
достойное быть сохраненным для потомства:
Несмотря на своих врагов, он (г. Бенедиктов) остается всегда отмочен
(?) своею яркою особенностию в Р(р)усской лирической П(п)оэзии. Глав¬
ная черта его лиры (черта лиры!..), по нашему мнению, есть мысль, глу¬
боко лежащая в каждом из лучших его произведении и растворенная ча¬
сто, особенно прежде, теплотою душевною, в отношении к слиянию мысли
п чувства (?!), М(м)уза Бенедиктова имеет большое родство с М(м)узою
Шиллера, которая произвела на нее сильное влияние. Справедливо упре¬
кали БенеликтоЕа в изысканности выражения, в чем можно упрекнуть и
славного Н(н)емецкого лирика; но никто не отнимет у него особенности
его стиха и звука, которых он ни у кого не занял.
Итак, дело решенное: г. Бенедиктов — Шиллер, г. Ленский-
Беранже и ироч... После этого сравнение Гоголя с Гомером 12 уж
не должно казаться нелепостию...
В каком-то мифическом петербургском журнале была, ска¬
зывали нам, напечатана басня «Крысы»; к удивлению нашему,
эта же басня перепечатана в № XII «Москвитянина» за 1842
год 13. Из этого мы заключили, что как остроумный сочинитель,
так и редакторы обоих журналов придают большое значение
этой басне. Чтоб доставить вящее наслаждение всем им, перепе¬
чатываем басню и для наших читателей; ^
414
В книгопролавчоскон обширной кладовой,
^редп печатных книг, уложенных стеной,
Прогрызла как-то нз подполья
Лазейку крысы для себя
II, поживиться всем любя,
Нашли довольно тут п ппщп и прпволья.
Не знаю, как печать
Учплпсь крысы разбирать;
Но дело в том: они, как зналп,
Стихотворения читали,
Поэзию зубами рвали
И начали судить, рядить,
Поэтов, как котов, бранить,
И на Державина напали.
Одна бесхвостая на полку взобралась:
Давно у этой забияки
Отгрьылп хвост собаки,
Но крыс учить она взялась.
«Державин был талант для всех времен великий!
Великий он поэг лишь для своей поры,
А не для нашей он норы;
Для нас певец он полудикий!
Для нас — поэзии в нем нет;
Для нас едва ли он какой-нибудь поэт;
Для нас все мертво в нем, скажу чистосердечно«
Не наша то вина и не его, конечно,
Мы не вштпм его, а судим лишь о нем;
Пусть судят же п нас путем!..»
Такую крыса речь п долго б продолжала,
Но груда книг, свалясь, бесхвостую прижала;
Она пищит, скребет... кот Васька близко был
И суд по форме совершил.
Литературных крыс я наглости дивился!
Зпать, Васька-кот запропастился.
15 ноября.
1842. Петербург.
РУССКНИ ТЕАТР В ПЕТЕРБУРГЕ
ЛОМОНОСОВ, ИЛИ ЖИЗНЬ И ПОЭЗИЯ. ДРАМАТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ
В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ, В ПРОЗЕ II СТИХАХ, СОЧ. Н. А. ПОЛЕВОГО.
Действие первое: Рыбак; действие второе: Поэт; действие третие: Цепп
жизни; действие четвертое: Поэт и люди; действие пятое: Великий человек.
Г-н Полевой и г. Ободовскпп завладели сценою Алексан¬
дрийского театра, вниманием и восторгом его публики. II если
нельзя не завидовать лаврам сих достойных драматургов, то
нельзя не завидовать и счастию публики Александрийского те¬
атра: она счастливее и английской публики, которая имела
одного только Шекспира, и германской, которая имела одного
только Шиллера: она, в лице гг. Полевого и Ободовского, имеет
вдруг и Шекспира и Шиллера! Г-н Полевой — это Шекспир пуб¬
лики Александрийского театра; г. Ободовский — это ее Шиллер.
Первый отличается разнообразием своего гения п глубоким знани-
415
см сердца человеческого; второй — избытком лирического чув¬
ства, которое так и хлещет у него через край потоком огнедышащей
лавы. Там, где у г. Полевого не хватает гения или оказывается недо¬
статок в сердцеведении, он обыкновенно прибегает к балетным
сценам и, под звуки жалобно-протяжной музыки, устроивает
патетические сцены расставания нежных детей с дражайшими
родителями или верного супруга с обожаемою супругою. Там,
где у г. Ободовского иссякает на минуту самородный источник
бурно-пламенного чувства, он прибегает к пляске, заставляя ге¬
роя (а иногда и героиню) патетически-патриотической драмы
отхватывать в присядку какой-нибудь национальный танец.
Обвиняют г. Ободовского в подражании г. Полевому; но ведь
и Шиллер подражал Шекспиру! Обвиняют г. Полевого в похище¬
ниях у Шекспира, Шиллера, Гете, Мольера, Гюго, Дюма и про¬
чих; по это не только не похищения — даже не заимствования;
известно, что Шекспир брал свое, где ни находил его:1 то же
делает и г. Полевой в качестве Шекспира Александринского
театра. Г-п Полевой пишет и драмы, и комедии, и водевили;
Шекспир писал только драмы и комедии: стало быть, гений
г. Полевого еще разнообразнее, чем гений Шекспира. Шиллер
писал одни драмы и не писал комедий: г. Ободовский тоже пишет
одни драмы и не пишет комедий. Г-н Полевой начал свое дра¬
матическое поприще подражанием «Гамлету» Шекспира; г. Обо¬
довский начал свое драматическое поприще переводом «Дона
Карлоса» Шиллера. Подобно Шекспиру, г. Полевой начал свое
драматическое поприще уже в летах зрелого мужества, а до тех
пор, подобно Шекспиру, с успехом упражнялся в разных родах
искусства, свойственных незрелой юности, и, подобно Шекспиру,
начал свое литературное поприще несколькими лирическими
пьесами, о которых в свое время известил российскую публику
г. Свиньин2. Г-н Ободовский, подобно Шиллеру, начал свое
драматическое поприще в лета пылкой юности. Нам возразят,
может быть, что Шекспир не прибегал к балетным сценам, и
Шиллер не заставлял плясать своих героев: так; но ведь нельзя
же ни в чем найти совершенного сходства; притом же балетные
сцены и пляски можно отнести скорее к усовершенствованию
новейшего драматического искусства на сцене Александринского
театра, чем к недостаткам его. После Шекспира и Шиллера дра¬
матическое искусство должно же было подвинуться вперед,— и
оно подвинулось: в драмах г. Полевого — с приличною важпостию
менуэтпой выступки, а в драмах г. Ободовского — с дробною
быстротою малороссийского трепака,— в чем, сверх того, вырази¬
лись и степенные лета первого сочинителя и порывистая юность
второго. Что же касается до несходств,— их можно найти и еще
несколько. Шекспир начал свое поприще несчастно,— г. Полевой
счастливо; Шекспир не обольщался своею славою и смотрел на
нее с улыбкою горького британского юмора,— г. Полевой вполне
умеет ценить пожатые им на сцене Александринского театра
416
лавры. Шиллер был гопим в юности и уважаем в лета мужест¬
ва,— г. Ободовский был ласкаем и уважаем со дня вступления
своего на драматическое поприще, и т. д.
Если бы не усердие и трудолюбие сих достойных драматур¬
гов,— русская сцена пала бы совершенно, за неимением драма¬
тической литературы. Теперь она только и держится, что госпо¬
дами Полевым и Ободовским, которых поэтому можно назвать
русскими драматическими Атлантами. Обыкновенно они дейст¬
вуют так: когда сцена истощится, они пишут новую пьесу, и
пьеса эта дается раз пятьдесят сряду, а потом уже совсем не
дается. Так недавно тешил г. Ободовский публику Александрий¬
ского театра своею бесподобною драмою «Русская боярыня XVII
столетия»; так недавно тешил г. Полевой йублику Александрий¬
ского театра «Еленою Глинекою», а на прошлой масленице поте¬
шал ее «Ломоносовым», который был дан ровно девятнадцать раз
п который уже едва ли дан будет когда-нибудь в двадцатый раз.
Сама «Северная пчела» (зри 35 №) выразилась об этом так:
«Дайте десять раз сряду пьесу, и она уже старая! Все ©е видели,
все наслаждались ею, и занимательность пропала. А пусть бы
играли ту же пиесу два раза в неделю, она была бы свежа в те¬
чение года. Вот придет масленица, и к посту пьеса превратится
в Демьянову уху». Полно, правда ли это? Нам кажется, что для
такой пьесы, как «Ломоносов», очень выгодно быть представлен¬
ной девятнадцать раз в продолжение двадцати дней, по послови¬
це: куй железо, пока горячо. Что изящно, то всегда интересно,
и занимательность хорошей пьесы не может пропасть ни с того,
ни с сего. «Горе от ума» и «Ревизор» и теперь даются и всегда
будут даваться. А «Ломоносов» и К° пошумят, пошумят педели
две-три, да и умрут скоропостижно, пропадут без вести 3.
Г-п Ксенофонт Полевой сделал из жизни Ломоносова нечто
среднее между повестью и биографиею4. Он верно придерживал¬
ся тех немногих и главных фактов жизни Ломоносова, которые
дошли до нашего времени, верно держался духа, разлитого в
творениях Ломоносова, и очень искусно заместил пробелы в жиз-
пи Ломоносова возможными и вероятными распространениями
и вымыслами, которые не противоречат ни известным фактам
жизни, ни духу творений Ломоносова. Таким образом, у г. К. По¬
левого вышла книга, искусно изложенная. Г-н Н. Полевой, со-
ревнующий всем прошедшим успехам, от водевиля Аблесимова,
драм Иванова и Ильина до многочисленных драматических опы¬
тов князя Шаховского, поревновал и успеху брата своего г. К.
Полевого — и из хорошей книги выкроил плохую драму, в кото¬
рой, ради драматической шумихи дурного тона и трескучих
эффектов, нарушил историческую истину и из характера отца
русской учености и литературы сделал жалкую карикатуру.
Жизнь Ломоносова нисколько не драматическая, и г. К. Полевой
очень хорошо поступил, сделав из нее нечто среднее между
биографиею и повестью. Ломоносов был человек с душою поэти-
417
челт;ою; мы охотно допускаем в нем и талант поэтический; но
кому же не известно, что наука была преобладающею страстью его
и что заслугп его в области науки несравненно значительнее
и выше, чем в области поэзии и красноречия? Г-н Полевой, не раз
печатно говоривший, что Ломоносов не поэт5, сделал в своей
драме Ломоносова по преимуществу поэтом и на его поэтическом
стремлении основал пафос своей драмы. Как вам покажется это
противоречие критика с поэтом (ибо г. Полевой не шутя считает
себя поэтом)? Но это противоречие не единственное: г. Полевой,
в продолжение почти десятилетнего издания своего «Телеграфа»,
постоянно и с каким-то ожесточением преследовал драматические
труды князя Шаховского, а теперь сам неутомимо подвизается
на его поприще, и притом в том же духе, в тех же понятиях об
искусстве, только с меньшим талантом, нежели князь Шахов¬
ской. И таких противоречий между г. Полевым, как бывшим
критиком, п между г. Полевым, как теперешним действователем
на поприще изящной словесности, можно найти много. Откуда
же происходят эти противоречия, в чем их источник, где их
причина? По нашему мнению, эти противоречия суть нечто ка¬
жущееся,— в самом же деле их нет. Как критик г. Полевой не
выше г. Полевого, романиста и драматурга. Критика г. Полевого
отличалась вкусом, остроумием, здравым смыслом, когда в нее
не вмешивались пристрастие и оскорбленное сочинительское
самолюбие; но законы изящного, глубокий смысл искусства все¬
гда были и навсегда остались тайною для критики г. Полевого.
Вот почему теперь приятнее перечитывать его рецензии, чем его
критики, и вот почему в его критиках теперь уже не находят
мыслей и даже не могут понять, о чем в них толкуется, и видят
в них одни фразы и слова. Кто глубоко понимает сущность ис¬
кусства, тот благоговейно чтит искусство и никогда не решится
унижать его литературною деятельностию без призвания, без
таланта. Но положим, что могут иногда быть подобные нравст¬
венные аномалии и что человек, глубоко понимающий искусство,
может иметь иногда слабость чувствовать в себе призвание, кото-
poro ему не дано, и видеть в себе талант, которого в нем нет: все
же в его произведениях, как бы ни были они холодны, сухи и
скучны, будут видны его понятия об искусстве. Но драмы г. По¬
левого — живое опровержение того, что он писывал, бывало, о
чужих драмах, а критика его — решительное аутодафе для его
драм. Нет, поверхностная критика г. Полевого была зерном его
теперешних драм, и между ею и ими нет большого противоречия.
Критик г. Полевой был моложе, следовательно, живее и сильнее
нравственно; драматург г. Полевой уже сочинитель, который все
для себя решил и определил, которому нечего больше узнавать,
нечему больше учиться: вот п вся разница...
И однако ж основать драму жизни Ломоносова на исключи¬
тельном стремлении к поэзии, понимая Ломоносова совсем не
как поэтаг— это противоречие уже не эстетикег а разве здравому
413
смыслу. Но что г. Полевой человек умный, в этом никто не со¬
мневается, и мы уверены, что он сам прежде других видел несо¬
образность в основной идее своей «драматической повести». За¬
чем же допустил он эту несообразность? Очевидно, что здесь
увлекла его непреодолимая охота быть драматургом, вопреки при¬
званию и способностям. Как умный человек, он понимал очень
хорошо, что нет никакой возможности заинтересовать толпу
идеею стремления к науке и что стремлением к поэзии можно
заинтересовать толпу, хотя она и не понимает, что такое поэзия.
Конечно, это показывает в сочпнптеле легкость и неглубокость
эстетических, ученых и литературных убеждепий. Что за любовь,
что за уважение к искусству, если хлопанье, крики и вызовы
толпы могут их ослаблять и уничтожать?
Когда идея, взятая в основание произведения, ложна сама
в себе, то и при таланте автора произведение не может быть
удачно; если же тут дело идет о сочинителе без призвания и
способности, то из произведения выходит пелепость. Если эта
нелепость исполнена трескучих и грубых эффектов и выстав¬
ляется на удивление толпы, то она может иметь сильный, хотя
п мгновенный успех...
Но мы отдалились от предмета статьи—«драматической по¬
вести» г. Полевого: обратимся к ней. Рассказывать ее содержания
не будем, потому что это содержание — повторение тех изно¬
шенных эффектов и истертых общих мест, из которых уже сто
раз клеил г. Полевой свои «драматические представления». Пер¬
вый акт вертится весь на любви — не Ломоносова, слава богу,
а Вавилы к Насте, на которой отец хочет заставить Ломоносова
жениться. Любовь — самый ложный мотив в русской драме, ко¬
гда дело идет о женитьбе. В мужицком быту не бывает француз¬
ских водевилей. Это ложь! Второй акт опять состоит из любви —
Ломоносова к дочери его хозяйки, Христине. Скряга и ростовщик
Кляуз дал матери Христины денег взаймы и, зная, что ей нечем
заплатить, хочет заставить ее выдать за него дочь свою или пой¬
ти в тюрьму. Когда уже старуху тащат в тюрьму, Ломоносов
кстати является с деньгами, платит долг, выгоняет Кляуза,
признается г-же Энслебен в любви к ее дочери, просит ее руки.
Как все это старо, пошло и приторно! В третьем акте Ломоносов
презирает Вольфа, не ходит к нему на лекции, терпит нужду
и говорит фразы. Пришедши раз домой, он видит, что жена его
спит у колыбели дочери, горестно задумывается, целует дочь, ста¬
новится на колени, читает молитву и, разыграв эту меиуэтную
сцену, уходит в Россию. Эпизод завербования, в третьем акте,
лишен всякой правдоподобности, всякой исторической истины
и всякого смысла. В четвертом акте г. Полевой хотел изобразить
в лице Ломоносова отношение поэта к людям; людей он дейст¬
вительно представил довольно полными, но в Ломоносове показал
не поэта, не ученого, а какого-то брюзгу, который на словах го¬
рода берет, а на деле малодушен и слабохарактерен, как плакси-
419
ттГ< ребенок. В пятом акте г. Полевой показывает нам большой
свет: вот это уж совсем напрасно! Его большой свет похож на
ппрушку подгулявших сочинителей средней руки, которые, под
хмельком, мирятся после своих грязных ссор, обнимаются, це¬
луются, называют друг друга «почтеннейшими» и даже пляшут
вприсядку, подогнув свои мелодраматические колени. Кстати: па
вельможеском бале, изображенном чудною кпстию г. Полевого,
пляшет Тредьяковский под напев глупых стихов своих. Что даже
и вельможи старого времени любили иногда потешиться ученым
народом, который по большей части был горьким пьяницей и
добровольным шутом,— это факт; но чтоб у вельможи на бале
мог плясать в присядку Тредьяковский,— это, вероятно, принад¬
лежит к поэтическому вымыслу г. Полевого. Но нападки на г. По¬
левого некоторых литераторов за Тредьяковского совершенно
несправедливы. Мы помним, что за это нападала на г. Лажечни¬
кова и «Библиотека для чтения» 6, а в драме г. Полевого харак¬
тер Тредьяковского есть повторение созданного г. Лажечниковым
характера Тредьяковского в «Ледяном доме». Говорят, что Тре¬
дьяковский мог писать плохие стихи и все-таки быть порядочным
человеком. Не знаем, так ли это, но вот анекдот о Тредьяковском
из записок Пушкина *.
Тредьяковский пришел однажды жаловаться Шувалову на Сумаро¬
кова. «Ваше высокопревосходительство! Меня Александр Петрович так
ударил в правую щеку, что она до сих пор у меня болит». — Как же, бра¬
тец? — отвечал ему Шувалов: — у тебя болит правая щека, а ты держишь¬
ся за левую? — «Ах, ваше высокопревосходительство, вы имеете резон» —
отвечал Тредьяковский и перенес руку на другую сторону. Тредьяковскому
не раз случалось быть битым. В деле Волынского сказано, что сей однажды
в какой-то праздник потребовал оду у придворного пииты Василья Тредь¬
яковского; но ода была не готова, и пылкий статс-секретарь наказал тро-
стию оплошного стихотворца.
Хорош порядочный человек! Скажут: то было такое время!
Однако ж в такое же время Ломоносов писал к Шувалову, хо¬
тевшему помирить его с Сумароковым: «Я, ваше высокопревос¬
ходительство, не только у вельмож, но ниже у господа моего
бога дураком быть не хочу» 7.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ЖУРНАЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
В том же <35-м> нумере той же газеты превозносится до не¬
бес плохая драма г. Полевого «Ломоносов» н, по обыкновению, с
ожесточением порицаются «Отечественные записки» за то, что
они говорят правду о новом драматическом изделии г. Полевого,
«Не знаем, чему дивиться (восклицает «Северная пчела»), храб¬
рости ли „Отечественных записок“, которые, вопреки истине и
общему мнению, стремятся унижать достоинства писателей, не
* «Северные цветы» 1827 г., стр. 112,
420
принадлежащих к их партии, или терпению публики!» В самом
деле, нужна особенная храбрость, чтоб сметь сказать правду о та¬
ком великом национальном гении, как г. Полевой! По нашему
мнению, гораздо больше нужно было храбрости разругать седь¬
мую главу «Онегина», превознося до небес первые шесть глав
его; но «Северная пчела» и это сделала. Нужно было также до¬
вольно смелости, чтоб разругать и лучшее произведение г. Заго¬
скина — «Юрий Милославский», а потом хвалить следовавшие за
ним посредственные его романы; но «Северная пчела» и это сде¬
лала *. Еще больше нужно смелости, чтоб в одном нумере газеты
назвать «Уголино» г. Полевого пьесой, равною по достоинству
с драмами Шиллера, а через три дня, в той же газете, поставить
ее хуже всего худого, оправдываясь перед публикою в первом
отзыве кумовством, camaraderie!.. * Но чтоб сказать правду о ка¬
ком-нибудь поставщике дюжинных драм,— для этого не нужно
никакой храбрости, и как пи хлопочет «Северная пчела», а из
наших отзывов об изделиях драматической «тли» никогда не
удастся ей сделать страшного литературного преступления...2
В фельетоне того же знаменитого нумера (35-го) «Северной
пчелы», оканчивающегося апофеозою бликов в Екатерингофском
воксале и в кафе-ресторан Беранже, есть еще две прекурьезные
диковинки. Фельетонист, превознося до небес, вместе с блинами,
и «Ломоносова» г. Полевого, упрекает его только за характер
Тредьяковского, и на каком бы — думали вы — основании? По¬
слушайте самого фельетониста: «Точно ли был таков Тредьяков-
сккй? Правда ли, что писал о нем Ломоносов и другие враги?
Что бы было, если бы потомство стало судить об авторах (не о
сочинителях ли?), папример, по суждениям „Отечественных за¬
писок?“» — Вот, поистине, странное опасение! Уж не боится ли
г. фельетонист, чтобы его некогда не вывели в какой-нибудь «дра¬
матической повести»? Или не думает ли он, что кто-нибудь может
замаскироваться от потомства, когда он знает, что и для совре¬
менников не так-то легко ходить долго под маскою? Державин
сказал великую истину и высокую мысль в этих стихах:
Каких ни вымышляй пружин,
Чтоб мужу бую умудриться:
Не можно век носить личин,
И истина должна открыться!3
Вторую курьезную вещь в этом фельетоне тоже выписываем
целиком:
Пропала русская пословица: по платью встречают, по уму прово¬
жают! Теперь ни до платья, нп до чужого ума никому нет дела, если ваш
ум не нужен друшм для спекуляций! Теперь собеседников выбирают по
* Дружбой, товариществом (фр.). — Ред.
421
г-трес-калепдарю по биржевым известиям. а не по уму и любезности.
А то ли было в XVIII веке? Что было бы с ас горем, коюього пиеса имела
бы такой блистательный успех, как «Ломоносов» Н. А. Полевого!4 Вспом-
ним о Сумарокове, Фонвизине, Аблесимове п многих других.
Об Аблесимове, ка этот счет, мы ничего не помним, а о Су*
марокове хорошо помним, что он, по своему раздражительному
сочинительскому самолюбию, был в обществах не очень лестно
принят. Фонвизин — совсем другое дело: это был не только ум¬
ный, острый и образованный человек, но и литератор честный.
Давно уже слышим мы, что в «Петербурге» издается какой-
то журнал под именем «Маяка», и желали, из любопытства, ви¬
деть его; по справкам оказалось, что это чрезвычайно трудно,
и мы принуждены были отказаться от своего желания, —как
вдруг 24-й нумер «Северной пчелы» снова возбудил в нас жела¬
ние удостовериться в существовании мифического журнала. На
этот раз случай помог нам неожиданно достать январскую книж¬
ку «Маяка» на 1843 год,— и при всей нашей недоверчивости к
«Северной пчеле» мы увидели, что все сказанное в ней (№ 24)
о «Маяке» — сущая правда, пе выдумка. Перелистовав эту книж¬
ку, мы тотчас увидели, что это журнал «для немногих», и тот¬
час поняли, почему не могли так долго убедиться собственными
глазами в его существовании. Между прочими диковинками —
представьте себе: какой-то г. Мартынов обещает Степану Ониси-
мовичу, издателю «Маяка», подробный обзор стихотворений
А. С. Пушкина. Предвидя удивление многих, что какой-то госпо¬
дин Мартынов обещает лучше всех бывших и настоящих крити¬
ков оценить Пушкина, он (то есть г. Мартынов) говорит:
Летописи грамотности или словесности, по-вашему — литературы,
представляют каждому из нас убедительные доказательства того, что са¬
мые известные и знаменитые ценители чужих произведении часто впадают
в непростительные промахи: или слишком заговариваются, или многое не
договаривают, или многое переговаривают; между тем как люди, дотоле
неизвестные, являются на сцену письменности с ясными, прямыми и вер¬
ными взглядами на вещи этого рода, без малейшего посягательства на
высшие точки зрения, и прославленный от современников писатель пред-
стает перед погомст ео с ощипанными лаврами («Критика», стр. 24) 5.
По мнению г. Мартынова, все критики, хвалившие Пушкина,
и пристрастны и поверхностны; судя по этому и по другим фра¬
зам статейки г. Мартынова, видно, что он решился общипать
Пушкина не на шутку. Г-н Мартынов говорит правду, что нет
дела до известности или неизвестности критика, лишь бы он
дельно критиковал; но из этого еще не следует, чтобы какой-ни¬
будь господин, хотя бы то был сам г. Мартынов, не сделав дела,
а только посулив его, уже имел право расхвастаться им, как ве-
ликпм подвигом, и утверждать храбро, что все критики заблужда¬
лись, а один он напал на истину. Но в «Маяке» этот тон принят,
как видно, за основание издания: им так и дышат все статьи его.
Г-н издатель «Маяка» (если не ошибаемся, г. Бурачек) 6, в ответе
на литературное хвастовство г. Мартынова, говорит, что для на¬
шей литературы настал век мишурности, что Батюшков был
предвестником, а Пушкин основателем и утвердителем этой ми¬
шурности; что против нее теперь ратуют, елико сил хватает:
«Маяк»^г«Сын отечества» и «Москвитянин», а прочие журналы
горой стоят за нее!.. Боже великий, что это такое?.. Но погоди¬
те — то ли еще впереди! «Сыну отечества» «Маяк» воздает пол¬
ную похвалу, как достойному его сподвижнику; но «Москвитяни¬
ном» он только вполовину доволен: «Москвитянин»—видите
ли — противоречит самому себе, с одной стороны, утверждая, что
русская литература должна свергнуть с себя влияние лукавого
и буйством разума омраченного Запада и быть самобытною и ори¬
гинальною; а с другой стороны, утверждает, что «Мертвые души»
Гоголя — великое произведение, что Пушкин — великий поэт и
что Запад образованнее нас.
В чем (восклицает в рыцарском негодовании наш восточный витязь)?
в вязке блондой (блонд?), в развлечениях и услаждениях жизни, в желез¬
ных дорогах, операх — в роскоши? — пожалуй; но в любви к богу, в доб¬
родетели, в семейности, в сердечной, духовной образованности, что беско¬
нечно важнее н труднее,— русские всегда были и есть выше Запада
(стр. 30).
Далее издатель «Маяка» восклицает: «Добрые русские! вы
все согласны, что нора нам бросить чужое и возвратиться к сво¬
ему?» — и так заставляет добрых русских отвечать ему: «Да, да,
мы все согласны. Это хорошо. Давайте свое, свое, русское, родное!
ура!» (стр. 31). «Стало быть и Пушкин мишурник? — спраши¬
вают хором добрые русские г. издателя «Маяка».— Как сметь!
мировой поэт! народный гений! краса и столб нашей литерату¬
ры!»... Но издателя «Маяка» нельзя сбить с толку целому хору
добрых русских,— и он, нимало не запинаясь, отвечает так:
— Добрые русские! Еедь это все пока порожние речи, слова — слова —
слова! вглядимся в дело: разберемте Пушкина: вот г. Мартынов предла¬
гает вам свой исполинский труд, выслушаемте его спокойно, не горячась,
посудим, потолкуем,—убедимся и положим: «быть тому так»: все заблуж¬
дались в словесности, все поголовно, и производители и потребители. Кого
же винить? — ложный дух времеип! Кому краснеть — никому или всем:
а на людях не только смерть, и стыд красен. Смирим же свою неуместную
гордость, отринем свою мнимую непогрешительность, падшими человеками
и под таким назидательным уроком милующей раз и навсегда перестанем
повторять пороокиие речи! (стр. 32).
Вот уж подлинно порожние речи! Как бы хорошо было, для
чести здравого смысла и русской литературы, если бы опи
перестали повторяться! И что за милый, наивный и патриархаль¬
423
ный тон, что за короткость с добрыми русскими! Хорошо еще, что
эти «добрые русские» не слышат таких «порожних» речей! Видите
ли: соберемтесь-ка вкупе и влюбе, сядем кругом г. Мартынова,
читающего нам свои исполинский труд, состоящий из порожних
речей,— да не горячась, спокойно,— и сознаемся в ничтожестве,
или, нет бишь,— в мишурности нашего великого поэта и в соб¬
ственной глупости, да, по старинному обычаю, и ударим челом, не
боясь запачкать его в грязи, премудрому г. Мартынову, наведше¬
му нао так легко и скоро на ум-разум... Кстати уж заодно в сми¬
рении сердца поваляемся в ногах и у нового великого муфтия
российской словесности, г. издателя «Маяка», что он растолковал
нам, невеждам, что Пушкин не более, как флигельман русской
литературы, которая доселе повторяет его мишурные артикулы
(стр. 32),— и только попросим, чтобы он, наш литературный
муфтий, смиловался, удержал порыв своего мусульманского фа¬
натизма, помня пословицу: где гнев, там и милость!.. Ну, добрые
русские! гаркнем же дружно и велегласно: Помилуй, отец и ко¬
мандир, вперед право не будем! Убедимся, вразумимся и дружно
примемся лечиться!..
И это литература?.. Но что ж тут огорчаться: ведь это лите¬
ратура подвемная,— задний двор литературы...
Однако ж интересно знать, что разумеют эти господа под
«народностию» русской литературы и какие средства почитают
они необходимыми для того, чтоб наша литература сделалась на¬
родною. Скучно выписывать, а делать нечего, если уж начали.
Итак, слушайте, «добрые русские»:
Давайте выражать русское горячее чувство, мудрое знание и силу
богатырскую души,— живым, кипучим, родным, народным, МАЛЕНЬКО
МУЖИЦКИМ словом... Что же, господа (надобно бы — ребята или брат¬
цы)?.. Да где же вы?.. Куда ж вы разбежались?..
Надобно сказать, что вся эта галиматья изложена в виде
спора между «Маяком» и «Москвитянином». Из чего же спорят
сии достойные сподвижники? За что вооружился «Маяк» на
«Москвитянина»? Им-то уж совсем бы не следовало ссориться.
Но таковы люди! Это еще только перемолвочка — милые бра¬
нятся, только тешатся; а то бывают какие страшные ссоры
между (выражаясь маленько мужицким слогом) закадыш-
ными друзьями!.. Гоголь превосходно изобразил пример таких
разрывов самой пламенной дружбы в лице Ивана Иванови¬
ча и Ивана Никифоровича... Главная разница в характерах
сих достойных друзей состояла в том, что Иван Иванович был
чрезвычайно тонкий и разборчивый на слова человек, а Иван
Никифорович любил иногда ввернуть в разговор маленько
мужицкое словцо... Это и было причиною вражды, сменившей их
дружбу.., ,
ДРАМАТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ И ПЕРЕВОДЫ Н. А. ПОЛЕВОГО.
Часть четвертая. Санкт-Петербург. 1843. В тип. Н. Греча. В 16-ю д л.
629 стр.
В четвертой части «Драматических сочинений и переводов»
г. Полевого содержится три драмы: «Смерть или честь!», «Елена
Глинская» и «Мать-испанка». Всем известно, что г. Полевой
взял содержание драмы «Смерть илд честь» из повести, но не
все знают, может быть, почему именно он взял его из повести.
Те, которые полагают, что он поступил так по общему всем на¬
шим доморощенным драматургам недостатку воображения, очень
ошибаются. Вот собственные слова г. Полевого:
Мне хотелось испытать возможность в наше время драмы собственно
(?..) вроде драмы Лессинга, Иффланда, Дидерота и с тем вместе увериться:
справедливо ли мнение некоторых критиков, будто из повести или романа
не может быть заимствовано сценическое представление, в чем ссылались
на множество неудачных опытов? Содержание сей драмы взято из повести
Мишель Массона «Le grain de sable» *, помещенной в изданном им собрании
повестей, под заглавием: «Daniel le Lapidaire ou les Contes de l’atelier» **
(Париж, 1833 г.) К
Кто же те «некоторые критики, которые утверждали, что
из повести нельзя сделать истинно хорошей драмы»?.. Да пер¬
вый — сам же г. Полевой! Не тот г. Полевой, который не додал
шести книжек «Русского вестника», не тот, который выкраивает
из чего попало плохие драмы, создает комедии вроде «Войны Фе¬
досьи Сидоровны с китайцами» и воспевает «деньги»; но тот,
который издавал «Телеграф», который ссорился с другом и не¬
другом за свои убеждения, порицал направления драм гг. Ша¬
ховского и Кукольника и не воспевал «денег»...
Нам особенно нравятся те драмы г. Полевого, в которых он
изображает вельмож и вообще людей высшего тона. Здесь он не¬
подражаем. Смотря на его графинь и баронесс, не скажешь, что
они вчера еще были кухарками своих мужей, которые, в свою
очередь, только что сошли с запяток; слушая, как рассуждают
у г. Полевого герцогини и герцоги, не подумаешь, что ошибся
дверью и попал вместо гостиной в лакейскую... «Смерть или
честь»—драма самого высшего тона: в ней ^действуют графы,
министры, сам герцог и весь двор его. Вот сцена, которой нельзя
довольно налюбоваться: элегантность удивительная!
Герцог, герцогиня, граф Оттон Шварцберг и другие.
Зильбер (герцогине). Само небо благословляет прибытие вашей
светлости: после дождливой погоды настал такой прелестнейший день!
Г е р ц о г. Да, сегодня можно славно поохотиться. Надеюсь, что и вам,
герцогиня, будет весело порыскать по полю?
Герцогиня. Я плохая наездница, но люблю^ смотреть на живое
Удовольствие охоты, и все, что нравится вашей светлости, нравится и мне.
* «Песчинка» (фр.). — Ред.
** «Гранильщик Даниель, или. Рассказы о мастерской художника»
(Фр).-Ред.
425
Герцог (в сторону). Идпллпя! (Шварцбергу.) А вы, граф, ведь
с нами?
Шварцберг. Если только ваша светлость не прикажете мне ос¬
таться.
Герцог. Помилуйте, граф: вы такой опытный охотник, вы украше¬
ние нашей прогулки... Вот г. Зопдермана можем мы оставить в покое — он
так занят теперь счетами...
Зондерман (тихо). Я погиб!
Герцог. Псдпвгттесь, гериоглпя, что даже граф Сттон едег с памп.
Поля ваша, а уэ.с этим :.;ы вам о^язаиы.
Г ерцогпия. 1.[пе?
Герцог. Вам именно: он пе смеет ослушаться повелительницы всех
сердец.
Оттон. Не сттгло. ваша светлость, почему не изволите вы предпола¬
гать, что я хочу также отличиться удальством на охоте.
Фредерик. Прекрасно, граф! Так вы ничего не захотели бы сде¬
лать в угодность герцогине?
Оттон. Я готов жертвовать жизнию, чтобы только доказать...
Ш п е р л п и г. О граф! вы заставили бы тогда плакать многих, мно¬
гих... не только во дворце, но п в бедных хижинах п на чердаках, какие
находятся в улицах ''черного Сокола!
Герцог (смеясь). Или, как бишь называют ту улицу, что идет от
Эггерсдорфской заставы? Не помните ли вы, Шперлпнг?
Шперлпнг (улыбаясь). Как бишь... В пей еще такие красавигы
булочннца и пирожница 2.
(Многие смеются.)
Допустим, что примечание, ыа которое мы указали выше,
придумано не для того, чтоб придать побольше важности слабо¬
му, тщедушному создаппю и прикрыть благовидным предлогом
не совсем хорошо рекомендующееся литературное похищение;
согласимся, что действительно не другое что-нибудь, а только же¬
лание увериться — можно ли из повести сделать драму — заста¬
вило г. Полевого заимствовать содержание драмы л Смерть или
честь» из повести. Но вот вопрос: что заставило г. Полевого за¬
имствовать содержание «Елены Глинской» у Шекспира и Валь¬
тера Скотта? В чем увериться желал г. Полевой, пародируя
«Макбета» и насильственно перетаскивая в свое сшивное произ¬
ведение нисколько не подходящую к тогдашнему русскому быту
сцену пз «Кенильвортского замка»? Зачем также г. Полевой пе¬
ределал свою «Мать-испанку» из романа Мейснера «Редкая
мать», а «Парашу-сибирячку» пз повести Местра «Молодая си¬
бирячка», — словом, для чего сшил он все свои драматические
представления и повести, исторические были и небылицы, анек¬
доты и сказки из чужих лоскутьев?.. Ради какого испытания,
наконец, еще недавно, в последнем блистательнейшем творении
своем, «Ломоносов», исказил г. Н. Полевой повесть брата своего,
К. Полевого, и повторил в своей переделке гуртом все эффекты,
которыми в продолжение нескольких лет озадачивал публику
Александринского театра поодиночке?.. Вопросы неразрешимые,
на которые едва ли и сам г. Полевой возьмется отвечать удовле¬
творительно..*
426
БИЕЛИОГГЛ&ПЧЕСКНЕ И ЖУРНАЛЬНЫЕ ИЗВЕСТИЯ
Самую свежую п интересную новость в современной русской
литературе, без всякого сомнения, составляет теперь несколько
новых и доселе неизвестных публпке стихотворений покойного
Лермонтова. Неожиданный случай доставил их нам в руки, ц
мы поспешили поделиться с нашими читателями высоким на¬
слаждением этих, как будто бы замогильных звуков столь много
обещавшей и столь безвременно замолкнувшей лиры. Нет нужды
говорить и доказывать, что Лермонтов был великий поэт: в этом
уже давно и единодушно согласились все, кто только не лишен
здравого смысла и эстетического чувства. Блеск поэтического
ореола загорелся над головою молодого поэта тотчас же со вре¬
мени появления первых его опытов. Немного Лермонтов успел
произвести, но это немногое тотчас же дало ему, во мнении об¬
щества, место подле Пушкина. Мало того: теперь уже спорят не
о том, может ли имя Лермонтова упоминаться вместе с именем
Пушкина, но о том: кто выше — Пушкин или Лермонтов. Подоб¬
ный вопрос и подобный спор могут быть плодом самого смешного
детства, если в них дело будет идти не об идеях, а об именах.
Вообще сравнения одного великого поэта с другим чрезвычайно
трудны; если же в них видно желание возвысить или уронить
одного на счет другого, то они просто нелепы и пошлы. Однако ж
злоупотребление какого-нибудь дела не должно унижать самого
дела, и сравнение одного писателя с другим, делаемое с целию
оценить верно и беспристрастно достоинства п недостатки каж¬
дого из них, с полным уважением к обоим, есть одна из важ¬
нейших задач здравой и основательной критики. Результатом та¬
кого сравнения никогда не может быть пошлое заключение, что
Пушкин никуда не годится, потому что Лермонтов хорош, или
что Лермонтов никуда не годится, потому что Пушкин хорош.
Нет, результатом такого сравнения может быть только объясне¬
ние, в чем именно заключается и великая и слабая сторона того
и другого поэта, чем один из них и выше и ниже другого. Не вре¬
мя н не место распространяться здесь о таком важном вопросе,
как сравнение Пушкина и Лермонтова; но мы считаем кстати
сказать по этому поводу несколько слов, тем более что теперь
другие толкуют об этом кстати и не кстати, вкривь и вкось.
Сравнение Пушкина с Лермонтовым особенно трудно по то¬
му горестному обстоятельству, которое как будто бы сделалось
неизбежною участью наших великих поэтов: мы разумеем без¬
временный конец их поприща, вследствие которого нельзя су¬
дить о них, как о поэтах вполне развившихся и определившихся.
Это особенно относится к Лермонтову. Посмертные сочинения
Пушкина — лучшие, художественнейшие его создания — ясно об¬
наруживают вполне установившееся направление его. Они не
совсем безосновательно были приняты публикою холодно. В
объяснении противоречия^ почему лучшие и художественнейшие
\427
создания Пушкина небезосновательно приняты были публикою
холодно, заключается объяснение тайны поэзии Пушкина и зна¬
чения его как поэта. Пушкин — это художник по преимуществу.
Его назначение было — осуществить на Руси идею поэзии как
искусства. Нам скажут: неужели же до Пушкина не было на
Руси ни поэзии, ни поэтов; и неужели поэзия Пушкина не имеет
никакой связи с поэзиею предшествовавших ему поэтов; неужели
она не развилась исторически, а словно с неба спустилась к
нам? На такой вопрос, имеющий всю внешность истины и совер¬
шенно ложный в сущности, мы ответим вопросом же, только
истинным и извне и изнутри: неужели до греков не было на зем¬
ле искусства, и поэзия индусов, изваяния египтян не заслужи¬
вают никакого внимания как произведения искусства? Нет, они
составляют один из интереснейших предметов изучения для эсте¬
тики, археологии и истории изящного; а между тем искусство
кап искусство в полном, пышном и благоуханном цвете своего
развития явилось только у греков, и, в этом смысле, после гре¬
ков ни один народ доселе не имел такого искусства. И все-таки это
нисколько не противоречит той исторической истине, что искус¬
ство греков было подготовлено искусством других, предшество¬
вавших им на поприще развития народов. Таким же точно обра¬
зом, не лишая заслуженной славы предшествовавших Пушкину
поэтов, не отрицая их влияния на него, вполне признавая, что
без них не было бы и его, можно утверждать, что
поэзия как искусство, как это, а не что-нибудь другое, явилась
на Руси только с Пушкиным и через Пушкина. Для такого по¬
двига нужна была натура до того артистическая, до того художе¬
ственная, что она и могла быть только такою натурою, и ничем
больше. Отсюда проистекают и великие достоинства и великие
недостатки поэзии Пушкина. И эти недостатки не случайные, а
тесно связанные с достоинствами, необходимо условливаются
ими так же, как лицо необходимо условливает собою затылок:
потому что у кого есть лицо, у того пе может не быть затылка.
Скажем сперва о достоинствах поэзии Пушкина, а потом уже о
недостатках, необходимо вытекающих из самых этих достоинств.
Пушкин первый сделал русский язык поэтическим, а поэзию рус¬
скою. Стих его неподражаемо художествен, пластичен, релье-
фен, упруго-мягок. В отношении к художественности и виртуоз¬
ности поэтического стиха и поэтических образов, Пушкин может
быть сравниваем с величайшими европейскими поэтами. Что бы
ни говорили о стихе Жуковского (действительно превосходном),
по между им и стихом Пушкина такое же (если еще не боль¬
шее) расстояние, как между стихом Дмитриева (И. И.) и сти¬
хом Жуковского. Но еще не велика была бы заслуга Пушкина,
если б достоинство стиха его было чисто внешнее, как, например,
стиха г. Языкова и других; нет, стих Пушкина, полный мелодии
н гармонии, силы и грации, упругости и нежности, металличе¬
ской твердости и хрустальной прозрачности, был выражением
поэтической его натуры: этот дивный человек был художником
не только в стихе своем, но и в своем чувстве... Объяснимся. Чув¬
ство свойственно всякому человеку, но у каждого человека оно
имеет свой характер. Есть люди, у которых самые возвышенные,
самые благородные чувства имеют в себе что-то тяжелое, грубое;
у других самые глубокие чувства имеют в себе что-то мягкое до
слабости, и т. д. Преобладающий характер чувства Пушкина —
художественная красота, виртуозность, если можно так выра¬
зиться, при гибкости и силе. Чувство Пушкина изящно само по
себз, взятое отдельно от его выражения; и выражение его, по
одному уже этому, не могло не быть изящно. Каждое стихотво¬
рение Пушкина может служить доказательством наших слов; но
мы в особенности укажем на «Разлуку» («Для берегов отчизны
дальней»). Подобно Гете, Пушкин есть поэт внутреннего мира
души и, может быть, еще более, чем Гете, способен воспитать
чувство человека, разработать и развить его, сделать его эстети¬
чески прекрасным. Если поэзия, взятая только как искусство,
даже вне ее философского или нравственного значения, улуч¬
шает душу человека, то лучшее доказательство этому может
представить собою поэзия Пушкина.— Это только лицевая сто¬
рона поэзии Пушкина: взгляните на нее с другой стороны,— и
вас поразит ее объективность — качество, столь превозносимое не
понимающими его настоящего значения людьми и столь близкое
к нравственному индифферентизму, отсутствие одного преоблада¬
ющего убеждения, а иногда даже устарелость во мнениях и стран¬
ные предрассудки. Таков необходимо должец быть (особенно
в наше время) всякий художник, который только художник (то
есть вместе с тем не мыслитель, не глашатай какой-нибудь мо¬
гучей думы времени). Он космополит в мире, явления которого,
в глазах его, все равно прекрасны и равно интересны, как явле¬
ния природы в глазах естествоиспытателя; он все любит и ни к
чему не прилепляется; ничего не ненавидит, ничего не отри¬
цает !. Поэтическая деятельность Пушкина удивляет своею слу-
чайностию в выборе предметов. Он пытается создать драму из
русской истории до времен Петра Великого; делает из нее все*
что может сделать гениальный поэт,— и если при всем этом ему
удалось сделать не слишком много, то это уж не его вина. Под¬
делка двух французов заставляет его взяться за народные песни
Сербии,— и он создает ряд песен, дышащих всею роскошью ди¬
кой поэзии дикого народа 2. В то же время он, по-своему, вос¬
создает идеал Дон Хуана — и производит драматическую поэму,
исполненную первоклассных художественных красот. Не спраши¬
вайте: какое отношение, какую связь имеют все эти произведе¬
ния с русским обществом, с русскою действительностию? Не¬
смотря на глубоко национальные мотивы поэзии Пушкина, эта
поэзия исполнена духа космополитизма, именно потому, что она
сознавала самое себя только как поэзию и чуждалась всяких ин¬
тересов вне сферы искусства. И вот причина, почему русское
429
общество вдруг охолодело к своему великому, своему дотоле люби¬
мому поэту, как скоро он достиг апофеозы своего художниче¬
ского величия. Общество в этом случае и право и неправо:
право — потому, что не всем же быть дилетантами и знатоками
искусства; пеправо — потому, что Пушкин не мог же в угоду
ему изменить своего великого призвания — водворить поэзию
как искусство в жизни русской. Призвание это заключалось в
самой натуре Пушкина, и не его вина, если общество, подобие
самому поэту, приняло временное брожение его молодой крови
за выражение его натуры...
Как творец русской поэзии, Пушкин на вечные времена
останется учителем (maestro) всех будущих поэтов; но если б
кто-нибудь из них, подобно ему, остановился на идее художест¬
венности,— это было бы ясным доказательством отсутствия ге¬
ниальности или великости таланта. Вот почему или Лермонтов
пошел дальше Пушкина, или он — талант обыкновенный, не
стоящий тех разнообразных толков и жарких споров, предметом
которых он сделался. В самом деле, есть люди, которые считают
Лермонтова не более, как счастливым подражателем Пушкина,
еще не успевшим проложить собственной дороги для своего та¬
ланта 3. Это мнение столь мелочно п ошибочно, что не стоит и
возражения. Нет двух поэтов, столь существенно различных, как
Пушкин и Лермонтов. Пушкин — поэт внутреннего чувства ду¬
ши; Лермонтов — поэт беспощадной мысли-истины. Пафос Пуш¬
кина заключается в сфере самого искусства как искусства; пафос
поэзии Лермонтова заключается в нравственных вопросах о судь¬
бе и правах человеческой лнчностн. Пушкин лелеял всякое чув¬
ство, и ему любо было в теплой стороне предания; встречи с де¬
моном нарушали гармонию духа его, и он содрогался этих встреч;
поэзия Лермонтова растет на почве беспощадного разума и гордо
отрицает предание. Для кого доступна великая мысль лучшей
поэмы его «Боярин Орша», и особенно мысль сцены суда мона¬
хов над Арсением, те поймут нас и согласятся с нами. Демон не
пугал Лермонтова: он был его певцом4. После Пушкина ни у
кого из русских поэтов не было такого стиха, как у Лермонтова,
и, конечно, Лермонтов обязан им Пушкину; но тем не менее
у Лермонтова свой стих. В «Сказке для детей» этот стих возвы¬
шается до удивительной художественности; но в большей части
стихотворений Лермонтова он отличается какою-то стальною
прозаичностию и простотою выражения. Очевидно, что для Лер¬
монтова стих был только средством для выражения его идей,
глубоких и вместе простых своею беспощадною истиною, и он
не слишком дорожил им. Как у Пушкина грация и задушев¬
ность, так у Лермонтова жгучая и острая сила составляет преоб¬
ладающее свойство стиха: это треск грома, блеск молнии, взмах
меча, визг пули. Некоторые критики находят очень смешным,
что Лермонтова называют русским Байроном: 5 это действительно
смешно уже по одному сравнению трех тощеньких книжек без¬
430
временно погибшего поэта русского с огромною китггою компакт¬
ной печати британского поэта, и это еще смешнее по сравнению
колоссальной и всемирной славы европейского гения с яркою нз-
вестностию в своем отечестве быстро промелькнувшего поэта рус¬
ского. Еще раз повторяем: это и смешно и нелепо. Но находить
сродство в духе Лермонтова с духом Байрона (сродство, кото¬
рое может быть и не у поэта, как было оно у друга Байрона,
Шеллея) и, при условии полного развития Лермонтова, прови¬
деть в нем не такое же точно (что невозможно), но соответ¬
ственное Байрону явление,— это, по пашему мнению, нисколько
не смешно, тем более что близко к истине 6. Есть еще третий род
критиканов (самый смешной и жалкий), которые уверяют всех
в великом уважении, питаемом ими к необыкновенному таланту
Лермонтова, и в то же время говорят, что «в стихах Лермонтова
отзывается явно отголосок лиры другого» 7. Не знаем, что озна¬
чает подобное мнение — ограниченность и слабость ума, совер¬
шенное отсутствие эстетического чувства или (говоря печат¬
ными словами одного критикана) «гадкую, притаенную мысль»,
которая, если б могла дойти до Лермонтова, так же бы точно по¬
смешила и потешила его, как, помним мы, смешили и тешили его
критики одного журнала об его стихотворениях и «Герое нашего
времени»... Мы убеждены, что совершенно ничтожен будет тот,
на кого подействует, хотя немного, нелепое внушение, что поэзия
русская в лице Лермонтова не сделала ни шагу вперед против
Пушкина... Кстати заметим, что едва ли какой-нибудь класс
людей представляет столько аномалий, как класс «критиканов»:
из них есть такие, которые, из зависти к вашему успеху и вашей
известности на поприще недоступной им критики, готовы пере¬
вернуть ваши слова и с умыслом (если поймут их) и без умысла
(если не поймут). За последнее да простит им бог, ради их ум¬
ственной слабости! но за первое да накажет их общественное
мнение... Вы сказали, например, что Лермонтов пошел далее
Пушкина, а они кричат, что вы употребляете Лермонтова как
средство для того, чтоб расторгнуть через него союз молодого по¬
коления с Пушкиным и нарушить связь предапий. Это обвине¬
ние, достойное завистливого педанта8, очень похоже на знаме¬
нитый силлогизм: на дворе дождь идет, следовательно, в углу
стол стоит... Но оставим педантов, критиканов, их ограничен¬
ность и их мелкую зависть, обратимся к Лермонтову и скажем,
что восемь новооткрытых стихотворений его принадлежат к за¬
мечательнейшим его произведениям, особенно: «Сон», «Тамара»,
«Нет, не тебя так пылко я люблю» и «Выхожу один я на до¬
рогу». В них нет ничего пушкинского, но все лермонтовское,—
разумеется, для тех только, кто умеет вникать не в одну букву,
но и в дух, и кто не может видеть в Лермонтове подражателя
не только Пушкина и Жуковского, но даже и г. Бенедиктова... 9
Четыре из означенных стихотворений напечатаны в этой книжке
.«Отечественных записок»* Остальные четыре; «Морская царевна»,
431
'«Из-под таинственной холодной полумаски», «Дубовый листок
оторвался от ветки родимой» и «Нет, не тебя так пылко я
люблю» будут напечатаны в следующей книжке» 10«
ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ЖУРНАЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
Любопытно п поучительно следить за процессом возраста¬
ния какой бы ни было большой славы. Никакая слава не дается
даром: ее надо взять с бою. Люди неохотно признают превосход¬
ство над собою одного человека и готовы ревновать даже такому
успеху, который, собственно для них, не имеет никакой цены. Вот
почему иногда глупец, не знающий грамоте, громче других кри¬
чит против литературной славы, потоку только, что она — слава.
Но, кроме бессознательной толпы, есть еще особенный род не¬
примиримых врагов литературной славы, которых обязанность и
назначение именно в том и состоит, Чтобы сделать ценнее венок
ре: сюда принадлежат маленькие таланты е большим самолю¬
бием, разная посредственность, ддд мелкого эгоизма которой
всякий успех есть личная, Йровная обида. Эта моЯь и тля, враж¬
дебная всякой знамеййтОсти, вечно воюет й грызется между со¬
бою; но при виде знамейМботи, словно по инстинкту, действует
согласно и дружно. Взаимное истребление у нее идет довольно
успешно: поле битвы покрывается трупами,— и из этих гнию¬
щих трупов возникает новая моль, новая тля *, и эта история по¬
вторяется бесконечно. Но истребление истинной славы никогда
пе удается этой завистливой породе насекомых: мухи на время
могут запачкать картину гения;
Но краски чуждые, с летами,
Спадают ветхой чешуей;
Созданье гения пред нами
Выходит с прежней красотой2.
Но моли, тле, мухам и подобным тому дрянным насекомым
довольно и того, если им удастся хоть на минуту затемнить
славу и на время помешать ее успехам, чтобы между тем, под
шумок, пока общественное мнение еще не установилось от сво¬
его нерешительного колебания, воспользоваться крохами от убо¬
гой трапезы своей бедной известности. Забавно смотреть, когда
эта тля, видя, что дело славы уже совершилось, теряется в отчая¬
нии, сбивается с плана своей атаки — то, желая казаться беспри¬
страстною в глазах толпы, уже не позволяющей ей обманывать се¬
бя, лукаво хвалит знаменитость, то, вновь приходя в бессильную
ярость от глубоко уязвленного самолюбия, исступленною браныо
изобличает притворство своих предательских похвал. Это часто
случается во всякой литературе, где есть дюжинные таланты,
есть посредственность, и где между ними возникает иногда могу¬
чий талант...
432
Кстати: что делается в нашей литературе? Увы, она пред¬
чувствует весну, несмотря на зимний холод и снег, которые та::
некстати превратили весну в зиму,— предчувствует весну — п
начинает погружаться в свою обычную летаргию, которая про¬
должится до последних дней осени. Итак, остаются одни жур¬
налы, которые так и сяк, но все же бодрствуют в продолжение
целого года. Что же нового в журналах? — Самая последняя и
самая забавная новость в них — это рецензия «Библиотеки для
чтения» на издание сочинений Гоголя в четырех томах. Зта ре¬
цензия особенно замечательна тем, что, за исключением немно¬
гих умышленно и неумышленно ложных взглядов, Еыражзнных
неприлично-бранчивыми фразами, о самих сочинениях почти ни¬
чего не сказано, а между тем рецензия довольно длинна. О чел
ж-э говорится в ней? — О том, что Гоголь зазнался, подчш:ясь
прискорбному ослеплению самолюбия; что его понятия о с гоем
значении в искусстве раздувались более и более; что надобно же
будет, рано или поздно, его колоссальному тщеславию подать
в отставку от потешного звания «первого поэта нашего врегени»
за неспособностью к этому званию и за ранами, нанесениыхи са¬
молюбию (чьему? — не сказано в рецензии, но должно думать,
что самолюбию рецензента «Библиотеки»); что ему, рецензенту3,
иногда становится страшно, чтобы, для большого эффект?/, Гомер
Второй (то есть Гоголь) не закололся, и тому подобное... Все
это не выдумано и нисколько не преувеличено нами: все это на¬
печатано в «Литературной летописи» «Библиотеки для чтения,)
за март нынешнего года... Мы сочли необходимым подобное уве¬
ренно с нашей стороны, что фразы «Библиотеки» переданы на¬
ми верно, без искажения и без преувеличения: читая их, мы не
верили собственным глазам; а когда убедились, что наши глаза
не обманывают нас, то не шутя стали бояться, чтобы «почтен¬
нейший» рецензент, для большего эффекту, не закололся: ибо
подобные фразы явно обнаруживают расстройство, вследствие
сильного припадкг/ отчаяния4. К какой стати, вместо разбора со¬
чинений автора, толковать о его самолюбии, действительности
которого, к довершению всего, еще и доказать нечем? «Вечера
на хуторе» Гоголю кажутся менее заслуживающими внимания
публики, чем позднейшие его произведения: если и допустпть,
что он ошибается, то где же тут самолюбие? Разве смотреть оши¬
бочно на свои произведения — все равно, что увлекаться тщесла¬
вием? Да и кто дал право рецензенту «Библиотеки» ка цензор¬
ство нравов писателей? Если он видит в себе идеал скромности,
при огромном таланте — перед ним,— он может, сколько ему
угодно, любоваться своими нравственными совершенствами, од¬
ному ему известными; но пусть удержится от скромного стрем¬
ления называть печатно известного писателя зазнайкою, хвасту¬
ном, помешанным от самолюбия и т. п. Такие замашки обнару¬
живают явно беспокойство и смущение духа! Мы знаем, что
рецензент «Библиотеки» никогда не отличался эстетическим
15 В. Белпнский* т& б, 433
вкусом, мы помним, что он бранил Пушкина и превозносил г. Ти¬
мофеева, поставил ни во что лучшее произведение Лажечнико¬
ва— «Ледяной дом» и превозносил до небес плохой роман г. Сте¬
панова— «Постоялый двор»; с презрением отзывался об истори-
чес1::т': романах Вальтера Скотта — и провозгласил г. Кукольника
вел.:-гл;-1 1^^ием...5 Итак, нисколько не удивительно, что сочине¬
ния Гоголя недоступны, по своей высоте, для вкуса и разумения
рецензента «Библиотеки», и если бы его суждения о них проис¬
текали только из безвкусия и незнания в деле изящного, то мы
и не обратили бы на них никакого внимания, снисходительно
позволя ему судить и рядить по крайнему его разумению.
Но нет! В его бранчивых приговорах, кроме безвкусия и неведе¬
ния, выказывается еще и худо скрываемая враждебность, какое-
то ожесточение против таланта Гоголя6. Люди, не имеющие
эстетического вкуса и эстетического образования, могут нахо¬
дить, например, комедию Гоголя «Женитьба» слабою, неудач¬
ною, если хотите; но никто из людей грамотных не скажет, чтобы
в ней не было смысла. Что касается до «Разъезда», это превос¬
ходное произведение обратило на себя общее внимание и общие
похвалы и друзей и недругов таланта Гоголя; а рецензент «Биб¬
лиотеки» смело утверждает, что нелепее этой пьесы мир ничего
не производил... Нет! как бы ни старался рецензент уверять нас
в своем безвкусии и неведении,— мы поверим ему только напо¬
ловину, а другую отнесем к раздражительности глубоко оскорб¬
ленного самолюбия, которое сознало наконец бедность своего ав¬
торского дарования. И, конечно, Гоголь был виною этого созна¬
ния, равно как и того, что «Дева чудная», которую сочинитель
обещал более года назад тому кончить и издать особою книгою,
не являлась в свет...7 После гоголевского юмора трудно иметь
свой юмор; а после «Миргорода», повестей вроде «Шинели», ро¬
мана вроде «Мертвых душ», кто же улыбнется при чтении «Фан¬
тастических путешествий» Барона Брамбеуса и его повестей,
где мандаринши ищут у себя блох и подобные тому грубые
сальности издают от себя свой особенный запах?.. Нет, прошла,
давно прошла пора авторского и юмористического гарцования для
сочинителей вроде Барона Брамбеуса! Конечно, в этом опять-таки
виноват Гоголь же, но, как говорит пословица, без вины виноват.
Забавнее всего нападки рецензента «Библиотеки» на грязные кар¬
тины в сочинениях Гоголя: подумаешь, дело идет о повестях Ба¬
рона Брамбеуса... Особенно возмущает нашего благовоспитанного
рецензента то, что герои Гоголя сморкаются, чихают и падают и
что они ругаются канальями, подлецами, мошенниками, свинь¬
ями, свинтусами и фетюками... Все это кажется ему особенно
несовместным с идеею поэмы: видно, что эту идею он вычитал из
пиитики г. Толмачева или г. Георгиевского, где поэмы прописано
сочинять непременно стихами и непременно «высоким слогом» 8,
Должно быть, ученому рецензенту неизвестно, как в поэме
поэм — «Илиаде» не только людиа но и боги ругаются другсдру-
434
гом не лучше героев повестей Гоголя: так, например, в XXI пес¬
не Арей называет Палладу «наглою мухою», а Гера-богиня Ар-
темиду-богиню — «бесстыдною псицею», или, говоря проще,—
«сукою». Скажут: это недостатки поэзии грубых времен: старые
песни! не недостатки, а верное изображение современной дейст¬
вительности, с ее бытом и ее понятиями! Г-н Полевой выдумал
с горя называть юмор Гоголя «малороссийским жартом»; 9 рецен¬
зент «Библиотеки», во всем другом несогласный с г. Полевым,
с радостию подхватил это слово «жарт» — и вышла нелепость:
ибо малороссийский глагол жартоватъ значит — любезничать
с женщинами, следовательно, слово жарт не имеет никакого со¬
отношения с понятием о каком бы то ни было юморе — малорос¬
сийском или великороссийском... Очень забавно также видеть,
как старается рецензент прикрыть неблаговидные чувства свои
к таланту Гоголя противоречащими брани похвалами: из Поль
де Коков он уже произвел его в Диккенса, «Вечера на хуторе»
похваливает, «Старосветских помещиков» находит художествен¬
ным созданием, с похвалою отзывается о «Тарасе Бульбе» в его
первобытном виде, но для того, чтобы тем больше унизить это
произведение, вновь переделанное автором. И в то же время все
эти повести в главах нашего рецензента не более, как анекдоты!..
Как все это мелко и ничтожно!10
Новое доказательство старой истины — что худо рассчитан¬
ные удары бьют по воздуху или задевают самого же бойца,—
представляет собою и наша журнальная кумушка «Северная
пчела». Мы думали, что после выхода 3-й книжки «Отечествен¬
ных записок» она догадается, что пора ей замолчать, и мысленно
уже прощались с нею11. Но привычка к брани и мелочным при¬
диркам — вторая природа для этой достолюбезной газеты,— и вот
она снова придирается к «Отечественным запискам». Заговари¬
вать с нею мы никогда не были и не будем намерены; но отве¬
чать ей положили себе за неизменное правило. В 52 № своем,
умолчав о том, что рассердило ее в 3-й книжке «Отечественных
записок»,—«Северная пчела» ни с того, ни с сего, как муха во¬
круг огня, засуетилась около нашей статьи о Державине и... опа¬
лила себе крылья. Выдергивая там и сям отдельные фразы из
нашей статьи, «Северная пчела» прибавляет к ним остроумные
восклицания собственного изобретения и думает, что она говорит
дельно, остро и доказательно. Давно ли она говорила, что Дер¬
жавин перейдет к потомству с слишком легкою ношею? а теперь,
чтобы только попротиворечить «Отечественным запискам», рас¬
суждает о Державине уже совершенно другим тоном — именно
тоном пиитик гг. Толмачева, Греча, Плаксина, Георгиевского и
подобных им12. Державина идеи, говорит она, не для своего толь¬
ко времени, но всегда хороши: ибо он воспевал добродетель и
15*
435
истину. Прекрасно; но вопрос заключается не в одном том, что
воспевал, но еще п как воспевал. Лучшим доказательством этому
могут служить стихи Державина же о бессмертии души, выпи¬
санные в статье «Северной пчелы»: мысль стихов прекрасна и ис¬
тинна, а стихи из рук вон — плохи. И потому стихов читать те¬
перь пикто не станет; следственно, и мысли их не узнает. Надер¬
гав несколько фраз из разных мест большой статьи, не мудрено
найти между ними противоречие, особенно при явном желании
найти его во что бы ни стало: поэтому мы не будем спорить с
«Северной пчелою» об этом предмете. Как понимает или как хо¬
чет понимать она все, касающееся до «Отечественных записок»,—
видно из того, что смешную пародию на пьяно-студснтские стихи,
напечатанную в «Смеси» «Отечественных записок», приняла опа
за настоящие стихи!..13 Впрочем, может быть, она сделала это и без
умысла, в простоте ума и сердца: ведь не всякому же дано пони¬
мать иронию, и есть много людей, которые все понимают только
в буквальном смысле, даже если их уверяют, что они необыкно¬
венно умны... Наконец «Северная пчела» все эти мелкие придир¬
ки поверптает формальною выдумкою, как доказательством своего
бессилия. В «Отечественных записках» 1840 года (т. X, отд. V,
стр. 29—30) было сказано, что после Лермонтова из современных
живых поэтов (гг. Кукольника, Бенедиктова, Бернета, Красова
и пр.) «поэзия Кольцова есть не совремеппо важное, но безотно¬
сительно примечательное явление» и что «никого из явившихся
вместе с нпм и после пего нельзя поставить с ним наряду» и.
И что же? «Северная пчела» уверяет, будто мы Кольцова поста¬
вили выше Гомера, Данта, Шекспира, Пушкина, Гоголя!!!... Вот
до чего дошла эта жалкая газета: она перечитывает старые годы
«Отечественных записок», чтобы переиначивать из них фразы
и навязывать им нелепости, которых они и не думали говорить!..
В 57 № той же газеты г. Булгарин сравнивает себя с Сокра¬
том, в которого один афинянин бросил грязью; а «Отечественные
записки», «Литературную газету» и «Москвитянина» сравнивает
с этим афинянином!.. Вот поистине забавное сравнение! Г-п Бул¬
гарин и —Сократ!.. Сократ и — г. Булгарин!.. Удивительное сбли¬
жение! Действительно, в жизни сих двух великих людей очень
много сходного, хотя они и разделены тысячелетиями!..
В прошлой книжке «Отечественных записок» мы предста¬
вили публике интересный по своей странности и дикости факт
современной русской литературы: доказательства «Маяка», что
русские литераторы должны выражаться маленько мужицкими
словами: 15 «Маяк», в отношении к странности мнений и языка,
можно назвать петербургским «Москвитянином»; теперь мы пред¬
ставим не менее любопытный факт суждений и тона московского
«Маяка», Разбирая в мартовской своей книжке «Утреннюю
438
зарю», альманах г. Владиславлева, вышедший еще в конце нояб¬
ря прошлого года, рецензент распространился, между прочим,
о «Медведе», повести графа Соллогуба, и по поводу этой повестп
поведал смиренной братии мудрость велию в сицевых словесах:
Знающие наизусть все подробности П(п)етербургского света говорят,
что для иих повесть еще занимательнее, потому что они могут вернее су¬
дить о сходстве копии с оригиналом самой жизни. Такое удовольствие не
касается искусства, но подает нам повод к наблюдению над странною пере-
имчивостпю пашей северной С(с)толицы п над некоторыми особенностями
ее нравов. В своенравном до безумия Париже явилась у людей странная
охота титуловать себя именами животных, называться львами, львицами,
тиграми и проч. Если вникнуть в дело, так ведь оно очень гадко: эте(^)
имена не признак ли какого-то материального пресыщения жизншо в тех
людях, которые удалились от христианства? Странным покажется в Еашо
время такое возвращение ко временам языческим, а оно до того верно, что
следующие слова Иоанна Златоуста как будто сегодня написаны: «Какое
можешь представить благовидное извинение в том, что из льва делаешь
человека, а о себе не заботишься, когда из человека делаешься львом»...
Нейдет ли это к нашему времени, когда человек постиг чудное искусство
доводить зверство львиное до кротости и общения человеческого, а сам
вздумал называться именами самых хищных животных, как будто хвас¬
таясь своею животною натурою...16
И проч. Всего не выписываем: довольно и этого; судить об этом
факте не хотим: он говорит сам за себя...
ПАРАША. Рассказ в стихах. Т. Л. Писано в начале 1813 года. Санкт-
Петербург. В тип. Эдуарда Праца. 1843. В 8-ю д. л., 46 стр.
Теперь, когда Лермонтова уже нет, а прекрасное дарование
г. Майкова пока не обещает идти дальше антологического рода,—
поэзия русская если не умерла, то уснула, как это всегда с нею
бывает, как скоро тот, кому дапо свыше быть ее покровителем,
или скончается во цвете лет, или изменит надеждам, которые по¬
даст о себе. Теперь стихи встречаются только в журналах; между
ними попадаются и такие, в которых есть чувство и заметно
большее или меньшее дарование; но они все лишены присутствия
могучей мысли. А так как поэзия русская давно уже пережила
свой период прекрасных чувств и сладостных мечтаний и еще с
Пушкина начала период мысли,— то теперь проходят мимо вни¬
мания публики такие стихотворения, которыми прежде легко
было бы в один день стяжать славу великого гения. Другими
словами: могучим властителем душ нашего времени уже пере¬
стали быть «стишки»—в потребности публики их сменила поэ¬
зия мысли. Это особенно стало заметно после Лермонтова. Вот
почему если теперь и нельзя пожаловаться на бедность в стихо¬
творных произведениях, то нельзя и сказать, чтоб было что
читать по этой части. День появления в журнале неизвестного сти¬
хотворения Лермонтова — теперь эпоха в истории русской лите¬
ратуры; стихотворение читартд перечитывают* списывают* вытвер¬
437
живают на память. Стихотворения, не принадлежащие Лермон¬
тову, тоже прочитывают, даже похваливают, но с тем, чтоб со-
вершенно забыть пх по выходе новой книжки журнала. Многие
заключают из этого, что вместе с Лермонтовым умерла и русская
поэзия. Что касается до нас, мы не разделяем этого мнения и ду¬
маем, что русская поэзия не умерла, а только уснула по обыкно¬
вению. и что по временам она будет просыпаться и рассказывать
нам свои прекрасные сны — до тех пор, пока не явится на Руси
новый поэт...
Небольшая книжка, на днях появившаяся в Петербурге под
скромным названием «рассказа в стихах», есть именно один из
таких прекрасных снов на минуту проснувшейся русской поэзии,
какие давно уже не виделись ей. Уверенные в глубоком сне на¬
шей поэзии, мы взялись за «Парашу» с явным предубеждением,
думая найти в ней или сентиментальную повесть о том, как он
любил ее и как она вышла замуж за него, или какую-нибудь
юмористическую болтовню о современных нравах, написанную
прозаическими стихами. Каково же было наше удивление, когда
вместо этого прочли мы поэму, не только написаниую прекрас¬
ными поэтическими стихами, но и проникнутую глубокою идеею,
полнотою внутреннего содержания, отличающуюся юмором и
ирониею!.. Однако ж, несмотря на то, уверенность наша в тяже¬
лом сне русской поэзии была так велика, что мы не поверили
первому впечатлению и прочли снова,— еще лучше! И теперь,
когда от многократно повторенного чтения мы почти знаем на¬
изусть прекрасное поэтическое произведение, так неожиданно,
так отрадно освежившее душу нашу от прозы и скуки ежеднев¬
ного быта,— спешим познакомить публику с явлением, которое
имеет полное право на ее внимание.
Хотя автор «Параши», скрывший свою фамилию под лите¬
рами Т. Л.1, и обозначил свое произведение скромным именем
«рассказа в стихах», однако оно тем не менее— «поэма», в том
смысле, какой усвоен Пушкиным произведениям такого рода.
Итак, мы будем называть «Парашу» поэмой: оно и короче и го¬
раздо справедливее, если вспомнить, что «Чернец», «Эда», «На¬
талья Долгорукая», «Борский» и тому подобные стихотворные
рассказы величались поэмами2. Содержание «Параши» в смысле
«сюжета» до того просто и немногосложно, что его можно расска¬
зать в двух словах: на уездной барышне женится помещик-со¬
сед,— вот и все. Но это не содержание, а только канва содержа¬
ния; само же содержание поэмы так полно и богато, что его
нельзя передать во всей его жизни и во всей благоуханной све¬
жести его поэзии, не заставляя самого поэта перерывать нашей
прозаической речи своими поэтическими стихами.
Прежде всего мы должны обратить внимание читателей на
эпиграф поэмы из Лермонтова:
«И ненавидим мы и любим мы случайно» 3,
433
Этот эпиграф выбран автором не в исполнение давно заве¬
ренного обычая заманивать любопытство читателей загадочным
смыслом чужой речи; нет, стих Лермонтова, как мы увидим,
находится в живой связи со смыслом целой поэмы и столько
служит объяснением поэме, сколько и сам объясняется ею.
Поэма начинается описанием помещичьего дома с безобраз¬
ною наружностью, с садом, похожим на огород, но с гротом, ко¬
торый любила посещать героиня поэмы.
Ее отец — помещик беззаботный,
Сперва служил — и долго; наконец
В отставку вышел — и супругой плотной
Обзавелся; теперь большой делец!
Живет в ладу с своими мужичками...
Он очень добр и очень плутоват,
Торгуется и пьет чаек с купцами.
Как водится, его супруга — клад;
О, сущий клад! и умница такая!
А женщина она была простая
С лицом, весьма похожим на пирог;
Ее супруг любил, как только мог.
Дочери этой достойной четы никто не назвал бы красавицею,
но она была стройна, походка ее была легка и плавна, прекрас¬
ная нога ловко обута, и если рука была немного велика, зато
пальцы были прозрачны и тонки.
Ее лицо мне нравилось.... оно
Задумчивою грустию дышало;
Всегда казалось мне: ей суждено
Страданий в жизни испытать не мало...
И что ж! мне было больно и смешно:
Ведь в наши дни спасительно страданье...
Но глаза больше всего в Параше нравились автору —
Взгляд этих глаз был мягок и могуч,
Но не блестел он блеском торопливым;
То был он ясен, как весенний луч,
То холодом проникнут горделивым,
То чуть блистал, как месяц из-за туч.
Но взгляд ее, задумчиво-спокойный,
Я больше всех любил: я видел в нем
Возможность страсти горестной и знойной —
Залог души, любимой божеством 4.
Она была не без странностей, свойственных «уездным ба¬
рышням»; но не имела ничего общего с восторженными деви¬
цами, мечтательницами и охотницами до сладеньких стишков:
Она была насмешлива, горда,
А гордость — добродетель, господа...
Здесь мы находимся в большом затруднении: поэт так увле¬
кательно, так поэтически описывает внутреннюю тревогу девств
венной души своей героини, что нам совестно было бы переска-
439
яытзать это нашего убогою прозою, а выписывать стпхп — значит
переписать всю поэму... Но это так хорошо, что нет возможности
не выписать:
...Каждый депь,
Я вам сказал, она в саду скиталась;
Она любила гордый шум о тень
Старинных лип — и тихо погружалась
В отрадную, забывчивую лень.
Так весело качалися березы,
Облитые сверкающим лучом...
И ио щекам ее катились слезы
Так медленно — бог ведает о чем.
То, подойдя к убогому заберу,
Она стояла по часам... и взору
Тогда давала волю... но глядит,
Бывало, все на бледный ряд ракит.
Там, через ровный луг, от их села
Верстах в пяги, дорога шла большая,
II, как змея, свивалась, и ползла,
И, дальний лес украдкой обгибая,
Ее всю душу за собой влекла.
Озарена каким-то блеском дивным,
Земля чужая вдруг являлась ей...
И кто-то милый голосом призывным
Так чудно пел и говорил о ней.
Таинственной исполненные муки,
Над ней, звеня, носились эти звуки...
И вот искал ее молящий взор
Других небес — высоких, пышных гор,
И тополей, и трепетных олив...
Искал земли пленительной и дальней...
Вдруг русской песни грустный перелив
Напомнит ей о родине печальной;
Она стоит, головку наклонив,
И над собой дивится — и с улыбкой
Себя бранит; и медленно домой
Пойдет, вздохнув... то сломит прутик гибкой,
То бросит вдруг... рассеянной рукой
Достанет книжку — развернет, закроет,
Любимый шепчет стих... а сердце ноет,
Лицо бледнеет... В этот чудный час
Я, признаюсь, хотел бы встретить вас,
О барышня моя!.. В тени густой
Широких лип стоите вы безмолвно;
Вздыхаете; над вашей головой
Склонилась ветвь... а ваше сердце полно
Мучительной и грустной тишиной.
На вас гляжу я: прелестью степною
Вы дышите — вы нашей Руси дочь...
Вы хороши, как вечер пред грозою,
Как майская томительная ночь.
Кто получил от природы благодатную способность понимать
поэзию как поэзию — не в одних стихах, не в одних книгах, но
и в жизни, и в природе, те согласятся с нами, что в этом от¬
рывке каждое слово так и дышит всею роскошью, всем обаянием
истинной поэзии,
440
Есть два рода поэзии: одна, как талант, происходит от раз¬
дражительности нерв и живости воображения; она отличается
тем блеском, яркостию красок, тою резкою угловатостию форм,
которые мечутся в глаза толпе и увлекают ее внимание. Чем бо¬
лее по-видимому заключает в себе такая поэзия, тем пустее она
внутри самой себя, ибо она вся в воображении и ничего общего
с действительностию не имеет; мысли ее похожи на громкие
слова и звучные фразы, а картины ее похожи только до тех пор,
пока смотришь на них: отведите глаза, и в вашем воображении
не останется никакого образа, никакого созерцания, никакого
представления.— Другая поэзия, как талант, имеет своим источ¬
ником глубокое чувство действительности, сердечную симпатию
ко всему живому, а потому ее чувства всегда истиины, ее мысли
всегда оригинальны, даже и не будучи новыми, ибо они не пой¬
маны извне и на лету, а возникли и выросли в душе поэта. Про¬
изведения такой поэзии не бросаются в глаза, но требуют, чтоб
в ннх вглядывались, и только внимательному взору открывается
во всей глубине своей их простая, тихая и целомудренная кра¬
сота. Печать оригинальности составляет их неразлучную принад¬
лежность; она есть следствие способности схватывать сущность,
а следовательно, и особенность каждого предмета. И потому опи¬
сания ее запечатлены достоверпостию, так что, если б вы и ни¬
когда не видывали описываемого предмета, вы тем не менее
убеждены, что он точно таков и другим быть не может. Разби¬
раемая нами поэма может служить образцом таких произведе¬
ний. Вот вам картина неаполитанского лета:
Прежаркий день — по вовсе не такой,
Каких видал я на далеком юге:
Томительно-глубокой синевой
Все небо пышет; как больной в недуге,
Земля горит и сохнет; под скалой
Сверкает море блеском нестерпимым —
И движется, и дышит, и молчит...
И все цвета под тем неутомимым,
Могучим солнцем рдеют... дивный вид!
А вот, зарывшись весь в песок блестящий,
Рыбак лежит, и каждый проходящий
Любуется им с завистью — я сам
Им тоже любовался по часам.
В этих тринадцати стихах такая полная картина, что вам ни¬
чего не остается ожидать к ее дополнению, хотя, в то же время,
вы знаете, что тысячи других поэтов могли бы ту же картину
представить вам совсем иначе, совсем другими словами. Природа
неистощима в своем разнообразии, и дело не в том, чтоб поэзия
представляла ее в сколько можно обширных и сложных карти¬
нах, а в том, чтоб она умела схватить особенность каждого ее
явления. Лето — везде лето: везде от него и жарко, и душно, и
пыльно; но в Неаполе свое лето, в России — свое. Первое вы
сейчас видели; вот второе:
44]
У нас не то, хоть в у нас не рад
Бываешь жару... точно, жар глубокий,
Гроза вдали сбирается, трещат
Кузнечики неистово в высокой,
Сухой траве; в тени снопов лежат
Жнецы; носы разинули вороны;
Грибами пахнет в роще; там и сям
Собаки лают; за водой студеной
Идет мужик с кувшином по кустам.
Тогда люблю ходить я в лес дубовый,
Сидеть в тени спокойной и суровой
Иль иногда под скромным шалашом
Беседовать с разумным мужичком.
В такой-то день Параша встретилась с охотившимся моло¬
дым человеком. Мы пропускаем большую часть прекрасно изло¬
женных поэтом подробностей этой встречи. Скажем только, что
охотник начал свой разговор с Парашею не восклицанием:
«О дева чудная!» или другою какою-нибудь пошлостию в этом
роде, но адресовался к ней с очень простым вопросом: «Умоляю
вас, скажите, который теперь час?»; потом: «Чей это дом?», а
там объявил ей, что его покойный дед был очень дружен с ее
отцом.
Портрет незнакомца превосходно очерчен автором. Это один
из тех великих-маленьких людей5, которых теперь так много
развелось и которые улыбкою презрения и насмешки прикры¬
вают тощее сердце, праздный ум и посредственность своей на¬
туры. Он был за границею и вынес оттуда множество бесплод¬
ных слов и сомнений... У некоторых журналов теперь вошло
в манию нападать на таких путешественников, и они с торжест¬
вом указывают на них, как на живое доказательство, что не¬
чего за добром ездить на Запад. Автор «Параши» думает об этом
иначе, и, соглашаясь с ним, мы вдруг вспомнили сказку, не¬
когда переведенную Жуковским, «Кабуд Путешественник»...
К особенностям героя поэмы принадлежит и то, что, будучи
влюбчивым, он был спокоен и горделив, а потому и счастлив в
женщинах, удачно обманывая и таких между ими, которых сам
не стоил; еще: не будучи особенно умным, он вполне владел
умом, дарованным ему ог бога. Говоря о страсти своего героя сги¬
баться перед знатью, автор очень остроумно признается в том,
что любит пустой блеск большого света, не увлекаясь им и смо¬
тря на него без желания; он очень остроумно подшучивает над
моральными выходками против большого света непризнанных,
бесхвостых львов и львиц, то есть людей, которые бранят боль¬
шой свет за то, что тот не хочет их знать. Люблю, говорит автор,
Люблю я пышных комнат стройный ряд
И блеск и прихоть роскоши старинной...
А женщины... люблю-я этот взгляд
Рассеянный, насмешливый и длинный;
Люблю простой, обдуманный наряд...
Я этих губ люблю надменный очерк,
Задумчиво приподнятую бровь,
442
Душистые записки, быстрый почерк,
Душистую и быструю любовь;
Люблю я эту поступь, эти плечи,
Небрежные, заманчивые речи...
«Но (скажут мне) вне света никогда
Вы не встречали женщины прекрасной?»
Таких особ встречал я иногда
И даже в двух влюбился очень страстно;
Как полевой цветок, они всегда
Так милы — но, как он, свой легкий запах
Онп теряют вдруг... и, боже мой,
Как не завянуть им в неловких лапах
Чиновника, довольного собой?
Эти стихи не обойдутся автору даром: его объявят за них
«аристократом», скажут, что внешний блеск предпочитает он
душе и сердцу, и т. п. По обыкновению, в этом случае, ему при¬
пишут то, чего он и не думал, и горячо будут оспоривать его в
том, чего он не говорил. Дело тут идет не о душе и сердце:
поэт говорит совсем не о внутренней святыне женщины, а о ее
поэтической внешности, которою могут не дорожить только на¬
туры сухие и грубые. Поэзия формы, изящество внешности,
столь очаровательные в женщине, могут почесться исключитель¬
ными явлениями вне большого света. Женщины других кругов
общества смотрят на красоту и изящество, как на средство по¬
скорее выйти замуж. Достигнув этой вожделенной цели, они
скоро перестают и петь, и плакать, и читать сладенькие стишки,
и кокетливо наряжаться, и поэтически держать себя; они пре¬
даются прозе жизни, скоро полнеют, пристращаются к утреннему
дезабилье, забывают музыку, луну, стихи, мечту и т. д. Оттого
до замужства почти каждая из них — ангел доброты, дева чуд¬
ная, неземнаяу идеальная, Полина или Надина, а после замуж¬
ства — солидная дама с весом в обществе, женщина с характе¬
ром, Палагея Петровна и Надежда Алексевна. Тут есть и дру¬
гая причина. Юность сама по себе есть уже поэзия жизни, ц
в юности каждый бывает лучше, нежели в остальное время
своей жизни; женщина в особенности. Надо иметь слишком
много глубины и силы в натуре, чтоб не охолодеть в прозе
жизни, сберечь чувство и душу от холода действительности и
сохранить юность сердца и в лета зрелости и в годы старости.
Но такие натуры слишком редки, и поэзия юности слишком
редко бывает ручательством за поэзию дальнейших возрастов.
Брак есть решительная эпоха в жизни мужчины и еще более
в жизни женщины: для обоих это — гроб поэзии и колыбель
пошлой прозы и очерствения души и чувства. Автор «Параши»
превосходно охарактеризовал эпитетом «довольного собой» целый
разряд людей, особенно страшных и гибельных для благоуханной
поэзии женственных существ. Люди разделяются не только на
умных и на дураков: те и другие равно редки, и между ними
занимает место огромный разряд пошлых людей. Эти люди по
ш
большей части не умны и не глупы, иногда же между ними по¬
падаются люди не без ума и не без способностей; но главное их
качество в том и другом случае — довольство самими собою.
Эти господа не знают, что такое раскаяние, стремление к идеалу
и тоска от невозможности достичь его, что такое горе без не¬
счастий и страдание при хорошем положении дел и добром здо¬
ровье. Как бы ни была глубока и богата духовными дарами
натура женщины, но если ее мужем сделается один из таких
господ, ей остаются только две неизбежные дороги: или мед¬
ленно зачахнуть, или помириться с жизпию, как она есть... По¬
следнее всего чаще случается. В высших кругах общества при
этом не исчезает поззия внешности, и наряд остается навсегда
обдуманно прост, взгляд рассеян, насмешлив и долог, и любовь
душиста и быстра, как записки и почерк; но в средних кругах
общества внешняя пошлость верно отражает внутреннюю, и
милые половые пветк-и быстро вянут в неловких лапах доволь¬
ного собою чиновника...
Па другой день в доме отца Параши ждут гостя. Старик па-
дел фрак; дочь в тайном волнении; ее прическа так мила, а пер¬
чатки так свежи... Наконец гость является. Он говорит с стари¬
ками, очаровывает их; с Парашею ни слова; но все в нем дышало
«сознанием внезапного сближения»,
И, предаваясь дивной та нише,
Он наслаждался страстно н вполне.
Поэт даже заставляет его «пылать святым и чистым жаром»
I] уперяет, что он был любим... Предупреждая сомнение читате¬
лей, рвтор спрашивает их:
Скажите — ваша память мне поможет,—
Как мне назвать ту страстную тоску,
Ту грустную, невольную тревогу,
Которая берет вас понемногу...
К чему нам лицемерить, о друзья!
Ее любовью называю я.
Наступает ночь, хозяин приглашает гостя погулять в саду,
и с своею супругою понемногу отстает от молодой четы. Душа
Параши не совсем спокойна, а он не начинает разговора затем,
что боится внезапных ощущений и чувствительных порывов,
затем, что был смущен своим положением: он клялся в любви
только тогда, когда не любил; начиная же чувствовать жар лю¬
бовной лихорадки, он зарывал свою любовь, как клад. Жаль!
прелестные читательницы, охотницы до сладеньких стишков и
восторженных сцен, верно, ожидали тут пламенного объяснения
при луне п звездах; но герой поэмы ужасный прозаик: если он
и допускал возможность исключений, то в пошлость верил твердо
и всегда, и редко ошибался, а о другом мире не имел никакого
понятия... Что же касается до самого поэта, то чувствительные
444
я восторженные читательницы, наверное, будут им еще менее
довольны, нежели героем поэмы, и объявят его человеком без
души и сердца, демоном, который не верит любви и презирает
прекрасное и высокое... Предоставляем ему самому защищаться
против этого грозного суда и обратимся к прерванной нити
рассказа.
Сказав, что герою поэмы в саду с уездною барышнею было
едва ли отраднее, чем в аду, автор заставляет его постепенно
таять и объявляет — влюбленным! Как и почему это сделалось?
Поэт удовлетворительно отвечает на эти вопросы:
Во-первых: ночь прекрасная была,
Ночь летняя, спокойная, немая:
Не светила луна, хоть и Езошла;
Река, во тьме таинственно сверкая,
Текла вдали... Дорожка к ней вела;
А листья в тишине толпой незримой
Лепечут. Вот они сошли в овраг,
И, словно их движением гонимый,
Пред ними расступался мягкий прах...
Противиться не мог он обаяпыо —
Оп волю дал беспечному мзчтаныо,
И улыбался мирно, п вздыхал...
А свежий ветр в глаза их лобызал.
А во-вторых: Параша не молчит
И не вздыхает с приторной ужимкой,
По говорит, и просто говорит.
Она так мило движется — как дымкой,
Прозрачной теныо трепетно облит
Ее высокий стан... он отдыхает;
Уж он и рад, что с ней они вдвоем,—
Заговорил, а сердце в ней пылает
Неведомым, томительным огнем.
Их запахом встречает куст незримый,
И, словно тоже страстию томимый.
Вдали, вдали — на рубеже степей
Гремит, поет и плачет соловей.
И, может быть, он начал понимать
Всю прелесть первых трепетных движений
Ее души — и стал в нем умирать
Крикливый рой смешных предубеждений;
Но ей одной доступна благодать
Любви простой, и детской, и стыдливой...
Нет! о любви не думает она —
Но, как листок блестящий и стыдливый,
Ее несет широкая волна...
Все в^этот миг кругом ей улыбалось,
Над ней одной все небо наклонялось,
И, колыхаясь медленно, трава
Ей вслед шептала милые слова...
Уезжая домой, наш герои думал про себя: «Я рад соседям...
Он человек богатый... дсчь у них одна и притом она мила». Ду-<
мая так, он гнал от себя другие, неуместные мечты, отголоски
давно минувших дней... А что же Параша? Ей казалось, что всо
прежнее* вся жизнь ее изменилась; во сне ей виделся он, а
445
поэту слышится над нею, спящею, какой-то насмешливый голос/
который говорит:
В теплый вечер в ульях чистых
Зреют светлые соты;
В теплый вечер лип душистых
Раскрываются цветы;
И тогда по ним слезами
Потечет прозрачный мед —
Вьется жадно над цветами
Пчел ликующий народ...
Наклоняя сладострастно
Свой усталый стебелек,
Гостя милого напрасно
Ни один не ждет цветок,
Так и ты цвела стыдливо,
И в тебе, дитя мое,
Созревало прихотливо
Сердце страстное твое...
И теперь, в красе расцвета,
Обаяния полна,
Ты стоишь под солнцем лета
Одинока и пышна.
Так склонись же, стебель стройный;
Так раскройся ж, мой цветок;
Прилетел жених... достойный
В твой забытый уголок.
Однако ж странно: почему эти прекрасные стихи так неожи¬
данно сменяются таким прозаическим стихом — с достойным
женихом?.. Не забывайте, что эти стихи прозвучал насмешли¬
вый голос... Чей же это голос? — Должно быть, сатаны: эта до¬
гадка тем основательнее, что сам поэт вслед за тем заставляет
сатану «поникнуть угрюмою головой над любящей четою». Но
не ожидайте сцены обольщения: наш поэт — писатель благонрав¬
ный, а герой его поэмы не был Дон Хуаном — в этом уверяет нас
сам автор:
Мой Виктор не был Дон Хуаном... ей
Не предстояли грозные волненья.
«Тем лучше,— скажут мне: — разгул страстей
Опасен»... Точно; лучше, без сомненья,
Спокойно жить и приживать детей —
И не давать, особенно вначале,
Щекам пылать.., склоняться голове...
А сердцу забываться — и так дале.
Не правда ль? Общепринятой молве
Я покоряюсь молча... поздравляю
Парашу — и судьбе ее вручаю —
Подобной жизнью будет жить она;
А кажется, хохочет сатана.
Мой Виктор перестал любить давно...
В нем сызмала горели страсти скупо;
Но, впрочем, тем же светом решено,
Что по любви жениться — даже глупо.
И вот в кого ей было суждено
Влюбиться... Что ж? он человек прекрасный,
И — как умеет — сам влюблен в нее;
446
Ее души задумчивой п страстной
Сбылись надежды все... сбылося все,
Чему она дать имя не умела,
О чем молиться смела и не смела...
Сбылося все... и оба влюблены...
Но все ж мне слышен хохот сатаны.
Да чему же обрадовался лукавый?.. Не приготовляет ли оп
измены, ревности, кпнжала, яда п других зол, которыми нару¬
шается супружеское счастие?.. Ничего не бывало! Вы правы,
чувствительные и восторжепные читательницы, говоря, что автор
«Параши» — человек прозаический и холодный... В самом деле,
оставив сатану, он вдруг извещает вас, что он долго был в отсут¬
ствии и лет через пять посетил влюбленных. Четвертый год, как
они были супругами, и Виктор как-то странно потолстел; но ее
встревожил приход поэта, напомнив ей о прежнем, и она даже
сгрустнула и поплакала;
По грусть замужней женщины смешна.
Как ручеек извилистый, но плавный,
Катилась жизнь Прасковьи Николавны!
Муж ее любил. «Может быть, вы скажете, что он не стоил
ее любви?» — говорит поэт и отвечает так: «Кто знает!»
Но — боже! то ли думал я, когда,
Исполненный немого обожанья,
Ее душе я предрекал года
Святого, благодатного страданья!
С надеждами расставшись навсегда,
Свыкался я с суровым отчужденьем;
Но в ней ласкал последнюю мечту
И на нее с таинственным волненьем
Глядел, как на любимую звезду...
И что ж? я был обманут так невинно,
Так просто, так естественно, так чинно,
Что в истине своих желаний я
Стал сомневаться, милые друзья,
И вот что ей сулили ночи той,
Той летней ночи страстные мгновенья,
Когда с такой тревожной быстротой
В ее душе сменялись вдохновенья...
Прощай, Параша!.. Время на покой;
Перо к концу спешит нетерпеливо...
Что ж мне сказать о ней? Признаться вам —*
Ее никто не назовет счастливой
Вполне... она вздыхает по часам
И в памяти хранит, как совершенство,
Невинности нелепое блаженство!
Я скоро с ней расстался... и едва ль
Ее увижу вновь... ее мне жаль...
Если и теперь не для всех будет понятен хохот сатаны, то
мы, право, не знаем, как и объяснить его... Этот сатана должен
быть знаком русским читателям, потому что они встречались
с ним и в «Онегине», и в «Горе от ума», и в «Ревизоре», и в по¬
вестях Гоголя, и в «Герое нашего времени» и вместе с ним
447
смеялись пли грустили над неточным и превратным употребленном
разных ежедневно употребляемых слов. В «Параше» навлекло
на себя насмешку беса слово «любовь» и неумение многих любить
и умение их делать комедию из всякого чувства. Наши юноши
и девы в любви всего менее думают о любви, но те и другие ищут
б ной счастия, а счастие любви полагают в союзе с ним и с нею.
Любовь, как всякое сильное чувство, как всякая глубокая страсть,
есть сама себе цель; для любящихся она — долг, требующий слу¬
жения и жертв, и, предаваясь чувству, они не отступают назад,
что бы ни сулила им развязка их романа — счастливый ли союз
или терновый венец страдания и безвременную могилу... Но есть
люди, которые очень уважают чувство, пока оно сулит им верное
счастие и пока оно не требует от них ничего, кроме прекрасных слов
и поэтических восторгов... И потому участь таких людей решает
не страсть, не чувство, а теплая летняя ночь и одинокая про¬
гулка, располагающие к неге, мечтательности и заставляющие
расплываться душою и сердцем... И как же иначе? для страсти
надо воспитаться, развиться. А для этого надо возрасти в такой
общественной сфере, в которой духовная жизнь через дыхание
входит в человека, а не из книг узнается им... Только тогда из
его страсти может выйти или серьезная повесть, или высокая
драма, а не жалкая комедия, не карикатурная пародия для по¬
техи сатаны...
Но, может быть, все это иным читателям покажется довольно
томно, и они найдут очень серьезную развязку повести. В самом
деле: влюбились и женились, оба молоды и с достатком, оба при¬
личная партия друг другу; дай бог так всякому!... И то правда!
Таким читателям мы ничего не находимся ответить, и рецензенту
остается только извиниться перед ними словами поэта:
Но вы добры, я слышал, и меня,
По глупости, простите, ради бога.
Другие, может быть, станут благоразумно рассуждать, что,
выйдь Параша вместо Виктора за человека с душою возвышен¬
ною, сердцем страстным и проч.,— она не утратила бы благоуха¬
ния души своей и в пошлом спокойствии не забыла бы жаркого
волнения сердца и сладости страдания... Нет, если б она была
выше своей судьбы, не спокойствие, а страдание было бы уделом
ее,— хотели мы сказать, но, вспомнив, что предупредительный
поэт лучше нас решил этот вопрос, мы ограничиваемся повторе¬
нием его слов:
Мне жаль ее... быть может, если б рок
Ее повел другой — другой дорогой...
Но рок — так всеми принято — жесток,
А потому и поступает строго.
Выписанные нами места из поэмы достаточно говорят за
дарование н мастерство автора. Стих обнаруживает необыкно¬
венный поэтический талант; а верная наблюдательность, глу¬
448
бокая мысль, выхваченная пз тайника русской жизни, изящная
и тонкая ирония, под которою скрывается столько чувства, —
все это показывает в авторе, кроме дара творчества, сына нашего
времени, носящего в груди своей все скорби и вопросы его. Об
оригинальности мы не говорим: она то же, что талант,— по край¬
ней мере без нее нет таланта. Многие найдут в поэме следы под¬
ражания Пушкину и особенно Лермонтову: это не удивительно,
ибо живая историческая последовательность литературных явле¬
нии гсегда смешивается толпою с холодной и бездушной подра¬
жательностью. Но люди мыслящие понимают, что быть иод неиз¬
бежным влияпием великих мастеров родной литературы, про¬
являя в своих произведениях упроченное ими литературе и
обществу и рабски подражать — совсем не одно и то же: первое
ёеть доказательство таланта, жизненно развивающегося, вто¬
рое — бесталантности. Можно подделаться под стих и под ма¬
неру писателя, но не под дух и натуру его, ибо можно целый
век проживать с чужими словами и чужими манерами, но от
собственного духа и собственной натуры отречься нельзя, ка¬
ковы бы они ни были — велики или малы... В стихах г. Т. Л.
столько жизни и поэзии, в созерцании его столько истины и вер¬
ности, что тут всякая мысль о подражательности нелепа. Вся по¬
эма проникнута таким строгим единством мысли, тона, колорита,
так выдержана, что обличает в авторе не только творческий та¬
лант, ко и зрелость и силу таланта, умеющего владеть сеоим пред¬
метом. Вообще нельзя не заметить, по случаю этой поэмы, какие
великие успехи в последнее время сделали наша поэзпя и наше
общество: чтоб убедиться в этом, стоит только всномнить о по¬
эмах, являвшихся до «Цыган» Пушкина... Ирония и юмор, овла¬
девшие современною поэзпею, всего лучше доказывают ее огром¬
ный успех: ибо отсутствие иронии и юмора всегда обличает
7*етское состояние литературы.
Для любителей мелких прицепок укажем на четыре неудач-
пые стиха в «Параше». На стр. 7, строфа IV, стих: «Ее два брата
умерли чахоткой» не клеится с целым и явно вставлен для риф¬
мы. Кстати: рифма к нему «красоткой» нехороша, потому что
слово «красотка» по-русски немного вульгарно. На стр. 23, строфа
XXXI, в стихе: «От толпы с презрением отчуждался», вероятно,
ость опечатка, и его должно читать гак: «Он от толпы с презре¬
ньем отчуждался». На стр. 29 последний стих ХЬП-й строфы
странно неуместен («Читатель — я, признайтесь, я смешон»).
На стр. 33-й третий стих прекрасной ХЫХ-й строфы испорчен
неправильным ударением: «Не светила луна, хоть и взошла». —
Больше не к чему придраться самому мелочному ловцу чужих
ошибок и промахов.
Словно гармоническим аккордом, оканчивается поэма по¬
следнею строфою, оставляя на душе глубокий рлед взволнованной
думы:
449
А если кто рассказ небрежный мои
Прочтет — п вдруг, задумавшись невольно,
На мпг один поникнет головой
II скажет мне спасибо: мне довольно...
Тому давно — стоял я над кормой,
II плыли мы вдоль города чужого;
Я был один на палубе... волна
Вздымала нас и опускала снова...
И вдруг мне кто-то машет из окна; —
Кто он, когда и где мы с ним видались,
Не мог я вспомнить... быстро мы промчались —
Ему в ответ и я махнул рукой —
И город тихо скрылся за горой...
Дай бог, чтоб наша встреча с талантом автора «Параши» не1
была также случайна, но превратилась в знакомство продолжи¬
тельное и прочное. Грустно было бы думать, что такой талант —
не более, как вспышка юности, кипение молодой крови, а не при¬
знак призвания, и может обмануть возбужденные им ожидания
и надежды, как обманула поэта героиня его поэмы...
РУССКИЙ ТЕАТР В ПЕТЕРБУРГЕ
ИГРОКИ. ОРИГИНАЛЬНАЯ КОМЕДИЯ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ, СОЧ. ГОГОЛЯ*
Драматические опыты Гоголя представляют собою какое-то
исключительное явление в русской литературе. Если не прини¬
мать в соображение комедии Фонвизина, бывшие в свое время ис¬
ключительным явлением, и «Горе от ума», тоже бывшее исключи¬
тельным явлением в свое время,—драматические опыты Гоголя
среди драматической русской поэзии с 1835 года до настоящей
минуты — это Чимборазо1 среди низменных, болотистых мест,
зеленый и роскошный оазис среди песчаных степей Африки.
После повестей Гоголя с удовольствием читаются повести и не¬
которых других писателей; но после драматических пьес Гоголя
ничего нельзя ни читать, ни смотреть на театре. И между тем
только один «Ревизор» имел огромный успех, а «Женитьба» и
«Игроки» были приняты или холодно, или даже с неприязнию2.
Нетрудно угадать причину этого явления: литература наша хотя
и медленно, но все же идет вперед, а театр давно уже остано¬
вился на одном месте. Публика читающая и публика театраль¬
ная — это две совершенно различные публики, ибо театр посе¬
щают и такие люди, которые ничего не читают и лишены вся¬
кого образования. У Александринского театра своя публика,
с собственною физиономиею, с особенными понятиями, требо¬
ваниями, взглядом на вещи. Успех пьесы состоит в вызове ав¬
тора, и в этом отношении не успевают только или уж чересчур
бессмысленные и скучные пьесы, или уж слишком высокие со¬
здания искусства. Следовательно, ничего нет легче, как быть
вызванным в Александринском театре, — и действительно, там
вызовы и громки и многократны: почти каждое представление
450
вызывают автора, а иного по два, по три, по пяти и по десяти раз.
Из этого видно, какие патриархальные нравы царствуют в боль¬
шей части публики Александринского театра! За границею вы¬
зов бывает наградою подвига и признаком неожиданно великого
успеха,— то же, что триумф для римского полководца. В Алек-
сандринском театре вызов означает страсть пошуметь и покри¬
чать на свои деньги — чтоб не даром они пропадали; к этому
надо еще прибавить способность восхищаться всяким вздором
и простодушное неумение сортировать по степени достоинства
однородные вещи. Отсюда происходит и страсть вызывать акте¬
ров. Иного вызовут десять раз, и уж редкого не вызовут ни ра¬
зу. Вызывают актеров не по одному разу и в Михайловском
театре, но очень редко, как и следует,— именно в тех только слу¬
чаях, когда артист, как говорится, превзойдет самого себя. В Ми¬
хайловском театре тоже аплодируют, кричат «браво» и в
остроумных пьесах выражают свой восторг смехом; но все
бывает там кстати, именно тогда только, когда нужно, и во всем
присутствует благородная умеренность — признак образованнос¬
ти и уважения к собственному достоинству человека. Кого лег¬
ко рассмешить, тому непонятна истинная острота, истинный
комизм. Пьесы, восхищающие большую часть публики Алексан¬
дринского театра, разделяются на поэтические и комические.
Первые из них — или переводы чудовищных немецких драм,
составленных из сентиментальности, пошлых эффектов и лож¬
ных положений, или самородные произведения, в которых на¬
дутою фразеологиею и бездушными возгласами унижаются поч¬
тенные исторические имена; песни и пляски, кстати и не¬
кстати доставляющие случай любимой актрисе пропеть или
проплясать, и сцены сумасшествия составляют необходимое
условие драм этого рода, возбуждают крики восторга, бешен¬
ство рукоплесканий. Пьесы комические всегда — или переводы,
или переделки французских водевилей. Эти пьесы совершенно
убили на русском театре и сценическое искусство и драматиче¬
ский вкус. Водевиль есть легкое, грациозное дитя общественной
жизни во Франции: там он имеет смысл и достоинство; там он
видит для себя богатые материалы в ежедневной жизни, в до¬
машнем быту. К нашей русской жизни, к нашему русскому быту
водевиль идет, как санная езда и овчинные шубы к жителям
Неаполя. И потому переводный водевиль еще имеет смысл на
русской сцене, как любопытное зрелище домашней жизни чужого
народа; но переделанный, переложенный на русские нравы, или,
лучше сказать, на русские имена, водевиль есть чудовище бес¬
смыслицы и нелепости. Содержание его, завязка и развязка, сло¬
вом — баснъ (fable), взяты из чуждой нам жизни, а между тем
большая часть публики Александринского театра уверена, что
действие происходит в России, потому что действующие лица
называются Иванами Кузьмичами и Степанидами Ильинишнами.
Грубый каламбур, плоская остротаг плохой куплет — дополняют
451
очарование. Какое же тут может быть драматическое искусство?
Оно может развиваться только на почве родного быта, служа
зеркалом действительности своего народа. Но эти незаконные
водевили не требуют ни естественности, ни характеров, ни истины;
а между тем они служат прототипом и нормою драматической
литературы для публики Александринского театра. Артисты его
(между которыми есть люди с яркими дарованиями и замеча¬
тельными способностями), не имея ролей, выражающих взятые
из действительности и творчески обработанные характеры, не
имеют нужды изучать ни окружающей их действительности, ко¬
торую они призваны воспроизводить, ни своего искусства, кото¬
рому они призваны служить. Не играя пьес, проникнутых внут¬
ренним единством, они не могут сделать привычки к единству и
целостности (ensemble) хода представления, и каждый из них
старается фигюрировать перед толпою от своего лица, не думая
о пьесе и о своих товарищах. Мы несправедливы были бы по
крайней мере к некоторым из них, если б стали отрицать в них
всякий порыв к истинному искусству; но против течения плыть
нельзя, и, видя холодность и скуку толпы, они поневоле прини¬
маются за ложную манеру ради рукоплесканий и вызовов. И вот,
когда им случится играть пьесу, созданную высоким талантом из
элементов чисто русской жизни,— они делаются похожими на
иностранцев, которые хорошо изучили нравы и язык чуждого
им народа, но которые все-таки не в своей сфере и не могут
скрыть подделки. Такова участь пьес Гоголя. Чтоб наслаждаться
ими, надо сперва понимать их, а чтоб понимать их, нужны вкус,
образованность, эстетический такт, верный и тонкий слух, ко¬
торый уловит всякое характеристическое слово, поймает на лету
всякий намек автора. Одно уже то, что лица в пьесах Гоголя —
люди, а не марионетки, характеры, выхваченные из тайника рус¬
ской жизни, — одно уже это долает их скучными для большей
части публики Александринского театра. Сверх того, в пьесах
Гоголя нет этого пошлого, избитого содержания, которое начи¬
нается пряничною любовыо, а оканчивается законным браком;
но вместо этого в них развиваются такие события, которые могут
быть, а не такие, каких не бывает и какие не могут быть. Про¬
стота и естественность недоступны для толпы.
«Игроки» Гоголя давно уже напечатаны;3 следовательно, нет
никакой нужды рассказывать их содержание. Скажем только,
что это произведение, по своей глубокой истине, по творческой
концепции, художественной отделке характеров, по выдержан¬
ности в целом и в подробностях, не могло иметь никакого смысла
и интереса для большей части публики Александринского театра,
которая, к довершению всего, — по тому случаю, что в тот же ве¬
чер Рубини играл на Большом театре,— была и очень немного¬
численна и уж слишком неразборчиво составлена. Из ролей осо¬
бенно хорошо были выполнены роль Швохнева (г. Самойловым)
в Замухрышкнна (г. Каратыгиным 2-м).,
452
КАЗАКИ. Повесть Александра Кузьмича. Санкт-Петербург.
В типографии Экспедиции заготовления государственных бумаг. 1843. Две
части. В 8-ю д. л. В 1-й части — 217, во И-й — 305 стр.
Кто не пишет в наше время романов п повестей, особенно
псюрпческих романов п повестей? Кто? — только люди, ничего
не пишущие! Откуда же эта страсть, в чем ее причины? Об этом
можно бы много сказать; но мы на этот раз ограничимся
немногими словами. Большая часть пишущего народа вообра¬
зила себе, что роман, особенно исторический, не поэзия,
потому что пишется прозою. Эти господа думают, что событие
(то есть завязка или развязка какого-нибудь приключения или
происшествия) уже само по себе так интересно, что может
занять внимание читателя и доставить ему удовольствие1.
Это «событие» у них всегда бывает одно и то же: герой, ода¬
ренный всеми добродетелями, красотою и умом, влюбляется в
героиню, которая тоже — феникс своего пола. За нее обыкно¬
венно сватается какой-нибудь «злодей», на стороне которого
отец. Следуют разные препятствия и страдания; но верность
и постоянство все превозмогают — даже здравый смысл,— и
герои, по претерпешш разных несчастий, совокупляются
наконец законным браком. К этому вздору г. сочинитель
примешает историю, выведет несколько исторических лиц и за¬
ставит их говорить и действовать для вожделенного соединения
героев своего романа, так что у иного такого сочинителя и Пол¬
тавская битва и Бородинское сражение даются именно с этою
целью и, кроме счастливого брака глупых любовников, не остав¬
ляют после себя никаких результатов для мира. Согласитесь, что
зтак ппсать легко: нечего выдумывать, не над чем думать; взял
перо — и пошел писать! Чудаки — эти сочинители! Они не по¬
нимают, что сущность и достоинство романа (и исторического
и не исторического) не в сюжете; что сюжет — дело Есегда го¬
товое: бери только. Что составляет сюжет, например, «Ламмер-
мурской невесты» Вальтера Скотта? Молодой человек любит де¬
вушку, которая отвечает на его любовь; они объяснились и по¬
менялись кольцами; остается только получить согласие родителей
Люции. Отец бы и не прочь от этого; но мать, ненавидевшая Ра-
венсвуда, имением которого заставила завладеть своего слабо¬
характерного мужа, не хочет и слышать об этом союзе и застав¬
ляет свою дочь выйти замуя^ за другого. Встретив неожиданное
сопротивление со стороны дочери, леди Астон пользуется отсут¬
ствием Равенсвуда и убеждает Люцию, что он изменил ей. Бед¬
ная, слабая девушка решается с отчаяния выйти за немилого;
брачный контракт подписан ею; вдруг входит в залу Равенс-
вуд, словно обвинительная тень, вызванная из гроба веролом¬
ством. Братья Люции вызывают его на дуэль; он принимает их
вызов и удаляется. Вечером того же дня помешавшаяся Люция
чуть не зарезала своего мужа, а Равенсвуд на утро исчезает
в топких болотах, через которые спешит на поединок. Тем и
453
оканчивается роман. Все это просто, даже обыкновенно. И кому
не мог бы прийти в голову точно такой же или подобный сюжет?
Тысячи таких сюжетов приходили в голову тысяче писателей,—
и между тем никто не знает ни их имен, ни их романов, а «Лам-
мермурская невеста» Вальтера Скотта известна всему образован¬
ному миру и вечно будет ведома ему, как драгоценный алмаз,
украшающий корону великого царя. В чем же состоит превосход¬
ство романа Вальтера Скотта пред тысячью других романов
с столь же или еще более интересными, более заманчивыми сю¬
жетами? В таланте — скажут нам. Но в каком же таланте? Ведь
таланты бывают разные: один владеет талантом править госу¬
дарством, другой одерживать победы на поле битвы, третий про¬
рывать каналы и устроивать ходы под реками, четвертый изме¬
рять движение светил небесных и т. п. Талантом поэзии — скажут
нам. Так, но и этим еще не все сказано. Что такое поэзия, в чем
состоит она? — вот вопрос! Дюжинные сочинители полагают ее в
вымыслах воображения. Но ведь и бред спящего и мечты сума¬
сшедшего — вымыслы фантазии; однако ж они — не поэзия. Дол¬
жны же иметь какой-нибудь определенный характер вымыслы
поэзии, чтоб отличаться от всех вымыслов другого рода. Поэзия
есть творческое воспроизведение действительности, как возмож-
ности. Поэтому чего не может быть в действительности, то ложно
и в поэзии; другими словами: чего не может быть в действитель¬
ности, то не может быть и поэтическим. Такое определение поэзии
вводит фантазию в живое органическое соотношение с другими
способностями души, и преимущественно — с разумом. Чтоб уметь
изображать действительность, мало даже дара творчества: нужен
еще разум, чтоб понимать действительность. Кто хочет быть поэ¬
том на бумаге, тот прежде должен быть поэтом в душе и, по на¬
туре своей, видеть действительность с ее поэтической стороны.
Поэзия не в одних книгах: она в дыхании жизни, в чем бы ни
проявлялась эта жизнь — в природе, в истории или в частном
быте человека. Таким поэтом был Вальтер Скотт, и оттого он
смело мог брать для своих романов самые простые, обыкновен¬
ные, даже избитые сюжеты и делать их в своих романах новыми
и необыкновенными. Оттого действующие лица его романов —^
живые лица, живые люди, а не тени, не призраки; их чувства
и побуждения, добрые и злые, истинны; отношения друг к другу
естественны. Оттого, наконец, нет ничего легче, как рассказать
в нескольких словах сюжет любого романа Вальтера Скотта, и
нет ничего труднее, как изложить содержание его даже в боль¬
шой статье. Для истинного таланта канва ничего не стоит, а
важны краски и тени, которыми оживит он свою канву. Бездар¬
ность же, напротив, полагает всю важность только в канве, а
о красках и тенях не думает, не подозревая того, что в них-то,
в этих красках, в этих тенях, и скрывается поэзия.
Такова новая историческая повесть «Казаки». Сочинитель
не жалел.ни бумаги, ни чернил,.ни слов, ли фраз, ни разговорав1
4 'А
ни описаний, ни происшествий — всего этого у него вдоволь;
нет одного только — поэзии! Читаешь, читаешь — в глазах рябит,
в голове смутно, на душе скучно, и спрашиваешь себя: да к чему
же все это? Люди говорят, ходят, ездят, пьют, едят, влюбля¬
ются, сражаются,— все это бог знает зачем и для чего. Да и люди
ли это? Нет, тени, илп, лучше сказать, марьонетки дурной ра¬
боты, приводимые в движение белыми нитками, рукою неловкого
фокусника. Никакой истины, никакой естественности ни в харак¬
терах, ни в событиях. Герой рохмана —лицо бесцветное. Сочини¬
тель уверяет, что он — молодой малоросс, живший в конце XVII
и начале XVIII века. Но если так — где же в его характере черты
века и страны? Посмотрите на Андрия Бульбу в повести Гоголя:
это натура страстная, сильная, глубокая, благородная — и со всем
этим дикая и грубая, при всей ее нежности и поэзии, потому что
она родилась и возросла в варварское время, среди полудикого
общества. А Василий Мурашко г. Кузьмича — просто какой-то
мечтатель вроде образованного департаментского чиновника на¬
шего времени, который читает «Пчелку» и хлопает в Алексан-
дрипском театре. А его возлюбленная Настасья? — барышня из
французского водевиля, переложенного на российские нравы.
В чем же сюжет романа? Карубка, отец Настасьи, был приятель
покойному отцу Василья и прочит за него дочь свою. Карубка
не любит Мазепы и подозревает его в измене царю; но Мазепа
позвал к себе Карубку,— и тот, воротившись от него его поклон¬
ником и врагом царя, прогоняет Василья и хочет отдать свою
дочь за Чечеля. Василий похищает Настасью, но не как казак,
который за минуту готов отдать жизнь, а как резонер из плохой
повести: наделав шума, оп возвращает Настасью отцу, а сам с слу¬
гою своим Тарко (пародиею на Киршу в «Юрии Милославском»)
пробирается к царскому войску. Потом в него влюбляется Кате¬
рина, дочь Скоропадского; маленькая сестра ее с детскою наив-
ностию высказывает тайну любви Катерины, отчего та конфу¬
зится и краснеет, а Василий ни о чем не догадывается. Ну, точь-
в-точь сентиментальный роман из чиновнической жизни! Кате¬
рина спасает Василья от плена, а Тарко от смерти. Потом Васи¬
лий дружится с Т — вым, молодым русским офицером, который
страстно влюблен в Катерину,— и оба мечтателя приторными,
сладенькими фразами разговаривают друг с другом о своих лю¬
безных,— точь-в-точь дЕа офицера в любом русском водевиле,
переделанном с французского, и только что не говорят друг другу:
«мон шер». На полтавском сражении Василий был тяжело ра¬
нен и, не дав сделать себе операции, поскакал к умирающему
Карубке (который, под имепем Рябко, отчаянно резался с шве¬
дами, во изъявление своего раскаяния, что позволил Мазепе
обмануть себя). Там Василия опять ранили, и Рябко едет к На¬
стасье с страшною вестию. Читатель радуется, что глупый герой
не будет больше надоедать ему своею пошлостию и что длинная
повесть кончилась: не тут-то было! Эта смерть придумана
455
для эффекта: Василий воскресает, чтоб жениться и быть
счастливым в законном супружестве, по претерпении толиких
несчастий. Катерина до последней страницы романа остается
бледною и томною, любя Василия, и только из угождения
воле родителя выходит замуж за Т—ова. Этот Т—ов есть не кто
нной, как Петр Толстой. По истории известно, что Скоропад-
скому хотелось выдать замуж (разумеется, за кого-нибудь из
малороссиян) пятнадцатилетнюю дочь свою, на что он и
просил разрешения у Петра Великого; но государь, верный
своей политике и своим видам на Малороссию, дал такой ответ
Скоропадскому: «В ознаменование верности, по примеру своих
предместников, гетман должен сговорить и выдать дочь за
одного из чиновников великороссийских». Чрез два года зять
Скоропадского, Толстой, получил нежинский полк, по смерти
полковника Жураховского, «во уважение верной и усердно
радетельной службы тестя». Стало быть, брак Толстого с до¬
черью Скоропадского был делом политических расчетов, без
всяких любовных фраз. Так бы и следовало его изобразить. Но
некоторые сочинители не понимают поэзии истины и действи¬
тельности, предпочитая ей шумиху избитых и изношенных
вымыслов праздного воображения...
Повесть г. Кузьмича, к сожалению, издана изящно. Говорим —
«к сожалению», ибо видеть прекрасно изданною пустую книгу
так же неприятно, как видеть пустого человека, пользующегося
всеми материальными благами жизни.
МЫСЛИ ПАСКАЛЯ. Перевел с французского Иван Бутовский.
Санкт-Петербург. В тип. И. Бочарова. 1843. В 12-ю д. л., 299 стр.
Паскаль занимает важное место в летописях паук и лите¬
ратуры Европы. Это один из замечательнейших людей XVII
века. Заслуги его в области математики чрезвычайно велики.
Но Паскаль знаменит еще и как мыслитель, действовавший
полемически. Он три года сражался с иезуитами и нанес им
страшный вред своими «Провинциальными письмами» *. Это
была злая сатира, вроде Эразмовой «Ер!з1ю1ае оЬэсигогит
уштпп»*2. Действие, произведенное ею, было так велико, что,
по определению папы, она была во Франции всенародно со¬
жжена рукою палача в 1660 году. Страдая разными недугами,
Паскаль, уже в преклонных летах, набросал на разных клоч¬
ках бумаги отрывочные мысли о разных предметах. В этих
отрывках много глубокомыслия, и в свое время их действие
должно было быть велико. Теперь эти «Мысли» интересны
как исторический памятник. Чтоб дать понятие о характере
их, выписываем некоторые:
* «Письма темных людей» (лат.). — Ред.
456 >
Отчего следуют большинству мнений? Оттого ли, что в нем больше
справедливости? нет! — здесь увлекает только сила. Почему следуют у пас
старинным законам и мнениям? не потому ли, что в них больше здравого
смысла? совсем не то! — Кроме их, нет других, а поэтому и не с кем раз¬
ногласить.
Власть, основанная на мнении и воображении, держится некоторое
время: это власть кроткая и добровольная; но власть силы всегда берет
верх. Поэтому мнение есть владыка мира, а сила тиран его.
Как хорошо придумано отличать людей больше по наружности, чем по
внутренним качествам! Кому из нас двоих идти вперед? кто кому уступит
дорогу? непроворный? Но и я сам так же, как он, проворен. И так, пожалуй,
дело дойдет до дракп. У него четыре лакея; у меня один: это, очевидно,
стоит только перечесть. Так должен я уступить дорогу; и очень глупо было
бы спорить. Вот мы и поладили таким образом— и это одно из величайших
благ!
Могущество сильных весьма много основывается на слабости и непро-
свещекии толпы
Наши сановники очень хорошо постигли эту тайну. Их красные ман¬
тии, их собольи шубы, чертоги, где дают расправу, лилии, все это наруж¬
ное величие было необходимо; и если б врачи пе носили полукафтаний я
туфель, а законники четыреугольных шапок и широких мантий, никогда
не обманывали бы они свет(я^, который не может противиться признакам
столь достоверным. Одни военные не старались так выставлять себя; их
доля действительно самая существенная
Если б судьи имели в виду истинное правосудие, врачи — истинное
искусство исцелять недуги, то не для чего бы иметь им и большие шапки.
Величие самых наук довольно вселяло бы к себе уважения и без них. По,
обладая только мечтательными знаниями, им необходимо прибегать (гал¬
лицизм!) к этим пустым прикрасам, поражающим воображение, с которым
имеют они дело, и действительно, через них-то они и снискивают уважение.
Мы не можем видеть стряпчего, в его полукафтанье и с огромной шап¬
кой на голове, без выгодного мнения о его способностях.
Швейцарцы оскорбляются, когда их принимают за знатных, и дока¬
зывают свое родовое мещанство, чтоб их сочли достойными занимать важ¬
ные должности.
Для управления кораблем не избирают того из путешественников,
который происхождения знатнейшего. (Стр. 179—182).
Нарядная одежда не безделица; это выставка, что много людей на вас
работают; прическа показывает, что у вас есть камердинер, парикмахер
и пр.; белье, что у вас есть швеи, прачки и пр.
А это уже не просто выставка и не просто наряд — иметь множество
рук к своим услугам (?).
Удивительно: не хотят, чтобы я уважал человека за то, что одет в пар¬
чу и за ним идут семь или восемь лакеев! Да он велит прибить меня, если
не отдам ему почтения. Эта одежда — сила; совсем иное отношение богато
убранного коня к другой лошади.
Монтань очень забавен, когда, не видя в этом разницы, удивляется,
что другие ее находят, и спрашивает, какая причина. (Стр. 185—186),
457
Великое преимущество знатность! она с восемнадцати или двадцати
лет доставляет человеку известность и уважение, которых другой едва
добьется в пятьдесят лет; тут тридцать лет выигрывается без всякого труда.
(Стр. 187).
У нас есть все хорошие правила: им нет только приложения. Напри¬
мер, никто не сомневается, что жизнью должно жертвовать для защиты
общей пользы; но теперь редко кто приносит эту жертву религии. Неравен¬
ство необходимо между людьми; но, допустив его, вы открыли путь к зло¬
употреблению. Нужно дать немного воли уму, и вот случай к величайшей
его необузданности. Всему свой предел. Вещи сами по себе не имеют гра¬
ниц: законы хотят положить их, а разум противится.
Разум повелевает нами сильнее всякой власти. Не покоряясь власти,
делаемся несчастными, а не повинуясь разуму, делаемся глупцами. (Стр.
291—292).
Смеяться над философиею значит философствовать. (Стр. 254).
Переводчик заслуживает полную благодарность за перевод
дельной книги; но нам кажется, что, если б он вместе с «Мыс¬
лями» перевел и другие чисто литературные произведения
Паскаля, — это было бы еще лучше.
ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО, сочинение Н. М. К а р а м -
зин а. Издание пятое в трех книгах (,) заключающих в себе двенадцать
томов, с полными примечаниями, украшенное портретом автора, гравиро¬
ванным на стали в Лондоне. Издание И. Эйнерлинга. Книга III. (Томы IX,
X, XI и XII). Санкт-Петербург. В тип. Эдуарда Праца. 1843. В 8-ю д. л.,
в две колонны, 280, 166, 184, 200, 183, 86, 84, 147 и XLVII стр.
Карамзин воздвигнул своему имени прочный памятник
«Историею государства Российского», хотя и успел довести ее
только до избрания на царство дома Романовых. Как всякий
важный подвиг ума и деятельности, исторический труд Карам¬
зина приобрел себе и безусловных, восторженных хвалителей
и безусловных порицателей. Разумеется, те и другие равно
далеки от истины, которая в середине. Для Карамзина уже
настало потомство, которое, будучи чуждо личных пристрастий,
судит ближе к истине. Главная заслуга Карамзина как историка
России состоит совсем не в том, что он написал истинную историю
России, а в том, что он создал возможность в будущем истинной
истории России. Были и до Карамзина опыты написать историю,
но тем не менее для русских история их отечества оставалась
тайною, о которой так или сяк толковали одни ученые и лите¬
раторы. Карамзин открыл целому обществу русскому, что
у него есть отечество, которое имеет историю, и что история
его отечества должна быть для него интересна, и знание ее не
только полезно, но и необходимо. Подвиг великий! И Карамзин
совершил его не столько в качестве исторического, сколько
в качестве превосходного беллетрического таланта. В его
458
живом п искусном литературном рассказе вся Русь прочла
нсторшо своего отечества и в первый раз получила о ней по¬
нятие. С той только минуты сделались возможными н изучение
русской истории и ученая разработка ее материалов; ибо только
с той минуты русская история сделалась живым н всеобщим
интересом. Повторяем: велпкое это дело совершил Карамзин
преимущественно своим превосходным беллетрическим талан¬
том. Карамзин вполне обладал редкою в его время способно-
стшо говорить с обществом языком общества, а не книги.
Бывшне до него историки России не были известны России,
потому что прочесть их историю могло только одно испытан¬
ное школьное терпение. Они были плохи, но их не бранили.
История Карамзина, напротив, возбудила против себя жесто¬
кую полемику. Эта полемика особенно устремляется на соб¬
ственно историческую, или фактическую часть труда Карам¬
зина. Большая часть указаний критиков дельна и справедлива;
но укоризненный тон их делает вреда больше самим критикам,
нежели Карамзину. Труд его должно рассматривать не безус¬
ловно, а принимая в соображение разные временные обстоя¬
тельства. Карамзин, воздвигая здание своей истории, был
не только зодчим, но и каменщиком, подобно Аристотелю
Фиоравенти, который, воздвигая в Москве Успенский собор,
в то же время учил чернорабочих обжигать кирпичи и раство¬
рять известь. И потому фактические ошибки в истории Карам¬
зина должно замечать для пользы русской истории, а обвинять
его за них не должно. Гораздо важнее разбор его понятий
об истории вообще и взгляд его на историю России в частности,
равно как и манера его повествовать. Но и здесь должно брать
в соображение временные обстоятельства: Карамзин смотрел
на историю в духе своего времени — как на поэму, писанную
прозою. Заняв у писателей XVIII века их литературную манеру
изложения, он был чужд их критического, отрицающего на¬
правления. Поэтому он сомневался как историк только в
достоверности некоторых фактов; но нисколько не сомневался
в том, что Русь была государством еще при Рюрике, что Нов¬
город был республикою, на манер карфагенской, и что с
Иоанна II 1-го Россия является государством, столь органическим
и исполненным самобытного, богатого внутреннего содержания,
что реформа Петра Великого скорее кажется возбуждающею
соболезнование, чем восторг, удивление и благодарность.
В одном месте своих сочинений Карамзин ставит в вину Сума¬
рокову, что тот в трагедиях, «называя героев своих именами
древних князей русских, не думал соображать свойства, дела
и язык их с характером времени» 1. И что же? такой же упрек
можно сделать самому Карамзину: герои его истории отчасти
напоминают собою героев трагедий Корнеля и Расина. Пере¬
водя их речи, сохранившиеся в летописях, он лишает их
грубой, но часто поэтической простоты, придает им характер
459
какой-то витиеватости, реторической плавности, симметрии
и заботливой стилистической отделки, так что эти речи, в его
переводе, являются похожими на перевод речей римских
полководцев из истории Тита Ливия. Сличите отрывки в под¬
линнике из писем Курбского к Иоанну Грозному с карамзнн-
ским переводом их (в тексте и примечаниях) и вы убедитесь,
что, переводя их, Карамзин сохранял их смысл, но характер
и колорит давал совсем другой. Историческая повесть
Карамзина «Марфа Посадница» может служить живым
свидетельством его исторического созерцания: герои ее —
герои флориановских поэм, и они выражаются обработанным
языком витиеватого историка римского — Тита Ливия. Рус¬
ского в них нет ипчего, кроме слов. Вот, например, речь боя¬
рина московского на новгородском вече:
Граждане новогородскпе! князь московский и всея России говорит
с вами — внимайте!
Народы дикие любят независимость, народы мудрые любят порядок:
а нет порядка без власти самодержавной. Ваши предки хотели править
са:л1 собою и были жертвою лютых соседов и еще лютейших внутренних
междоусобий. Старец добродетельный, стоя на праге вечности, заклинал их
избрать владетеля. Они поверили ему: ибо человек при дверях гроба может
говорить только пстину.
Граждане новогородские! в стенах ваших родилось, утвердилось, про¬
славилось самодержавие земли русской. Здесь великодушный Рюрик тво¬
рил суд и правду; на сем месте древние новогородцы лобызали ноги своего
от: а и князя, который примирил внутренние раздоры, успокоил и возве¬
личил город их. На сем месте они проклинали гибельную вольность и бла¬
гословляли спасительную власть единого. Прежде ужасные только для
самих себя и несчастные в глазах соседов, новогородцы под державною
рукою варяжского героя сделались ужасом и зазистию других народов; и
когда Олег храбрый двинулся с воинством к пределам юга, все племена
славянские покорились ему с радостию, и предки ваши, товарищи его
славы, едва верили своему величию.
Олег, следуя за течением Днепра, возлюбил красные берега его и
в благословенной стране киевской основал столицу своего обширного госу¬
дарства; но великий Новгород был всегда десницею князей великих, когда
они славили делами имя русское. Олег под щитом новогородцев прибил
циг свой к вратам цареградским. Святослав с дружиною новогородскою
рассеял, как прах, воинство Цимисхия, и внук Ольгин вашими предками
был прозван Владетелем мира.
Граждане новогородские! не только воинскою славою обязаны вы го¬
сударям русским: если глаза мои, обращаясь на все концы вашего града,
видят повсюду златые кресты великолепных храмов святой веры; если
шум Волхова напоминает вам тот Ееликий день, в который знаки пдоло-
служения погибли с шумом в быстрых волнах его: то вспомните, что Вла¬
димир соорудил здесь первый храм истинному богу; Владимир низверг Пе¬
руна в пучину Волхова!.. Если жизнь и собственность священны в Нове-
городе, то скажите, чья рука оградила их безспасностию?.. Здесь, (указывая
на дом Ярослава) — здесь жил мудрый законодатель, благотворитель ваших
предков, князь великодушный, друг их, которого называли они вторым
Рюриком!.. Потомство неблагодарное! внимай справедливым укоризнам!
Новогородцы, быв всегда старшими сынами России, вдруг отделились
01 братий своих; быв верными подданными князей, ныне смеются над их
властию... и в какие времена? О стыд имени русского! Родство и дружба
познаются в напастях; любовь к отечеству также... Бог в неисповедимом
400
совете своем положил наказать землю русскую. Явились варвары бесчис¬
ленные, пришельцы от стран никому не известных, подобно сим тучам
насекомых, которые небо во гневе своем гонпт бурею на жатву грешника.
Храбрые славяне, изумленные их явлением, сражаются и гибнут; земля
русская обагряется кровию русских; города и села пылают; гремят цепи на
девах и старцах... Что ж делают новогородцы? Спешат ли на помощь к бра¬
тьям своим?.. Нет! пользуясь своим удалением от мест кровопролития,
пользуясь общим бедствием князей, отнимают у них власть законную, дер¬
жат их в стенах своих, как в темнице, изгоняют, призывают других и снова
изгоняют. Государи новогородские, потомки Рюрика и Ярослава, должны
были слушаться посадников и трепетать вечевого колокола, как трубы суда
страшного! Наконец никто уже не хотел быть князем вашим, рабом мятеж¬
ного Веча... Наконец русские и новогородцы не узнают друг друга!
Отчего же такая перемена в сердцах ваших? Как древнее племя сла¬
вянское могло забыть кровь свою?.. Корыстолюбие, корыстолюбие ослепило
вас! Русские гибнут, новогородцы богатеют... В Москву, в Киев, в Владимир
привозят трупы христианских витязей, убиенных неверными, и народ,
осыпав пеплом главу свою, с воплем встречает их: в Новгород привозят
товары чужеземные, и народ с радостными восклицаниями приветствует
гостей иностранных! Русские считают язвы свои: новогородцы считают
златые монеты. Русские в узах: новогородцы славят вольность свою!
Ответ Марфы московскому боярину еще характеристичнее:
она в своей речи ссылается на историю Рима и упоминает о
готах, вандалах и эрулах!!.
Скажут, мы говорим о повести Карамзина, а не об истории:
нет, мы говорим о взгляде его на русскую историю и жизнь на¬
ших предков...
И однако ж мы далеки от детского намерения ставить о
упрек Карамзину то, что было недостатком его времени. Нет,
лучше воздадим благодарность великому человеку за то, что он,
дав средства сознать недостатки своего времени, двинул вперед
последовавшую за ним эпоху. Если когда-нибудь явится удо¬
влетворительная история России,— этим обязано будет русское
общество историческому же труду Карамзина, упрочившему воз¬
можность явления истинной истории России. Но и тогда история
Карамзина не перестанет быть предметом изучения и для исто¬
рика и для литератора, и новый историк России не раз сошлется
на нее в труде своем... Как памятник языка и понятий известной
эпохи, история Карамзина будет жить вечно.
Издание «Истории государства Российского», предпринятое
г. Эйнерлингом, почти окончено; остается напечатать только
«Ключ», составляемый г. Строевым2. О достоинстве этого изда¬
ния говорить нечего: лучшего ничего нельзя ни требовать, ни во¬
образить, за исключением довольно высокой цены. Приложения,
сделанные издателем, показывают, что он смотрит на издание
классических писателей истинно европейски. Говорят: эти при¬
ложения не важны. Пусть так; по приятно иметь в одной книге
все, что только написано рукою автора. Статья «О древней и
новой России» чрезвычайно любопытна, как живое свидетель¬
ство исторических и политических понятий Карамзина, и г. Эй-
нерлинг очень хорошо сделал, поместив и ее в числе приложении.
461
СТИХОТВОРЕНИЯ МИЛЬКЕЕВА. Москва. В Университетской тип.
1843. В 12-ю д. л. 222 стр.
Ирония составляет один из преобладающих элементов со¬
временной поэзии. Это понятно: поэзия есть воспроизведение
действительности, верное зеркало жизни, —а где же больше
иронии, как не в самой действительности? кто же больше и злее
смеется над самой собою, как не жизнь? Посмотрите, как любит
она противоречие, жертвою которого бывает беспрестанно бед¬
ная человеческая личность! Вот, например, два актера: один —
безумец, гуляка праздный1, не подозревающий ни святости ис¬
кусства, ни его высокого назначения, невежда безграмотный, ле¬
нивец, добродушный хвастун,— и между тем в этой грязной
натуре скрыты богатые самородки великих чувствований, могу¬
чих страстей; эта безумная голова озаряется горящим ореолом
вдохновения,— и рыдает и колеблется многочисленная толпа при
звуках голоса этого самовластного чародея, и каждый уносит
с собою из театра те высокиз откровения, те таинственные гла¬
голы жизни, для принятия которых нужно посвящение... За что
же этот дар, это могущество слова, взора и жеста, эта чудодей¬
ственная сила? За что, за какой подвиг такая высокая награда?
Ирония, ирония, ирония!.. Вот другой актер: страсть к искус¬
ству — его жизнь; изучение искусства — занятие, забота, труд
всей его жизни; стремление к славе — болезнь его души... И вот
появляется он перед толпою, разбеленный и разрумяненный,
с важным видом и ловко, смело, с грациею повертывает картон¬
ною булавою гладиатора или картонным мечом Александра Ма¬
кедонского, величаво говорит с другом своим Алхимересом об
измене Амалафриды2,— театр дрожит от рукоплесканий, вызо¬
вам нет конца... Но отчего же в этом восторге толпы слышен
один шум и крик? отчего она с таким же точно восторгом через
минуту после того принимает пошлый водевиль, и ни один чело¬
век из нее не выходит из театра с поникшею головою, с груст¬
ным раздумьем на челе?.. Художник упоен, восхищен своим тор¬
жеством; он так низко, так почтительно кланяется вызывающей
его толпе... Но отчего же так раздражает его всякое двусмыс¬
ленное суждение «немногих» — его, который так доволен
«всеми»? Отчего же так уязвляет его легкая улыбка «немногих»?
Что он видит в ней? — Иронию видит в ней он, жертва иронии,
сам воплощенная ирония действительности...3 После этого как
понятны эти слова пушкинского Сальери:
Где ж правота, когда священный дар,
Когда бессмертный гений— не в награду
Любви горящей, самоотверженья,
Трудов, усердия, молений послан,
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?..
Это значит совсем не то, чтоб жизнь состояла из одних про¬
тиворечий и чтоб гений всегда был «праздный гуляка», а самоот¬
462
вержение труда п изучения всегда было признаком ограничен¬
ности и бездарности: нет, мы хотим сказать только, что действи¬
тельность часто любит отступать от своих разумных законов,
часто любит пошутить сама над собою. В этом-то и состоит ее
ирония. Везде и повсюду видим мы эту иронию; Еезде и повсюду
видим мы жертв этой иронии; везде и повсюду — и в природе, и
в истории, и в судьбе индивидуумов. Вот девушка, одаренная
столь дивною красотою, что, кажется, весь мир должен прекло¬
ниться перед нею... И что же? — иногда (и чаще всего) оказы¬
вается, что душа ее пуста, сердце холодно, ум ограничен, и ве¬
лико только ее мелочное самолюбие... Вот девушка, вся создан¬
ная из великодушного самопожертвования, из горящей любви п
высокого стремления, созданная для того, чтоб осчастливить
жизнь достойного человека, быть наградою за великий подвиг
жизни,— но увы! никто не добивается этого счастия, этой на¬
грады: она дурна собою, ей не дано волшебного обаяния женст¬
венности, с ней говорят, как с умным мужчиною... Заглянем ли
в историю — и там ирония царит над людьми. Никогда, говорят
знатоки военного дела, никогда Наполеон не развертывал в та¬
кой ширине и глубине своего военного гения, как перед своим
падением,— и все-таки пал, низринутый какою-то невидимою ру¬
кою, какою-то странною ирониею действительности... Сколько
людей с торжеством и славою выступило на историческое по¬
прище; но одна минута — и лавровый венок сменялся шутовским
колпаком,— и эти люди оказывались столь же малыми для исто¬
рической арены, сколько были они велики для обыкновенного
круга жизни. Стало быть, им не было места ни там, ни здесь,—
и там и здесь им суждено было погибнуть жертвою иро¬
нии...
Немало представляет таких жертв иронии область искус¬
ства и литературы. Этот мрачный закон иронии особенно часто
тяготеет над так называемыми «самоучками» и вообще над
людьми, которые вдруг изменяют назначенную им судьбою до¬
рогу жизни, и изменяют вследствие сознания тайного внутрен¬
него призвания к искусству. Действительно, тайный внутренний
голос зовет и манит их к блестящей мете, раздаваясь во глу¬
бине души их звуками Вадимова колокольчика;4 грудь их полна
тревогою, и даже во сне слышат они слова: «Встань из грязи,
в которую бросила тебя судьба, мужайся и иди вперед,— лавры
победы, удивление толпы и бессмертие в веках ожидают тебя!»
Ужасен этот голос, ибо нельзя узнать, чей он — ангела-храни-
теля или черного демона; такой вопрос решается только време¬
нем и фактами,— а в этом-то и состоит ирония жизни. Правда,
характер истинного призвания тем отличается от ложной тре¬
воги, что в нем преобладает сторона рассудка, тогда как в по¬
следней действует преимущественно фантазия; но в том-то и
заключается возможность ошибки, что мечты фантазии часто
очень похожи на проявление действительности и что в этих
463
мечтах есть своя доля действительности. Человек недоволен
своим положением, им овладевает сильное, неодолимое стремле¬
ние вырваться из тесного круга, в который поставила его судьба:
это еще не значит, чтоб внутренний голос этого человека звал
его сделаться великим деятелем в сфере истории или искусства;
чаще всего этот внутренний голос означает не более, как стрем¬
ление сделаться просто человеком, развить в себе все данные
богом духовные силы; по в том-то и состоит ирония жизни, что
люди не всегда могут ели умеют понять истинный смысл своих
стремлений и принимают за тревогу гения зов к человеческому
достоинству.
Литературная деятельность имеет в себе гораздо больше
обаятельного, чем что-нибудь,— может быть, потому именно, что
она представляет собою одно из важнейших поприщ для та¬
ланта. Вот почему молодые люди с пылким воображением и го¬
рячею кровью хотят у нас быть непременно поэтами. Для них
все люди разделяются на два разряда: на людей великих, то есть
поэтов, и и а людей обыкновенных, то есть не поэтов. Если они
почувствуют в груди своей эту неопределенную тревогу, которая
производится горячею кровыо, пылким воображением, малень¬
ким избытком чувства, искоркою ума, а главное — молодостию,—
они сейчас хватаются за перо и пишут стихи либо ромаи.
Я поэт! — за право сказать себе это слово они готовы пожертво¬
вать всем; но как это право не требует особенно дорогих жертв,
по крайней мере свыше того, что стоит одна или две дести пис¬
чей бумаги, да отважная досужесть измарать ее размеренными
строчками или размашистою прозою, то многие из них легко до¬
биваются счастия быть печатно посвященными в поэты со сто¬
роны приятельского журнала. Потом они издают книжечку своих
стихотворений. Приятельский журнал заранее извещает о вы¬
ходе этой книжечки, как о деле необыкновенном, потом расхва¬
ливает книжечку;5 публика засыпает за нею,— а сатана хохо-
чет...6 И вот вам ирония жизни!
Из таких бедных стихотворцев особенно жалки так называ¬
емые поэты по призванию, поэты-самоучки и т. п. Между ними
есть люди действительно с призванием — быть людьми поря¬
дочными и образованными, с потребностию развить в себе при¬
родные дары; между ними бывают даже люди с внутренними
вопросами, на ьюторые могли бы дать им ответ наука и нравст¬
венное развитие; но они предпочитают искать более легкого и
более приятного разрешения своих вопросов п находят его —
в поэзии, но не в поэзии великих гениев творчества, а в своих
бедных и жалких виршах. Процесс творчества они считают ка¬
кою-то кабалистикою: они думают, что если найдет на человека
дурь вдохновения, то он без ума умен, без науки сведущ и мо¬
жет видеть без глаз, слышать без ушей. А тут еще удивление
людей, лавровый венок славы, бессмертие в веках,— и все это за
такую дешевую цену! И пишет наш поэт, и издает он наконец
464
книжечку своих стихотворений; но мир спокоен, люди и не по¬
дозревают, что между ними явился гений...
К чпслу таких явлений книжного мира принадлежат «Сти¬
хотворения г. Милькеева». Из посвящения книги и приложен¬
ного к ней письма поэта к Василию Андреевичу Жуковскому
мы узнаем, что г. Милькеев родился и вырос на берегах Иртыша,
чувствовал в себе неодолимое стремление вырваться из . олого,
душного п ограниченного круга, в который поставила еь ^дьба,
в сферу более высшую, более человеческую, которую он поче¬
му-то полагал для себя в поэтической деятельности; и что, на¬
конец, ободренный вниманием В. А. Жуковского и пользуясь его
просвещенным покровительством, переехал из Сибири в Россию,
Вообще все письмо г. Милькеева к В. А. Жуковскому проник¬
нуто простотою, умом и достоинством. К интереснейшим подроб¬
ностям этого письма принадлежат те, из которых мы узнаем,
что г. Милькеев чувствовал решительное желание сделаться поэ¬
том при чтении Плутарха, когда ему было шестнадцать лет; он
не имел никакого понятия о правилах стопосложения и до уразу¬
мения их должен был дойти собственною проницательностию. Так
же точно понял он и правила орфографии русской. Без сомнения,
все это стоило ему больших трудов и больших усилий, как чело¬
веку, лишенному всех пособий, какие представляют собою учи¬
тели и учебники. Из этого видно, что г. Милькеев — то, что назы¬
вается «поэт самородный», «поэт-самоучка». Самородные поэты
особенно замечательны потому, что на их творениях, как бы ни
были они грубы и необделанны, всегда лежит печать оригиналь¬
ности, столь часто чуждой обыкновенным талантам. Таков был
Кольцов, стихотворения которого, дышащие самобытным вдохно¬
вением и талантом, до того оригинальны, что нет никакой воз¬
можности подделаться под их простую и наивную форму. Но увы!
не к таким поэтам принадлежит самородный поэт г. Милькеев,
если только принадлежит он к каким-нибудь поэтам. Не только
самобытности и оригинальности,— в его стихах нет даже того, что
прежде всего составляет достоинство всяких порядочных стихов:
нет таланта поэтического. Наш приговор, может быть, жёсток, но
он тем не менее справедлив, и это не трудно будет доказать при
сколько-нибудь внимательном рассмотрении лежащих перед на¬
ми стихотворений.
Они начинаются гимном солнцу:
О дивный красавец, колосс мирозданья!
Даря нас торжественным зрелищем дней,
Выходишь ты с бездной тепла и сиянья,
В короне зиждительно-мощных лучей.
Природы великой жених воцаренный,
С тех пор, как ее украшением стал,
Когда не поспел ты на подвиг священный,
Когда на державную цель опоздал? 7
Остановимся на минуту на этих стихах, чтоб спросить: есть
ли в этой куче фраз и слов, есть ли в ней — не говорим поэзия,
16 В, Белинский, т* 5
465
вдохновение — есть ли в ней какой-нибудь логический смысл?..
Что такое: дивный красавец, колосс мирозданья? Фразы, пустые
восклицания, чуждые всякого поэтического воззрения, лишенные
всякого чувства... «Солнце выходит с б'ездной тепла и сиянья,
в короне зиждительно-мощных лучей, даря нас торжественным
зрелищем дней»: что это такое написали вы, г. Милькеев? Неуже¬
ли выражения: бездна тепла и света, торжественное зрелище дней
и лучи с зиждительно-мощным эпитетом,— неужели все это —»
поэзия, а не дурная проза в плохих стихах?.. Положим, что
солнце — жених природы, но почему же оно — воцаренный жених?
Конечно, в этом есть смысл, но только один грамматический,
а всякого другого смысла тут нет и признака. И что за похвала
такая солнцу, что оно всегда «поспевало на священный подвиг»
и никогда «не опаздывало на державную цель»? Ведь другими,
более простыми и более богатыми смыслом словами это значит, что
солнце всегда вовремя встает и вовремя заходит... И что за подвиг
священный, что за державная цель? — Галиматья!..
В остальной половине стихотворения г. Милькеев говорит
к солнцу, что его, солнце, древние принимали за божество, но что
мы, новые, уже «не дадим поклонения», ибо знаем, что бог-то не
оно, но что оно только создано богом. Все это правда; но кто же
не знал этой правды без стихотворения г. Милькеева? Ведь и то
правда, что 2X2 = 4: неужели же и эту истину надобно перекла¬
дывать на плохие стихи? Древние обожествили, в поэтическом
образе Аполлона, солнце, как отдельную благодетельную силу
природы,— и сколько глубокого значения было заключено в их
роскошно-поэтическом мифе бога света! Г-н Милькеев, конечно,
рассудительнее греков смотрит на солнце, но это не мешает ему
ничего в нем не видеть и говорить о нем пустою прозою в холод¬
ных виршах, тогда как греки, несмотря на всю младенческую
наивность своего воззрения на солнце, так много в нем видели и
в таких обаятельно-творческих формах выражали свое созерцание!
Но перейдем ко второму стихотворению в книжке г. Мильке*
ева: может быть, оно будет лучше. Наш самородный поэт воспев
вает в нем «Возрождение»:
Смена холоду крутому,
Смена мертвым, душным льдам,
Сну болезненно-немому,
Зимним вихрям и снегам!
Мир очнулся весь глубоко,
И прелестен и богат,
Одевается широко
В новосвадебный наряд.
Стоят ли такие стихи какого-нибудь дельного разбора?
В них нет ни одного живого образа, никакой картины. Эпитетй
детски неточны, вычурны. А мысль всего стихотворения —
чистое резонерство о том, о сем, а больше ни о чем! Ежегодна#
изменяемость природы подает поэту повод рассуждать длинно &
466
водяно о неизменяемости человека. Пьеса оканчивается такими
курьезными стихами:
И сынам твоим судьбами
Заповедан тот же путь,
Так же в них ревет громами
Огнедышащая грудь.
Хоть бы г-ну Бенедиктову так выразиться!..
Впрочем, едва ли у кого достанет сил следить за всеми сти¬
хотворениями г. Милькеева. В одном у него —
Пылают сердца как лампады,
К пределам парят неземным.
(Стр. 6).
В стихотворении «Сухарева башня» г. Милькеев так застав¬
ляет Петра Великого говорить полковнику Сухареву:
Хочу оставить я народу
Знак неподкупности твоей,
Где жил ты с верными стрельцами,
Построй там башню, да про вас
Она являет пред веками
Живописующий рассказ.
Потом стихотворец говорит о Брюсе, который
Сидел один, как демон, точно
С неразрешимым сатаной
Творя беседу полномочно.
Вода бассейна Сухаревой башни есть бальзам холодный и жи-
вой, который льется в наше тело, чтобы оно крепчало и светлело
всегдашней чистотой. Чудная вода! Она так и блещет в чудных
стихах г. Милькеева!..
В другом стихотворении нашего водяного поэта —
Мглою огненно-зыбучей
Вдруг одет небесный свод...
В третьем стихотворении (стр. 22) поэту явилось таинствен¬
ное видение, в котором, за мраком мистицизма, не видно смысла
и в котором поэт говорит нескладными стихами:
А грудь моя билась и сердце звучало,
Как будто нашествия тайн ожидало.
В четвертом стихотворении (стр. 73) поэт спрашивает:
Кто над бездной власть докажет,
Ярость дикую уймет
И безмолвием обяжет
Глубину ревучих вод?
Вся эта болтовня клонится к сравнению моря во время бури
с человеческими страстями: какая пошлая реторика!
16*
467
Есть стихотворение, в котором в числе других диковинок
Земля, игралище пространства,
Сама вертится колесом:
И тверди гордые светила
Обречены на быстрый ход;
Круговращательная сила
Весь поворачивает свод.
В одном стихотворении (стр. 161) г. Милькеев говорит даме-
поэту, поздравляя ее со днем рождения: 8
И вот что сердце вам лепечет!
Да ниспошлет на вас Зевес
Лет столь же много, сколько мечет
В грудь вашу звуков от небес!
В стихотворении «Буря» у г. Мплькеева удалый ветер бьет
в реку, черный ворон сидит на сосне, внимая задорный гул весе¬
лой, молодой грозы, машет крыльями живо под скрип дерев и
трепет (?!) скал и спрашивает другого ворона, куда серый брат
стремил нынче свои полеты, богат ли воротился он с лихой и
доблестной охоты и не слыхал ли где голоса мечей... Боже мой,
какая изысканная, какая высокопарная дичь!..
Но довольно! Из выписанного можно видеть, что в стихах
г. Милькеева не только нет никаких признаков поэтического да¬
рования, но даже видна положительная, решительная бездарность.
Г-н Милькеев — подражатель г. Бенедиктова, подобно всем подра¬
жателям, доводящий до карикатуры и без того поразительные
недостатки своего оригинала. Мы не встретили в целой книжке
г. Милькеева ни одного поэтического стиха, ни одного живого
образа, ни одной картины; стих его есть не что иное, как насиль¬
ственное сведение слов, которые ревут, видя себя поставленными
вместе. В выборе предметов, в мыслях не заметно никаких следов
человеческих симпатий, живых стремлений, такта действитель¬
ности. Особенно ссылаемся на два стихотворения. Героиня од¬
ного — кто бы вы думали? — кукушка!!!... В этой несчастной ку¬
кушке (стр. 49) г. Милькеев думал опоэтизировать народную
легенду, надеялся объектировать свои задушевные верования —
и, сам того не замечая, только унизил предмет, который усили¬
вался поднять. Другое стихотворение воспевает — что бы вы
думали? — русскую сивуху, иначе нарицаемую сиволдаем!!!... Это,
вероятно, для народности! Хороша народность!..
Здравствуй, русское веселье,
Здравствуй, русское вино,
Православное (?) похмелье,
Чаш потопленное дно!
Ты по юношеским жилам
Влагой крепости бежишь,
И к былым, каленым (?!) силам
Грудь увядшую стремишь!
468
Как возникли дни отчизны,
Кто из русских чад, любя
Свой предел без укоризны,
Не отведывал тебя?
Кто в пылу борьбы кровавой
Дрался насмерть и не пил?
Кто, приветствованный славой,
Чаш не пенил и не бил?
Как кто, г. Милькеев? — думаем, что все порядочные люди
в России... Пеньте, пожалуй себе в чаши «пенное» и «зеленое»,
если вам это нравится, бейте не только чаши (то есть стаканы и
плошки), но и стекла во храмах русского Бахуса, мы не мешаем
вам,— только, ради всего пристойного и образованного, увольте
нас от вашего радушного потчеванья; мы, право, не будем в пре¬
тензии, если вы обнесете нас,— так же, как не были бы в претен¬
зии, если бы вы уволили нас и от излияний вашей музы...
Очень забавно, что в этом стихотворении г. Милькеев при¬
чину гения Ломоносова полагает в несчастной страсти этого вели¬
кого человека к пенному вину...
О, милая наивность самородной музы! о, горькая, ядовитая
ирония жизни! Стоило ли приезжать в Москву с берегов Иртыша,
если это было за тем только, чтоб издать книжку таких стихотво¬
рений? Стоило ли о таком переезде писать в журналах и ожидать
от него столь многого для русской поэзии? Стоило ли в журналах
извещать публику, как о чем-то важном, о скором выходе в свет
таких стихотворений? Что такое все это? — Ирония, горькая,
ядовитая ирония жизни...
ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ЖУРНАЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ «МОСКВИТЯНИНУ»
В 6-й книжке медленно выходящего «Москвитянина» поме¬
щено окончание разбора «Полной русской хрестоматии» г. Га¬
лахова. Всем известно, как косо смотрит аристарх московского
журнала на эту книгу. Предоставляя самому г. Галахову разде¬
латься с его раздражительным противником *, мы сами не мо¬
жем не сделать заметок на некоторые выходки г. Шевырева,
устремленные прямо на наш журнал. У сего почтенного и до¬
стойного аристарха московского есть странная привычка — о чем
бы ни говорил он, придирчиво касаться «Отечественных запи¬
сок». Это, можно сказать, его мания, его болезнь. А что у кого
болит, тот о том и говорит. Из сострадания к такому состоянию
* Мы получили от г. Галахова письмо, в котором он просит известить
читателей, что «по несвоевременному, запоздалому выходу 6-й книжки
„Москвитянина” (17-го июля вместо 1-го июня) он не мог прислать ответа
своего на 2-ю статью о его „Хрестоматии“, помещенную в этой книжке»;
следственно, ответ его будет напечатан в будущей, 9-й книжке «Отечест¬
венных записок» 1,
души почтенного критика московского, мы хотим откровенным
объяснением способствовать к прояснению его сознания, несколь¬
ко затемненного, может быть, раздражительностию п пристрастием.
Г-н Шевырев находит странным, что г. Галахов ставит имя
Лермонтова не только вместе с именами Карамзина, Крылова,
Жуковского и Пушкина, но даже Шиллера п Гете. По нашему
мнению, если можно с именами Шиллера и Гете ставить но
только Пушкина, но и Жуковского, и Крылова, и Карамзина,—
то г. Галахов прав, поставив вместе с ними имя Лермонтова-
11 уж, конечно, имя поэта Лермонтова скорее может быть постав¬
лено с именами поэтов — Шиллера и Гете, чем имя Карамзина,
отличного литератора, известного историка, но нисколько не
поэта. Неужели это неизвестно г. Шевыреву?..
Вслед за этим странным упреком г. Шевырев начинает оправ-*
дываться перед своими читателями (вероятно, предполагая, что
у «Москвитянина» есть читатели) в посягательстве на славу
молодого поэта, то есть Лермонтова. «Мы,— говорит он,— знаем,
что Россия лишилась в нем одной из лучших надежд молодого
поколения. Мы с радостию приветствовали прекрасное его даро-
вание; не признавали только направления в некоторых пиесах,
но уверены были, что оно изменилось бы впоследствии потому,
что не представляло ничего оригинального, отзывалось очевид¬
ным подражанием, свойственным всякому молодому таланту при
начале его поприща». Всем известно, что в свое время г. Шевы¬
рев даже взял на себя труд показать, кому именно подражал
Лермонтов, и открыл, с свойственною ему критическою прони¬
цательности«), что Лермонтов подражал не только Пушкину и
Жуковскому, но даже и господину Бенедиктову!!.2 В доказа¬
тельство удивительной способности г. Шевырева открывать дух
подражательности там, где нет его и тени, указываем кстати
высказанное им в этой же статье мнение, будто бы Лермонтов
в «Мцыри» подражал — Жуковскому!.. Любопытно бы знать,
какая из пьес Жуковского послужила Лермонтову образцом для
его «Мцыри»? Жаль, что г. Шевырев оставил нас в недоумении
касательно этого любопытного вопроса...
Почему же особенно негодует г. Шевырев на упоминове-*
пне имени Лермонтова вместе с именами некоторых наших писа¬
телей старой школы? — потому что Лермонтов рано умер, а те
таки довольно пожили на свете и успели написать и напеча^
тать все, что могли и хотели. Вот поистине странный крите-
рпум для измерения достоинства писателей относительно друг
к другу! Помилуйте: Грибоедов написал одну только комедию,
да и ту несовершенную, как первый опыт его самобытного твор¬
чества; неужели же Грибоедов, как поэт, не выше, например,
Озерова, написавшего пять трагедий и несколько мелких пьес?
Без сомнения, неизмеримо выше, потому что, судя по пяти трй*
гедиям, можно знать, что Озеров ничего не написал бы великого,
тогда как, судя по «Горе от ума», нельзя ни определить, ни из-*
470
мерить высоты, на которую мог бы подняться огромный талант
(мы не побоимся сказать — даже гений) Грибоедова. Лермон¬
тов написал немного, но в этом немногом видно очень многое.
Если г. Шевырев не видит этого,— мы не спорим с ним, ибо
в деле личного вкуса спора быть не может; но зачем же г. Шевы¬
рев непременно хочет, чтоб его личный вкус был нормою для
вкуса всех и каждого, и зачем же он смотрит чуть-чуть пе как на
уголовного преступника на всякого, кто хочет иметь свой вкус,
независимо от личного вкуса его, г. Шевырева? Всякое достоин¬
ство, всякая сила спокойны именно потому, что уверены в са¬
мих себе: они никому не навязываются, никому не напраши¬
ваются, но, идя своим ровным шагом, не оборачиваются назад,
чтоб видеть, кланяются ли им другие. Только раздражительное
литературное самолюбие раздувается и пыхтит, чтоб его слу¬
шали и с ним соображались, а видя, что его не замечают и
идут своею дорогою, кричит «слово и дело!» 3. Это не сила, а бес¬
силие,— не достоинство, а мелочность... Здесь кстати заметить,
в каком еще детском состоянии находится русская литература
и критика: спорят и кричат о том, зачем так, а не иначе раз¬
мещены имена писателей, а не рассуждают об истинном значе¬
нии этих имен. Следя за рядом мыслей г. Шевырева, мы должны
поблагодарить его за повторение некоторых мыслей, впервые вы¬
сказанных по-русски в нашем журнале, каковы следующие: что
Жуковский внес романтическую стихию в нашу поэзию; что
Пушкин воспринял в себя все приготовленное предшественни¬
ками и творчески внес полное сознание народного духа в по¬
эзию. Правда, эти наши мысли недалеко разнесутся столь мало
читаемым журналом, каков «Москвитянин»; но все же мы бла¬
годарны г. Шевыреву и за внимательное изучение критических
страниц нашего журнала и за совестливое повторение их без
всякого искажения. Однако ж мы еще были бы благодарнее
г. Шевыреву, если б он указывал на источники, которыми ино¬
гда пользуется в своих статьях и которым он обязан хорошими
местами и мыслями своих статей.
Г-н Шевырев настаивает на том, что в Лермонтове не было
ничего оригинального: дело его личного вкуса, и мы опять не
спорим! Но не можем не заметить снова, что напрасно г. Ше¬
вырев симптомы своего личного вкуса хочет выдать во что бы то
ни стало за норму общего здорового вкуса. Он называет «Песню
про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого
купца Калашникова» лучшим произведением Лермонтова, а ха¬
рактеры Мцыри и Печорина призраками. Может быть, г. Ше¬
вырев и прав, думая так; но, может быть, правы и другие, думая
не так. Вот, например, мы осмеливаемся думать, что пьеса эта
есть юношеское произведение Лермонтова и что никогда бы он
не обратился более к пьесам такого содержания. Кто читал Ко-
шихипа, то| поверит исторической правдоподобности «Песни»,
особенно еел*1 сличит ее с тою песнию в сборнике Кирши Да¬
471
нилова, которая подала Лермонтову повод написать его «Песню»
и которая называется «Мастрюк Темрюкович»... Говоря о «Песне»
Лермонтова, г. Шевырев видит в ней, между прочим, выражение
«иронии власти, как исторической черты в характере Иоанна
Грозного»: эта мысль нам кажется справедливою; но хвалить ее
не смеем, ибо впервые она была высказана в «Отечественных за¬
писках»... 4
До сих пор г. Шевырев только излагал свои мысли, выдавая
их с несколько раздражительною настойчивостью за несомненно
истинные; но теперь он начинает сердиться и браниться. Ни
с того, ни с сего переходит он вдруг к каким-то «литературным
промышленникам, которые, имея в руках своих некоторые сти¬
хотворения Лермонтова, под именем его же (под его же име¬
нем?) печатают множество пустых стихов». Обвинение немножко
резкое и не совсем вежливо и прилично выраженное! Следовало
бы доказать его фактами, перечислив поименно это «множество
пустых стихотворений, под именем Лермонтова печатаемых».
Недавно в «Отечественных записках» напечатано было девять
стихотворений, из которых восемь до того превосходны, что и
без подписи имени автора все люди с эстетическим вкусом при¬
знали бы их за стихотворения Лермонтова. Неужели же г. Ше¬
вырев судит о достоинстве стихотворений и узнает, кем они
написаны, только по подписи имени?.. Нет, это что-то не так!
А вот и доказательство: вслед же за тем г. Шевырев уверяет,
будто бы «один журнал, обанкрутившийся стихотворцами, обе¬
щает нам продолжение стихотворений лермонтовских бесконеч¬
ное» (надобно было бы правильнее сказать по-русски: обещает
нам бесконечное продолжение лермонтовских стихотворений)
«до тех пор, пока не создаст себе живого поэта напрокат, для
подкраски своей нескончаемой французско-русской прозы(?)».
Какой же это журнал, г. Шевырев? — Но вы не можете отве¬
тить на наш вопрос, ибо вы сочинили, выдумали этот журнал...
Выдумывать неправду — не значит ли сердиться? Сердиться —
не значит ли сознавать себя неправым и за свою вину бранить
других?.. Нехорошо!.. Но это еще не все: гневное вдохновение
раздраженного московского критика создает новые призраки,
чтоб было ему над кем показать свою храбрость, достойную манч-
ского витязя...5 Этот же журнал, по словам г. Шевырева, «са¬
мою позорною клеветою чернит совесть покойного поэта перед
глазами всей русской публики и не в шутку уверяет ее, что рус¬
ская поэзия в лице Лермонтова в первый раз вступила в самую
тесную дружбу, с кем бы вы думали?., с чертом!» — «Такой
чертовщины (прибавляет г. Шевырев) еще никогда не бывало
ни в русской литературе, ни в русской критике!»...6 Это уж
слишком! Подумал ли г. Шевырев об этих словах, прежде чем
сорвались они с его пера, вероятно, «в минуту жизни трудную»
для него?.. Как! неужели плоскую шутку или умышленное не¬
понимание чужих слов — тоже считает он в числе оружий про¬
472
тив своих противников? Делая такую важную денонсиацию на
них, почему не почел он за нужное, и даже необходимое, вы¬
писать их собственные слова, как это делают все добросовест¬
ные критики?.. «Наконец (говорит еще г. Шевырев) промышлен¬
ники-книгопродавцы, вслед за промышленниками-журналистами,
издают три тома стихотворений Лермонтова, и в числе их все
школьные тетради покойного, все те поэмы и драмы, от которых
он со стыдом отрекся бы, если бы был жив,— и все это делается
под личиною уважения к поэту, а на самом деле из одних ко¬
рыстных и низких целей, чтобы только именем Лермонтова при¬
влекать невежественных подписчиков и читателей». Подобные
обвинения читали уже мы в «Библиотеке для чтения»,— и вот их
повторяет знаменитый критик, как будто в оправдание фран¬
цузской пословицы: les beaux esprits se rencontrent*. Но основа¬
тельны ли эти обвинения? Не внушены ли они каким-нибудь дру¬
гим чувством — например, завистью — видеть стихотворения Лер¬
монтова сперва в неприязненном журнале, а потом отдельно
изданными, стало быть, никогда не видеть их в своем журнале?..
Как! неужели Лермонтов мог написать что-нибудь такое, что
не стоило бы печати или могло оскорбить вкус публики, явив¬
шись в печати? Кроме одного или, много, двух мелких стихотворе¬
ний, по нашему убеждению, в этих трех томах не найдется ни
одного, которое было бы незначительно и не было в тысячу раз
лучше лучших стихотворений, например, гг. Языкова, Хомякова и
Бенедиктова и tutti quanti ** — этих вечных предметов критиче¬
ского удивления г. Шевырева, который когда-то сам писал сти-
шонки немногим разве хуже их?.. Такая поэма, как «Боярин
Орша», неужели — не более, как школьная тетрадь? И притом по
какому праву, на каком основании настаивает г. Шевырев, чтоб
желание почитателей таланта Лермонтова — иметь у себя каждую
строку его — было преступно, равно как и желание издателей
Лермонтова удовлетворить этому желанию большей части рус¬
ской публики? Мало ли чего не напечатал бы сам Лермонтов:
ведь и Пушкин не напечатал бы при жизни своей лицейских сти¬
хотворений; но кто же не благодарен издателям за помещение
их в полном собрании его сочинений? Г-н Шевырев говорит:
«Любопытна для истории военная школа Наполеона; но не имеет
она значения в жизни молодого генерала, сраженного почти на
первом шагу своего военного поприща». Но если б этот генерал
был Наполеон после итальянской кампании? Для г. Шевырева
сделанное Лермонтовым кажется только замечательным, а нам
оно кажется великим; г. Шевыреву кажется, что мы ошибаемся,
а нам кажется, что он ошибается: из чего ж тут браниться, и
неужели без брани нельзя оставаться той и другой стороне при
своих убеждениях? Мало того, что г. Шевырев печатно называ¬
* выдающиеся умы сходятся между собой (фр.). — Ред,
** тому подобных (итал ). * Редл
473
ет журналиста, печатавшего в своем журнале стихи Лермонтова,
и при жизни и по смерти поэта,— журналистом-промыьиленником,
но даже позволяет себе сомневаться в его уважении к поэту и
приписывать ему низкие и корыстные цели...7 И против кого же
он пишет это? — против журнала, который о нем не позволит
себе так писать, хотя и мог бы высказать ему много жестких
истин, не совсем-то здоровых для литературной репутации г. Ше-
вырева... Далее, г. Шевырев видит каких-то необыкновенных
поэтов в гг. Языкове, Бенедиктове и Хомякове, особенно в по¬
следнем; наше мнение о сих господах диаметрально противопо¬
ложно его мнению: мы не видим в них никаких поэтов, особенно
в последнем; 8 но тем не менее верим, что г. Шевырев восхищается
ими gratis *, не из каких-нибудь корыстных и низких целей...
Г-н Шевырев видел в Лермонтове подражателя г. Бенедиктову;
г. Павлова ставит он выше Гоголя; 9 у поэзии Жуковского и Пуш¬
кина отнимал честь мысли и приписывал ее, на их счет, г. Бе¬
недиктову 10, и мы верим, что все это делал он без всякого злост¬
ного умысла, а так, от доброты сердца, и с самым простодушным
убеждением...
В доказательство, как иногда опасно свой личный вкус вы¬
давать за общий и как, в этом отношении, не всякому следует
быть слишком смелым,— обращаем внимание читателей на то,
что г. Шевырев находит дурными эти превосходные стихи Лер¬
монтова, представляющие в себе живую и роскошную картину
Кавказа:
И над вершинами Кавказа
Изгнанник рая пролетал.
Под ним Казбек, как грань алмаза,
Снегами вечными сиял;
И, глубоко внизу чернея,
Как трещина, жилище змея,
Вился излучистый Дарьял;
И Терек, прыгая, как львица,
С косматой гривой на хребте,
Ревел; и хищный зверь и птица,
Кружась в лазурной высоте,
Глаголу вод его внимали;
И золотые облака,
Из южных стран, издалека,
Его на север провожали;
И скалы тесною толпой,
Таинственной дремоты полны,
Над ним склонялись головой,
Следя мелькающие волны;
И башни замков на скалах
Смотрели грозно сквозь туманы —
У врат Кавказа на часах
Сторожевые великаны!11
Г-н Шевырев видит тут подражание Марлинскому и ужасно
рад грамматической неловкости, вследствие которой безграмот¬
* безвозмездно (лат.).— Ред,
474
ному читателю,— но только безграмотному,— может показаться,
что хищный зверь кружится вместе с птицею в лазурной высоте..*
Г-н Шевырев видит отсутствие полного грамматического смысла
в этих чудных стихах Лермонтова:
А мой отец? Он как живой
В своей одежде боевой
Являлся мне, и помнил я:
Кольчуги звон, и блеск ружья,
И гордый, непреклонный взор,
И молодых моих сестер...12
С грамматическою указкою не мудрено доказать ничто¬
жество стихов не только Державина, но и Жуковского и Пуш-*
кипа, что и делывали, бывало, педанты доброго старого
времени.
В числе важных обвинений на издателя «Новой хрестома¬
тии» г. Шевырев приводит его предпочтение Кольцову «перед
лучшими (?) нашими лириками современными — Языковым и
Хомяковым». Это несправедливо: гг. Языков и Хомяков давно
уже не лучшие и не современные лирики; оба они пишут теперь
мало и редко, и оба пишут, как писали назад тому около два¬
дцати лет. Кольцов, без всякого сомнения, неизмеримо выше их
уже потому только, что он был истинный поэт по призванию,
между тем как они только звучные версификаторы, особенно
последний. Г-н Шевырев говорит: «В Кольцове весьма замеча¬
тельна была наклонность к философско-религиозной думе, ко¬
торая таится в простонародии русском». Неправда: где доказав
тельства этого элемента в нашем простонародии? Уж не в на¬
родной ли русской поэзии, где его нет ни следа, ни признака?
Кольцов потому и имел наклонность к философско-религиозной
думе, что самобытным стремлением своей мощной натуры совер¬
шенно оторвался от всякой нравственной связи с простонародьем,
среди которого возрос13. Г-н Шевырев, считая по пальцам слоги
и ударения в стихах Кольцова, не заметил, что их метр совер¬
шенно особенный, образованный по метру народных песен, но
принадлежавший собственно Кольцову. Пропускаем без внима¬
ния бранчивые выражения г. Шевырева, излившиеся из досадь!,
что Кольцов выбирал себе знакомства не по рекомендации г-на
Шевырева и держался не его литературной партии.
Говоря о помещении в «Хрестоматию» переводных пьес
г. Струговщикова, г. Шевырев вспоминает, что в «Римских эле¬
гиях» Гете, переведенных г. Струговщиковым, не было правиль-»
ного пентаметра. Положим, что и так; но разве в этом дело,
а не в верной поэтической передаче подлинника? Мы уже не го¬
ворим о том, что г. Струговщиков не хуже г. Шевырева знает
метрику; но как же начинать свои привязки с метра? Г-ну Ше-
выреву кажется, что покойный И. И. Дмитриев лучше г. Стру¬
говщикова передал пьесу Гете, названную им «Размышлением
по случаю грома»,— и потом сам же прибавляет, что Дмитриев
475
дал пьесе другое значение, уклонясь от панфеистической мысли
Гете... Шутка! После этого перевод Дмитриева, разумеется, есть
более искажение, чем перевод.
Г-н Шевырев ниже всего низкого поставил прекрасную пьесу
г. Огарева «Ноктурно»,— и поделом: зачем г. Огарев печатает
свои стихотворения в «Отечественных записках», а не в «Моск¬
витянине»! Г-н Шевырев называет повести г. Панаева—«Дочь
чиновного человека» и «Белую горячку» дюжинными повестями,
годными только на пустые страницы журналов: опять та же при¬
чина дурного расположения московского критика и его при¬
страстного суждения о повестях г. Панаева — та же причина,
то есть «Отечественные записки»!14 И за что бы так почтенному
критику сердиться на наш журнал, столь изобильный хорошими
и даже типическими произведениями по части повествователь¬
ной?.. 15
Далее, опять встречаем негодование московского критика
за предпочтение, отданное г. Галаховым- Кольцову перед
гг. Языковым и Хомяковым. Мы тоже с этой стороны не совсем
довольны издателем «Хрестоматии»: ему бы совсем не следовало
помещать пьесы гг. Языкова и Хомякова, особенно последнего:
зачем приучать мальчиков к фразерству и пустоте мыслей в глад¬
ких стихах? Г-н Шевырев удивляется, что г. Галахов русским
песням Кольцова отдает преимущество перед русскими песнями
Дельвига: странное удивление! Да кто же не чувствует и не
знает, что русские песни забытого Дельвига столько же русские,
сколько, например, идиллии г-жи Дезульер теокритовские, тогда
как песни Кольцова горят и трепещут, насквозь проникнутые
русским чувством, русскою душою?..
Заключим наши заметки указанием на странную выходку
г. Шевырева против «Похвального слова Петру Великому»
почтенного профессора А. В. Никитепко, этого образцового произ¬
ведения, полного здравых мыслей, красноречия и отличающе¬
гося изящным языком. Московского критика возмутила следую¬
щая мысль в «Слове» г. Никитенко: «Но если б и самый утон¬
ченный, расчетливый эгоизм вздумал спросить, что каждый из
нас почерпнул па свою долю в новом порядке вещей? — мы от¬
вечали бы: честь существовать по-человечески и облаготворять
свое существование всеми нашими силами, материальными и
нравственными». Г-н Шевырев испещряет эти строки г. Ники¬
тенко и курсивом и вопросительными знаками в скобках, а по¬
том доносит... читателю 16, что «это и неприлично, и безнравст¬
венно в смысле религиозном и патриотическом, и исторически
ложно!..» Это, изволите видеть, называется критикою у г. Шевы¬
рева!.. А между тем он же, г. Шевырев, очень наивно находит
сравнение Петра с богом, сделанное Ломоносовым, нисколько не
гиперболическим!.. «Неужли же русский народ до Петра Ве¬
ликого не имел чести существовать по-человечески? >> — вопиет
г. Шевырев. Если человеческое существование народа заклю¬
476
чается в жизни ума, науки, искусства, цивилизации, обществен¬
ности, гуманности в нравах и обычаях, то существование это для
России начинается с Петра Великого,— смело и утвердительно
отвечаем мы г. Шевыреву. Да и кто в этом не уверен, вместе
с оратором, который во всей речи своей имел одну цель — пока¬
зать, чем обязаны мы Петру, как просветителю своему. В спра¬
ведливости нашей мысли ссылаемся на любимые авторитеты
г. Шевырева, и на Карамзина в особенности. Петр Великий — это
новый Моисей, воздвигнутый богом для изведения русского на¬
рода из душного и темного плена азиатизма... Петр Великий —
это путеводная звезда России, вечно долженствующая указывать
ей путь к преуспеянию и славе... Петр Великий — это колоссаль¬
ный образ самой Руси, представитель ее нравственных и фи¬
зических сил... Нет похвалы, которая была бы преувеличена
для Петра Великого: ибо он дал России свет и сделал русских
людьми... Г-н Никитенко развивает в своей речи эти же самые
мысли — и за один-то из самых простых логических из них вы¬
водов г. Шевырев делает ему упреки, которые не знаем, как и
назвать; знаем только, что они в высшей степени неприличны
и нелепы. Пусть читатели сами рассудят, какое можно иметь
доверие к критику, который так понимает и толкует разбираемых
им писателей...17
Скажем в заключение, что грустное зрелище представляет
собою литература и критика, где считающие себя представи¬
телями науки и просвещения — или занимаются мелкими и пу¬
стыми вопросами, или на важные вопросы набрасывают тень
подозрительных и двусмысленных намеков, готовые каждого,
кто не разделяет их мнений, выставить каким-то противосмыс-
ленным общему порядку явлением... И между тем они-то первые
и кричат против дурного тона, неприличной брани, грубого не¬
уважения к чужим мнениям, необразованной нетерпимости к чу¬
жому убеждению, о безымянных рыцарях, о желтых перчатках 18.
Милостивые государи! хотели бы мы сказать им: перед вами
ваши громкие имена, гражданские и литературные; умейте же
поддержать предполагаемый вами блеск, умейте заставить ува¬
жать свое достоинство, уважая сами достоинство других; перед
вами ваши желтые перчатки — не марайте же их грязью мел¬
кой журнальной брани и неприличных выходок мелкого и раз¬
дражительного самолюбия...
ПОВЕСТИ А. ВЕЛЬТМАНА. Санкт-Петербург. В тип. Константина
Жернакова. 1843. В 12-ю д. л. 422 стр.
Г-ну Вельтману суждено играть довольно странную роль
в русской литературе. Вот уже около пятнадцати лет, как все
критики и рецензенты, единодушно признавая в нем замеча¬
тельный талант, тем не менее остаются положительно недоволь¬
477
ными каждым его произведением. По нашему мнению (которое,
впрочем, принадлежит не одним нам) !, причина этого странного
явления заключается в странности таланта г. Вельтмана. Это
талант отвлеченный, талант фантазии, без всякого участия дру¬
гих способностей души, и при этом еще талант причудливый,
капризный, любящий странности. Вот почему нельзя без вни¬
мания и удовольствия прочесть ни одного произведения г. Вельт¬
мана и в то же время нельзя остаться удовлетворенным ни од¬
ним его произведением. Встречаете прекрасные подробности — и
не видите целого; поэтические места очаровывают ваш ум — и
сменяются местами, исполненными изысканности, странности,
чуждыми поэзии; а когда дочтете до конца, спрашиваете себя:
да что же это такое, и к чему все это и зачем все это? Особенно
вредит автору желание быть оригинальным: оно заставляет его
накидывать покров загадочности на его и без того довольно
неопределенные и неясные создания.
Лежащие перед нами пять повестей г. Вельтмана так же
точно оправдывают наше мнение о таланте этого автора, как и
все другие его произведения2. Во всех их много проблесков
истинного таланта, и ни в одной нельзя видеть поэтического
восссоздания действительности. Первая называется «Приезжий
из уезда, или Суматоха в столице»; она была первоначально
напечатана в одном плохом и теперь окончательно падающем
московском журнале3. Содержание ее может служить доказа¬
тельством, что автор владеет инстинктом и тактом действитель¬
ности. В ней описывается страшная суматоха в Москве от появ¬
ления в ней гения; известно, что нигде так часто и так много
не является гениев, как в Москве.
Сведение через забор дошло и до Филата Кузмича, знатного почетного
гражданина с золотой медалью на шее. До того Филата Кузмича, что, ку¬
пив себе княжеские палаты, только что не позолоченные снаружи, сказал:
«Что мне до бар! Я сам господин!»—и поделал в княжеских палатах ле¬
жанки, и живет себе сам-шест: Анисья Тихоновна, да Федя, да старуха, да
девка кухарка, да дворник. Бывало, тут у нерасчетливого князя сот пять
гостей в сутки перебывает, пудов пять восковых свечей в вечер сожгут,
рублей тысячу в день скушают да две выпьют, а теперь у расчетливого
Филата Кузмича ворота назаперти, в подворотню собака на прохожих ласт,
дескать, «проваливай мимо! сама голую кость гложу!». Свету только божий
день, лампадка перед кивотом да сальная свеча. Золотая мебель прикрыта
чехлами, чтоб не попортилась от неупотребления; пищи — щей горшок,
сам большой, да мостолыга мяса; зато самовар какой знатный! ведра в три!
жаль, чашечки больно маленъки, с глоточек. Живет себе Филат Кузмич,
словно чужое богатство стережет. Сад был слишком велик, так он повыру¬
бил его под огород да посадил капустки и огурчиков. Оранжерею так-таки
ранжереей и оставил, только сам не съест ни грушки, ни сливки, ни лимон¬
чика не сорвет для домашнего обихода — все на откупу. По парадному
крыльцу не ходит; раз пошел было, да причудился ему в дверях официант
княжой, стоит себе с булавой, да словно кричит: куда тебя черт несет! —
С тех пор Филат Кузмич запер на ключ парадное крыльцо.
— Слышал, Филат Кузмич, что люди говорят! — сказала Анисья Тихо¬
новна,— говорят, тово, явился, вишь, какой-то Яний, крылатый человек»
— Ой ли?
478
— Знать, того, что уж это чудо какое? Явился в именье у князя Сине*
горского. Сегодня сюда привезут; чай. со всей Москвы сбежится народ. Что,
кабы ты у дворецкого местечко добыл, на хорах, что ль, аль где у подъ¬
езда, смотреть маленько.
— А что, тово, Федя! сходи, брат, попроси ко мне дворецкого; так,
скажи, дельце тятеньке есть.
Федя побежал, а Филат Кузмич, значительно откашлянувшись, вынул
бумажник с ассигнациями и сказал: «Постой, все устроим».
Не правда ли, что верно? с натуры? Но только и есть вер¬
ного и естественного во всей повести. Все остальное — карика¬
тура. Бывают на свете такие происшествия, да только не так
они делаются... К слабым сторонам этой повести принадлежит
еще изображение московского высшего общества: неужели где-
нибудь может быть такое высшее общество? Дурак-мальчишка
читает блистательному сборищу князей, графов и разных дру¬
гих знаменитостей преглупые стишонки, и все в восторге и
изъявляют этот восторг самыми пошлыми фразами.
Повесть «Радой» ужасно запутана, перепутана и нисколько
не распутана. В ней есть прекрасные подробности. Особенно
прекрасно лицо серба с его восклицанием: «Теперь пие, брате,
за здоровье моей сестрицы Лильяны! пие руйно вино! Была
у меня сестра, да не стало!» —и с его рассказом о своей судьбе:
Отец мой жил в особенном приятёльстве и побратимстве с отцом Лиль¬
яны; еще в годину сербского воеванья с турками дали они друг другу слово
породниться по детям, а в десяту годину отец Лильяны взял меня в полк
свой, и жил я у него, как родный, и приехал с ним в Москву, а потом по¬
шли на воеванье с французом. По возврате из Парижа отец Лильяны по¬
кинул службу и мне сказал: «Аиде служить еще царю и царству, пока бу¬
дет твоя невеста на взрасте». — Любил меня он, как сына, да не любила
меня его жентурина, откинула сестрицу от сердца, разладила слово, раз¬
дружила дружбу, змея люта, божья отпаднице!.. А как любила своего же¬
ниха моя Лильяна: звала златоем, соколом, милойцем! Давала зáлoг за
сердце... Вот ту был тот залог... ту был лик божий, да образ сестрицы, да
обреченья перстень... Все возвратил ей... «Сестра, сестра, моя сладка рано
(заря)!»... А возвратил он ей все, узнавши, что будто она любит другого, и
сказавши: «Ну, будь счастлива, Лильяна — не насиловать сердце!»
Прекрасны также подробности об отношениях матери к до¬
чери, непавндимой ею за то, что она была плодом насильствен¬
ного брака с немилым: это глубоко и верно воспроизведено ав¬
тором. Но, несмотря на то, общего впечатления повесть не про¬
изводит, потому что уж слишком перехитрена ее оригинала
ность и отрывчатость. Сверх того, она испещрена, без всякой
нужды, молдаванскими словами, которые оскорбляют и зрение
и слух читателя и мешают ему свободно следовать за течением
рассказа.
Пестрить свои рассказы странными словами — это страсть
г. Вельтмана. И потому вольтеровские кресла он называет роз-
вальнями, как православные мужички называют особенный род
дрянных саней; патэ г. Вельтман называет лежанкою, а фран¬
цузское выражение l’homme comme il faut переводит — челове¬
ка
ком как быть, забыв, что оно давно переведено — порядочным
человеком.
«Путевые впечатления и, между прочим, горшок ерани» —
очень миленький юмористический рассказ, в котором даже мно¬
го глубокой истины, подмеченной в женском сердце.
Прекрасна была бы повесть «Ольга»: в ней так много естест¬
венности и верности, за исключением идеального лица садов¬
ника; начало ее — лирическая песнь, исполненная глубокого
чувства и истины. Но автор испортил ее счастливою развязкою
через посредство deus ex machina *,— и из прекрасной повести
вышла пустая мелодрама.
Во всяком случае, повести г. Вельтмана, хотя они уже и
не новость, могут быть перечитаны с удовольствием. А так как
публике русской теперь решительно нечего читать, то она
должна быть рада, что ей хоть есть что-нибудь порядочное пере¬
читать снова.
ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ (ОЛЬСКИЙ). Описательный роман
XIX века. Сочинение Егора Классена. Часть I. С пятью литографи¬
рованными рисунками. Москва. В тип. Н. Степанова. 1841. В 12-ю д. л.
309 стр.
Со времени появления «Мертвых душ» — а этому прошло
уже около года с половиною — никто не решился издать романа.
Даже самого неустрашимого Барона Брамбеуса одолел страх
и трус велий,— и обещанная им года три назад «Идеальная
красавица» так и пропала без вести, оставшись в «Библиотеке»
и недочитанною и недописанною1. Вот отчего столь многие и
так сильно сердились и еще сердятся на «Мертвые души»! Будь
жив теперь Лермонтов, никто бы не осмелился печатать своих
стихов, и многие потеряли бы охоту писать их даже для собст¬
венного удовольствия. Вообще надобно заметить, что Петербург
давно уже занимается только приготовлением повестей, а о ро¬
манах и не думает,—и только один г. Ф(@)едоров недавно ре¬
шился проюркнуть с своим «Князем Курбским» мимо глаз пуб¬
лики, в надежде быть не замеченным ею, в чем и не ошибся2.
Но московская литература думает об этом иначе. Москва — город
романов по преимуществу. Посмотрите, в самом деле, что де¬
лают, кроме этого, московские литераторы? Они не пишут, а от¬
того их и не читают и о них не говорят; но, впрочем, они писа¬
тели, у которых или был, или предполагается талант. Если б они
писали, их, может быть, читали бы, и, вероятно, нашлись бы на
Руси люди, которые даже и хвалили бы их. Вот, например,
г. Киреевский: он уж лет десять (так говорят московские слу-
<хи) сбирается издать богатое собрание русских народных песен.
Может быть, он и не успеет издать их при жизни своей —
* искусственного разрешения (лат.). — Ред%
что ж? — они издадутся после его смерти, и если не мы, то наши
дети будут читать их3. Г-н Погодин уже около двадцати лет
обещает доказать, что варяги были скандинавы и что Каченов-
ский ввел опасный раскол в ученую литературу русской исто¬
рии,— и будьте уверены, что он когда-нибудь докажет нам эту
интересную истину4. А если не успеет — не беда: он передаст
ее какому-нибудь молодому ученому, и тот докажет. Г-н Ше-
вырев давно хлопочет об истреблении в русской литературе вред¬
ного духа неуважения к писателям, с которыми он, г. Шевырев,
находится в приятельских отношениях; для этого он решился
твердо, какими бы то ни было способами, заставить замолчать
литературных бобылей и безыменных критиков, которые, кроме
критик и рецензий, иногда пишут и типические очерки...5 Не
знаем, удастся ли г. Шевыреву его истинно благонамеренное ли¬
тературное предприятие; но знаем, что он не отстанет от него,
не употребив всех усилий, не испробовав всех средств6. Из жи¬
вущих в Москве поэтов всех даровитее г-н Фет, а всех знамени¬
тее гг. Языков и Хомяков. Оба они ничего или почти ничего не
пишут; но зато о них в Москве много пишут и еще больше го-
ворят. На г. Хомякова друзья его смотрят, как на представи¬
теля в поэзии славянского элемента. Такую странную извест¬
ность приобрел он в Москве двумя стихотворениями, в которых
доказал, что древний Рим и новая Англия скоро будут сменены
Россиею7. Стихи г. Хомякова всегда звучны, но ужасно напря-
женны,— блестящи, но совершенно чужды поэзии: это единст¬
венный их недостаток; во всем остальном они столько хороши,
сколько могут быть хороши славянские стихи. В Москве из- !
дается даже литературно-ученый журнал8. Вот уже третий год
он обещает развить какую-то мысль, но отлагает исполнение :
своего обещания на неопределенный срок. В этом журнале пе¬
чатаются преимущественно статьи о славянах и славянских ли¬
тературах, стихотворения г. Михайла Дмитриева да брань на
«Отечественные записки»... Кстати о стихотворениях г. Михай¬
ла Дмитриева: сей поэт пишет стихи уже больше двадцати лет,
но славою поэта никогда не пользовался даже в кругу москов¬
ских своих приятелей, где так легко дается слава поэта даже
людям, не написавшим ни одного стиха. Чтоб добиться этой
постоянно убегающей его славы, г-н Михайло Дмитриев, вместо
дидактического рода, в бесполезном упражнении которым он
убедился, изобрел теперь новый, до него небывалый род поэзии,
произведения которого можно было бы назвать «рифмованными
денонциациями» на безнравственность критиков, не признающих
в их сочинителе ни искры поэтического таланта. В руках чело¬
века талантливого и острого такие стихотворения были бы по
крайней мере опасны для его врагов; но г. Михайло Дмитриев
доставляет своим врагам только одно невинное удовольствие —
смеяться над беззубою злостью его странных стихотворе¬
ний 9.
481
Мы сказали выше, что Москва — по преимуществу город ро¬
манов. Это до того справедливо, что Москву пе удержало от ро¬
манов даже появленпе «Мертвых душ». Патриарх московских
романпстов, г. Загоскин, издал если не роман, то физиологию
Москвы в рассказах и сценах, под названием «Москва и моск¬
вичи»; г. Воскресенский издал, кажется, «Сердце женщины» 10.
Романов прочих московских романистов и не перечтешь. «Иоанн
Грозный и Стефан Баторий. Исторический роман. Сочинение
А. А. Издание второе. Москва». — «Пан Ягожипский. Отступник
и мститель. Роман, взятый из древних польских преданий
А. П — м. Издание второе. Москва». — Видите ли: это все мос¬
ковские романы! А сколько издали их Кастор и Поллукс мос¬
ковских романпстов — гг. Кузьмичев и Славин!.. И вот теперь
является умножить собою число сих гениальных романистов
г. Классен. Он так уверен заранее в успехе своего произведения,
что издал его только первую часть, предоставив себе издать вто¬
рую когда-нибудь, на досуге, при благоприятных обстоятельст¬
вах. Роман его издан опрятно, хотя и украшен нятыо плохими
литографиями. Но что же содержание этого романа? Вот тут-то
и беда, потому что в романе г. Классена нет никакого содержания,
а есть путаница, в которой ровно ничего нельзя понять и из ко¬
торой ровно ничего нельзя упомнить. Тут есть городничий, ко¬
торый боится жены, потому что она его больно щиплет, как
только он скажет какую-нибудь глупость, а он только затем и
разевает рот, чтоб говорить глупости. Раз, будучи на ярмарке,
городничий больно вскрикнул от щипка своей супруги, а один
из собеседников бросился к мужикам, продававшим квас, выр¬
вал у них кувшины и стал лить квас на голову городничего, об¬
лил всех дам и, вероятно от стыда, что наделал столько глупо¬
стей, упал в реку и утонул. Все э^го г. Классен почитает юмором
и верным изображением ировипциальных нравов. Хорош эпи¬
граф при первой главе этого романа:
Писать характеры людей
Есть два манера:
Пером Гомера
И ядом змей.
Так пишут мужи славы.—
Где ж славы взять,
Когда писать
Придется для забавы?
Так поэт на зуб гнилой
Пробует орехи;
Но раскусит лишь пустой —
Полный, для потехи,
Смелет он на жернову
И поет про скорлупу.
Этот эпиграф, смастеренный, очевидно, самим сочинителем,
может служить образчиком и вывескою слога, мыслей, понятий
482
и чувств, которыми отличается роман. Это больше, чем просто
бездарность: это явное отсутствие здравого смысла. Не только
г. Воскресенский, но даже гг. Кузьмичев и Славин — гении пер¬
вой величины в сравнении с г. Классеном.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ЖУРНАЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
В № 129-м («Северной пчелы») один из ее фельетонистов
объявил важную истину по вопросу, почему нынче не пишут
более сказок вроде «Модной жены» Дмитриева? — Вы, верно,
скажете: потому же, почему нынче не пудрят волос, не носят
фижм и мушек, не танцуют менуэта и не поют:
Стонет сизый голубочик,
Стонет он и день и ночь,
Его миленький дружочик
Отлетел далеко прочь! 1
и прочая. Извините! Г-н фельетонист уверяет, что не пишут
потому, что не умеют писать таких сказок. А не умеют, разу¬
меется, потому, что нынче нет талантов, равных таланту Дмит¬
риева. Ну, посудите сами, хорошо ли это? Что Дмитриев был сти¬
хотворец с большим талантом и даже поэт не без дарования,—
в этом нет ни малейшего сомнения. А с которого времени пере¬
стали на Руси писать сказки вроде «Модной жены» Дмитриева и
вообще всякие сказки в духе XVIII века? Сколько мы помним,
давно! После Дмитриева явился на Руси поэт неизмеримо выше
его — Жуковский; он не написал ни одной сказки, и уж, верно,
не по недостатку таланта. Правда, поэт, бывший после Дмит¬
риева и тоже стоящий неизмеримо выше его,— Батюшков, на¬
писал одну сказку; но его «Странствователь и домосед» был
последнею сказкою в этом роде, появление которой, несмотря на
достоинство языка и рассказа, уже не произвело никакого осо¬
бенного впечатления на современников. А сказка эта напеча¬
тана в первый раз в «Амфионе» Мерзлякова в 1815 году, следо¬
вательно, около двадцати восьми лет тому назад, и с тех пор уже не
было на русском языке ни одной сказки в таком роде. Неужели
же Батюшков был последний даровитый поэт на Руси и после
него не было ни одного поэта с равным ему талантом? Не знаем,
право; но после Батюшкова был Пушкин, Грибоедов, Лермон¬
тов... Неужели же у этих поэтов не стало бы таланта для того,
чтоб написать безделку вроде «Модной жены»?..
Все это г. Булгарин, может быть, понимает и сам как сле¬
дует, да ему надобно, ему нужно понимать все это не так, как
следует... Доказательство тому — в следующих словах того же
фельетона: «Читайте даже по-русски, хотя бы из националь¬
ной гордости. Скучно повторять старое, но я уверен, что еще
много есть людей, которым Карамзин, И, И. Дмитриев, Бог¬
483
данович, Батюшков известны или по отрывкам, или по слуху...
Обратитесь к ним, и вам не будет стыдно за русскую литера¬
туру! Теперь новые журналисты, которые сами не пишут вовсе
ничего (?!!), а только читают корректуры своих сотрудников
и нас, учеников Карамзина и Дмитриева, называют уже ста¬
рыми!!!»2 А, вот что! — можем мы воскликнуть. Вот откуда оно,
это благоговение к Карамзину и Дмитриеву! Ученик хвалит учи¬
теля по простому расчету: если-де не будут читать моего учителя,
который в тысячу тысяч раз выше меня, то уж станут ли читать
меня, который в тысячу тысяч раз хуже моего учителя?.. Это
напоминает нам, между прочим, и басню Крылова «Орел и
Паук»... Положим, что Карамзин и Дмитриев так хорошо писали,
что их и теперь еще следовало бы читать; да вас-то, господа, за
что читать? — Мы их ученики, воскликнете вы. — Прекрасно, но
ведь это напоминает стих: «Да наши предки Рим спасли!»3 При¬
том же, мало ли у иного и действительно великого мастера бес-
талантных учеников: мастеру честь по заслугам, а до учеников
его кому какое дело?..
В этом же фельетоне находится забавная апология Эжену
Сю. Фельетонист видит гения в этом блестящем, не бездарном,
но поверхностном, пустом беллетристе французской литературы.
Защищая его от нападок за безнравственность, фельетонист го¬
ворит в заключение: «По моему мнению, только Жорж Занд,
то есть г-жа Дюдеван, написала безнравственные вещи, но и она
теперь опомнилась, удостоверясь, что слава безнравственного
писателя — жалкая слава!» Затем следует апология книжному
магазину г. Ольхина и клятвенные уверения, что нет возмож¬
ности перечислить и переименовать все хорошие новые русские
книги, которые продаются в этом магазине. Право, чем толко¬
вать о Жорже Занде, лучше бы вам, господа, ограничиться рас¬
суждениями о Эжене Сю да дифирамбами разным магазинам...
Кстати о безнравственности Жоржа Занда. О нравственности
Гете также много было толков и за и против; о ней спорят и те¬
перь, соглашаясь, однако ж, в том, что Гете был великий писа¬
тель. Но кто же и когда сомневался в нравственности Шиллера?
Теперь не думают этого даже люди, которые глупее самого Ни¬
колаи, нападавшего на Шиллера и Гете4. Однако ж в первые
минуты появления своего яркая звезда гения Шиллера не могла
не показаться многим безнравственною, пока эти многие не при¬
гляделись и не попривыкли к ее нестерпимому блеску. На Бай¬
рона смотрели, как на чудовище нечестия: теперь на него смот¬
рят, как на страдальца. Было время, когда у нас Пушкина счи¬
тали безнравственным, писателем и боялись давать его читать
девушкам и молодым людям: теперь никто не побоится дать его
в руки даже детям5.
184
Фельетон 135 № «Северной пчелы» наполнен льстивыми раз¬
глагольствованиями о провинции. Там-то — видите ли — процве¬
тает и просвещение, и добродетель, и счастие, и вкус изящный,
и образованность, и начитанность, и патриотизм, и все благо¬
родные чувства, все великое, святое и прекрасное жизни; а от¬
чего? — оттого, что оттуда присылаются требования за пятью
печатями на книги, журналы, газеты... Льстивые разглагольство¬
вания оканчиваются гимнами и дифирамбами в честь книжного
магазина г. Ольхипа и во славу издаваемых им книжных изде¬
лий...6 О témpora, о mores!*7 Мимоходом разруганы «Мертвые
души» и «Ревизор», как клевета на провинцию и карикатуры па
провинциальные нравы. Жаль, что при этом удобном случае не
объявлено, почему же провинция с такою жадностию расхватала
«Мертвые души» и «Ревизора»: объяснение было бы очень инте¬
ресно... Между прочим, вот что еще сказано в этой любопытной
статье: «Не многим из городских жителей известно, что некото¬
рые из господ журналистов и книгопродавцев печатают особые
объявления для провинций и что в этих объявлениях они гово¬
рят о себе и о своих журналах и лавках такие вещи, которые
возбудили бы общий хохот в столице, где на людей и на дела
смотрят вблизи! Эти несчастные спекуляторы думают, что они
ловят на удочку простодушных провинциалов, а в провинциях, на¬
против, платят им деньги из сострадания, из жалости — руковод¬
ствуясь одним патриотизмом». О каких объявлениях, секретно
рассылаемых в провинции, говорится здесь? Правда, было не¬
когда разослано в провинции печатное объявление о публичных
чтениях г-на Греча, очень ловко написанное, и оно было, в свое
время, перепечатано в «Литературных прибавлениях к „Рус¬
скому инвалиду“» (1840) 8. Оно случайно попало в редакцию этой
газеты, будучи прислано из провинции; иначе Петербург и но
увидел бы его. Что же касается до спекулянтских книгопродав-
ческих объявлений,— они беспрестанно попадаются даже
в фельетонах иных газет, где издания разных вздоров, вроде
«Супружеской истины» 9, и перепечатку залежалых изделий вы¬
писавшихся и вышедших из моды старых писак — величают
оживлением русской литературы!
В этом же фельетоне замечено, что «есть и теперь в провин¬
циалах свое смешное и кое-что такое, что б надлежало истреб¬
лять орудием благонамеренной сатиры, но до этого именно еще
не коснулись нынешние комики и сатирики». Так кто же, по
вашему мнению, коснулся этого? Уж не старые ли сатирики,
ученики Карамзина и Дмитриева? Где им! Понятие о сатире
далеко ушло вперед со времен Карамзина и Дмитриева. Теперь
сатириками поставляют за честь называть себя только выписав¬
шиеся старые писаки —■ ученики, в сатире, Сумарокова. Сатиру
* О времена, о нравы! (лат.) —Ред.
485
заменили теперь художественные создания — роман и комедия,
как выражения общественной жизни, и такой роман имеем мы
в «Мертвых душах», и такую комедию в «Ревизоре». — Тут же
рассказан чувствительным слогом учеников Карамзина трога¬
тельный пример душевной болезни, которую немцы называют
Heimweh, а русские — тоскою по родине. Кто-то до того близ¬
кий г. фельетонисту (собственные слова его), что его можнб
счесть за самого г. фельетониста, стосковался на чужбине — по
чем бы вы думали? — по какой-то рыбе (должно быть, соленой
севрюжине — самая национальная рыба!) и гнилых диких
грушах... Человек этот начал худеть и впал было в меланхолию,
да, к счастию, поспешил воротиться на родину... Нет, господа,
ученики Карамзина! вы отстали даже и от Карамзина, который
никогда не поставлял любви к родине в любви к рыбе и гнилым
грушам. А еще хотите, чтоб вас читали, и берете смелость вое*
клицать к людям, которые боятся скуки деревенской жизнш
«А мы-то на что!» Такого рода деликатное восклицание могло
сорваться только с пера какого-нибудь дюжинного писаки...
Весь фельетон 140 № «Северной пчелы» наполнен нападками
на совместничество, которым с умыслу неправильно перево-
дится слово concurrence, означающее не совместничество, а со-»
ревноеание. «Северная пчела» — отъявленный враг всякого со¬
ревнования и страстная поклонница и любитель монополии! Где
теперь старинные гродетуры и гроденапли, кожаные венециан¬
ские золоченые и росписные обои, гобелены, обои шелковые,
севрский и майенский фарфор, богемское стекло, брабантскив
кружева, филиграновая работа? —■ восклицает он. Все эти вещи
бесспорно были очень хороши, но так дороги, что ими пользова^
лась только небольшая часть привилегированных людей. Бла+
годаря дешевизне, свободному производству и индустрии XIX ве¬
ка, теперь несравненно большее против прошлого века число лю¬
дей пользуется благодеяниями цивилизации и образованности^
можно надеяться, что со временем, благодаря им же, и еще не¬
сравненно большее число людей начнет жить по-человечески*
то есть с удобством, опрятностию и даже изяществом. Итак^
хвала соревнованию, свободному производству, индустрии й
в особенности благодетельной дешевизне — этому новому покро*
вительному гению нашего времени! Ими спасется бедное, страж¬
дущее от разных монополий человечество! «Северную пчелу>У
приводит в негодование дешевизна поездок за границу. Другое
дело, говорит она, когда едет ученый, артист, фабрикант, масте¬
ровой; а то праздношатающиеся, которые не читают даже сочй*
нений учеников Карамзина и Дмитриева!.. Но если бы послед¬
ние не могли ездить дешево, то и первые принуждены были бы
сидеть дома. По мнению «Северной пчелы», соревнование, оши¬
бочно называемое ею совместничеством, погубило литературу и
486
в Европе и у нас, в России... В самом деле, если б, например,
^Северная пчела» одна пользовалась литературною монополиею,
то есть единоторжием, мы уверены, русская литература расцвела
бы в один год... Кто же усомнится в этом!..
Но довольно для первого раза. В следующей книжке «Оте¬
чественных записок», между прочим, познакомим мы читателей
С другим фельетонистом «Северной пчелы». Подобно первому,
он «знаменитый», хотя и не раз немилосердно обруганный в «Се¬
верной пчеле» романист; подобно первому, он написал в жизнь
Свою томов семьдесят и намерен еще столько же написать; сверх
toro, он еще и драматург не последний... Имя его... но мы ска¬
жем вам знаменитое его имя в следующий раз;10 а пока заклю¬
чим наши «заметки» курьезным, но нисколько не вымышленным
Известием, что один журнал, издающийся в монгольско-китай¬
ском духе, находя язык Пушкина не русским, вознамерился пе¬
ревести всего Пушкина по-русски!!!... Для этого приискал он
Себе какого-то дешевого горемычного пииту, существование ко¬
торого мистериозно, то есть покрыто тайною... 11 Вот какие чуд¬
ные дела готовы совершиться в русской литературе!..
РАЗНЫЕ ПОВЕСТИ. Санкт-Петербург. Типография императорской Ака¬
демии наук. (Года не означено). В 16-ю д. л. 230 стр.
На обороте заглавного листка этой серенькой книжонки на¬
печатано: «Из журнала «Маяк» книжки XIX и XX 1841». Стало
быть, эта книжонка есть невинная спекуляция на внимание чи-
Фателей: разные повести, оставшись в этом никому не известном
^<Маяке» без читателей, хотели во что бы ни стало быть прочтен¬
ными и для этого заблагорассудили через два года выйти в свет
Особенною книжкою. «Маяк» уже не в первый раз прибегает к
&тому средству заставлять хоть кого-нибудь прочитывать некото¬
рые из его статей. К несчастию этого темного журнала, где-то
Издающегося, и еще к большему нашему несчастию, одним толь¬
ко рецензентам достанется прочитывать неслыханные и чрезвы¬
чайные статьи «Маяка», особо издаваемые1. В книжке, о которой
идет речь, три повести: первая из них, «Царское Село», писана
женщиною, благоразумно скрывавшею свое имя; вторая, «Сельская
быль», сочинена каким-то г. Веселым, а третья, «Заклад», напи¬
сана каким-то г. Тихорским. Оба эти господина очень неблаго¬
разумно выставили наружу свои имена. Первая повесть — пре-
Чувствительная; уж так и видно, что дамской работы! Она на¬
чинается фразою: «Вы знаете, что летние месяцы прожила я в
Царском Селе». Не правда ли, что эта фраза очень неосторожно
Капнула с пера на бумагу и что каждый из читателей имеет пра¬
во ответить на нее, бросая книгу под стол: «Не знаю, да и знать
487
не хочу»? Живучи в Царском Селе, сочинительница бродила по
его садам с Виландом в руках. Боже мой! да кто ж теперь читает
Виланда и в самой Германии? Один раз сочинительница села
в кусты (стр. 14, строка 19) и, вытащив из большого ридикюля
толстую, не дамскую книгу, не теряя напрасно времени, приня¬
лась за чтение немецкого ученого писателя Платона, написав¬
шего «Республику». Право, так! Любопытные могут справиться
сами. Это самая достопримечательная и характеристическая чер¬
та повести «Царское Село»: все остальное в ней такой вздор, что
не хочется и говорить о нем и нет сил его запомнить.—«Сель¬
ская быль» напечатана с двумя эпиграфами — французским:
«C’est quelque chose de moujique?»* и русским: «Квасной
патриотизм!» Местами эта повесть довольно удачно передразни¬
вает гутор, то есть мужицкую речь, или байт по-мужицки, но в
сюжете, в мотивах, чувствах, мыслях она — ложь лжей и неле¬
пость нелепостей. В деревне мота и дурака-помещика между му¬
жиками есть богачи! Между ними один далеко превзошел в
добродетели и благотворительности карамзинского Флора Сили¬
на2. «Кто третьего года роздал на посев почти весь свой анбар;
кто на свои деньги купил лошадь и корову вдове Аксинье; кто
помогал хлебом и чем ни попало вон его (одного парня) матери?»
Фантазия! Ребята борются, а девушки ободряют возлюбленных
своим присутствием, взглядами и улыбками: русская националь¬
ность в флориановском пастушеском наряде! У каждого парня
есть зазноба, у каждой девушки — любимец сердца; ребята все
молодцы и комплиментисты, а девушки кокетки: — клевета на ла¬
потную и сермяжную действительность, которая, не влюбляясь,
женится, а женившись, больно дерется! Анюта тоскует по своем
возлюбленном, а отец ее нежно расспрашивает о причине грусти:
тогда она не может говорить от рыданий и только, бросясь к отцу
на шею, осыпает его поцелуями (<?тр. 102)... К довершению всего,
эта сермяжно-идеальная дева говорит своему брадатому родителю
не ты, а вы, и если называет его батюшкою, а не папашею, то,
вероятно, только из уважения к проповедуемой «Маяком» народ¬
ности. На 139 стр. исправник краснеет при фразе мужика, что с
беды да горя взятки гладки: невероятность! Г-н Веселый (да про¬
стит ему господь его неуместную веселость!) хотел в своей по¬
вести изобразить неизреченное счастие быть мужиком — и, сам
того не подозревая, написал презлую карикатуру на это счастье.
Соперник идеального героя повести убивает проезжего купца и,
с ведома земской полиции, подбрасывает окровавленное платье
убитого под пол избы Федора, которого осуждают на кнут и ка¬
торгу. К счастию, земского заседателя лошадь разбила насмерть,
и он, упав подле церкви, успел покаяться в своем злоумышлении.
Повесть «Заклад» г. Тихорского взята из малороссийского
быта. Героиня повести — Галя, в звательном падеже Галю. Это
* Это что-то мужицкое? (фр.) — Ред9
488
напомнило нам «Вечера на хуторе» Гоголя, и потому мы уже не
в состоянии были дочесть до конца сказки г. Тихорского. Охота
же этим господам браться за изображение идиллического быта
сельской Малороссии после «Сорочинской ярмарки», «Утоплен¬
ницы» и «Ночи перед Рождеством»! Охота им сталкиваться с
Гоголем! Уверяем вас, господа сочинители вроде неизвестного
г. Тихорского, что это для вас так же невыгодно, как для вы¬
весочного маляра сталкиваться в сюжетах своих аляповатых кар¬
тин с грандиозными созданиями Брюллова или грациозными тво¬
рениями Моллера.
Прочь эту вздорную книжонку!
РЕЧЬ ОБ ИСТИННОМ ЗНАЧЕНИИ ПОЭЗИИ, написанная для произ¬
несения в торжественном собрании императорского Харьковского универ¬
ситета 30 августа 1843 года адъюнктом А. Метлинским. Харьков.
В университ. тип. 1843. В 8-ю д. л. 62 стр.
В этой «Речи» можно найти все, что угодно, кроме истинного
значения поэзии. Автор очень ловко маневрирует около своего
вопроса, но не нападает на него, не хватает его. Оттого много
фраз и слов, речь длинна и скучна, а дела в ней нет. В иных
местах пустейший набор слов выдан за краткие и многообъем¬
лющие характеристики, например:
Камоэнс, ограничивший свою поэму подвигами отечества, прозвучал
песнию по бурным океанам вослед мореходцам Лузитании. В Испании
Кальдерон раскрывал в тайнах религии мирное просветление человека,
встревоженного бурею мятежных страстей; Сервантес глубоко проница¬
тельным взглядом обнажил двуличность жизни, в которой нередко суетли¬
вое ничтожество таится под видом торжественной важности мнимых по¬
двигов (стр. 10—11).
Творец небесный! что это такое? Неужели это характери¬
стики Камоэнса, Кальдерона и Сервантеса? И неужели так долж¬
но понимать великое создание Сервантеса—«Дон Кихот»? По
всему заметно, что автор «Речи» много читал и много думал, но,
за отсутствием в душе непосредственного созерцания таинства
поэзии, ничего не вычитал, ничего не выдумал. Говоря о сущно¬
сти поэтического выражения, автор «Речи» приводит иногда та¬
кие примеры, в которых не только поэзии, но и смысла нет, на¬
пример:
Бежит в свой путь с весельем многим
По холмам грозный исполин;
Ступает по вершинам строгим (то есть острым),
Презрев глубоко дно долин К
Зпаем, что против нас подымутся крики и вопли за резкий
приговор стихам великого человека. Отвечаем заранее этим госпо¬
дам: великого человека, написавшего эти стихи, уважаем, а в
этих стихах его все-таки не видим ни поэтического2 ни другого
какого-либо смысла...
Силясь определить поэзию и так и этак и видя, что такое
дело решительно не удается, автор «Речи» вздумал было проти¬
вопоставить ее, как выражение духа, чувственности, забыв, во-
первых, что чувственность есть необходимый момент самой поэ¬
зии, что, во-вторых, идеальная сущность поэзии состоит не в ду¬
ховности, а в идеальной всеобщности, дающей себя чувствовать
в индивидуальном и частном, и что, наконец, вследствие этого
сама чувственность может иметь всеобщее, идеальное значение,
какое и имела у самого эстетического в мире народа — древних
греков. Все это показывает, что или г. Метлинскому надо еще
поучиться, отложив сочинение речей, или что тайне поэзии
нельзя выучиться, если натуре человека не присуще откровение
этой тайны...
ИСТОРИЯ КНЯЗЯ ИТАЛИЙСКОГО, ГРАФА СУВОРОВА РЫМНИК-
СКОГО, ГЕНЕРАЛИССИМУСА РОССИЙСКИХ ВОЙСК. Сочинение Н. А. П о -
левого. Рисунки гг. Коцебу, Жуковского, Шевченкп; грави¬
ровка на дереве, в Париже, гг. Andrews, Beste, Le Loire, п в С.-Петербурге,
г-на Дерикера и др. Санкт-Петербург. В тип. «Journal de St.-Petersbourg».
1843. В 8-ю д. л. 336 стр.
Ни у кого нет столько противников и врагов, как у кри¬
тики. Нет нужды объяснять, почему терпеть ее не могут неко¬
торые сочинители: Крылов давно сказал, что «поддельные цветы
дождя боятся» *. Но критику не жалуют многие и из читате¬
лей,— одни, смешивая ее с полемикою, на личностях, а не на
деле основанною, другие — видя в ней вредную для успехов ли¬
тературы острастку и возрождающемуся таланту и ревностному
трудолюбию. Разумеется, ничего нет пошлее полемики, основан¬
ной на личностях; но полемика, основанная на живом убежде¬
нии,— душа всякой литературы, главнейший признак жизнен¬
ности всякого нравственного существования. А что и в нее не¬
обходимо должны вкрасться личности, это доказывает только,
что чистого золота не производит природа, но что оно достается
с рудою и в гораздо меньшем количестве, нежели руда. Что же
касается до вреда, какой наносит критика литературе, убивая
юные и робкие таланты в самом начале их развития,—это ре¬
шительно ложь. Не стоит и говорить о таланте, который так хил
и слаб, так мало самостоятелен и самоуверен, что его можно
убить одною критикою. Да и в наше время трудно кого-нибудь
запугать критикою: к ней так все привыкли, что никто не
боится ее; теперь ею нельзя застращать ни таланта, ни бездар¬
ности. Некоторые еще и за то не любят критики, что она мешает
иным сочинителям находить в литературе верное и честное сред¬
ство к обеспечению своего положения. «Какое вам дело,— го¬
ворят эти резонеры,— что книга плоха? но ее написал нежный
! супруг, примерный отец2, и она должна была бы послужить
К благосостоянию сего счастливого семейства, если б вы не по-
490
мешали своею критикою ее успеху в публике». — «А какое мне
дело (отвечает критика), что книгу написал нежный супруг и
примерный отец? — я имею дело не с ним, а с книгою, и мой
долг сказать, что она плоха. Я готова, с своей стороны, отдать
полную справедливость семейным и гражданским добродетелям
сочинителя, охотно хвалю его за попечительность о его детях}
а все-таки это не мешает мне, честной и знающей долг свой
критике, сказать, что книжка его плоха. Я не мешаю этому
нежному супругу и примерному отцу исполнять его обязанности
к семейству: пусть же и он не мешает мне исполнять мою обя¬
занность к публике — предостерегать ее от литературных козней
и подобных карманных опасностей».
Но все это нейдет к делу. Дело в том, что оконченная теперь
изданием так называемая «История Суворова» есть жалкая и
ничтожная компиляция, наскоро составленная из газетных реля¬
ций. В ней нет ни взгляда, ни мысли, ни даже порядочного рас¬
сказа. О промахах и частных недостатках стоит ли говорить там,
где вся книга — промах?.. К тому же она писана для картинок*
стало быть, она — заказ, а не свободное произведение ума, та¬
ланта и знания. Картинки в этой жалкой будто бы «Истории
Суворова»—карикатуры, впрочем, без всякого злого умысла пи¬
санные на Суворова и на его подвиги. Словом, и текст и кар¬
тинки — все из рук вон плохо. Бумага и печать не дурны, н0
обезображены пестротою безграмотно поставленных прописных
букв.
ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ ФАДДЕЯ БУЛГАРИНА. Новое,
сжатое (компактпое) издание, исправленное и умноженное. Том второй.
Димитрий Самозванец. С портретом автора и снимком с его почерка.
Санкт-Петербург. В тип. Н. Греча. (Года не означено). Том третий. За¬
писки Чухина и Мазепа. Издание М. Д. Ольхина. Санкт-Петербург. В тип,
К. Жернакова. 1843. Том четвертый. Петр Иванович Выжигин. С.-Петербург,
В тин. К. Жернакова. В 8-ю д. л. Во II томе 319, в III — 327, в IV—237 стр.
Судьба этого издания довольно странна: части его печатав
лись в разных типографиях и в разные годы, а потому каждая
вышла с особенным заглавием. Так, на заглавном листке одной
вы находите фразу: «С портретом автора и снимком с его по*
черка» — фразу, которой более не находите на заглавных лист¬
ках других томов. Заглавный листок третьего тома украшен
фразою: «Издание М. Д. Ольхина», и этой фразы опять нет ни
на одном из других томов. Но это мелочи. Гораздо важнее то
обстоятельство, особенно характеризующее странную судьбу
странного издания, что тогда, как выпускается в свет, вероят*
но, прежде еще отпечатанный второй том и вновь отпечатан*
ные третий и четвертый томы,— первый том, давным-давно от¬
печатанный, давным-давно уже продается везде с прочими изде¬
лиями того же сочинителя, преимущественно с его «Россиею»...1
491
Кстати, о продаже сочинений г. Булгарина. В «Прибавлениях»
к 234 № «Санкт-Петербургских ведомостей» (стр. 2, 407) напе¬
чатано следующее курьезное, по содержанию и по изложению,
«Уведомление о книге», которое мы выписываем здесь со все¬
возможною точностию:
За излишеством желают распродать сочинения по сходной ценеу чтоб
распространить продажу оных и доступно было бы приобрестъ их всякому,
сим объявляется, что отныне можно будет получать во всех лавках и заве¬
дениях (?) Апраксина двора, на рынках и у разносчиков в мешках следую¬
щую книгу:
Сочинения Фад. Бенед. Булгарина. В 4 томах. 1843 г. Напечатанные по
рукописи автора верно и исправно и цену положил за них сам автор весь¬
ма дешевую, на лучшей любской бумаге, 15 р. асс.
Мы не почитаем нужным распространяться в каких бы то
ни было объяснениях насчет этого и без того ясного дела: на¬
ше намерение было — сообщить его публике как любопытный
факт 'заднего двора российской словесности. Но, чтоб любо¬
пытный факт этот был нами передан не только верно, но и
вполне, мы должны выписать из 226 № «Северной пчелы» сле¬
дующие строки одного из фельетонистов этой газеты, г. Булга¬
рина:
Ф. Булгарин просит, весьма вежливо, г. книгопродавца Ивана Тимо¬
феевича Лисенкова не превозносить его раздутыми похвалами и не пори¬
цать литературных его противников в книжных объявлениях, сочиняемых
самим г. Лисенковым, в той цели, чтоб продать четыре тома мелких сочи¬
нений Ф. Булгарина, напечатанных им, г. Лисенковым, с такими ошибками
и промахами, что сам автор не узнает многих из своих трудов. Об этих че¬
тырех томах теперь даже говорить некстати, потому что М. Д. Ольхин из^
дает компактно «Полные сочинения Ф. Булгарина» и что эти четыре то¬
мика, о которых гласит хвалу г. Лисенков, будут совершенно исправлены
и переделаны автором и, войдя в общий состав, будут продаваться по полу¬
тора рубля серебром (за все четыре томика), когда теперь г. Лисенков
объявил им цену 15 рублей ассигнациями, а с пересылкой по пяти рублей
серебром. Гомеровские (?) похвалы г. Лисенкова Ф. Булгарин вовсе не
принимает на свой счет, а приписывает их милым пятнадцати рубликам
ассигнациями, во всяком случае удивляясь чудному красноречию г. Лисен¬
кова...
Из 183 № «Северной пчелы» мы узнаём, что издаваемые
ги Ольхиным «Полные сочинения Ф. Булгарина» будут состоять
из десяти больших томов. Что из десяти — мы против этого не
спорим: но чтоб из больших — этому мы решительно не верим,
имея перед глазами уже вышедшие четыре тома2. Правда, что
издание компактное, в два столбца и в большую осьмушку, но
томики тем не менее вышли тощенькие-претощенькие. Что за
большой том, состоящий из 327 страниц и содержащий в себе
два тощие романа — «Записки Чухина» и «Мазепу», которые оба
вошли бы легко в одну книжку даже «Библиотеки для чтения»,
не только «Отечественных записок», которые вдвое больше «Биб¬
лиотеки для чтения»^ Если найдутся покупатели на «Полные
492
сочинения Ф. Булгарина», то должны будут переплетать их по
четыре тома в одну книгу, чтоб книга была пропорциональная
и в ширину и в толщину. — Из того же 183 № «Пчелы» узнаём,
что предпринятое г. Ольхиным собрание сочинений г. Ф. Бул¬
гарина будет последнее издание при жизни
автора. Значит: г. Ф. Булгарин думает, что будут еще изда¬
ния его сочинений и после его смерти, как сочинений Канте¬
мира, Ломоносова, Державина, Фонвизина, Хемницера, Мака¬
рова, Карамзина, Крылова, Озерова, Жуковского, Батюшкова,
Пушкина, Грибоедова и других знаменитых и великих писа¬
телей русских?.. Вот поистине наивная и несбыточная на¬
дежда!
Из того же 183 № «Северной пчелы» узнаём мы из уст са¬
мого г. Ф. Булгарина, что «Полные сочинения Ф. Булгарина»
будут стоить всего пятьдесят рублей ассигнациями, или по
рублю пятидесяти копеек серебром за том (стало быть, за де¬
сять томов пятнадцать рублей серебром, или пятьдесят два рубля
с полтиною ассигнациями!) и что «дешевле этого ничего
не бывало в книжной т о р го в л е». В этом мы, пожалуй,
готовы согласиться с г. Ф. Булгариным: ведь понятие о дорого¬
визне и дешевизне товара— самое относительное понятие. Вся¬
кий продавец и торгаш дорого ценит свой продукт или свой то¬
вар — ив этом отношении он действительно дорог; но часто поку¬
патели ни во что его не ценят, и в этом отношении он меньше,
чем дешев,— он ровно ничего не стоит. Сочинения г. Ф. Булга¬
рина теперь уже настоящим образом оценены русскою и даже
иностранною публикою3, и он напрасно выхваляет их в фелье¬
тонах «Северной пчелы».
Но нельзя сказать, чтоб в свое время сочинения г. Ф. Бул¬
гарина не имели торгового успеха. До 1830 года, то есть назад
тому тринадцать лет, они расходились шибко, говоря техниче¬
ским языком книгопродавцев. Это было в то блаженное время*
когда еще не было не только повестей Гоголя, но даже и ро¬
манов г. Загоскина. Г-ну Ф. Булгарину все кажется, что и те¬
перь то же время, как и тогда, как он издал своего «Ивана
Выжигина». Это большая ошибка со стороны г. Ф. Булга¬
рина!
Но теперь не время и не место рассуждать о роде таланта
г. Ф. Булгарина и о значении «славы», которою он некогда поль¬
зовался в известных кругах русской публики. Когда выйдут
вполне «Полные сочинения» его, мы объясним все это в особой
статье, sine ira et studio *, и покажем, почему г. Ф. Булгарин мог
на некоторое время заставить говорить о себе известный разряд
читателей, а потом уже никаким образом не мог подняться и
с горестию увидел себя пережившим не только свои прошедшие,
но и будущие сочинения4.
* без гнева и пристрастия (латРед,
493
ОСАДА ТРОИЦЕ-СЕРГИЕВСКОЙ ЛАВРЫ, ИЛИ РУССКИЕ В 1608 ГО-
ДУ. Исторический роман XVII века. Три главы. Благотворительность,
дума. Человек, дума. Александра С ***. Санкт-Петербург. В тип. Кон¬
стантина Жернакова. 1843. В 12-ю д. л. 107 стр.
За бессмысленным заглавием этого «исторического романа
XVII века» следует посвящение, из которого узнаём мы, что
сочинитель, «преданный сын», которого фамилия — А. С — н,
посвящает галиматью о XVII веке своим «достойным родите¬
лям», Павлу Петровичу и Матроне Ивановне, которых фами¬
лия — Прот — вы...1 Какая странная разница в фамилиях сына
и обоих его родителей! Но не будем останавливаться на этом...
За посвящением следует «Воззвание к публике и рецензентам».
Как оригинально это слово — воззвание! Совершенно в тоне и
вкусе Кутейкина, известного лица в комедии Фонвизина «Не¬
доросль»! В «воззвании» остроумный сочинитель взывает, или
гласит, что его роман — не роман, а только отрывки из романа,
изданные им «для того, чтоб узнать мнение публики и благона¬
меренных рецензентов — заслуживает ли, по этим главам, весь
роман быть напечатанным или должно оставить его в порт¬
феле?» Что касается до нас, то, при всей своей благонамерен¬
ности, мы убеждены, во-первых, в том, что целого романа у «пре¬
данного сына» нет и не будет, а эти главы сочинены им по слу¬
чаю насущных потребностей настоящего дня; во-вторых, что и
эти главы, для чести русской словесности и русского книгопеча¬
тания, должны были бы остаться в портфеле или пойти на кухню
для разных домашних потребностей, а не появляться в свет,
в котором и без того много разной галиматьи. За «воззванием»
следуют три отрывка, которые писаны двумя родами слога — вы¬
соким, то есть напыщенным до бессмыслицы, и низким, площад¬
ным и тривьяльным. Вот образчики того и другого. № 1-й, слог
надутый:
Случалось ли вам после отрадной ночи пить теплоту утреннего авгу¬
стовского солнца, когда роса колеблется по веточкам и блещет различными
цветами? И если случалось, то вы согласитесь, что эта теплота упоительно¬
сладостна... воздух тогда — поэзия и наслаждение. Сияние роскошного дня
возбуждает чувство признательности; кровь стремится к сердцу и удвояет
жизнь; в то время бывает как-то отрадно легко: тихий восторг оковывает
душу. Мы ловим оттенки чувств и возносимся выше вещественного мира..,
И так далее, и все так же хорошо. Или вот еще:
В огромном пространстве мироздания, на этом великолепном дне все¬
ленной, усыпанном алмазными огнями, с которыми любит играть мысль
поэта (вероятно, преданного сына?).
№ 2-й, слог площадной:
«Слышь ты, и впрямь так! не удастся поганым смердям пощетиться
монастырским добром; отгрянем их так, что и своих не узнают! Эк они
больно разботвались с коврижным царьком-то своим! Думают, что вот
мы-де нагрянем на монахов-то, так трусу и спразднуют,— приходитеткоI
мы вас встретим, собачьи дети! уж была не была,— смерть, так смерть,-^
одпн раз умирать-то! а кажись, как появится под стенами, так вот выскочу,
да и давай топором мозжить их безмозглые башки,— хорохорясь прогово¬
рил молодой детина лет 26-тп. — Ну, что говорить с вахлаком-то, дедушка
Фома!..»
И далее все в таком же вахлацком тоне и вкусе. Да здрав-»
ствуют вахлацкие романы и вахлацкая литература!
За отрывками из вахлацкого романа XVII века следуют,
ни с того, ни с сего, как говорится — ни к селу, ни к городу,—
две думы: «Благотворительность» и «Человек». Эти думы пи¬
саны особенным слогом, именно — галиматейным. Вот образ¬
чик этого нового слога:
Хороша, дпвно обольстительно хороша высота поднебесная! как рос-»
кошна она! как великолепна она! то светла, как брильянт; то вдруг пас¬
мурна, как чело гения (вероятно, преданного сына?), когда он думает
о людях; то лазурна, как эмаль, то в пеленах тумана, как надежда на бу¬
дущность!
В этих думах глубокомысленный сочинитель рассуждает
о неравенстве состояний и о торговле, и притом таким глубо¬
комысленным образом, что из его рассуждений ровно ничего
нельзя понять. Видно, догадавшись об этом сам, он «взывает»,
или «гласит»: «Да не скажет кто-нибудь, что это вздорная тео¬
рия, заносчивое умозрение!» Спешим успокоить г. сочинителя
уверением, что заносчивого умозрения никто не найдет в его
книжке, потому что в ней нет никакого умозрения; а вздорную
теорию, хочет он или не хочет, всякий увидит в наборе слов, ко¬
торый ему угодно было так некстати назвать думою...
Замечателен эпиграф к этому вахлацкому роману XVII ве¬
ка — самый вахлацкий эпиграф; так и видно, что он — произ¬
ведение сочинителя отрывков из вахлацкого романа:
Земля ходит по земле, облаченная в пурпур и злато;
Земля идет в землю прежде, нежели хочет;
Земля строит на земле замки и башни;
Земля говорит земле: это все наше!..
Очень хорошо! Столько глубокомыслия и поэзии! Вахлаки
будут от них в восторге!
ДЕМОН СТИХОТВОРСТВА. Комедия в пяти действиях, в стихах.
Соч. В. Н е.... г о. Санкт-Петербург. В тип. Карла Крайя. 1843. В 8-ю д. л.
142 стр.
Вот эта комедия 1 решительно не хочет быть вахлацкою2 и
претендует на порядочный тон. Действующие лица ее — всё
или «аристократы», или литераторы. Но природы своей нико¬
му не победить:
Гони природу в дверь «*■ она влетит в окно!3
495
Несмотря на все претензии комедии, она принадлежит ре¬
шительно к вахлацкой литературе. Посмотрите, например, что
за названия действующих лиц — Добряков, Зорский, князь Бол-
тунов, Лирова (молодая девица, писательница), Пристрастьев,
Острословский, Туманил (журналисты), Щеталов (книгопрода¬
вец), Продажлый (служащий по министерству и редактор перио¬
дического издания)... Настоящие куклы, с надписями на лбу
о личных качествах, которые назначено им представлять собою!
При комедии есть и предисловие — нечто вроде «воззвания»4,
из которого ясно значится, что 1) сочинитель весь век свой
прожил за 900 верст от Петербурга и за 700 верст от Москвы
(оно и очень заметно как из тона предисловия, так и из самой
поэзии); что 2) сочинитель не имел до сих пор случая видеть
в лицо ли одного из теперешних гг. журналистов и литераторов,
кроме одного только, которого талант он очень уважает; что
3) в рукописи его комедии, тотчас по отсылке ее в Петербург,
читавшие ее лица увидели в ней пасквиль; но что 4) в ней нет
решительно никакого сходства ни с одним журналистом или ли¬
тератором. (Предисловие, стр. VII).
Публика, вероятно, будет очень благодарна сочинителю
«Демона стихотворства», что он так предупредительно поспешил
ей отрекомендоваться и сообщить ей такие интересные подроб¬
ности о собственной своей особе. Теперь познакомимся с коме-
диею. Это и нетрудно и недолго: таково свойство всех «вахлац¬
ких» произведений!
Зорский, отставной корнет, бедняк и поэт, влюблен в пле¬
мянницу Добрякова, Ольгу Львовну, которая, в знак любви
своей к нему, находит очень острыми его плоскости и очень поэ¬
тическими его плохие стихи. Симпатия ее к Зорскому прости¬
рается до того, что она сама беспрестанно говорит плоскости, и
предурными стихами. Зорский ужасно глуп, что можно видеть
из того, что он говорит грубости князю Болтунову и вызывает
его на дуэль за то только, что тот считает поэзию вздором, а лю¬
дей, занимающихся ею,— пустыми людьми. Болтунов это ска¬
зал Ольге Львовне, как свое мнение, без всякого намерения
оскорбить Зорского, и тотчас же извинился перед ним. Но Зор¬
ский — поэт, следовательно, по мнению уездных сочинителей, че¬
ловек пламенный, грозный и храбрый. С Ольгою Львовною Зор-
сккй обращается en laquais endimanché *, а она с ним en ser¬
vante endimanchée **. Вот образчик их влюбленной восторжен¬
ности... Надобно сказать, что Зорский приготовил на сцену ко¬
медию своего сочинения, которая потом и разыгрывается в ко¬
медии г. Не....го. Зорский ревнует Ольгу Львовну к князю Болту¬
нову и называет его «мишурным рыцарем».
* как празднично выряженный лакей (фр.). — Ред.
** как празднично выряженная служанка (фр.). — Ред.
496
Ольга Львовна
И почему по так? Хоть рыцарь он мишурный,
Зато внимателен, любезен, говорлив,
Tie занят славою литературной,
Он не рассеян, не ревншз.
Привык он жить в кругу большого света,
С женою у еого не будет верно ссор;
Далек от пылкости поэта,
В суждениях о ней не будет слишком скор;
И всякий вальс, и всякое движенье
Он ей не вменит в престунлопьо;
Желанье нравиться не будет ей в укор,
II, не заботясь, что в журна;;е
Ею хотят критиковать,
Жизой, веселый, он на балз
Любезностью своей всех будет восхищать.
В театр оп явится для новой пьесы,
С беспечновтыо окончив вист;
Его не возмутят с.падением завесы
Рукоплесканья или свист.
Живя в согласии и мире
С пороками,и слабостью людской,
Нп в эпиграмме, ни в сатире
Не тронет их он дерзкою рукой.
Служа с-вой век под крылышком вельможи,
Без важных дел дойдет до важных степеней.
Он —- полный тип всей нашей молодежи;
А вы-то что, с поэзией свосп?..
3 о р с к и й
Признаться должен я, как вы ко мне ни строги,
Очаровательны вы в этом монологе!
Хоть вы им колете, как острою иглой,
По в нем так много правды, соли,
Что поцелуем, поневоле,
Мне хочется сомкнуть ваш ротик злой.
Скажите, если вам угодно,
Сегодня ж, честью вам клянусь,
Я брошу все, Парнас и девять муз,
И светским денди вдруг я заживу свободно.
Увидите, не уступлю ни в чем
Прославленной и модной кукле;
Заговорю парижским языком,
А 1а мужик спущу на плечи букли,
Галиматья польется вдруг из уст,
В глаза пущу такою пылью!..
И буду так же глуп, и буду так же пуст,
Как Mr., как Mr., не назову фамилью...
Но только с ног до головы
Я перейму их тон, походку и ухватки,
Надену желтые перчатки,
Н львом меня сочтут не только вы,
Но паши все известнейшие львы
И несравненные аристократки.
Тогда во мне достоинств будет тьма,
Я буду кланяться п танцевать так ловко,
Что от меня сойдет с ума,
Быть может, не одна прелестная головка.«
17 В. Белинский, т. 5
497
Ольга Львовна
Довольно, Зорскпй, вы пугаете меня
Излишеством любезности — огпя —
Вы, кажется, уже вертитесь на паркете!
(Задумывается).
Поэт и лев! нужна ж порода их на свете!..
Но если выбпрать из двух пришлось бы зол
И выбор отдан был на мой лишь произвол,
(смотря на Зорского с лукавою улыбкой)
То я решилась бы остаться при поэте.
3 о р с к и й
Давно бы так!
Тон разговора и стих, как видите, самый «уездно-аристо¬
кратический», или «вахлацкий»! Зорский просит у Добрякова
руки его племянницы; Добряков говорит, что он боится иметь
зятем человека, освистанного в театре, и потому в таком только
случае решится отдать за него свою племянницу, если его ко¬
медия будет хорошо принята публикою. Завязка — как видите —
совершенно в русских нравах и обнаруживает в сочинителе боль¬
шое знание русского общества и редкую наблюдательность!
Пьесу Зорского дают на Александринском театре, и журналисты
стараются ее уронить посредством клакеров, а князь Болтунов
хлопочет тем же способом поддержать ее. Автора вызывают, и
он женится. Вот и вся комедия! Но пафос ее составляет не это,
а портреты журналистов. Одного из них, Тумапина, вот как за^
ставляет говорить остроумный сочинитель:
Наш юный критицизм и наши умозренья
Повергли в прах его творенья!..
А есть комедия у нас: ее творец —
Мой закадычный друг. — Вот это образец!
Жизнь улетучилась в созданьи этом дивном
В какое-то слитное единство,
И в духе творчества субъектно-объективном
Искусства видно в нем — цветенье, торжество!
Пластичность образов и формы просветленье —
В ней осязательны. А как уж соблюден
Основный общего закон,
Закон замкнутости и обсобленья!!!!! —
Но чтобы уяснить мои слова,
Хочу я разрешить сперва,
Что есть комедия?..
Г-н Не....в, кажется, в полной уверенности, что, заставляя
Тумапина говорить эту галиматью, он очень зло подшутил над
людьми, употребляющими слова: субъект, объект, обособление,
замкнутость и т. д. Слова эти действительно должны казаться
очень смешными в глазах г. Не..мва и подобных ему сочвдите-
лей: живя в 900 верстах от Петербурга и в 700 верстах от Моск¬
вы, он, разумеется, не понимает их значения, а довольное собою
незнание всегда находит смешным то2 чего не знает, и, не по¬
498
няв дела, всегда предается «вахлацкому» юмору. Конечно, мож¬
но смеяться, но не над этими словами, а над их неуместным или
неправильным употреблением; но и тут может смеяться только
тот, кто сам попимает их. Не в пример будь сказано, слуги всег¬
да смеются над образом мыслей и выражения господ своих; но
не слугам, а все господам же удается умно и дельно
смеяться над этим! В своем предисловии г. Не....в говорит, что
в изображенных им журналистах он «желал изобразить три
главпые направления, которым (будто бы) следует наша лите¬
ратура: Острословский изображает собою дух французской сло¬
весности, остроумной, легкой, антипоэтической (?!); Туманин,
должен быть выражением немецкой философии, которая всегда
почти изъясняется языком туманным, неопределенным, наду¬
тым; Пристрастъеву назначено быть представителем английской
литературы, которая составляет нечто среднее между двумя
первыми»5. Из этого видно, что г. Не....в глубоко изучил фран¬
цузскую, немецкую и английскую литературы, особенно немец¬
кую философию. Посмотрите, как коротко и ясно отделал он их!
Французская литература — антипоэтическая, немецкая филосо¬
фия — надута и туманна, а литература английская есть нечто
среднее между французскою литературою и немецкою филосо-
фиею! Он до того убежден в своем познании этих литератур и
достоинстве своей комедии, что делает смелое предположение:
«Будь эта комедия переведена на иностранные языки, верно,
нашлись бы в Германии и во Франции добрые люди, которые
сейчас узнали бы в Пристрастьеве, Острословском и Туманине
своих знакомых литераторов». Советуем г. Не....ву заняться пе¬
реводом этой комедии на немецкий и французский, да уж кста¬
ти и на средний между этими языками, язык английский: за
успех ручаемся!
Неужели же, спросят нас, в этой комедии нет ничего хоро¬
шего, и она никуда не годится? Мы выписали образчики ее ко¬
мического слога, взяв их на выдержку, без выбора. Мы не выпи¬
сывали из нее таких стихов, как эти, которые сочинитель вло¬
жил в уста светского человека и льва, князя Болтунова:
Здесь шикают какие-то ракалъи...
Да нет! не выйгратъ им батальи!
Кому выписанные нами отрывки понравятся и кто найдет
в них талант, с тем не будем спорить. Что касается до нас, ска¬
жем, что в русской литературе очень часто появляются произве¬
дения, которые далеко хуже еще и «Демона стихотворства»:
стало быть, эта комедия не может быть образцом возможной без¬
дарности и нелепости. Ее характер — посредственность, — и тем
хуже для нее. Нам понравились в ней только два стиха:
О, этот человек для острого словца
Не пощадит ни матерь, ни отца!
17*
499
Но и эти два стпха не сочинены г. Не....м, а вырваны им из
третьей сатиры Милонова (см. «Сатиры, послания и другие мел¬
кие стихотворения Михайла Милонова», 1819, стр. 46).
Беги его, страшись: для острого словца
В сатире уязвит он матерь и отца.
Ни один род поэзии не труден так для наших — не только
сочинителей, но и литераторов, как комедия. Это понятно: хоро¬
шую трагедию так же мудрено написать, как и хорошую коме¬
дию; но легче написать посредственную трагедию, чем
сколько-нибудь сносную комедию. Первая, то есть посредствен¬
ная трагедия, требует лишь некоторого жара и хорошего стиха,
а комедия, кроме того, еще и наблюдательности, знания общест¬
ва и, главное, юмора, который есть сам по себе талант. Наши ко¬
мики всего менее знают нравы даже того круга общества, среди
которого сами живут. Оттого они всегда ищут смешного в сло¬
вах, а не в понятиях, в покрое платья, а не в складе ума, в бо¬
роде и прическе à la russe *, а не в нравах и характерах; сло¬
вом, они ищут комического снаружи, а не изнутри. И потому
самыми смешными лицами в своих комедиях являются — они
же сами, их сочинители. Сколько у нас комиков и драматургов—
числа ведь нет! а, за исключением Фонвизина, Грибоедова и Го¬
голя, комедия наша упорно стоит на одном месте, не двигаясь
вперед. К ней теперь можно применить слова одного умного ли¬
тератора, сказанные им за тринадцать лет пред сим: ** «Вообще
паш театр представляет странное противоречие с самим собою:
почти весь репертуар наших комедий состоит из подражаний
французам, и, несмотря на то, именно те качества, которые от¬
личают комедию французскую от всех других — вкус, приличие,
остроумие, чистота языка и все, что принадлежит к необходимос¬
тям хорошего общества,— все это совершенно чуждо нашему
театру. Наша сцена вместо того, чтоб быть зеркалом нашей жизни,
служит увеличительным зеркалом для одних лакейских наших,
далее которых не проникает наша комическая муза. В лакей¬
ской она дома, там ее и гостиная, и кабинет, и зала, и уборная;
там проводит она весь день, когда не ездит на запятках делать
визиты музам соседних государств, и чтоб русскую Талию изо¬
бразить похоже, надобно представить ее в ливрее и сапогах» 6.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ЖУРНАЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
Мы как-то раз обещали читателям познакомить их с одпим
из фельетонистов «Северной пчелы» \ — и что же? наше обеща¬
ние многими было растолковано в дурную сторону. Говорили, что
* на русский манер (фр.). — Ред.
** См. «Денница, альманах на 1830 г*? д. шла па гм ый М Максимовичем»,
статью «Обозрение русской словесности 1^29 года», сзр. 04—65.
500
мы хотим написать тип, составленный из черт частной жизни
почтенного фельетониста... Что за смешные люди! Неужели не
знают они, что, во-первых, личности не могут быть печатаемы
и, во-вторых, что мы не любим их и пишем всегда так, чтоб чи¬
татель мог сказать:
Тут не лицо, а только литератор!2
Давно уже в «Северной пчеле» печатаются фельетоны, под¬
писываемые заветными и таинственными буквами Р. 3. Эти бук¬
вы многих приводили в крайнее изумление, и htikto не хотел
верить, чтоб они означали г. Рафаила Зотова, о котором по¬
рядочная читающая публика узнала из первого тома «Ста рус¬
ских литераторов»3.
Для нас нисколько из было удивительно ни то, что г. Ра¬
фаил Зотов захотел быть фельетонистом «Северной пчелы», ни
то, что «Пчела» решилась г. Рафаила Зотоза взять к себе в
фельетонисты. Однако ж мы думали, что это дело, для пользы
и чести обеих сторон, останется в секрете. Оно и было в сек¬
рете довольно долго. Над фельетонами г. Рафаила Зотова чита¬
тели сперва .смеялись, потом зевали за ними, а наконец вовсе
перестали их читать, — как вдруг, .в 155 № «Северной пчелы»
нынешнего года, великий незнакомец, подобно Вальтеру Скотту,
снял с себя маску и, к удивлению публики, решился назваться
собственным своим именем4. «Вы уже читали мой фельетон о не¬
мецкой певице Валькер», — говорит он, давая тем знать, что
он — фельетонист «Северной пчелы» и что его фельетоны даже
находят себе читателей. «Достается мне, как фельетонисту,
„Северной пчелы'»,— восклицает он далее, давая тем знать, что
у него есть даже враги и что его фельетоны наделали
ему врагов... Не довольствуясь этими небылицами, он начинает
уверять, что «пишет по внутреннему убеждению и с чистою
благонамеренностию». «Я (говорит он) ищу лучшего в
области искусств, хочу содействовать к усовершенствованию
отечественных дарований и самым скромньт образом представ¬
ляю к этому (?) мои мнения. Опытности моей — увы! — (имен¬
но увы!) в театральном деле, верно, у меня не отнимут
и жесточайшие враги мои. Дав на сцену более девяноста пиес
(в том числе более двадцати опер), я, кажется, могу знать и
сцену и музыку». Каков тон! Не правда ли, что и приличный и
скромный?
Этого бы довольно для знакомства с фельетонистом «Север¬
ной пчелы», но мы прибавим еще несколько «некоторых черт».
В 209 № той же газеты г. Рафаил Зотов принялся рассуждать
о новостях фрапцузской литературы. Вот неоспоримые дока¬
зательства: говоря о «Копсюэло» Жоржа Занда, г. Р. 3. Порпору
везде называет Порпозою; граф Альберт Рудолынтадт назван
у него Фридрихом; Консюэло у нашего фельетониста является к
501
графу Рудолынтадту с рекомендательным письмом от графа
Джустиниани, — тогда как у Жоржа Занда она является к нему
с письмом от Порпоры; наконец, у фельетописта Порпора не
позволяет Консюэле отвечать на письма Альберта, — тогда как у
Жоржа Занда Порпора, не имевший никакого права что-либо
запрещать Консюэле, крадет у нее, из корыстных расчетов, ее
письмо к Альберту... Из этого видно, что г. Рафаил Зотов рас¬
сказал не содержание «Консюэлы», а пародию иа содержание
этого превосходного произведения. — Говоря о романе Дюма
«Жорж», фельетонист пускается в любезности, напоминаю¬
щие собою любезности князя Шаликова: «Много (говорит он)1
есть неправдоподобного, но милые читательницы, верно, этого
не заметят: сквозь слезы этого не видать». Как это остро
и мило!5
Мы всё говорили о таланте, изобретательности и взгляде на
предметы г. Рафаила Зотова; скажем теперь несколько слов о
его знании русского языка. Вот на выдержку фраза из фельето¬
на 219 № «Северной пчелы»: «Увидев бенефисную афишку г-жи
Сосницкой, сколько приятных надежд представилось нам вдруг».
Или вот из фельетона 270 № той же газеты: «Здешние значки
чувствуют, что не послушав ее (я) (то есть г-жи Виардо-ГарбЙи)
две недели, у'же ощутительна перемена и быстрые шаги к „дости¬
жению совершенства“». Подобные обороты в старину назывались
галлицизмами! — В том же фельетоне 219 № есть выражение: «на
вечные, потомственные времена», в котором пет смысла, и еще
выражение: «философическая идея о золоте» и «философи¬
ческая картина»,— выражения, которые фельетонист при¬
менил к двум недавно павшим на сцене Александрийского теат¬
ра пьесам г. Полевого и которые не менее прочих доказывают за¬
мечательное безвкусие и неуменье г. Рафаила Зотова писать
по-русски.
Забавнее всего, что г. Рафаил Зотов, в одном из последних
нумеров (№ 268) «Северной пчелы», не вытерпел и разразился
таким гневом на «Отечественные записки», что невозможно без
улыбки сострадания читать его филиппики. Г-н Р. Зотов
кричит в ужасе, что «критики „Отечественных записок“ с фана¬
тическою яростию восстают на всякое произведение не из
их литературной касты», обещает критикам «Отечественных
записок» «участь лаятеля Зоила» и с сокрушенным сердцем
старается убедить нас, что «литературный приговор дело ве¬
ликое», что «он должен быть произносим с остороэ&ностью, по¬
тому что может ободрить и убить дарование», что, наконец,
«приговор „Отечественных записок“ не может оскорбить писа¬
теля» и пр. и пр. Но да успокоится почтенный фельетонист:
никакая критика не убьет его «дарования», по самой простой
причине.
Но довольпо о г. Рафаиле Зотове, фельетонисте «Северной
пчелы» и авторе девяноста драматических пьес и полусотни не¬
ведомых миру романов. Поговорим о третьем фельетонисте топ
же газеты.
Еще в конце прошлого года «Северная пчела» возвестила,
что с будущего, 1843 года в ней участвует какой-то знаменитый
русский литератор, впрочем, решающийся появляться в ней не
иначе, как инкогнито, под буквами Z. Z. В 197 № «Северной
пчелы» напечатана статья этого второго великого незнакомца,
г. Z. Z., о новом издании сочинений Державина. Между прочими
нескладицами, выданными, однако же, за высшие взгляды, таин¬
ственный г. Z. Z. сильно нападает на какого-то журнального
смельчака, который будто бы неуважительно отзывался о Держа¬
вине и которого отзыв будто бы встречен был всеми с должным
негодованием 6. Разумеется, тут делаются, кстати, намеки па за¬
носчивую полуученость, на удивительную дерзость и подобные
пороки, в которых, бывало, старики упрекали г. Полевого даже
за дельные и здравые его суждения о Сумарокове, Хераскове и
других старых и новых знаменитостях. Помним, что его назы¬
вали также и смельчаком, и притом за такие мнения, в которых
теперь никто не видит ни малейшей смелости. Времена переход¬
чивы, и жизнь страшно играет людьми: смелых она лишает сме¬
лости, высшие взгляды превращает в плоские общие места, лю¬
дей, которые думали, что за ними не поспевает время, превра¬
щает в отсталых и ворчунов, для которых каждая новая мысль
есть преступление, — и... мало ли, как еще смеется жизнь над
людьми!.. Но, во всяком случае, смелость — не порок, а достоин¬
ство, ибо она выходит из любви к истине и есть свойство души
благородной и пылкой, тогда как робость — признак бедности
духа и мелкости ума. Смелостью доходят люди до сознания но¬
вых истин; смелостью движется общество. Те, которые чувст¬
вуют в себе свеячую силу деятельности и священный огонь ис¬
тины, — неужели должны смущаться криками и клеветою ка¬
ких-нибудь заживо умерших quasi * знаменитостей?.. О, нет!
вперед и вперед! Ограниченность и зависть забудутся, а бла¬
гая деятельность и любовь к истине всегда будут замечены и
дадут плод свой во время свое...
,<• >
Дав место чужому мнению7, возвратимся опять к «Север¬
ной пчеле», которая, как известно, состоя по особым поручениям
при «Отечественных записгсах», так усердно хлопочет об извест¬
ности их и умышленно, но с добрым намерением говорит о пих
разные нелепости. В «Отечественных записках», в отделе «Кри¬
тики», печатались в нынешнем году, по поводу «Сочинений
Пушкина», большие статьи по части истории русской литера¬
* мнимых (лат.). — Ред,
503
туры; эти статьи имеют связь между собою, п часто одна статья
есть развитие мыслей, едва обозначенных в предыдущей, или,
напротив, повторение в кратких словах того, что бглло прежде
в подробности изложено. «Северная пчела», ревнуя к пользам
«Отечественных записок», догадалась, что им бы весьма хоте¬
лось обратить па эти исторические статьи внимание публики
и, в порыве своей ревности, принялась за дело весьма ловко:
она знает, что в предмете столь щекотливом, как история лите¬
ратуры, особенно современной, значение каждого слова изме¬
няется, смотря по тому, где оно поставлено, что ему предшест¬
вует и что за ним следует, а наконец, по тому, какой смысл дан
этому слову предшествовавшим изложением. По причине стоп
умышленной и весьма благонамеренной рассеянности «Север¬
ная пчела», выписав наудачу несколько слов о Карамзине, Дер¬
жавине, Жуковском и других, так сводит их вместе, что не
читавшие «Отечественных записок» могут подумать, будто они
витают величайшую злобу против всех имен, которым русская ли¬
тература обязана своею славою. Вот что значит усердие, руко¬
водимое опытною журнальною тактикою! «Северная пчела» вы¬
рывает клочками фразы из длинных статей и приписывает им
такой смысл, какого они не имели. Она знает, что есть люди,
которых никак пе убедишь, что, например, слова: «Г-н А. более
замечателен по мыслям» отнюдь не значат, что у г. А. нет чув¬
ства, или: «Г-н Б. более замечателен по блестящему стиху» от¬
нюдь не значит, что у г. Б. отсутствие мыслей. Что делать! есть
на сем свете такие господа Половинкины, которые читают только
половину книги, половицу страницы, половину фразы, едва ли не
половину слова,— и из этих половинок сшивают себе целое мне¬
ние. Вот таких-то людей и имеет в виду добрая и услужливая
газета: она знает, что эти люди, прочитав вырванные ею строки,
рассердятся и бросятся читать «Отечественные записки»; тут-то
они и пойманы: прочитав, они найдут совсем другое, примирятся
с журналом и сделаются постоянными его читателями. Так и сле¬
дует поступать, если хочешь услужить! Вот пример недавний:
в 256 № «Северная пчела» производит фальшивую атаку на
статью «Отечественных записок» о Жуковском8. Она вырывает
из статьи разные фразы, которые без связи с целым действитель¬
но могут иметь призрак того смысла, который как будто хочется
найти в них фельетонисту. Вследствие этих вырванных там и
сям коротких фраз из огромной статьи «Отечественные записки»
действительно могут сделаться в глазах поверхностных читателей
таким журналом, который не умеет отдавать должной справед¬
ливости Карамзину, Жуковскому и другим знаменитым и заслу¬
женным деятелям русской литературы. Не видно ли в этом горя¬
чего усердия доброй газеты к пользам «Отечественных записок»?
Такой способ нападения был бы уже слишком неловок, если б
он был внушен враждебностию и желанием вредить. Всякий осно¬
вательный читатель, развернув «Отечественные записки» и вппк-
604
нув в смысл целой статьи, увидел бы тотчас, что «Северпая пче¬
ла» с дурным умыслом исказила содержание статьи и доносит...9
читателям не то, что сказано «Отечественными записками». Ко¬
нечно, всякий основательный читатель и теперь может это сде¬
лать, по теперь он увидпг, что «Северная пчела» сделало ого
с добрым намерением, и похвалит ее уменье достигать добрей
цели, то есть как можно чаще заставлять своих читателей загля¬
дывать в «Отечественные записки». Делая вид, будто заступается
за Жуковского протпв «Отечественных записок», «Северная пче¬
ла» спрашивает: «Кто ввел романтизм в русскую поэзию?» А о
чем же п говорится, что же и доказывается в статье «Отечест¬
венных записок», как не то именно, что Жуковский ввел роман¬
тизм в русскую литературу? Эта почтенная газета уверяет еще,
будто Лермонтова мы считаем равным Карамзину писателем...
Какое противоречие! Мы превозносим Лермонтова, равняя его
с унижаемым нами Карамзиным!!!... Воля ваша, а эго — верх
усердия в желании услужить нам! Правда, излишество эгого
усердия довело почтенного фельетониста до нелепости и бессмыс¬
лицы; но благое намерение чего не оправдывает! Правда, мы
никогда не равняли Лермонтова с Карамзиным, потому что было
бы нелепо сравнивать великого поэта с знаменитым литератором
и историком, и Лермонтова если можно с кем сравнивать, так
разве с Жуковским, с Пушкиным, а уж отнюдь не с Карамзиным;
но ведь «Северной пчеле» до этого что за дело? Ей нужно заста¬
вить, какими бы то ни было средствами, всех и каждого читать
«Отечественные записки», а до смысла и правды нет надобно¬
сти... Она говорит, что мы называем Жуковского изрядным пере¬
водчиком: кто читал нашу статью, тот помнит, что мы везде назы¬
ваем Жуковского то превосходным, то беспримерным переводчи¬
ком. Что же причиною этого изрядного искажения наших слов,
если не излишество усердия к нашим пользам? «Северная пчела»
ставит нам (разумеется, притворно) в великую вину наш отзыв
о забытых теперь балладах Жуковского «Людмиле» и «Светлане»;
но кто из людей, имеющих хоть сколько-нибудь смысла и вкуса,
не согласится безусловно с нашим мнением об этих незрелых,
юношеских произведениях поэта, столь богатого другими произ¬
ведениями великого достоинства? Верно, чувствуя, что эта на-
падка на нас уже чересчур усердна, «Северная пчела» придира¬
ется к языку и восклицает: «Зачем же вы, великие мужи нашего
времени, пишете, как писали подьячие прошлого времени? Стихи,
которыми она, то есть баллада, писана! Так не напишет ни одип
посредственный литератор!..» Час от часу лучше! Ведь можно
сказать — и все русские всегда говорили, говорят и будут говорить:
такая-то поэма писана гекзаметрами, а такая-то шестистопными
ямбическими стихами, а нельзя, видите, сказать: «стихи, которыми
писана баллада...» «Северная пчела» говорит, в «Отечественных за¬
писках» грамматики нет ни капли: чувствуете ли гиперболу?
Чувствуете ли, что сам фельетонист совсем этого не думает ст
наперед убежден, что никто ему не поверит? «Северная пчела»
как бы пздевается над нашею фразою: «почувствуете себя ску-
чающими и утомленными»; может быть, так нельзя сказать по-
русъки, но по-русски эго можно и очень можно сказать 10.
«Северная пчела» делает вид, будто ее страшит то, что «Отечест¬
венные записки» овладевают беспрекословно литературным по¬
прищем и утверждают на нем свое мнение. Тонкий намек, топкая
похвала, которую тотчас можно заметить под покровом умыш¬
ленной боязни! Разумеется, «Северная пчела» очень хорошо по¬
нимает, что достичь этой цели журнал можзт только своим внут¬
ренним достоинством, сплою своего мнения, а не фельетонными
проделками, то есть криками о своих мнимых заслугах, бранью
ка все талантливое и даровитое и т. п. — Добрая газета говорит,
что «Отечественные записки» льстят юношеству и детей назы¬
вают умнее отцов. Опять тонкая штука! Кто же поверит, будто
«Севериая пчела» так уж недальновидна, будто не понимает, что
процесс совершенствования общества производится именно через
умственный и нравственный успех юных поколений? Было время,
когда жгли колдунов и пытали не одних обвиненных, но и подо¬
зреваемых в преступлении; теперь этого кет вовсе: не выше ли
же, не умнее ли люди нашего времени людей тех варварских и
невежественных времен? А каким образом люди нашего времени
стали так выше и так умнее людей того времени? — Разумеется,
не вдруг, а через постепенное улучшение каждого нового поколе¬
ния перед старым. Разумеется, наши понятия свежее, шире и
глубже понятий отцов наших — так же, как понятия детей наших
будут свежее, шире и глубже наших понятий. Иначе дети наши
были бы жалким поколением, недостойным дышать воздухом и
видеть свет божий. — Дальше, «Северная пчела» советует своим
читателям внимательнее прочесть в нашей статье о .Жуковском
место от слов: «гораздо выше романтизм греческий» до слов:
«в честь обоих погибших и была воздвигнута статуя Антэрос» и
убеждает при этом отцов и матерей ие давать в руки своим детям
«Отечественных записок». Ловкий оборот, раздражающий любо¬
пытство тех, которые не читали нашей статьи о Жуковском! Из¬
вестно, что все таинственное, воспрещаемое только привлекает
к себе, а не отталкивает. И потому избави вас бог подозревать
в этих словах «Северной пчелы» злой умысел пли черную кле¬
вету. Ничего этого нет. Все это пе более как журнальная штука.
Во-первых, «Северная пчела» знает, что указываемое ею место
заключает в себе такие факты о древнем мире, которые изуча¬
ются юношеством как предмет искусства древностей и истории и
которые могут казаться неприличными только чопорному жеман¬
ству мещан во дворянстве. Во-вторых, какие же родители позво¬
лят малолетным детям читать журналы, издаваемые для взрослых
людей? Вероятно, если отец находит в журнале что-нибудь инте¬
ресное п полезное для детей, сам читает им это, выпуская при
506
чтении все, чего не следует детям знать. Так, например, что ин¬
тересного и поучительного для детей узнать из 170 № «Северной
пчелы», что г. Греч, рассерженный голландскою медленностию,
«не мог удержаться от древнего восклицания, которым на Руси
выражаются всякие движения душевные» и которое заставило
его просить у двух немцев извинения в том, что он русский («Се¬
верная пчела», № 170)?.. Что полезного увидят они в рассказах
того же г. Греча (присылаемых из Парижа) о подвигах париж¬
ских воров и мошенников или о похождениях французских акт¬
рис, например, о болезни девицы Рашель, которая избавится от
этой болезни через шесть недель? Что наставительного прочтут
они в «юмористических» статейках г. Булгарина, где говорится
о взяточппках-подьячих, и проч. и проч.? Детям тут нечего чи¬
тать; старики же посмеиваются, поморщпваются, а все-таки чи¬
тают... «Северная пчела» знает это очень хорошо и потому-то так
смело нападает на «Отечественные записки». — Чтоб не пропу¬
стить времени подписки на журналы, она теперь удвоивает свое
усердие п нарочно громоздит нелепость на нелепости, чтоб толь¬
ко выказать нам свою службу, за что мы и благодарим ее всепо-
корно. Она уж прямо говорит, что все наши суждения о литера¬
туре (№ 256) сущая нелепица и один расчет. Так и надо! она
ведь знает, что никто не повторит этого о журнале, который давно
уже пользуется известностью, как лучший русский журнал, и
который приобрел уже огромный успех и доверие в публике.
Этого мало: она теперь, кажется, в сотый раз уверяет, будто
«Отечественные записки» издаются для какого-то бедного семей¬
ства, тогда как давно уже доказано, что «Отечественные запис¬
ки» никогда не издавались, не издаются и не будут издаваться
в пользу какого бы то ни было бедного семейства и что они
составляют собственность издателя их, ни с кем им не разделяе¬
мую11. Такое усердие к нашим пользам нам даже кажется не¬
множко излишним. Зачем прибегать к подобным ухищрениям для
привлечения нам подписчиков, которых и без того много? «Се¬
верная пчела» может доставлять, как и доставляла до сих пор,
нам читателей простыми средствами, то есть браня нас ежеднев¬
но. — Вот что касается до извещения ее (№ 256), будто бы «Оте¬
чественные записки» обязаны своим существованием (?!) велико¬
душному самоотвержению бумаоюного фабриканта, бумагопродав-
ца и типографщика г. Жернакова (???!!!),— это другое дело: она,
во-первых, хотела реторическим языком сказать простую исти¬
ну — что «Отечественные записки» печатаются в типографии
г. Жернакова, которая действительно работает очень усердно,
хотя и не самоотверженно, потому что весьма исправно получает
за это довольно значительную плату; во-вторых, ей хотелось на¬
мекнуть, что «Отечественные записки» с будущего года не будут
уже печататься в типографии г. Жернакова, а перенесутся в дру¬
гую типографию; по она остерегалась это сделать, дожидаясь на¬
шего о том извещения; мы же2 с своей стороны2 не считали за
507
нужное извещать о такой безделице. Но теперь, чтоб выручить
бз беды «Северную пчелу», желавшую подать нам случай опро¬
вергнуть объявления ее, будто журнал наш не мог и не может
существовать без типографии г. /Кернакова,— вынуждены ска¬
зать, что действительно с будущего года «Отечественные
записки» будут печататься в типографии г. Глазунова и К°, где ужо,
нарочно для них, куплена большая скоропечатная машина, мо¬
гущая отпечатывать до 1000 листов в час, и приготовлен новый
шрифт из знаменитой словолитни г. Ревильона. Первая книжка
«Отечественных записок» 1844 года будет уже набрана этим
шрифтом и отпечатана на этой машине. Скорость печатания доста¬
вит нам возможность ранее рассылать книжки для ипогород-
ных читателей, нежели как было делаемо это до сих пор. Доволь¬
но ли?
Но напрасно, нам кажется, «Северная пчела» жалуется,
будто мы обижаем ее за ее похвалы г. Ольхину. Опять не то, и,
вероятно, опять из усердия к нам! Мы смеемся только над гим¬
нами и дифирамбами ее г. Ольхину, о котором она говорит, что —
не то воздвигся, не то восстал новый деятель, которого природа
одарила дивными качествами ума и сердца, потому что он издает
сочинения г. Ф. Булгарина, ничего ему за них не заплативши
(№ 256 «Северной пчелы»). Действительно, со стороны г. Оль-
хипа очень великодушно употребить значительную сумму на из¬
дание старого литературного хлама, которого, конечно, у него
никто покупать не будет; но что же в этом пользы для русской
литературы? По нашему мнению, это даже и совсем не литера¬
турное дело. В том же нумере «Северной пчелы» говорится, что
«иностранные журналы берут деньги с актеров, авторов и кпиго-
продавцев за похвалы», и к этому прибавляет элегическим тоном:
«Быть может; но у нас н,Ь(е)кому дать и нЪ(е)кому взять!
Какой актер, какой автор, какой книгопродавец у нас даст
деньги!» В самом деле, должно быть прискорбно,— и мы не
можем не уважить этого уныния нашей доброй газеты, хотя,
право, никак не в силах разделять его, потому что ничего не по¬
нимаем по этой части... 12 Но это эпизод, вставка: обратимся к
главному.
«Северная пчела» служит нам не только тогда, когда бранит
«Отечественные записки», вызывая этим нас па победоносное
опровержение, но и тогда, когда восхваляет такие журналы, по¬
хвалу которым всякий примет не иначе, как за иронию. Прежде
всего она преусердно хвалит самое себя: к этому уже все при¬
выкли, и всякий знает этому цену. Потом она уверяет публику,
что «Сын отечества» под редакциею г. Масальского сделался
«прекрасным, прелюбопытным, справедливым и беспристрастным
в своих суждениях журналом», и что будто бы сей г. Масаль¬
ский «трудами своими заслужил почетное имя в литературе, а
благонамеренностию своих критик приобрел уважение даже
своих противников», и что к совершенству издаваемого им «Сы¬
508
на отечества» недостает только аккуратности в выходе кни¬
жек... Как неприметно ц больно уколот этим несчастный «Сын
отечества!» *
Вот также черта услужливости «Северной пчелы» в отно¬
шении к нам. Ей (Л® 232) не понравилось суждение наше об
«Истории государства Российского» Карамзина 13, и она пачинает
рассуждать, какое имеет право судить об истории Карамзина
издатель «Отечественных записок»? и решает, что он не имеет
никакого права, ибо не написал нескольких сочинений, удовлетво¬
ряющих потребностям современного общества. Как, спросите вы:
неужели для того, чтоб иметь право критиковать, например,
«Илиаду», критик сперва сам должен написать поэму не хуже
Гомеровой? Неужели критика не есть самостоятельный талант,
который выказывается не в своем призвании, в своем деле, то
есть в критике, а в поэзии, в истории и т. д.?.. Да посла этого не
только поэты и историки лишат критиков права судить о поэти¬
ческих и исторических сочинениях, но нельзя будет сказать и
портному, зачем он вам испортил фрак, не опасаясь услышать от
пего в оправдание: «А вы разве умеете сшить фрак лучше моего,
что беретесь критиковать мою работу?» — Еще образчик: «Север¬
ная пчела» выдумывает (До 250), будто мы упрекаем г. Ф. Бул¬
гарина в старости, словно в пороке каком-нибудь, тогда как мы
говорили не о старости его, а о том, что он выдает за новость
понятия и идеи, которые были новы, интересны и основательны
назад тому лет тридцать с небольшим, и о том еще, что г. Ф. Бул¬
гарин давно уже весь выписался...14 Что же делает «Северная
пчела»? Она примером Вальтера Скотта, Вольтера, Гете, Шарля
Нодье, Ламартина, Кузена, Вильмена, Гизо, Баранта, Шатоб-
риана, Карамзина и Жуковского начала доказывать, что г. Ф. Бул¬
гарин и в преклонных летах может быть отличным прозаиком,
критиком, историком и романистом!!!... Скажите, пожалуйста,
можно ли так шутить!..
Лестное внимание к нам со стороны «Северной пчелы» и вер¬
ная долговременная служба ее «Отечественным запискам» тро¬
гает нас до глубины души, и мы в конце года обязапностию счи¬
таем свидетельствовать ей нашу искреннюю благодарность. Почти
не бывает нумера этой газеты, в котором не говорилось бы, прямо
или косвенно, об «Отечественных записках», особенно в суббот¬
них фельетонах, которые пишутся исключительно для одних
«Отечественных записок». «Северная пчела» учит наизусть и
знает все статьи наши, особенно критические, библиографические
и «журнальные заметки», в то же время притворно уверяя пуб¬
лику, будто ее издатели и сотрудники и в руки не берут «Отече¬
ственных записок», почитая для себя унизительным читать их и
* А «Сына отечества» до сих аор вышло только пять книжек, то есть
последняя книжка его была за май, тогда как у нас теперь декабрьские
морозы!
509
еще более — писать о них. Нам не для чего притворяться, и по¬
тому мы можем прямо и открыто сказать, что читаем в «Север¬
ной пчеле» аккуратно все статьи и статейки, в которых упоми¬
нается что-либо об «Отечественных записках». Благодарность —
чувство невольное, а мы так одолжены «Северной пчелою»! Бу¬
дем надеяться, что в следующем году усердие «Северной пче¬
лы» не ослабнет, и она не раз подаст нам повод поговорить о
самих себе публике: она знает, что без этого повода мы ни¬
когда не говорим о себе* Итак, добрая сотрудница наша, до но¬
вого года!.,
ПРИМЕЧАНИЯ*
©«Художественная литература», 1979
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
В тексте примечаний приняты следующие сокращения:
Анненков—-П. 13. Анненков. Литературные воспоминания.
<М.>, Гослитиздат, I960.
Б а р с у к о в — Н. П. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина,
кн. I-XXII. СПб., 1888—1910.
Белинский, АН СССР — В. Г. Белинский. Полп. собр. соч.,
т. I—XIII. М., Изд-во АН СССР, 1953-1959.
ГБЛ — Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина.
Герцен — А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах. М., Изд-во
АН СССР, 1954-1966.
Гоголь — Н. В. Гоголь. Полн. собр. соч., т. I—XIV. <М>, Изд-во
АН СССР, 1937—1952.
ГПБ — Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-
Щедрина.
Добролюбов — Н. А. Добролюбов. Собр. соч., т. 1—9. М. — Л.,
Гослитиздат, 1961—1964.
ИРЛИ — Институт русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР.
КСсБ — В. Г. Белинский. Сочинения, ч. I—XII. М., Изд-во К. Сол-
датенкова и И. Щепкина, 1859—1862 (составление и редактирование изда¬
ния осуществлено Н. X. Кетчером).
КСсБ, Список I, II... — Приложенный к каждой из первых десяти ча¬
стей список рецензий Белинского, не вошедших в данное издание «по не¬
значительности своей».
ЛН — «Литературное наследство». М., Изд-во АН СССР.
Переписка — «Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым», т. I—III.
СПб., 1896.
ПссБ — Полн. собр. соч. В. Г. Белинского под редакцией С. А. Венге¬
рова (т. I—XI) и В. С. Спиридонова (т. XII—XIII), 1900—1943.
Ч е р н ы ш е в с к и й — Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч.
в 16-ти томах, т. I—XVI. М., Гослитиздат, 1939—1953.
Ш е н р о к — В. И. Ш е н р о к. Материалы для биографии Гоголя,
т. I—IV. М., 1892-1897.
513
НА ПОЗИЦИЯХ ИСТОРИЗМА
1
В настоящий том вошли статьи, рецензии и заметки Белинского,
опубликованные на протяжении более полутора лет: с апреля 1842 по
ноябрь 1843 года. Однако подавляющее большинство статей тома отно¬
сится к 1842 году.
Это было важное время в общественной и литературной жизни Рос^
сии. После длительного затишья в годы последекабристской реакции актив¬
нее стали выявлять себя различные формы общественной жизни. К этой
поре относятся первые столкновения между славянофилами и западниками.
Именно в том же, 1842 году свершилось «великое событие в русской лите¬
ратуре»— вышли в свет «Мертвые души» Гоголя. Наконец, это было важное
время в духовном развитии самого Белинского.
Окончательно отрекшись от идей «разумной действительности» и свя¬
занных с ней теоретических построений, критик стал утверждаться на по¬
зициях социализма, а несколько позднее — и материализма. Белинский
обрел новый сильный импульс для дальнейшего развития своих политиче¬
ских и эстетических воззрений. Именно к этому времени относятся интен¬
сивные поиски Белинским такой системы взглядов, которая, по выражению
Плеханова, «сама вытекая из общественной жизни и сама объясняясь этой
жизнью, в сбою очередь объясняла бы ее и давала бы возможность широ¬
кого и плодотворного на нее воздействпя» 1.
В начале 40-х годов окончательно окрепло в Белинском представление
о том, что в виду особых, специфических условий исторического развития
России художественная литература (добавим — также и литературная
критика) стала единственной легальной трибуной общественной деятель¬
ности, главной формой выражения стремлений и чаяний народа. В 1842 го¬
ду Белинский отмечал, что пока еще только в искусстве и литературе, в эсте¬
тической и литературной критике «выражается интеллектуальное сознание
нашего общества». Отсюда проистекало убеждение в особой ответственности
1 Г. В. Плеханов* Избр, филос. произв., т» IV, М., 1958, с, 435,
514
писателя в решении социальных проблем современности. В эстетическое
сознание Белинского активно вторгается пафос социальности. Характерное
для Белинского этой поры обострение критики социальной действительно¬
сти вело его теоретическую мысль к утверждению в скором времени на
позициях революционного демократизма.
Реакционная критика всячески стремилась уЕестп литературу от об¬
щественных проблем, ограничить ее сферой отвлеченных вопросов красоты,
добра, нравственности. Поэзия, писал именно в том же, 1842 году критик
«Сына отечества», есть выражение «души страстпо любящей окружающую
ее привольную природу и удалую жизнь среди бесконечных рек и дрему¬
чих лесов» («Сын отечества», 1842, № 5, с. 69). Эстетика Белинского фор¬
мировалась в решительной борьбе с такого рода проповедями и отличалась
страстными поисками наиболее эффективных путей воздействия литера¬
туры на современную жизнь России. Из одной статьи в другую критик
развивал мысль о неразрывной связи искусства с жизнью, с «исторической
современностью» и подвергал сомнению и исследованию идеалистические
представления о художественном творчестве как автономной, замкнутой
в самой себе сфере. Вместе с тем Белинский страстно стремился дойти до
осознания «тайны, сущности и значения истинной поэзии».
Он мечтал о создании целостной системы в исследовании самых раз¬
нообразных аспектов художественного творчества. В основание такой си¬
стемы он положил принцип единства эстетического п исторического взгляда
на искусство. К ее поискам критик, разумеется, был подготовлен всем
предшествующим опытом своих теоретических раздумий, но именно сей¬
час они стали, наконец, увенчиваться серьезными и вполне ощутимыми
результатами.
Важнейшим теоретическим достижением критики Белинского в ра¬
ботах 1842 года является принцип историзма, который все более последова¬
тельно и глубоко пронизывает его эстетические взгляды.
Следует напомнить, что уже во второй половине 30-х годов прогрес¬
сивная, мыслящая интеллигенция России стремится выявить внутренние
связи между действительностью современной и прошлой, проникается
интересом к философии истории, к исследованию общих законов и законо¬
мерностей всемирно-исторического развития. Эти аспекты духовной жизни
приобретали злободневный характер. Отвлеченное умозрение уступило
место поиску таких социально-философских, теоретических идей, которые
содействовали бы преобразованию или совершенствованию современной
жизни. Эту тенденцию очень точно в 1842 году зафиксировал Белинский
в статье, посвященной «Руководству к всеобщей истории» Фридриха Ло¬
ренца: «Век наш — по преимуществу исторический век. Историческое со¬
зерцание могущественно и неотразимо проникло собою все сферы совре¬
менного сознания». Историзм становился предпосылкой научного взгляда
на мир и импульсом к новому решению ^некоторых коренных проблем
искусства.
Исходной посылкой теоретической позиции критика становится поло¬
жение, отчетливо сформулированное в обзоре «Русская литература в
1841 году»: «Поэзия всегда верна истории, потому что история есть почва
поэзии». Только то поэтическое творение, которое родится из важных
515
причин и производит важные последствия, представляется Белинскому «дей¬
ствительным». Все другие произведения — «случайности» и никакого следа
в сознании общества не оставляют. Принцип историзма побуждает Белин¬
ского внести существенные поправки в некоторые собст венные прошлые
оценки различных явлений русской литературы — например, творчества
Державина, Карамзина, Жуковского. Он по-новому ставит вопрос о «на¬
циональном» и «общечеловеческом» в поэзии Пушкина.
Историческая точка зрения позволяет Белинскому преодолеть свою
прежнюю одностороннюю оценку романтизма и понять романтизм не
только как явление эстетически правомерное в искусстве, но и как исто¬
рически необходимый этап в развитии художественного сознания.
Однако романтизм к началу 40-х годов уже сдал своп позиции. Пре¬
обладающую роль в развитии русской литературы играл реализм, хотя
мощное влияние романтической поэзип Лермонтова она испытывала на
себе еще очень долго. В статье о стихотворениях Полежаева, открывающей
настоящий том, Белинский рассматривает творчество этого поэта в общей
перспективе исторического движения русской поэзии. По мнению критика,
Полежаев выразил те черты романтического мироощущения, которые были
уже пройденным этапом в отечественной поэзии. Белинский называет По¬
лежаева поэтом необыкновенной силы чувства. Но для истинпой поэзии
недостаточно одного чувства. Ей необходима еще мысль. В ранних своих
статьях 30-х годов Белинский восторгался стихами, в которых преобладало
чувство, полагаемое им первостепенным и главным элементом поэзии.
В начале 40-х годов в сознании критика чувство становится уже чем-то
второстепенным. «Чтоб стих был поэтический... — замечает критик,— не¬
достаточно... одного чувства: нужна мысль, которая и составляет истинное
содержание всякой поэзии». Отражая действительность, поэт должен выра¬
зить и свой взгляд на нее, свое отношение к ней, «думу» своего времени.
В данном случае не существенны конкретные аспекты оценок Белин¬
ским творчества Полежаева. Для нас важно сейчас подчеркнуть значение,
какое критик придает роли «разума», «мысли», «субъективного» начала в
поэзии, в художественном творчестве вообще. Но во всех ли случаях «ра-
вум» и «мысль» оказываются спасительным началом в поэзии? Нет, не во
всех. В этой связи большой интерес представляет статья Белинского о Ба¬
ратынском.
Определяя историческое место Баратынского в русской поэзии, критик
отмечает свойственный ему «яркий, замечательный талант» и ставит его
на «первое место» среди поэтов, вошедших в литературу вместе с Пушки¬
ным. Весьма существенную черту поэзии Баратынского Белинский видит
в присущей ей напряженной мысли, которая «вышла не из праздно меч¬
тающей головы, а из глубоко растерзанного сердца/). Казалось, в Баратын¬
ском есть все, чего не хватало и Майкову и Полежаеву. Все же и поэзия
Баратынского представляется Белинскому уязвимой.
Критик отмечает, что элегический характер поэзии Баратынского
происходит от «думы», «от взгляда на жизнь». Дело, однако, в том, что
«дума» Баратынского представляется Белинскому ложной. В ее основе,
полагал он, лежит убеждение в гибельности для искусства просвещения,
науки, прогресса. Отсюда — глубокая безысходность поэзии Баратынского,
516
его элегического чувства, вступающего в трагический конфликт с разумом.
Сопоставляя Баратынского с Пушкиным, коюрому было также свойственно
ощущение трагического противоречия между разумом и чувством, криш.г,
однако, говорит, что «Демон» у Пушкина лишь эпизод, между тем как ьсв
его творчество проникнуто жизнеутверждающей верой в победу человече¬
ского разума. Баратынский же, столкнувшись с противоречиями действи¬
тельности, проникся сознанием бесцельности жизни, бесплодности и тщегы
разума. Беда Баратынского, по мнению критика, состоит в том, что он ли¬
шен «веры в идею». Вот почему его поэзия, сделавшись «органом ложного
направления», лишилась «той силы, которую мог бы сообщить ей талант
поэта». Таков вывод Белинского, сегодня, впрочем, звучащий чересчур
категорично и неожиданно сурово. Правда, два года спустя критик и сэм:
внесет некоторые поправки в свои прежние оценки поэзии Баратынского,
В статье «Сочинения князя В. Ф. Одоевского» он назовет внезапно умер*
шего Баратынского «прежним бойцом» п с огромным уважением будет отзы¬
ваться о его «замечательном таланте», а еще через несколько месяцев,
в обзоре «Русская литература в 1844 году», скажет о непреходящем значе¬
нии произведений этого поэта, которые «мыслящий человек всегда перечтет
с удовольствием».
Возвращаясь к статье («Стихотворения Е. Баратынского»), следует
помнить, что она имеет большое значение для понимания общего ха¬
рактера умонастроения Белинского в 1842 году. Идея отрицания приводит
критика к убеждению в неуклонном поступательном движении человече¬
ства, ибо на смену отжившему и гнилому неизбежно должно прийти новое
и живое. И Белинский формулирует важную мысль: «Надо уметь отличать
разумную действительность, которая одна действительна, от неразумной
действительности, которая призрачна и преходяща». В переводе на полити¬
ческий язык эти слова означают окончательное осознание Белинским, что
непавистная ему «российская действительность»—«призрачна и прехо¬
дяща». Это признание было озарено страстной революционной верой Белин¬
ского в неизбежное торжество разума на земле. Но какими же путями
человечество придет к этому торжеству? В подцензурной статье Белинский
не мог, разумеется, даже поставить такого вопроса. Куда более откровен¬
ным он позволял себе быть в своих письмах. Например, в последнем
апрельском 1842 года письме к Боткину он без всяких околичностей утвер¬
ждает, что «тысячелетнее царство божие утвердится на земле не сладень¬
кими и восторженными фразами идеальной и прекраснодушной Жиронды»,
но «обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов». Позна¬
комившись с идеями социализма по произведениям Жорж Санд и Пьера
Леру, Белинский писал 5 декабря 1842 года Панаеву: «...Очи наши узрели
спасение... мы дождались пророков наших — и узнали их, мы дождались зна¬
мений — и поняли и уразумели их», а 9 декабря того же года признавался
Боткину: «...чувствую, что созерцание мое возвысилось до общего, до идеи».
Идеями социализма и материализма Белинский овладевал и дальше,
В 1842 году он знакомится с содержанием книги Фейербаха «Сущность хри¬
стианства». В январе 1843 года он одобряет статью Боткина о немецкой
литературе 1842 года, которая явилась сокращенным переводом (без указа*'
пия источника) начальных страииц брошюры Энгельса «Шеллинг и
511
откровепие», а затем популяризирует через журнал положения этой статьи.
Герцен вспоминал в «Былом и думах» о глубоком увлечении Белинского
идеями социализма и, в частности, статьями Пьера Леру: «Петр Рыжий,
так называли мы его в сороковых годах,— становится мопм Христом»,—
писал мне всегда увлекавшийся через край Белинский»*.
Статья о Баратынском — пример того, как мысль Белинского из сферы
эстетической настойчиво прорывалась в мир социальных идей и полити¬
ческих обобщении, как блистательно умел критик на материале искусства
ставить важнейшие общественные проблемы современности.
Отдавая должное явлениям романтической поэзпи, Белинский вместе
с тем в эту пору с более пристальным интересом относился к исследованию
тех процессов в современной русской литературе, которые знаменовали
собой ее «сближение с жизнью, с действительностью», наступление эпохи
ее «мужественной зрелости».
В этом отношении примечателен обзор «Русская литература в 1842 го¬
ду», в котором подведены некоторые общие итоги литературного движения
за истекший год. С точки зрения Белинского, 1842 год был переломной
вехой в историческом развитии отечественной литературы, годом «капи¬
тальнейших» «Мертвых душ», годом «крутого поворота», началом бурного
расцвета реалистической прозы. Он говорит, что относительно последнего
периода русской литературы этот год явился «блистательнейшим попол¬
нением».
Основная мысль, которая проходит через новый обзор Белинского,
состоит в том, что без современного содержания, без «живого, кровного
сочувствия современному миру» невозможно никакое искусство. Писатель
должен быть верен действительности — с этим требованием Белинский
подходил к литературе с самого начала своей критической деятельности,
оно было отчетливо сформулировано еще в статье «О русской повести и
повестях г. Гоголя». Но сейчас такая постановка вопроса кажется Белин¬
скому уже недостаточной. Помимо «такта действительности», которым дол¬
жен обладать художник, его произведение должно иметь «достоинство
идеального содержания», а для того, чтобы понять, что это у Белинского
тех лет означает, сравним гегелевское понимание идеала с тем, какое здесь
выдвигает Белинский.
Идеал в идеалистической эстетике, в частности — гегелевской,— это
надмировая Идея, выраженная в индивидуальной форме мистифицирован¬
ной действительности. По Гегелю, идеал в искусстве предстает как изобра¬
жение, не только очищенное от прозаической будничности и являющееся
как бы «лестыо искусства», но, главное, выражающее надмировое «субстан¬
циальное содержание» Идеи1. В обычных тогда представлениях русских
журналистов эта идеалистическая концепция донельзя упрощалась, так
что под словом «идеал», говорит Белинский, еще недавно подразумевали
что-то вроде «не любо — не слушай, а лгать ие мешай», нечто фантастиче¬
ски идеализированное, сочетание «всевозможных добродетелей или всевоз¬
можных пороков». Ныне понимание идеала приблизилось к действитель¬
ности. Прочитаем целиком эти важные строки критика: «Теперь под «идеа¬
1 См.: Г.-В.-Ф. Гегель. Эстетика, т. 1. М., «Искусство», 1968, с. 165,
лом» разумеют пе преувеличение, пе ложь, не ребяческую фантазию, а
факт действительности, такой, как оиа есть, но факт, не списанный с дей¬
ствительности, а проведенный через фантазию поэта, озаренный светом
общего (а пе исключительного, частного и случайного) значения, еозве*
денный в перл создания, и потому более похожий на самого себя, более
верный самому себе, нежели самая рабская копия с действительности
верна своему оригиналу-).
Понятие эстетического «идеала» включает в себя, стало быть, обобще¬
ние, типизацию, освобождающую изображение от всею частного и случай¬
ного. Здесь для Белинского заключено одно из важнейших условий осу¬
ществления искусства, которое не терпит плоского, натуралистического
копирования действительности, но требует очищения ее от всего случай¬
ного, нехарактерного.
Само понятие художественности приобретает в эстетике Белинского
куда более широкое значение, чем прежде, когда оно в русской критике
чаще всего ассоциировалось с достопнствами стиля, языка, темп или иными
удачами пейзажной пли портретной живописи. Беликский гораздо 1еснее
связывает критерии художественности со сферой содержания искусства,
с типизацией действительности. Но прп этом, полагает критик, типизация —
процесс пе бессознательный. Она тем более глубока и совершенна, чем
успешнее овладевает художник передовым миропониманием, современным
общественным идеалом и содействует своим творчеством его утверждению
в жизни. Пренебрежение этим важным условием не проходит бесследно
для искусства.
Художественное произведение должно быть, по мнению критика, пе
только результатом поэтического инстинкта, непосредственного созерцания
жизни, но и выражать передовое сознание писателя. Современное искус¬
ство заинтересованно относится к действительности и алчет убеждений.
Чувство художника должно быть пронизано, насквозь просвечено идеей.
Это — существеннейшая предпосылка художественности. Белинский здесь
намечает одно из важнейших положений своей концепции реализма,
которую он всесторонне будет развивать и аргументировать в обзорах рус¬
ской литературы за 1846 и 1847 годы.
Итак, уже в 1842 году Белинский приходит к выводу, что объектив¬
ность реализма может естественно сочетаться со «страстной субъективно¬
стью», социальностью художника, его горячим стремлением к изменению
существующих общественных форм жизнп. Еще задолго до того как вошел
в обиход термин «реализм», для Белинского реализм уже существовал как
художественная система, которая в наибольшей мере осуществляет в себе
законы искусства.
Прежде критик полагал, что субъективная позиция художника, его
симпатии и антипатии не влияют на акт творчества или даже искажают
его. Теперь, исполненный протеста против николаевской действительности
и воодушевленный идеалом социализма, Белинский отдает предпочтение
критике действительности и в литературе, теоретически осмысливает
художественный опыт Лермонтова и особенно Гоголя. «Субъективность»
у Белинского становится термином, которым он выражает передовые стрем¬
ления писателя, способность писателя откликаться на главные и самые
519
острые проблемы времени. Эта субъективность избавляет художника от
односторонности и позволяет видеть действительность в ее истинном свете,
она является, по слову Белинского, «всеобъемлющей». Вне такой «субъек¬
тивности» немыслимо Еерное и целостное изображение жизни. В конце
30-х годов, во время увлечения философией Гегеля, Белинский призывал
к объективности творчества, которое, по его тогдашним представлениям, не
должно быть отмечено никаким отпечатком личности художника. Теперь же
он полагает, что высшая объективность изображения обеспечивается только
пафосом «субъективности», то есть сознательным стремлением художника
протестовать против бесчеловечности действительности. Таким образом
снимается прежде утверждавшееся подчинение личного общему, субъек¬
тивного — объективному. Истинно художественное произведение как раз и
выражает идеал, в котором личность и общество не подавляют друг друга,
а гармонически сочетаются, связаны между собой в конечном счете еди¬
ными интересами.
В появившейся весной 1843 года статье об «Истории Малороссии»
Николая Маркевича Белинский снова возвращается к интересующей его
теме. Усматривая характерную особенность умственной жизни современ¬
ного общества в стремлении к единству и целостности, Белинский отмечает,
что этот процесс выражается и во взаимном тяготении к сближению искус¬
ства и науки, поэзии и философии. Искусство теперь «уже не ограничива¬
ется страдательною ролыо — подобно зеркалу, безучастно и верно отражать
в себе природу», но стремится вносить < в свои изображеиия живую личную
мысль, которая дает им и цель и смысл». Преобладание в современных
художественных произведениях субъективного начала выражается в том,
что поэт ке просто изображает те или иные стороны действительности, но
одновременно «и судит, и вопрошает, и отвечает». Поэзия и философия
ныне перестали чуждаться одна другой и беспрестанно подают друг другу
руку. Отсюда важный вывод: «Поэт нашего времени есть в то же время и
мыслитель». Белинский полагает, что перед мыслящим художником от¬
крываются новые горизонты в эстетическом освоении мира.
2
Среди работ Белинского 1842 года видное место занимают его статьи
о «Мертвых душах».
К имени Гоголя внимание критика было привлечено с самого начала
его журнальной деятельности. Белинский написал более двадцати статей
и множество рецензий, заметок, специально посвященных творчеству пи¬
сателя, с которым он связывал настоящее и будущее русской литера¬
туры.
Еще в 1835 году, в статье «О русской повести и повестях г. Гоголя»
Белииский дал развернутый анализ произведений молодого писателя, рас¬
крыв необыкновенную оригинальность их содержания и стиля. Автор «Ве¬
черов» и «Миргорода» был воспринят критиком как создатель совершенно
нового типа художественной прозы, как «поэт в высочайшей степени», как
«глава литературы», «глава поэтов»,
520
С тех пор минуло семь лет. За это время вышел в свет и поставлен
был па сцене «Ревизор», явившийся, по слову Белинского, «образцом обще¬
ственной комедии». Затем потекли долгие годы молчания и самоотвержен¬
ного труда. Наконец, в 1842 году стали достоянием России «Мертвые
души»—произведение, которое побудило критика снова вернуться к обсуж¬
дению проблемы Гоголя.
Выход «Мертвых душ» совпал с завершением перелома в мировос¬
приятии Белинского. Историческая и социальная точка зрения, первона¬
чально сформулированная им в статье «Русская литература в 1841 году» и
затем проверенная па конкретном анализе произведений ряда русских пи¬
сателей, пог.гогла критику пе только глубоко разобраться в существе нового
сочинения Гоголя, по и уЕпдеть во всем творческом облике этого писателя
нечто еще более сажное в сравнении с тем, что ощущал он в нем прежде.
Белинский был первым критиком, разъяснившим великое обществен¬
ное и художественное значение нового произведения Гоголя. В чем же он
увщ1,ел его принципиальный смысл?
Прежде всего, «Мертвые души» подтвердили давние прогнозы критика
относительно того, какое выдающееся место предопределено этому писате¬
лю в русской литературе. В первой же из написанных им в 1842 году статей
о «Мертвых душах» Белинский поспешил отметить: «Гоголь — великий та¬
лант, гениальный поэт и первый писатель современной России». В сущно¬
сти, здесь почти дословно повторена оценка, которая была дана критиком
в 1835 году, в статье «О русской повести...». Разница лишь в том, что в пер¬
вом случае она звучала как предсказание, которое теперь уже сбылось.
В той ранней статье Белинский утверждал огромное значение Гоголя в
сопоставлении с современными ему прозаиками — Полевым, Погодиным,
Одоевским, Павловым, Марлинским, по масштабу своего дарования весьма
уступавшим Гоголю. При этом и в повестях самого Гоголя критик усматри¬
вал немало еще незрелого (например, в фантастике «Вия» или «Портре¬
та»). Теперь же, после «Ревизора» и особенно «Мертвых душ», Гоголь пред¬
стал в сознании Белинского как «великий талант» и «великий поэт»—в
полпом, безотносительном, можно сказать, своем совершенстве, хогя отдель¬
ные произведения (скажем, вторая редакция «Портрета», повесть «Рам»)
и вызывали у него критические замечания. Белпнский восхищается уме¬
нием писателя проникать в глубину тех тонких и для простого взгляда
недоступных человеческих отношений, «где только слепая ограниченность
видит мелочи и пустяки, не подозревая, что на этих мелочах п пустяках
вертится, увы! — целая сфера жизни».
Белинский уже в первой рецензии 1842 года, по своему значению
равной статье, горделиво вспоминает, что в свое время именно он прежде
всех «оценил на Руси Гоголя» и сыграл тем самым немалую роль в его
судьбе. «Мертвые души» явились для критика полным свершением некогда
возлагаемых на молодого писателя надежд. Белинский называет это тво¬
рение «социальным, общественным, историческим», «необъятно художест¬
венным по концепции и выполнению, по характерам действующих лиц».
Критик убежден, что «Мертвые души» представляют собой такой великий
шаг вперед, что все доселе написанное этим автором «кажется слабым и
бледным в сравнении с ними».
521
В чем же смысл этого {'великого шага»? «Мертвые души» явили собой,
по убеждению Белинского, пример необычайно емкого и глубокого изобра¬
жения действительности. Но мало того. Это изображение отличается новым
и в высшей степени важным качеством —«преобладанием субъективности».
Белинский называет такую субъективность «гуманною».
Новая концепция реализма, вызревшая в сознании Белинского отчасти
под влиянием творчества Гоголя, в особенности «Мертвых душ», включала
в себя теперь существенный элемент — активную общественную позицию
писателя, которая становится предпосылкой п условием истинно художест¬
венного изображения действительности. Вне «современной думы» обескров¬
ливается даже самое талантливое изображение, оно становится анемичным
и неспособным зажечь людей. Только такое произведение ныне может
озарить душу людей, в коем автор, как замечает Белинский в другой своей
статье, «Несколько слов о поэме Гоголя...», «дает чувствовать присутствие
своего субъективного духа, который должен быть солнцем, освещающим
создания поэта нашего времени».
Творчество Гоголя постоянно питало теоретическую мысль Белинского
и непрерывно вело ее к новым обобщениям.
Например, в статье-рецензии «Похождения Чичикова, или Мертвые
души» критик обратил внимание на «другой важный шаг», совершенный
гоголевским талантом в этом произведении: Гоголь стал «русским нацио¬
нальным поэтом во всем пространстве этого слова», когда во всю силу за¬
явил о себе критический пафос Гоголя и создавалось произведение «необъ¬
ятно художественное по концепции», в котором предполагалось отразить
всю Русь, во всех самых разнообразных и сложных проявлениях ее, во
всей ее истине и «полноте жизни».
«Мертвые души» вызвали множество откликов в печати. Большая
часть петербургской и московской критики выступила с грубыми напад-
з:ами на новое произведение Гоголя: Булгарин и Греч в «Северной пчеле»,
Н. Полевой — в «Русском вестнике», Сенковский — в «Библиотеке для чте¬
ния», К. Масальский в «Сыне отечества». Реакционная критика единодушно
обвиняла автора поэмы в клевете на Россию, в создании карикатуры на ее
народ, порицала за антихудожественность, винила даже в прегрешениях
против элементарных норм литературного языка. Как писал Белинский в
«Библиографическом известии» 1842 года, значительная часть журналов
«употребляет все сродные ей средства к унижению первого поэтического
таланта в современной русской литературе». Грубым просчетам реакцион¬
ной критики, в частности, Сенковского, Белинский посвятил и специальную
статью —«Литературный разговор, подслушанный в книжной лавке», в ко¬
тором высмеял потуги издателя «Библиотеки для чтения» исказить содер¬
жание и смысл «Мертвых душ».
Но среди выступлений современной критики одно привлекло к себе
особое внимание Белинского — брошюра Константина Аксакова «Несколько
слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, пли Мертвые души». С ее
автором Белипский некогда, в бытность свою в Москве, находился в дру¬
жеских отношениях. Оба они входили в кружок Станкевича. Однако ка
рубеже 30—40-х годов их пути разошлись, и они оказались почти на разных
полюсах духовной, общественной жизни России; один стал правоверным
522
славянофилом, а другой утверждался на позициях революционного демо¬
кратизма.
В отличие от иных критиков, хуливших Гоголя и его «Мертвые душю,
К. Аксаков выступил с восторженной апологией поэмы. В его брошюре
развивалась мысль о том, что «Мертвые души» своим содержанием, харак¬
тером и поэтической формой возрождали в русской литературе традиции
древнего гомеровского эпоса. К. Аксаков так и писал: «Созерцание Гоголя
древнее, истинное, то же, какое у Гомера... Из-под его творческой руки вос¬
стает, наконец, древний, истинный эпос»1.
Сравнение Гоголя с Гомером, а «Мертвых душ» с «Илиадой» само по
себе не заключало ничего предосудительного. Проблемы, поставленные
в гениальной поэме Гоголя, имели несомненно Есемпрно-псторическое зна-
чение, тем самым давая основание для сопоставления «Мертвых душ»
с самыми выдающимися произведениями мировой литературы. Белинский
был неправ, утверждая нечто прямо противоположное. Однако важно уяс¬
нить логику рассуждений критика, имевших в тех конкретно-исторических
условиях определенный рациональный смысл. Чтобы создать произведение
искусства всемирно-исторического значения, требуется, полагал Белинский,
не только великое дарование художника и его способность наиболее полно
выразить ту или иную действительность. Самый предмет изображения
должен иметь общечеловеческое содержание. Гоголь не уступает Гомеру
и Шекспиру относительно «акта создания» или «полноты акта творчества».
По с точки зрения Белинского, этого недостаточно, ибо у Гоголя нет над¬
лежащего предмета изображения — то есть действительности, которая
заключала бы в себе «всемирно-исторический дух», или, иными словами,
«равно общее для всех народов и веков содержание». Всего этого не могло
быть в отсталой России. Белинский считал, что «в наше время мерилом
величия поэтов принимается не акт творчества, а идея, общее», или, как
говорил он в другом месте, не форма определяет иерархию произведения,
«по содержание дает им различную ценность».
Побуждаемый стремлением развенчать восхваляемую реакционерами
крепостническую действительность, Белинский говорил, что история Рос¬
сии пока еще не могла воплотить в себе «всемирно-исторический дух». На
этом основании критик полагал, что лишь немногое из Пушкина или Го¬
голя представляет ныне интерес для западного читателя. И вообще «вели¬
кий поэт еще может быть и не мировым поэтом». Поскольку «никто не мо¬
жет быть выше века и страны» п «никакой поэт не усвоит себе содержа¬
ния, ие приготовленного и не выработанного псториею» — то, следовательно,
ни Гоголь, ни даже Пушкин, будучи только великими русскими поэтами,
никак не могли стать вровень с писателями такого масштаба, как Гомер,
Шекспир, Сервантес. Любое сопоставление русского писателя с мировыми
гениями представлялось Белинскому безосновательным. Пока еще, пола¬
гает критик, русский поэт не может быть мировым поэтом и тем менее
ои имеет «какое-либо значение вне России». Вот почему произведения
1 К. Аксаков. Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичи¬
кова, или Мертвые души», М., 1842, с. 5,
523
русских писателей, даже Гоголя, едва ли, по мнению Белинского, могут
быть переданы ыа иностранных языках.
Уязвимость этой точки зрения критик вскоре осознал *. Но односюрон-
няя в своей общей основе, она, однако же, позволила Белинскому в поле¬
мике с К. Аксаковым вскрыть ого неверный ззгляд па «Мертвые души».
Сопоставление «Мертвых душ» с <<Илиз.дой» в упомянутой брошюре
преследовало далеко едущие цели, связанные с выявленном не только
эстетической природы гоголевской поэмы, но а некоторых коренных аспек¬
тов ее содержания, ее общественной направленности. Исследуя жанровую
природу и истоки этой поэмы, К. Аксаков предложил и свою собственную
концепцию развития мировой литератур ы. По его мнению, древний эпос
в процессе исторической эволюции деградировал, измельчал и был, нако¬
нец, доведен «до крайней степени своего уигтжения» в современном ромаке.
Стало быть, история мировой литературы после Гомера являет собой про¬
цесс неуклонного движения вниз, пока древний эпос не опустился до совре¬
менного романа, являющегося не чем пкым, как искажением древнего
эпоса. И лишь Гоголь воскресил его во всей красоте и’силе, воскресил свой¬
ственную древнему эпосу цельность восприятия мира, столь недостающую
современной русской литературе, разъедаемой пафосом отрицания.
Белинский в своей статье подверг резкой критике умозрительную,
антиисторическую схему Аксакова. Вскрыв уязвимость его сопоставлений
Гоголя с Гомером, он показал, что современный роман представляет собой
не искажение древнего эпоса, но есть явление, развившееся из самой
жизни, есть «эпос новейшего мира», в котором отразилась современная дей¬
ствительность. Иными словами, возпезкповеште романа, как я вообще но¬
вых художественных форм, представляет собой, по мнению Белинского,
выражение не упадка литературы, а ее поступательного историческою
развития и эстетического обогащения.
Смысл статей Белинского, однако, не сводился лишь к опровержению
абстрактного тезиса К. Аксакова о генезисе гоголевской поэмы. Спор кос¬
нулся и ряда других вопросов.
Аксаков, например, выдвигал в Гоголе на первый план «акт творче¬
ства»— то есть громадную силу его фантазии, его удивительную способ¬
ность непосредственного, инстинктивного созерцания и воспроизведения
действительности. Белинский, нисколько не отвергая этой способности в
авторе «Мертвых душ», вместе с тем замечает, что ни по идее, ни по содер¬
жанию «Мертвые души» ничего схожего не имеют с древним эпосом. Ибо
пафос «Илиады»— в возведении жизни «на апофеозу», между тем как в
«Мертвых душах» «она разлагается и отрицается». Там — пафос утвержде¬
ния, тут — пафос отрицания. Вот здесь-то и заключен был корень спора.
1 Например, в статье «Литературный разговор, подслушанный в книж¬
ной лавке» Белинский определенно уже признает всемирно-историческое
значение образов «Мертвых душ», указывая на Чичиковых «в другом
платье», которые во Франции и Англии «подкупают живые души на сво¬
бодных парламентских выборах» (см. наст, изд., т. 7, статью «Мысли и
заметки о русской литературе» (1846). А в заметке «Перевод сочинений
Гоголя на французский язык» Белинский отмечает, что «повести Гоголя
с честью выдержали перевод на язык народа, столь чуждого нашим ко-
репным национальным обычаям». ,
524
К. Аксаков клонил, в сущности, к тому, чтобы перечеркнуть обличитель¬
ную направленность гоголевской поэмы, представить дело таким образом,
будто бы Гоголь смотрит на своих персонажей — скажем, Манилова, «без
всякой досады, без всякого смеха, даже с участием».
Некоторые славянофилы горячо поддержали К. Аксакова, узрели в
«Мертвых душах», так же как и он, симптом поворота Гоголя от сатиры
к «положительному» изображению современной действительности. Сближе-
вие гоголевской поэмы с древним эпосом служило, с точки зрения, .напри¬
мер, А. С. Хомякова пли 10. Ф. Самарина, аргументом для доказательства
этой мысли. Самарин вообще считал, что «жизнь, представляющая собой
чистое отрицание», не должна и «не может быть предметом художествен¬
ного произведения». Такой взгляд вполне соответствовал славянофильскому
пониманию искусства, призванного якобы выразить лишь «положительное
содержание жизни». К. Аксаков видел пафос <,Мертвых душ» в счскойном
«эпическом созерцании», характерном для древнею эпоса. Еолипский от¬
вергал подобную мистифицированную, «созерцательную» интерпретацию
творчества Гоголя.
Полемика между Белинским и Аксаковым не исчерпывалась вопросом
о «Мертвых душах», это был спор о смысле творчества Гоголя в целом,
о сущности искусства вообще. Это был принципиальный спор о том, как
должно соотноситься искусство с «гнусной расейской действительностью»:
должно ли оно быть лишь «идеальным выражением жизни» или может
раскрывать ее отрицательные стороны. Нельзя сказать, чтобы славянофилы
целиком принимали русскую крепостническую действительность. Между
ними, с одной стороны, и, скажем, Булгариным п Сенковским, с другой,
существовала все же немалая дистанция. К. Аксакову и его друзьям не
были чужды и такие суждения, которые явно не совпадали с «видами
правительства» и отражали известный либерализм политической доктрины
славянофильства. Однако в сфере собственно эстетической славянофильский
дух выражал себя консервативно.
По мнению Белинского, Гоголь в своей поэме объективировал совре¬
менную действительность, выставил ее на позор и унижение, создал произ¬
ведение, «беспощадно сдергивающее покров с действительности и дыша¬
щее страстною, нервистою, кровною любовию к плодовитому зерну русской
жизни». Величие «Мертвых душ» критик видел в том, что Гоголь сумел
вскрыть в них противоречие «общественных форм русской жизни с ее
глубоким субстанциальным началом»— то есть противоречие между крепо¬
стнической действительностью России и величием ее национальных и на¬
родных сил. Гоголевский юмор явился формой выражения глубочайшего
трагизма русской жизни. «В этом и заключается,— полагает Белинский,—
трагическое значение комического произведения Гоголя; это и выводит его
из ряда обыкновенных сатирических сочинений».
Сознавая великую обличительную силу «Мертвых душ», Белинский,
однако, вовсе не рассматривал гоголевскую поэму как обыкновенную са¬
тиру. «Существенную особенность» таланта Го юля Белинский всегда ви¬
дел в нерасторжимом единстве «противоположных элементов»— комиче¬
ского и трагического. Их неразрывное слияние он находил в «Тарасе
Бульбе», в «Ревизоре», в «Мертвых душах». Мерки «обыкновенной сатиры»
625
мало что позволяют объяснить в произведениях Гоголя вообще, а в «Мерт¬
вых душах»— тем менее. Ибо мир поэмы далек от того, чтобы привычно
для прежней сатиры делиться на явления «положительные» и «отрицатель¬
ные». Помещиков или чиновников «Мертвых душ», при всей обличительной
направленности поэмы в целом, нельзя интерпретировать просто в качестве
отрицательных персонажей, как предстают герои русской догоголевской
сатиры, скажем, Капниста или даже Фонвизина. Сам Гоголь в одном из
писем «к разным лицам по поводу «Мертвых душ» заметил, что его герои
«вовсе не злодеи», и прибавь он «только одну добрую черту любому из них,
читатель помирился бы с ними всеми» Но Гоголь не рисовал ни «картин¬
ных извергов», ни «прекрасных характеров», ему не па до было и прибав¬
лять «добрую черту» своим героям,— этим он только бы все испортил.
У него, по словам Пушкина, им самим для нас сохраненным, был дар
выставлять ярко пошлость жизни, уметь очертить пошлость пошлого чело¬
века, и делал это Гоголь, как было ясно Белинскому, во имя того же обо¬
кравшего себя человека, во имя возрождения человеческого в нем. В чело¬
века Гоголь верил, как и в русский народ. Недаром он вкладывает даже в
уста Собакевича восторженные слова о русском крепостном мужике, а Чи¬
чикову однажды отдал, по слову Белинского, «свои собственные благород¬
нейшие и чистейшие слезы», заставив его при рассматривании реестра
купленных им мертвых душ «высказать то, что должен был выговорить от
своего лица». В этом и состоит нерасторжимость комического (обличения
пошлости) и трагического (сознания гибели человеческого в пучине «пош¬
лости жизни») в «Мертвых душах».
Гоголь создал совершенно новую, еще небывалую ни в русской, ни
в мировой литературе художественную структуру, которая никак не под¬
дается механическому сопоставлению с эпосом Гомера и требует для по¬
нимания совершенно нового эстетического подхода. До конца своей жизни
Белинский будет неутомимо возвращаться к этому художественному фено¬
мену и искать новые слова для его объяснения.
В ходе полемики с К. Аксаковым предметом обсуждения стал и во¬
прос о предложенном Гоголем жанровом определении «Мертвых душ» как
поэмы. В первой своей рецензии Белинский отвел иронические предполо¬
жения кое-кого из современных критиков (например, К. Масальского,
Н. Полевого), будто бы автор «в шутку»-де обозначил свой роман «поэмою».
Белинский считает такое обозначение вполне правомерным ввиду величе¬
ственной масштабности изображаемой картины, лишь малая часть которой
(«экспозиция») пока раскрыта в вышедшей книге. Между тем ее назначе¬
ние состоит в том, чтобы изобразить всю Русь.
В пику тем недругам Гоголя, которые, потешаясь над ним, называли
«Мертвые души» «преуморительной штукой», а их юмор «шутовским»,
Белинский убежденно поддерживал определение гоголевского творения
«как высокой, вдохновенной поэмы».
В дальнейшем, однако, у Белинского появляются колебания и даже
сомнения в правомерности данного Гоголем жанрового определения «Мерт¬
вых душ». Он возвращается к этой теме в статье «Литературный разговор,
1 Г о г о л ь, т, VIII, с. 293,
526
подслушанный в книжной лавке», в полемике с Сенковским. Разбирая его
умозаключения, Белинский замечает, что, как явствует из некоторых наме¬
ков критика «Библиотеки для чтения», «поэма непременно должна воспе¬
вать народ в лице ее героев». И в этой связи продолжает: «Может быть,
«Мертвые души» и названы поэмою в этом значении; но произнести какой-
нибудь суд над ними в этом отношении можно только тогда, когда выйдут
две остальные части поэмы... Что касается до меня лично, я пока готов
принять слово «поэма» в отношении к «Мертвым душам» за равнозначи¬
тельное слову «творение».
Позднее Белппсг^пй внесет и более определенные коррективы в свои
представления о жанровой природе «Мертвых душ».
В ходе полемики с К. Аксаковым выяснилось, что стоящее на титуле
«Мертвых душ» слово «поэма» используется для доказательства близости
этого произведения к «Илиаде». Белинский счел необходимым выбить это
оружие из рук противника. В острополемической статье «Объяснение на
объяснение по поводу поэмы «Мертвые души» он уяче в другой плоскости
ставит вопрос о жанре «Мертвых душ»: действительно ли это произведе¬
ние— «поэма»?! Поскольку неизвестно направление, в каком будет рас¬
крыто содержание последующих двух обещанных Гоголем частей «Мерт¬
вых душ»— не поторопился ли он определить свое произведение «поэмой»?
Содержанием и героем всякой поэмы должна быть субстанция народа. Ее
пока нет в первой части книги, возможно, она явится в последующих ча¬
стях. Но отсюда проистекает новая сложность, ибо «субстанция народа
может быть предметом поэмы только в своем разумном определении, когда
опа есть нечто положительное и действительное, а не гадательное и пред¬
положительное, когда она есть уже прошедшее и настоящее, а не будущее
только...».
В этой связи следует обратить внимание еще на одно обстоятельство.
В той же статье «Объяснение на объяснение,..» Белинский отмечает
некоторые опасные симптомы в гоголевской поэме, неприятно мелькающие
в ней «крапинки и пятнышки», которые показались критику в процессе
более углубленного изучения «Мертвых душ» тревожными с точки зрения
дальнейшего развития творчества писателя. Он говорит, что как художник
Гоголь необыкновенно силен в непосредственном акте творчества, но эта
«непосредственность» «отводит ему глаза от идей и нравственных вопро¬
сов, которыми кипит современность». Белинский подчеркивает «умственный
аскетизм» Гоголя, недостаточность его «интеллектуального развития». По¬
этому критика не оставляет «тревожное раздумье» относительно того, как
раскроется содержание остальных двух частей поэмы, обещанных автором,
Белинский цитирует высказанное Гоголем предположение о том, что, быть
может, «в сей же самой повести почуются иные, доселе небранные струны,
предстанет несметное богатство русского духа...», и воспринимает эти
слова как обещание показать в последующих частях «Мертвых душ» какую-
то другую сторону крепостнической России, нечто противоположное тем
мерзостям, которые с такой яростной силой бпчевал художник в первой
книге. Это заставило Белинского насторожиться. «Много, слишком много
обещано,— пишет он,— так много, что негде и взять того, чем выполнить
обещание, потому что того и дет еще на свете.,,>> С гениальной прозорли-
527
востьго Белинский предсказал здесь крайнюю уязвимость замысла, который
Гоголь попытается вскоре осуществить во второй частя «Мертвых душ».
Полемизируя с К. Аксаковым, Белинский отстаивал интересы Гоголя-
художника, защищал его великий и самобытный талант. Вместе с тем эта
полемика представляет интерес и в теоретическом отношении. В своих ста¬
тьях о Гоголе 1842 года Белинский явил замена юльиый пример конкрет¬
ного историзма, всесторонне и глубоко проанализировав смысл з истоки
концепции своего оппонента. Спустя три месяца после этой полемики,
в теоретическом вступлении к статье «Сочинения Державина» (см. наст,
изд., т. 6) Белинский снова вспомнит недавние изыскания К. Аксакова
о «Мсртиых душах* как пример абстрактно-эстетического подхода к реше¬
нию сложных проблем искусства. Заблуждение К. Аксакова он объясняет
односторонностью его взгляда на предмет, истинная оценка которого воз¬
можна лишь ка пересечении и во взаимодействии эстетической и историче¬
ской! точек зрения.
Белинский предполагал написать обобщающее «критическое сочине¬
ние» о Гоголе, в основу которого была бы положена «историческая и со¬
циальная точка зрения». Заваленный срочной журнальной работой, критик
не смог свое намерение осуществить. Однако его статьи и рецензии 1842 го¬
да, носвящешше Гоголю, явились немалым вкладом в изучение художест¬
венного наследия великого писателя и решением некоторых общг;х теоре¬
тических проблем искусства.
3
В работах Белинского 1842 года существенное место занимают во¬
просы теории и методологии литературно-художественной критики. Эти
проблемы, впрочем, стали занимать Белинского уже в самом начале его
литературной деятельности. В статьях «Стихотворения Владимира Бене¬
диктова», «О русской повести и повестях г. Гоголя», «Ничто о ничем...»,
«О критике и литературных мнениях «Московского наблюдателя» и других
мы находим немало основательных, глубоких суждений о сущности и эсте¬
тической природе, о назначении и задачах критики. Эти проблемы Белин¬
ский, естественно, принимал близко к сердцу и касался их едва ли не
в каждой своей значительной статье. В то время еще только шел процесс
становления научных принципов литературной критики. Различные ее
теоретические аспекты были еще совершенно не исследованы. Многое надо
было осмысливать с самого начала. И Белинский смело закладывал науч¬
ные основы литературной критики. Но в 30-х годах его теоретическая мысль
была в немалой мере ограничена идеализмом. Серьезные трудности возни¬
кали порой перед Белинским, когда он решал те или иные общие эстетиче¬
ские вопросы. Материалистическое мировосприятие, которым критик стал
овладевать в начале 40-х годов, открывало перед ним новые теоретические
горизонты. Возникла потребность снова и снова возвращаться к уже, каза¬
лось, решенным вопросам. В статьях («Стихотворения Е. Баратынского» >,
«Речь о критике», в цикле, посвящепном «Мертвым душам», годовом об¬
зоре «Русская литература в 1842 году» Белинский с разных сторон обра¬
528
щается к проблемам искусства и теоретическим аспектам литературной
критики.
Особое место среди работ Белинского 1842 года занимает его цикл
статей «Речь о критике».
Воспользовавшись, по собственному признанию автора, в качестве
«повода» речью, произнесенной профессором А. В. Никитенко на торжест¬
венном собрании студентов Петербургского университета, Белинский создал
капитальное свое сочинение, специально посвященное проблемам теорий
и методологии литературно-художественной критики. Эта статья — одна
из центральных в настоящем томе.
Правда, в сфере общетеоретической мысли мы еще и здесь находим
отдельные положения, на которых лежит отсвет старых идеалистических
верований Белинского. Читатель, например, несомненно обратит внимание
на рассуждение автора этой статьи о том, что в искусстве человеку нужна
«красота мира идеального, мира бесплотного, мира разума, где от века
заключены все прототипы живых образов, откуда исходит все, реально
существенное». Связь этого рассуждения с идеями объективного идеализма
достаточно очевидна. Прошлое преодолевалось не сразу. Однако статья
«Речь о критике» замечательна другим — очень глубокими и верными раз¬
думьями Белинского о самых различных проблемах литературно-художест¬
венной критики.
Белинский всегда рассматривал критику как одну из самых важных и
активных форм выражения русской общественной мысли. Уже в статьях
30-х годов Белинский сознавал, что критика «должна быть гувернером об¬
щества и на простом языке говорить высокие истины». Однако в ранних
своих статьях он нередко все-таки еще сужал задачи и возможности лите¬
ратурной критики, так или иначе подчеркивая особое значение внутриэсте-
фических критериев в оценке явлений искусства.
Заметим, что и в 30-х годах Белинский отнюдь не отвергал связи
искусства с жизнью общества, равно как в следующем десятилетии ни¬
сколько не умалял значения собственно эстетических критериев. Но акцен¬
ты все-таки менялись. К началу 40-х годов теоретическая мысль Белин¬
ского прошла значительный путь развития от общепросветительского
взгляда на мир к революционному демократизму. В соответствии с этим
естественно менялись его оценки возможностей и литературы и критики.
После долгих и мучительных раздумий Белинский теперь приходит к вы¬
воду, что поэт должен не только быть выразителем «жизни действитель¬
ной», но и стать «оракулом, дающим ответы на самые мудреные вопросы»,
стать врачевателем этой жизни, умеющим открывать «общие боли и скорби
и поэтическим воспроизведением исцеляющим их». Отношение писателя
к действительности в представлении Белинского становится более актив¬
ным. Разумеется, это в еще большей мере относится к критике. Она должна
стать «сознанием общества» и «не только верным отголоском общественного
мнения, но и его ревизором и контролером».
«Речь о критике»— наглядное свидетельство тех сдвигов, которые
произошли в философском и эстетическом развитии критика.
В начале статьи автор подчеркивает мысль, неоднократно высказывав¬
шуюся им прежде: «В критике нашего времени, более чем в чем-нибудь
1В В. Белинский, т, 5 <
529
другом, выразился дух времени». Но теперь уже по-новому объясняются
причины этого явления. В 1836 году Белинский вел ожесточенную полемику
с Шевыревым о том, пскусство ли создает науку об изящном пли наоборот*
Он писал тогда, что именно «искусство создало собственную науку тео*«
рию изящного» («О критике п литературных мнениях «Московского наблки
дателя»). В данной же статье «Речь о критпке» Белинский дает новое ре¬
шение проблемы: «Не искусство создало критику и не критика создала
искусство, но то и другое вышло из одного общего духа времени. То п дру«
гое — равно сознание эпохи...»
Уравнение в правах художественного познания мира п теоретического,
пмевшее принципиальное значение, однако, не означало отождествления.
Никто лучше Белннского не лошшал тогда различия этих двух типов по-<
знания и специфических особенностей каждого из них. Вместе с тем кр1ь
тик разъясняет, что развитие искусства всегда связано с другими сферами
общественного созяапия. И потому художественное творчество нельзя вос¬
принимать как совершенно изолированный, замкнутый мир, существующий
независимо от других форм познания и от истории. Отсюда — вывод: задача
литературной критики состоит в том, чтобы рассматривать художественные
аспекты искусства в единстве с его содержанием, постоянно опираясь на
историю. Эта мысль обстоятельно развивается в статье «Речь о критике»,
Напомнил!, что именно Белинский впервые в России открыл громад-*
ные возможности эстетического познания мира. И это позволило в полной
мере понять роль художественной критики в исследовании действительно¬
сти и искусства. Критика не есть просто комментарий к художественному
произведению, она — и самоценный вид духовной деятельности. Критика,
подчиняясь своим особым законам, однако, так же как и искусство, заклю¬
чает в себе возможность познания мира.
Еще несколько лет назад Белинский утверждал, что между искусством
и критикой существуют глубокие противоречия. Теперь он считает, что
«содержание того и другого — одно и то же». Поэтому Белинский уже не
обособляет своих рассуждений о критике от рассуждений об искусстве,
как он иногда делал раньше. Ныне он исследует эти две сферы в органиче¬
ской связи.
Белинский подчеркивает взаимодействие, постоянно существующее
в развитии критики и литературы. Любое отставание одной области от
другой отрицательно сказывается на обеих. Иногда литература обгоняет
критику, но бывает, что и движение теоретической мысли, совершающееся
в критике, идет впереди литературы. Лишь «союз искусства с критикою»,
полагает Белинский, создает наиболее благоприятные предпосылки для
развития того и другого.
Литература непосредственно влияет на развитие общества. Но обще-*
ство воздействует на литературу через критику, которая по самой своей
природе предстает в качестве органа общества, выразителя его интересов.
Это придает силу и авторитет критике. Но влияние критики тем зпачптель-*
нее, чем глубже она выражает передовые стремления века.
Сложившееся у Белинского в начале 40-х годов новое понимание
искусства внесло существенные коррективы в его взгляды на проблемы
литературной критики,
530
В сознании Белинского литературная критика предстает в качестве
самостоятельной формы теоретической и общественной мысли. Деятель¬
ность критика, утверждает Белинский, все больше приобретает обществен¬
ное значение: «Теперь вопрос о том, что скажут о великом произведении,
не менее важен самого великого произведения».
Верные идеи, сформулправапные Белинским еще в 30-х годах, теперь
были сведены в систему, а от иных положении, односторонних и неточных,
обусловленных недостаточным: историзмом теоретической мысли критика
в прошлые годы, пришлась отказаться. Белинский первый доказал ущерб¬
ность субъективною, замкнуто-эстетического подхода к явлениям искус¬
ства, несостоятельность критики как выражения частных, случайных
«мнений».
«Речь о критике#— важная веха на пути формирования конкретно¬
исторической методология Белинского.
В 30-х годах эстетическая природа искусства воспринималась крити¬
ком вне ее непосредственной и достаточно глубокой связи с историей. Хотя
с самого начала своей деятельности он отдавал себе отчет в том, что произ¬
ведение искусства — если оно истинно художественно — не может пе выра¬
жать существенных примет времени. Но само «время» приобретает теперь
у Белинского конкретный и многосторонний характер. В «Речи о критике»
мы находим важное разъяснение: «Каждое произведение искусства непре¬
менно должно рассматриваться в отношении к эпохе, к исторической совре¬
менности и в отношениях художника к обществу; рассмотрение его жизни,
характера и т. п. также может служить часто к уяснению его создания».
Белинский здесь, как видим, определяет ряд аспектов конкретного исто¬
ризма. Ни один из них не имеет преимущественного значения, лишь их
совокупность и единство создают условия для выявления исторической
точки зрения относительно того или иного явления художественного твор¬
чества.
Белинский считает теоретически несостоятельным предложенный
Л. В. Иикитепко принцип подразделения критики на «аналитическую»
(Белинский полагает более правильным называть ее «исторической») я
собственпо «художественную». Каждый из этих двух родов критики пе
может существовать обособленно, в чистом виде.
Одна из замечательных особенностей статьи «Речь о критике» состоит
в том, что автор снимает здесь дуализм исторического и эстетического
аспектов искусства.
Сколь бы ей был значим исторический угол зрения в анализе художе¬
ственного произведения, он сам по себе, вне учета художественных до¬
стоинств данного произведения, ничего не определяет. Ни на один момент
нельзя упустить из виду собственно эстетическую природу искусства. Та¬
кая постановка вопроса коренным образом отличалась от предложенной
Никитенко схемы. Критика не может быть разделяема на разные роды, она
должна быть единой, п в ее ведение следует отдать все элементы, из коих
слагается действительность, выражаемая в искусстве. Отсюда проистекает
отчетливо формулируемый Белинским вывод: «Критика историческая без
эстетической, и наоборот, эстетическая без исторической, будет одиосторон-
ня, а следовательно, и ложна»,
18*
531
Белинского, как уже отмечалось, постоянно занимали вопросы мето¬
дологии критического анализа и возможные пути ее совершенствования.
Отвергая критику описательную, регистрационную, бессильную про¬
никнуть в самую суть художественного явления, Белинский считает пер¬
вейшей обязанностью критики быть способной к анализу и всестороннему
исследованию предмета. Свою статью о стихотворениях Баратынского он
начинает рассуждением о том, что новейшую эпоху человечества по пре¬
имуществу характеризует «пытливый дух исследования и анализа». Все
в природе и жизни общества подчинено «вечному закону развития». Кри¬
тика по самой природе своей должна быть всегда в ладу с этим законом.
Белинский строго соблюдал это условие и возводил его в высочайший
принцип.
Начиная исследование поэзии Баратынского, он сталкивает читателя
5 таким вопросом: почему изменилось в 40-х годах отношение к этому за¬
мечательному поэту, произведения которого остаются «и теперь изящными,
как и всегда были». Такого рода перемены, говорит Белинский, имеют две
причины: одна заключается в степени таланта поэта, другая связана с ду¬
хом эпохи, в которой действовал поэт. Разумеется, никто не может стать
выше способностей, отпущенных ему природою, но общественный дух
эпохи или возбуждает и усиливает природные свойства человека до выс¬
шего предела, или ослабляет их, скажем, заставляя поэта сделать меньше,
чем он мог бы. Отношения поэта к его эпохе бывают двояки: или он не
находит в ее сфере жизненного содержания для своего дарования, или, не
следя за современным духом, он не смог воспользоваться тем жизненным
содержанием, какое эпоха могла бы представить его дарованию. Каждый
из этих случаев чреват одним результатом: безвременным упадком таланта
и безвременной утратой некогда заслуженно приобретенной славы.
Это рассуждение Белинского оказалось несправедливым в той мере,
в какой оно было конкретно сопряжено с именем Баратынского. Но в своей
общеметодологической сути оно заключало в себе немало верного.
И в подавляющем большинстве других случаев обоснованный здесь прин¬
цип критического анализа дает вполне убедительные результаты.
Рассматривая в той же статье о Баратынском процесс стаповления
русской литературной критики, Белинский говорит о тех мучительных
трудностях, какие ей приходилось преодолевать в поисках более совершен¬
ной методологии и вернейших путей к исследованию художественного про¬
изведения. Автор статьи прослеживает, как от разрозненных филологиче¬
ских, грамматических и просодических заметок, в коих «Аристархи доб¬
рого старого времени» искали лишь поводы для всякого рода похвал или
порицаний, критика исподволь приобретала, так сказать, эстетический
облик. Хотя эта критика была значительным шагом вперед, но и она была
еще далека от цели. Да и современное Белинскому состояние русской кри¬
тики все еще представляется ему неудовлетворительным. Он замечает
далее, что теперь от критики требуется, «чтоб, не увлекаясь частностями,
она оценила целое художественного произведения, раскрыв его идею п
показав, в каком отношении находится эта идея к своему выражению и
в какой степени изящество формы оправдывает верность идеи, а верность
идеи способствует изяществу формы»/
532
Тут выражены, в сущности, важнейшие принципы исторической кри¬
тики Белинского. Его гибкая мысль искусно выстраивает целостную кон¬
цепцию, в основе которой лежит представление о художественном произве¬
дении как живом социально-историческом и эстетическом организме,
подлежащем, как мы бы сегодня сказали, «комплексному» исследованию.
Историзм критики Белинского формировался в постепенном постиже¬
нии той истины, что все развитие литературы является исторически и со¬
циально обусловленным процессом, имеющим свою внутреннюю закономер¬
ность, в соответствии с которой одно явление проистекает из другого. Начи¬
ная со статей 1842 года, историческая точка зрения лежит в основе анали¬
за не только литературного процесса, но и развития литературной критики.
Знаменитое учение о «пафосе», которое Белинский обстоятельно разо¬
вьет в начале 1844 года, в пятой статье о сочинениях Пушкина, было в изна¬
чальной своей, схематической форме высказано еще в 1842 году, в той же
статье о Баратынском. Сопоставляя нынешний недостаточный уровень
критики с теми задачами, которые стоят перед ней, Белинский полагает, что
критика должна научиться схватывать художественное явление в его все¬
общности, понимать его эстетическую природу и сущность, видеть сокро¬
венную связь между духом поэта и его творением. «Нет, от современной
критики,— пишет Белинский,— требуют, чтоб она раскрыла и показала
дух поэта в его творениях, проследила в них преобладающую идею, господ¬
ствующую думу всей его жизни, всего его бытия, обнаружила и сделала
ясным его внутреннее созерцание, его пафос».
Такая постановка вопроса открывала перед критикой совершенно
новые горизонты, ставила ее перед решением очень сложных обществен¬
ных и эстетических проблем. Критика обретала подлинную научную основу
и становилась мощным орудием воздействия на развитие современной
литературы. Критика, как и художественное творчество, имеет свой пафос.
Критик вынашивает свою идею, как поэт — свою; критик, как и поэт, про¬
никается ею всей целостью своего нравственного опыта. Конечно, природа
пафоса у критика и у художника разная. Но есть у них нечто общее: про¬
цесс теоретического познания, как и художественного, несет в себе радость
открытия мира, постижения истины. Отсюда определение «поэзия мысли»,
ставшее характерным для критического метода Белинского.
Статьи и рецензии этого тома являются наглядным свидетельством
обретенной Белинским зрелости теоретической мысли, становившейся все
более мощным фагстором в развитии современной ему русской литературы.
| С Машинский|
СТАТЬИ
СТИХОТВОРЕНИЯ ПОЛЕЖАЕВА >
(с. 7-42).
Впервые —«Отечественные записки», 1842, т. XXII, № 5, отд. V «Кри¬
тика», с. 1—24 (ц. р. 30 апреля; вып. в свет 1 мая). Без подписи. Вошло
Ь КСсБ, ч. VI, с. 167—192.
В журнальный текст вводятся следующие изменения по КСсБ.
533
С. 8, строка 8 сн. Вместо: «пе могут не быть ни непризнанными, ни за¬
бытыми» — «ие могут быть ни непризнанными, ни забытыми».
С. 13, строка 1 сн. Вместо: «в юности каждый из них доступнее»
«в юности каждый из нас доступнее».
Статья о Полежаеве представляет собой первую в русской критике
попытку осмысления всего творческого пути поэта. От середины 1820-х го¬
дов до 1842 года — таковы хронологические рамки статьи, вобравшей в себя
все из поэтического наследия Полежаева, что стало известным к моменту
ее написания.
Полежаев не был обделен вниманием критики. Выход в свет его сти¬
хотворных сборников и поэм вызывал в периодических изданиях — особен¬
но в 1830-е годы — довольно многочисленные отклики. Мнения, высказывае¬
мые о творчестве Полежаева, были схожи в главном: признавая за поэтом
«легкость и живость стихосложения», «душу сильную, пламенную», рецен¬
зенты выражали сожаление, что «обстоятельства не допустили его образо¬
вать свое дарование, не дали ему ближе разглядеть общество и проникнуть
в таинства современного духа» («Московский телеграф», 1832, №11, отд. IV,
с. 355).
Особой доброжелательностью и вниманием к творчеству Полежаева
выделялась статья его друга, также поэта, Л. А. Якубовича («Северная
пчела», 1832, № 222), написанная по поводу сборника «Стихотворения
А. Полежаева» (М., 1832).
Постоянно следил за творческой деятельностью Полежаева Н. А. По¬
левой (см. «Московский телеграф», 1832, № И; «Московский телеграф»,
1833, № 18; «Сын отечества», 1838, т. III, № 5-6). Раньше других им была
осознана недостаточность разрозненных оцено»к отдельных произведений
Полежаева и необходимость обобщающего взгляда на творчество поэта,
Но Полевой лишь указал задачу. Осуществлением ее стала статья Белин¬
ского.
Разделяя мысль всей современной ему критики о Полежаеве как
о явлении, заставляющем «думать о неебывшихся надеждах» (Н. А. По¬
левой. Очерк русской литературы за 1838 год. — «Сын отечества», 1838,
т. III, № 5-6, отд. IV, с. 44; ср. с высказыванием П. А. Плетнева: «Он мог бы
сделаться поэтом». — «Современник», 1842, т. XXVII, с. 101), Белинский
впервые рассмотрел поэзию Полежаева в плане историко-литературном, дал
объяснение ее взлетам и неудачам.
Имя Полежаева и прежде неоднократно упоминалось критиком. «Ли¬
тературные мечтания», рецензия 1839 года на поэтические сборники
«Кальян» и «Арфа», обзор «Русская литература в 1841 году» дают
представление об эволюции взглядов Белинского на творчество поэта.
Так, в 1839 году, в период «примирения с действительностью», поэзия
Полежаева оказывалась для критика неприемлемой: в ней явственно про¬
сматривается авторское отношение к изображаемому, Полежаев субъекти¬
вен, а «субъективность — смерть поэзии». В новой, п впервые обширной,
статье о Полежаеве Белинский дает оценку всей его поэтической дея¬
тельности.
Эмоциональная напряженность, мощь выраженного чувства состав-*
ляют, по мысли Белинского, сильную сторону поэзии Полежаева, Но его
534
творчеству недостает «содержания»), обстоятельства помешали полному раз¬
витию дарования поэта. Причины этого Белинский ищет прежде всего в са¬
мой «натуре» Полежаева, необузданной п страстной. Статья Белинского —
рассказ о трагической судьбе погибшего таланта, так она и была воспри¬
нята современникам. В «Обозрении русских газет п журналов за второе
трехмесячие 1842 года» «Журнала министерства народного просвещения»
отмечалось, что в статье «Стихотворения Полежаева» «есть много спра¬
ведливого о молодом авторе, рано похищенном смертию и так часто зло¬
употреблявшем замечательный талант свой» («Журнал министерства на¬
родного просвещения», 1842, ч. XXXVI, отд. VI, с. 31).
А. В. Дружинин писал: «Мы живо помним впечатление, произведен¬
ное на нас... статьею Белинского по поъоду стихов Полежаева... И грустью,
и проницательностью, и сочувствием к слабому, упавшему поэту была на¬
полнена статья эта... Статья была усеяна значительным количеством выпи¬
сок, составлявших как бы свод всего лучшего в трудах Полежаева, выписки
эти, поэтически выбранные и поэтически истолкованные, невольно подку¬
пали всякого читателя в пользу разбираемого поэта. От них щемило сердце
великою грустью... Мы помним, что тотчас же по прочтении статьи мы до¬
стали себе и «Кальян» и другие серые книжечки изданий Полежаева»
(«Библиотека для чтения», 1857, № И, отд. VI, с. 3—4).
Статья Белинского на долгие годы определила отношение к Полежае¬
ву и его творчеству. С некоторыми сокращениями она была приложена к
первому собранию сочинений Полежаева, осуществленному в 1857 году.
Сам состав издания соответствовал мнениям Белинского о тех или иных
произведениях поэта (редактором издания был Н. X. Кетчер). В рецензии
на этот сборник Полежаева П. Е. Басистов, имея в виду статью Белинского,
писал: «Говорить о таланте Полежаева, о достоинстве его стихотворений и
о значении его поэзии в истории нашей литературы и нашего общества —
значило бы повторять то, что уж было сказано пятнадцать лет назад в на¬
шем журнале» («Отечественные записки», 1857, № 10, отд. II, с. 82).
А. В. Дружинин, напротив, в выходе сборника увидел повод к поле¬
мике со статьей Белинского, получавшей вторую жизнь в качестве преди¬
словия к собранию сочинений Полежаева. «Мы находим возможным,— пи¬
сал Дружинин,— сказать свое беспристрастное слово и о поэте Полежаеве
и о заметках критика, много лет тому назад говорившего с нашей публи¬
кой о значении Полежаева» («Библиотека для чтения», 1857, № И, отд. VI,
с. 4). Дружинин признает «благотворное» (там же, с. 6) влияние статьи
Белинского, спасшей поэта от забвения, но не соглашается с ее «главной
мыслью» (там же, с. 13). Талант Полежаева, утверждает Дружинин, не
был погублен, ибо, «чтобы погубить в себе талант, нужно иметь то, что
зовется талантом» (там же, с. 14). Белинский, по мнению Дружинина,
был увлечен печальной судьбой Полежаева и переоценил его даро¬
вание.
С других позиций, развивая и уточняя ее отдельные положения, подо¬
шла к статье революционно-демократическая критика. Добролюбов в рецен¬
зии на издание 1857 года указывал, что не может быть безоговорочно при¬
нято суждение Белинского: «Полежаев не был жертвою судьбы и, кроме
самого себя, никого не имел права обвинять в своей гибели», «Именно
535
себя-то,— подчеркивает Добролюбов,— он н не мог обвинять» (Добролю¬
бов, т. 2, с. 49). Стесненный цензурой, Добролюбов все же дает понять,
что Полежаев был погублен солдатчиной, общественно-историческими
условиями России его времени.
Огарев, используя возможности русской бесцензурной печати, утвер¬
ждал в 1861 году, что Полежаев «погиб — равно под гнетом собственной,
личной традиции и под гнетом царской власти, покаравшей его за то, что
он мыслию смел оторваться от этой традиции» (Н. П. Огарев. Избранное.
М., «Художественная литература», 1977, с. 370).
Белинский не раз говорит о Полежаеве и в статьях, написанных
после 1842 года: «Сочинения князя В. Ф. Одоевского», «Русская литература
в 1844 году» и др. В них критик придерживается того же взгляда на твор¬
чество поэта, который был выработан им к моменту написания его глав¬
ной статьи о поэзии Полежаева.
1 Сборник предполагалось выпустить под названием «Разбитая арфа».
По настоянию цензуры эпитет, указывающий на трагическую судьбу поэта,
был отброшен (см. об этом: В. Баранов. Судьба литературного наслед¬
ства А. И. Полежаева. — ЛН, т. 15, с. 226).
2 Цитата из стихотворения «Вечерняя заря». Оно было известно Бе¬
линскому по первой публикации («Галатея», 1829, ч. I, № 3, с. 153, под на¬
званием «Вечер»). В сборнике «Стихотворения А. Полежаева» (1832) одна
из строк дается в редакции: «К шумной воле любовь». В современ¬
ных публикациях после строки «Гибель жизни моей» идут еще пять строк,
в свое время запрещенных цензурой.
3 Сборник под названием «Часы выздоровления» готовился к печати
самим Полежаевым, но был запрещен цензурой. После смерти поэта был
осуществлен выпуск одноименного сборника, хотя состав его не совпадал
с составом сборника, подготовленного Полежаевым.
4 Вероятно, имеются в виду П. А. Вяземский и Н. М. Языков.
5 В 1826 г. Полежаев, по приказу Николая I, был отдан в солдаты и
в Москве с тех пор бывал редко.
6 Одно из тех высказываний, в которых сказалось неприятие Белин¬
ским эстетических принципов китайского искусства (см. также наст, т.,
с. 348).
7 Речь идет о посмертном издании сочинений А. С. Пушкина (ч. I—
XI. СПб., 1838—1841), осуществленном П. А. Вяземским, В. А. Жуковским,
В. Ф. Одоевским и П. А. Плетневым. Произведения были расположены изда¬
телями не в хронологическом порядке, а по жанрам.
8 «Стихотворец»— Н. М. Языков. Подробный анализ его творчества
дан Белинским в статье «Русская литература в 1844 году», «Дева красота,
у которой перси всегда полны» — из стихотворения Языкова «Элегия»
(«Ночь безлунная звездами...»). Рейнвейн и малага воспеты Языковым в
стихотворениях «Иоганнисберг» и «Малага».
9 Обращение к Н. А. Полевому, который заявил, что Языков погубил
«свое дарование звоном стихов» («Русский вестник», 1842, № 3, отд. III, с. 149),
10 Близкий к оригиналу пересказ строк из стихотворения С. П. Шевы-»
рева «Чтение Данта» (1831),
536
11 Имеется в виду стихотворение С. П. Шевырева «На смерть поэта»
(1841).
12 Выражения взяты из стихотворений В. Г. Бенедиктова «Южная
ночь», «Золотой век», «Напоминание», «К очаровательнице», «Черные очи»,
«Наездница». Фраза из стихотворения «Напоминание»: «струи времени,
возрастившие мох забвения на развалинах любви»— приводится Белинским
по изданию: «Стихотворения Владимира Бенедиктова». СПб., 1835. В по¬
следующих изданиях Бенедиктов изменил редакцию этих строк, что было
известно Белинскому (см. его рецензию на издание стихотворений Бене¬
диктова 1836 г.).
13 Белинский имеет в виду, в частности, С. П. Шевырева, который
писал о Бенедиктове как о поэте «с высоким порывом неподдельного вдох¬
новения, со стихом могучим и полным... но что всего важнее: с глубокою
мыслию на челе» («Московский наблюдатель», 1835, август, кн. I, с. 439).
14 Не совсем точная цитата из «Евгения Онегина» Пушкин#. В первом
издании глав романа (1828) этими стихами завершалась шестая глава; поз¬
же отрывок, цитируемый Белинским, был перенесен в «Примечания» к
«Евгению Онегину».
15 В 1825 г. были опубликованы: стихотворение Полежаева «Непо¬
стоянство» и фантазия на темы Оссиана «Морни и тень Кормала» («Вест¬
ник Европы», 1825, № 23-24, с. 181—184).
16 Полежаев был очень популярен среди молодежи. Друг Герцена и
Огарева Н. М. Сатин вспоминал: «В одну из... ночей он (поэт В. И. Соко¬
ловский) привез ко мне Полежаева: я встрепенулся при имени, столь до¬
рогом для тогдашних студентов» («Русские пропилеи», т. 1. М., 1915,
с. 200—201). Произведения Полежаева, в том числе и запрещенные, были
хорошо известны в студенческой среде. Белинский рано познакомился
с творчеством Полежаева, выписывал его стихотворения из журналов, знал
произведения, ходившие в списках. О расправе Николая I с Полежаевым
Белинский мог слышать еще до своего приезда в Москву (см.: М. Я. По¬
ляков. Студенческие годы Белинского. — ЛН, т. 56, с. 359). Несомненно,
по рассказам современников, известна была Белинскому и личная судьба
Полежаева в последние годы его жизни.
17 Это суждение Белинского, оспоренное в дальнейшем прежде всего
Добролюбовым и Огаревым (см. вводную заметку), вызвано целым рядом
обстоятельств, среди которых немалое значение имеет и то, что критику
не были известны многие стихотворения Полежаева в их полном, не иска¬
женном цензурой виде. В значительной степени чужда была Белинскому
и сама форма, в которой выражался социальный протест Полежаева. В дей¬
ствительности же за «грязными», по выражению Белинского, картинами
«Сашки» и других произведений поэта скрывалось как желание бросить
вызов общепринятым нормам поведения и морали, так и протест против
тех сил, которыми эти нормы поддерживались. Н. П. Огарев, знавший поэта
лично, очень точно сумел уловить политический пафос произведений Поле¬
жаева, сказав, что поэт «погиб с тем воплем отчаяния, с которым мог по¬
гибнуть только человек, чувствовавший, что 14 декабря всякая русская
свобода рухнула навеки и что помимо необузданного самозабвения в веч¬
ной оргии,— которая доконала бы тщетно живое тело, чем скорей, тем
537
лучше,— ничего не остается на свете. Полежаев заканчивает в поэзии пер¬
вую неудавшуюся битву свободы с самодержавием» (Н. П. Огарев. Избран¬
ное. М., «Художественная литература», 1977, с. 369). Полежаев имел право
винить — и винил — не только себя, но и эпоху, в которую жил.
18 Увлечение Е. И. Бибиковой в 1834 г. Этот эпизод из жизни Поле¬
жаева рассказан самой Бибиковой в ее воспоминаниях («Русский архив»,
1882, кн. VI, с. 233—243, с подписью «Старушка из степи»). См. также
примеч. 16 к наст, статье.
19 Цитата из стихотворения «ПесЕЬ погибающего пловца». Здесь и
далее в цитатах курсив Белинского.
20 Цитата из стихотворения «Песня» («Зачем задумчивых очей...»).
Третья строка сверху приводится Белинским по находящемуся у него спис¬
ку стихотворения (см.: Белинский, АН СССР, т. VI, с. 727—728). При
первой публикации стихотворения (альманах «Венера», 1831, ч. I, с. 148) и
в сборнике 1832 г. было напечатано: «Меня не в силах воспалить».
21 В стихотворении «Черные глаза», которое здесь цитируется, «Без¬
жалостный, неистовый к себе» («Арфа», с. 45).
22 Строка имеет и другую редакцию: «Я все убил в обманчивом покое...»
(«Арфа», с. 46). Белинский цитирует по первой публикации стихотворения
(«Московский наблюдатель», 1838, ч. XVI, март, кн. 2, с. 271). В это время
Белинский был сотрудником «Московского наблюдателя», и публикация
стихотворения «Черные глаза» (а также стихотворения «Грусть») принад¬
лежит ему.
23 При жизни Белинского эта строка печаталась в усеченном виде,
так, как он ее приводит. Начиная с издания под редакцией П. А. Ефремова
(«Стихотворения А. И. Полежаева». СПб., 1889), строка публиковалась пол¬
ностью: «О цели бытия, судьбу кляня».
24 В сборнике «Арфа»: «умильным хором» (с. 48)«
25 В сборнике «Арфа»: «Лобзай меня...» (с. 48).
26 Роман Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза».
27 В сборнике «Арфа»: «Ужасный час, ничем не возвратимый» (с. 53).
28 Из стихотворения «Песня» («Зачем задумчивых очей...»).
29 См. примеч. 2 к наст, статье.
30 Речь идет, вероятно, о поэме «Сашка», за которую, по приказу Ни¬
колая I, Полежаев был отдан в солдаты. См. об этом: А. И. Герцен.
Былое и думы, часть первая, прибавление: «Полежаев». В поэме действи¬
тельно содержится несколько откровенно непристойных картин, но гнев
Николая вызвали не они, а вольнолюбивые строки поэмы. Вот как, напри¬
мер, характеризует Полежаев своего героя:
Черты характера сего:
Свобода в мыслях и поступках,
Не знать судьею никого,
Ни подчиненности трусливой,
Ни лицемерия ханжей,
Но жажду вольности строптивой
И необузданность страстей!
31 В современных изданиях стихотворение печатается под названием
«Ренегат» (Отрывок из поэмы «Гарем»),
538
32 Правильно: «...в мире счастья...» («Стихотворения А. Полежаева»,
с. 202).
33 Окончание строки: «чалмою крест обменит»— было исключено цен¬
зурой.
34 В рецензируемом Белинским пзданнн 27 и 28 строки переставлены.
Должно быть: «Одна его лобзает, // Горнт п изнывает, // Одна ему поет...»
35 Цензурой были выброшены не столько «места цинически бесстыд¬
ные», сколько строки, свидетельствующие о религиозном вольнодумстве
Полежаева. (См., например, примеч. 33).
36 Не совсем точная цитата из стихотворения «Вечерняя заря».
37 Полежаев использует один из сюжетов Евангелия от Иоанна (гл. 8).
38 Белинский целиком приводит стихотворение «Грешница». Оно не
вошло в рецензируемые им сборники, а было опубликовано в «Литератур¬
ных прибавлениях» к «Русскому инвалиду», 1838, № 20, с. 384—385.
39 Далее идут строки, опущенные Белинским:
II пусть за миг ожесточенья
Самоубийцу судит бог!
(«Стихотворения А. Полежаева», с. 82)
40 Строки, выпущенные цензурой:
И угнетен ярмом бесславным
В цветущей юности моей!..
41 Строки, выпущенные цензурой:
Стремлюсь, в жару ожесточенья,
Мои оковы раздробить
И жажду сладостного мщенья
Шивою кровью утолить!
42 Строки, выпущенные цензурой:
И замирает сталь отмщенья
В холодных, трепетных руках!
43 Трактовка стихотворения, предложенная Белинским, свидетельст¬
вует о том, что полный текст стихотворения, видимо, не был ему известен,
так как речь в нем идет не о порыве слабого человека к самоубийству, а
о жажде мщения, носящей политический характер. Из текста стихотворе¬
ния цензурой изъяты строки:
И вновь взираю равнодушно
На цепи (нового цар>я.
44 Далее цензурой из стихотворения были выброшены строки:
Изменила судьба...
Навсегда решена
С самовластьем борьба,
И родная страна
Палачу отдана.
Это совершенно меняло политический смысл стихотворения,
539
45 Стихотворение «Провидение». Цитируется Белинским не полностью.
Пропущены следующие строки:
Отступник мнений
Своих отцов,
Враг угнетений,
Как царь духов,
В душе безбожной
Надежды ложной
Я не питал
И из Эреба
Мольбы на небо
Не воссылал.
Мольба и вера
Для Люцифера
Не созданы,—
Гордыне смелой
Они смешны.
А также:
Непостижимый,
Неотразимый,
Он снова влил
В грудь атеиста
И лжесофиста
Огонь любви!
46 Намек на Ап. Майкова (см. статью Белинского «Стихотворения
Аполлона Майкова» — наст, изд., т. 4).
47 У Полежаева: «В скалах, висящих надо мной» («Стихотворения
А. Полежаева», с. 74).
48 В современных изданиях стихотворение печатается под названием
«Духи зла».
49 Стихотворение «Валтасар» появилось одновременно в «Галатее»
(1829, ч. I, № 6, с. 131) и в «Московском телеграфе» (1829, № 2, с. 175—176)
под названием «Видение Валтасара (Подражание Байрону)». Вопрос о
«присвоении» остается открытым. Стихотворение, как установлено совре¬
менными исследователями творчества Полежаева, не является переводом
стихотворения Байрона «Видение Валтасара», но представляет собой само¬
стоятельное произведение.
50 В современных изданиях печатается под названием «Тюрьма».
51 Стихотворение «Погребение».
52 В цитируемом тексте: «Все страшнее...» («Стихотворения А. Поле¬
жаева», с. 142, 147).
53 См. примеч. 52 к наст, статье.
54 См. примеч. 49 к наст, статье.
55 Полежаеву принадлежит перевод нескольких стихотворений Ла¬
мартина из его сборника «Nouvelles méditations poétiques» («Новые поэти¬
ческие раздумья»).
56 Белинский полностью приводит стихотворение «Тарки».
57 Речь идет о стихотворении «Александру Петровичу Лозовскому
(Арестант)». Отрывок из него был напечатан в «Галатее», 1830, ч. XII, № И,
с. 250—251. Белинский пропустил две строки. Должно быть:
540 j
И я в тюрьме.
Кругом все спит;
Передо мной едва горит
Фитиль в разбитом черепке.
С ружьем в ослабленной руке,
На грудь склонившись головой,
У двери дремлет часовой.»
58 Из стихотворения «Портрет».
ПОХОЖДЕНИЯ ЧИЧИКОВА, ИЛИ МЕРТВЫЕ ДУШИ
(с. 43-55).
Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXIII, № 7, отд. VI
«Библиографическая хроника», с. 1—12 (ц. р. 30 июня; вып. в свет 1 июля).
Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 394—414.
Выход в мае 1842 года «Мертвых душ» стал событием, заставившим
представителей всех течений русской общественной мысли четко заявить
о своей позиции.
Непосредственно статье предшествовало краткое сообщение о выходе
«Мертвых душ», сделанное Белинским в «Библиографических и журналь¬
ных известиях» («Отечественные записки», 1842, т. XXII, № 6).
К моменту появления самой статьи печатных отзывов о «Мертвых
душах» было еще немного. В журнале «Сын отечества», 1842, ч. III, № 8
поместил свой разбор нового произведения Гоголя К. П. Масальский.
Ф. В. Булгарин писал: «Вот вышла в свет поэма г. Гоголя «Похождения
Чичикова, или Мертвые души». В «Северной пчеле» будет помещен разбор
этого классического сочинения и доказано математически, что ни в одном
русском сочинении нет столько безвкусия, грязных картин и доказательств
совершенного незнания русского языка, как в этой поэме» («Северная пче¬
ла», 1842, № 119). Обещание было выполнено Н. И. Гречем в № 137 газеты.
Все эти отзывы, враждебные Гоголю, были Белинскому известны. Таким
образом, его статья оказывалась, с одной стороны, в числе первых откли¬
ков на «Мертвые души», а с другой, продолжала спор о творчестве Гоголя,
начатый Белинским еще в обзоре «О русской повести и повестях г. Гоголя».
Утверждая, что появилось новое «великое произведение», Белинский
развивает положение о решающем влиянии творчества Гоголя па пути раз¬
вития русской литературы.
Статья Белинского вызвала злобный отклик Булгарина: «Спрашиваем
всех русских людей, всех читателей русского языка и словесности, видали
ли они, читали ли что-либо подобное и где тут смысл и язык?» («Северная
пчела», 1842, № 158).
Полемика, вскоре развернувшаяся вокруг «Мертвых душ», не своди¬
лась к различным оценкам поэмы. По существу, речь шла об отношении к
важнейшим политическим и эстетическим вопросам: крепостнической
действительности России, задачам и методам литературного творчества.
В третьей статье «Речи о критике», написанной через несколько месяцев
после выхода «Мертвых душ», Белинский отметил, что «беспрерывные тол¬
ки и споры» о книге Гоголя — «вопрос, столько же литературный, сколько
и общественный»,
541
1 Белинский подчеркивает, что он был в числе первых, безоговорочно
и прямо оценивших дарованье Гоголя. П. В. Анненков писал в связи с
этим: «Вспомним... что «Ревизор» Гоголя, потерпевший фиаско при первом
представлении в Петербурге и едва не согнанный со сцены стараниями
«Библиотеки для чтения»... возвратился, благодаря Белинскому, на сцепу
уже с эпитетом «гениального произведения». Эпитет даже удивил тогда
своей смелостью самих друзей Гоголя, очень высоко ценпвшпх его первое
сценическое произведение. А затем, не останавливаясь перед осторожными
заметками благоразумных люден, Белинский написал еще резкое возра¬
жение всем хулителям «Ревизора»... Это возражение носило просто загла¬
вие «От Белинского» и объявляло Гоголя безоглядно великим европейским
художником, упрочивая окончательно его положение в русской литературе.
Белинский сам вспоминал впоследствии с некоторой гордостью об этом
подвиге «прямой», как говорил, критики, опередившей критику «уклончи¬
вую» и указавшей ей путь, по которому она и пошла...» (Анпепков,
с. 176).
2 Не совсем точная цитата из поэмы М. М. Хераскова «Госсияда».
В поэме:
И в солнце и в луне есть темные места.
3 Имеется в виду Геракл, мифологический герой Древней Греции. По
рождению он принадлежал к Алкидам, как называли потомков Персея (см.,
например, трагедию Еврипида «Геракл», где Алкидом назван земной отец
Геракла — Амфитрион). Имя Геракл дано герою позже прорицательницей-
пифией. Белинскпй использует одну из легенд о детстве Геракла, который
задушил змей, заползших в его колыбель.
4 Речь здесь идет о Н. А. Полевом и его отношении к Гоголю. «Он не
понял Гоголя п восход нового великого светила приветствовал неприличною
бранью»,— писал Белинскпй в обзоре 1839 года «Русские журналы» (см.
наст, пзд., т. 2, с. 433).
5 Имеются в виду Ф. В. Булгарин и Н. И. Греч.
6 Выражение взято Белинским из «Мертвых душ» (гл. VII).
7 Имеется в виду Н. И. Греч.
8 Получившее довольно широкое распространение выражение «угне¬
тенная невинность» восходит к шутливой фразе: «угнетенная невинность,
или поросенок в мешке». Употреблялась в случае, когда речь шла о сомни¬
тельных достоинствах человека, якобы терпящего напраслину. (См.:
М. И. М и х е л ь с о н. Ходячие и меткпе слова. СПб., 1896, с. 459; а также:
В. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка, т. II. М.,
1956, с. 505.)
9 Белинский пересказывает рецензию Н. И. Греча на «Мертвые души»
(«Северная пчела», 1842, № 137).
10 Критиком, отрицавшим, что Белинский первым разъяснил русскому
обществу значение творчества Гоголя, был С. П. Шевырев, не оставивший
без ответа и это замечание Белинского. В своей статье о «Мертвых душах»
Шевырев писал: «Но вот с другой стороны, из тесных рядов толкучего
рынка литературы, выскочило наглое самохвальство в виде крикливого
пигмея, с медным лбом и размашистою рукою; обрадовавшись случаю из-
542
за похвалы таланту похвалпть самого себя, оно, ставши перед про¬
изведением, пялит на нем свою тощую фигуру, силится прикрыть
его собою, и потом показать вам п уверить вас, что точно оно вам его
показало, а без того вам бы его и не увидеть» («Москвитянпн», 1842, № 7,
с. 207).
11 Статья Белпнского «Полное собрание сочинений А. Марлинского»
(1840).
12 Имеется в виду Н. А. Полевой, который называл в статье «Очеркп
русской литературы за 1838 и 1839-й годы» Лермонтова в числе тех, кто
«прославлен друзьями» («Сын отечества», 1839, т. XI, № 9-10, отд. IV,
с. 45).
13 Белинский имеет в виду статью Ф. В. Булгарина о «Герое нашего
времени» («Северная пчела», 1840, № 246).
14 Вероятно, речь идет о Булгарине.
15 Это мнение было настолько распространенным, что его как нечто
само собой разумеющееся высказывает, например, Плетнев в частном
письме (П е р е п и с к а, т. II, с. 67).
16 «Московский вестник» издавался членами кружка поэта Д. В. Вене¬
витинова. Кроме Пушкина, в нем сотрудничали В. Ф. Одоевский, Е. А. Ба¬
ратынский, Н. М. Языков и др. Журнал имел немалое значение для разви¬
тия русской эстетической и критической мысли. Отзыв Белинского носит
явно полемический характер, вызванный тем, что заметную роль в издании
играли М. П. Погодин и С. П. Шевырев. Пушкин опубликовал в «Москов¬
ском вестнике» свыше тридцати своих произведений.
17 В частности, в «Отечественных записках» была опубликована «дра¬
матическая поэма» В. А. Жуковского «Камоэнс» (1839, № 6).
18 «Кузьма Петрович Мирошев» (М., 1842) — роман М. Н. Загоскина.
Критиком, ставившим его выше «Мертвых душ», был К. П. Масальский
(см.: «Сын отечества», 1842, ч. III, № 6, отд. VI, с. 11).
19 Белинский обыгрывает рассказ о X. Колумбе, взявшемся поставить
яйцо на плоском месте. Разбив ударом кончик яйца, Колумб поставил его
на стол.
20 Замысел остался неосуществленным.
21 Это положение высказано и развито Белинским еще в статье
«Литературные мечтания». Позднее взгляд Белинского на закономерно¬
сти развития русской литературы претерпел существенные изменения
(см. «Речь о критике», статьп о Пушкине, «Взгляд на русскую литературу
1847 года»).
22 Об этом же периоде с 1840 по 1842 г. как о времени относительной
«бедности» литературы Белинский напишет и в статье «Русская литература
в 1842 году». К повестям «более или менее замечательным» Белинский от¬
носил повесть И. И. Панаева «Актеон» («Отечественные записки», 1842, №1),
его повесть «Барыня» и повесть В. А. Соллогуба «Аптекарша» (см. оценку
этих произведений: Белинский, АН СССР, т. VI, с. 243). «Альманах
Смирдина» — «Русская беседа. Собрание сочинений русских литераторов,
издаваемое в пользу А. Ф. Смирдина», т. 1—3. СПб., 1841—1842.
23 Возможно, речь идет о романе Ф, Фан-Дима «Два призрака» [СПб.,
1842), ^
543
24 Имеются в виду — соответственно — роман Н. В. Кукольника «Эве-
дина де Вальероль», на сюжет, взятый из истории Франции XVII в.;
роман того же автора «Альф и Альдона», в основу которого положены
литовские предания, роман Г. Ф. Квитки-Основьяненко «Жизнь и похожде¬
ния Петра Степанова, сына Столбикова», переводы Шекспира Н. А. Поле¬
вого и многочисленные драматические поделки П. Г. Ободовского.
25 Белинский использует библейское выражение: «И создал господь
бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал
человек душею живою» (Б ы т и е, 2, 7).
26 Две первые цитаты из гл. VII «Мертвых душ», третья — из гл. V.
27 О понятии субъективности у Белинского см. в сопроводительной
статье к наст. т.
28 Цитата из поэмы Пушкина «Руслан и Людмила».
29 См. примеч. 9 к наст, статье.
30 О природе гоголевского юмора Белинский подробно пишет в ста¬
тье «О русской повести и повестях г. Гоголя».
31 Такие мнения действительно высказывались Н. А. Полевым, напри¬
мер (см. «Русский вестник», 1842, № 5-6, отд. III, с. 40), К. П. Масальским
(«Сый отечества», 1842, ч. III, № 6, отд. VI, с. 5), О. И. Сенковским («Биб¬
лиотека дяя чтения», 1842, т. LIII, отд. VI, с. 50—54) и др. Об эволюции
взгляда самого Белинского на жанр «Мертвых душ» см. сопроводительную
статью к наст. т.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПОЭМЕ ГОГОЛЯ «ПОХОЖДЕНИЯ
ЧИЧИКОВА, ИЛИ МЕРТВЫЕ ДУШИ»
(с. 56-62).
Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXIII, № 8, отд. VI «Би¬
блиографическая хроника», с. 46—51 (ц. р. 31 июля; вып. в свет 1 августа).
Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 433—444.
Брошюра К. С. Аксакова, написанная, несомненно, искренним другом
и почитателем Гоголя, тем не менее ие нашла сочувствия со стороны Бе¬
линского.
Трактовка творчества Гоголя, предложенная Аксаковым (см. об этом
в сопроводительной статье к наст, т.), представлялась Белинскому опаснее,
чем враждебные выпады против «Мертвых душ». Подобные «хвалебные ста¬
тьи,— подчеркивает Белинский,— больше оскорбляют...». Они лишали
«Мертвые души» действенности, социальной остроты, представляя книгу
Гоголя произведением эпически спокойным, приемлющим действительность
и примиряющим с ней.
Неодобрительно отнесся к брошюре и сам Гоголь, который считал ее
выход несвоевременным, усмотрел в ней излишнее увлечение автора, не¬
зрелость его мысли (см. Гоголь, т. XII, с. 151). Однако при общем отри¬
цательном отношении к появлению брошюры Гоголь делает оговорку, что
«в основании своем» брошюра—«замечательная вещь» (там же).
С. П. Шевырев писал М. П. Погодину об Аксакове: «Осрамился совер¬
шенно! Даже Белинский в «Отечественных записках» сказал ему дело»
(Барсуков, кн. VI, с. 298),
544
В славянофильской среде брошюра нашла поддержку. А. С. Хомяков
писал К. С. Аксакову, что разделяет его точку зрения на «Мертвые души»,
в которых, как думает и Хомяков, действительно «заметно воскрешение
первобытной искренней поэзии» (А. С. Хомяков. Полн. собр. соч., т. 8.
Мм 1900, с. 344. См. также с. 345). Ю. Ф. Самарин выразил свое согласие
с брошюрой еще более определенно. «Мне кажется,— писал он Аксакову,—
ты сказал о «Мертвых душах» все, что можно и должно было сказать, пред¬
ставив характер созерцания Гоголя, акта творчества и устранив вопрос
о содержании» (Ю. Ф. Самарин. Соч., т. 12. М., 1911, с. 30). Вспоминая
о впечатлении, произведенном рецензией Белинского на книгу Аксакова,
Анненков писал: «С тех пор имя Белинского пронеслось «яко зло» в лагере
славянофилов» (Анненков, 240).
С противоположной Белинскому оценкой брошюры выступил и Плет¬
нев: «В отношении к поэзии и вообще к искусствам, называемым изящ¬
ными, эта брошюра содержит в себе много новых для нашей публики идей,
много мыслей, по-видимому смелых, но тем не менее выведенных из сущ¬
ности искусств» («Современник», 1842, т. XXVIII, отд. II, с. 82).
29 июля 1842 года Герцен записал в дневнике: «Толки о «Мертвых ду¬
шах». Славянофилы и антиславянисты разделились на партии. Славяно¬
филы № 1 говорят, что это апотеоза Руси, Илиада наша, и хвалят, след.,
другие бесятся, говорят, что тут анафема Руси, и за то ругают. Обратпо
тоже раздвоились антиславянисты. Велико достоинство художественного
произведения, когда оно может ускользать от всякого одностороннего
взгляда. Видеть апотеозу смешно, видеть одну анафему несправедливо»
(Герцен, т. II, с. 220).
0 реакции на критику автора брошюры К. С. Аксакова В. П. Боткин
писал Белинскому 17 сентября 1842 года: «Аксакова рецензия твоя взбе¬
сила, и он пишет ответ, который напечатает в «Москвитянине». Ответ, вер¬
но, будет отлично глуп. Право, пора бы дать хорошего туза всем этим мос¬
ковским философам, в которых выразилась вся темная, асцетическая, душ¬
ная, сидячая, абстрактная сторона немецкого философствования, схватив¬
шего одно только внешнее движение категорий Гегеля, а не уловившего
его духа» («Литературная мысль», II. Пг., 1923, с. 182).
Ответ Аксакова действительно появился, и полемика была продол¬
жена (см. статью Белинского «Объяснение на объяснение по поводу поэмы
Гоголя «Мертвые души»).
1 Цитата из комедии Грибоедова «Горе от ума» (д. III, явл. 10).
2 Произведения Гоголя на общем фоне развития европейской литера¬
туры и их связь с таким ее важным этапом, как творчество В. Скотта, рас¬
смотрены Белинским в статье «О русской повести и повестях г. Го¬
голя».
3 У К. С. Аксакова: «...к акту создания...»
4 Позднее Белинский придерживался другой точки зрения па вопрос
о переводах сочинений Гоголя. Рецензируя перевод пяти повестей Гоголя,
осуществленный в 1845 г. Л. Виардо, Белинский признавал: «Таково свой¬
ство оригинального и самобытного творчества, ознаменованного печатию
силы и глубокости: повести Гоголя с честию выдержали перевод на язык
545
народа, столь чуждого нашим коренным национальным обычаям и поня*
тиям, и сохранили свой отпечаток таланта и оригинальности» («Перевод
сочинений Гоголя на французский язык»—см.: Белинский, АН СССР,
т. IX, с. 369).
5 Отрицание мирового значения творчества Гоголя связано с резко
полемическим характером данной рецензии Белинского, которому здесь
важнее было указать на конкретно-исторический адрес произведения Го^
голя — русскую крепостническую действительность. Об эволюции взгляда
Белинского на мировое значение творчества Гоголя гм. сопроводительную
статью к наст. т.
6 Намек на К. С. Аксакова. В.о время жиани ^воей в Москве Белинский
был дружен с К. С. Аксаковым, бывал в доме его отца, С. Т. Аксакова. Впо*
следствии идейные расхождения послужили причвшой их разрыва. Харак-<
теристика Аксакова здесь во многом совпадает с тем, что сказано о нем
Белинским в письме к И. И. Панаеву от 19 августа 1839 г.
РЕЧЬ О КРИТИКЕ... А. НИКИТЕНКО
(с. 63-124).
Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXIV, № 9, отд. V «Кри-*
тика», с. 1—16 (ц. р. 31 августа; вып. в свет 1 сентября); т. XXIV, № 10,
отд. V «Критика», с. 1.7—42 (ц. р. 30 сентября; вып. в свет 1 октября);
т. XXV, № И, отд. V «Критика», с. 1—12 (ц. р. 31 октября; вып. в свет
1 ноября). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 193—280.
В журнальный текст вводятся следующие изменения по КСсБ.
На с. 115, строка И опечатка, идущая из «Отечественных записок», по-*
вторенпая в КСсБ. Вместо «им» было напечатано «ему».
Занося в свой дневник впечатления о только что прошедшем публич-»
ном акте в университете, А. ¿В. Никитенко с удовлетворением констатиро-*
вал, что произнесенная им «Речь о критике» заинтересовала слушателей«
«Публика приняла ее с большим одобрением» (А. В. Никитенко. Днев->
ник, т. I <М.>, Гослитиздат, 1955, с. 247). «Речь...» была издана отдельной
брошюрой и привлекла к себе внимание. Я. К. Грот сообщал П. А. Плет-<
неву 29 апреля 1842 года: «Статья Никитенки... мне понравилась, в ней
мысли дельные» (Переписка, т. I, с. 524). Сразу по выходе «Речи...» Бе-*
линский написал на нее краткую рецензию (см.: Белинский, АН СССР,
т. VI, с. 185). В ней как главное достоинство отмечалось «жизненное содер*
жаыие» выступления Никитепко, важность темы, выбранной им. В рецен-*
зип Белинский сообщал о своем намерении снова обратиться к «Речи...» и
в связи с ней «поговорить» «вообще х> русской критике». Осуществлением
этого намерения и стали три статьи, в которых по поводу «Речи...» Белин-»
ский формулирует новый взгляд на сущность искусства и на задачи лите-!
ратурнои критики.
После появления статей Белинского, написанных в связи с «Речью...»,
П. А. Плетнев писал: «...Белинский в третьей статье своей о критике... толь-»
ко и делает, что ругает Шевырева, хотя не называя его, но намекая раз-
ными оборотами на этого профессора, Сколько наболтал оп в этом № о всех
546
журналистах вообще... Только уж это не критика! это обнаружение всех
закулисных дол» (Переписка, т. I, с. 63^). Из этого резкого отзыва оче¬
видно, что статьи Белинского о «Речи...» воспринимались как крайне зло¬
бодневные ввиду того универсального характера, который приобретала
критика в идейной борьбе времени.
1 То, что Белинский иллюстрирует свою мысль о «действительности
в фактах» примером географических исследований в Африке, не случайно.
Интерес к Африке был в европейской науке того временп настолько велик,
что в Англии было основано Общество содействия открытиям внутренних
областей Африки, организовавшее в первой половине XIX в. несколько экс¬
педиций. «Своей первой задачей» общество «избрало разрешение вопроса
о реке Нигер» (H. K. JI е б е д~е в. Завоевание земли, т. II. М., 1947, с. 197).
Русские журналы, в том числе и «Отечественные записки», систематически
публиковали сведения о новейших географических открытиях и путешест¬
виях. Так, незадолго до появления статьи Белинского, была напечатана
заметка «по случаю известий, полученных из Африки», о «нигерской экспе¬
диции» («Отечественные записки»,-1842, № 3, отд. VIII, с. 60).
2 Правильнее Эль-Дорадо (исд. «позолоченный»). Фантастическая
страна (или город), хранящая незнатные сокровища. Находилась, по пре¬
данию, в Южной Америке. Легенда об Эль-Дорадо возникла среди испан¬
ских конквистадоров. В литературе впервые зафиксирована У. Рэлеем в его
книге «Открытие обширной, богатой и прекрасной империи Гвиана» (1596).
На поиски Эль-Дорадо в XVI—XVIII вв. было организовано множество
экспедиций.
3 В частности, Белинский в свое время дал положительный отзыв о
произведении А. В. Никитенко «Очерки современных нравов и характеров.
Маленыше-великие люди» (опубл. в альманахе «Утренняя заря». СПб.,
1839 — рецензию см.: Белинский, АН СССР, т. III, с. 59). Выражение
«маленыше-великие люди» Белинский неоднократно использовал в своих
статьях и рецензиях.
4 В цитируемом тексте: «Удостоивая постоянного благосклонного
участия...»
5 См. об этом в сопроводительной статье к наст. т.
6 Белинский отвечает на частые упреки в неустойчивости его убежден
нпй. Так, например, Шевырев в статье «Взгляд на современное направле¬
ние русской литературы. (Сторона черная)» писал, что Белинский «сегодня
скажет одно, а завтра другое» («Москвитянин», 1842, № 1, с. XXIX).
7 Цитата из баллады Гете «Певец»:
Ich singe wie der Vogel singt,
Der in den Zweigen wohnet.
(«Пою, как птица на ветвях»)
Написанная как самостоятельное произведение (1782), баллада позже
была включена в роман «Ученические годы Вильгельма Мейстера» (1793—
1796). Приведенные Белпискпм строки неоднократно использовались для
утверждения независимой от каких-либо практических целей ценности
искусства.
547
р 1?мрются прежде рсего в виду произведения Булгарина. Греча и
Совковского.
9 Белинский признавал в Бальзаке художника «с замечательным та¬
лантом» (рецензия «Париж в 1838 и 1839 годах», Соч. Владимира Строева»—
см. каст, изд., т. 4), но недооценивал его значение как писатели-реалиста.
Позже Ф. М. Достоевский отметил несправедливое отношение к Бальзаку*
Белинского, «совершенно проглядевшего его значение во французской ли¬
тературе» (Ф. М. Достоевский. Полн. собр. худож. произведений, т. И,
М. — Л., 1929, с. 311). См. об этом и примеч. 10 к наст, статье.
Таким же двойственным было и отношение Белинского к В. Гюго,
«лирическая поэзия» которого, по словам Белинского, несмотря на «бле¬
стящий талант» Гюго, «чужда всякого характера, всякого значения, всякого
общего пафоса» («Русская литература в 1842 году»), А. А. Григорьев писал:
«С вождем сознания Белинским молодое поколение эпохи отреклось во имя
художества и объективности от Гюго и Бальзака...» («Время», 1862, № 7,
отд. II, с. 21).
10 Изменение во взглядах Белинского (см. сопроводительную статью
к наст, т.) сказалось на его отношении к творчеству Жорж Санд, которое
ранее было резко отрицательным. Таким является, например, его упомина¬
ние о ней в рецензии на роман французской писательницы Монборн «Жерт¬
ва» (1835) — наст, изд., т. 1, с. 404. В 40-е гг. Белинский видит в Жорж Санд
одного из тех писателей, чье творчество утвердило новый жанр романа —
социально-психологический. Белинский и — позже — возглавляемая им
«натуральная школа» «преклонялись перед Жорж Санд и не признавали
Бальзака прежде всего потому, что жизненно достоверный мир его героев
не выходит за пределы низменной прозы буржуазной действительности,
в то время как значительно менее достоверные в психологическом отноше¬
нии герои и главным образом героини Жорж Санд вступают в открытую
и мужественную борьбу с буржуазным обществом, его моралью и установ¬
лениями во имя человеческих прав униженной этим обществом личности»,
справедливо отмечают современные исследователи проблемы (см.:
Е. Н. Купреянова, Г. П. Макогоненко. Национальное своеобразие
русской литературы. Л., «Наука», 1976, с. 321).
Увлечение творчеством Санд в кругу Белинского, Герцена и других
«западников» было так велико, что их нередко называли «жорл;зандистами»
(см., например, письмо А. А. Елагина к отцу, А. А. Елагину, от ноября
1844 г. — Авт. ГБЛ, ф. 99, к. 4, ед. хр. 46, аннот. в «Летописи жизнп и твор¬
чества А. И. Герцена. 1812—1850». М., «Наука», 1974, с. 321).
11 Перефразировка отрывка из «Мертвых душ» (гл. XI): «Русь! чего
же ты хочешь от меня?.. Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в
тебе, обратило на меня полные ожидания очи?..»
12 Белинский имеет в виду В. С. Межевича («критика добродушного
невежества»), В. М. Строева, П. Смирновского, Н. И. Греча, используя для
их характеристики название «не-повести» И. И. Панаева «Тля», в которой
изображались журнальные нравы. Опубликована позже наст, статьи («Оте¬
чественные записки», 1843, № 2), но, очевидно, Белинский познакомился
с нею до ее появления в печати.
548
13 П. А. Плетнев, в целом враждебно встретивший статьи Белинского
о «Речи...» (см. примеч. к наст, статье: вводная заметка), высказал мнение,
весьма близкое суждениям Белинского о классификации критики у Ники¬
тенко. «То, что он говорит о личной критике — писал Плетнев,— без малей¬
шей натяжки можно переделать и на прочие части. Разве кто без убежде¬
ния, сознательно критикует для удовлетворения ©трастям? Нет! Надобно
было выяснить, что для критики столь же необходимы таланты и творче¬
ство (по крайней мере восприятие их произведений и сочувствие с ними),
как и для писателя. Без этого между ними отношения они вечно не будут
понимать друг друга. А по его мнению выходит, что Булгарин или Сенков-
ский, освободившись от личных пристрастий, способны вознестись на чреду
великих критиков» (Переписка, т. I, с. 529—530).
14 Речь идет о Сенковском. Приведенные суждения находятся в его
статье «Сочинения Платона» («Библиотека для чтения», 1842, т. ЫП, отд. V,
с. 32-68).
15 В цитируемом тексте: «по коим писатель провел свою идею».
16 Формирование метода «исторической критики» во Франции и Гер¬
мании связано с именами А.-Ф. Вильмена и Г.-Г. Гервинуса.
17 Одно из основных теоретических положений статьи. «Когда Белин¬
ский в статье «Речь о критике» возражал против предлагаемого А. В. Ники¬
тенко деления критики на эстетическую (философскую) и историческую
(аналитическую) и утверждал необходимость их синтетического слияния,
Он включался в обсуждение одного из важнейших для науки своего вре¬
мени вопросов и вместе с тем выявлял суть своей собственной методологии.
...Белинский утверждает монизм как принцип, отвечающий требованиям
современной науки» (см.: М. С. К у р г и н я н. Синтез эстетического и исто¬
рического принципов изучения литературы. В. Г. Белинский. — В кн.: «Воз¬
никновение русской науки о литературе». М., «Наука», 1975, с. 413).
18 Белинский имеет в виду произведение римского поэта Публия Ови¬
дия Назона «Метаморфозы».
19 Выражение «маленькпе-великие люди» восходит к одноименной
повести А. В. Никитенко (см. примеч. 3 к наст, статье).
20 Лессинг и его произведения стали известны в России с конца
XVIII в. В 1788 г. Н. М. Карамзин опубликовал перевод «Эмилии Галотти».
О Лессинге существуют одобрительные отзывы Пушкина и Гоголя. Свиде¬
тельством постоянного интереса к Лессингу является и публикация (без
подписи автора) статьи о нем в «Отечественных записках», 1840,
№ 11.
Русская революционно-демократическая критика была единодушна
в оцепке значения Лессинга. «Отцом новой немецкой литературы» называл
его и Чернышевский (Чернышевский, т. IV, с. 9). Особенно большую
роль в литературной борьбе, которую вел Лессинг, сыграл издаваемый им
журнал «Письма о новейшей немецкой литературе» (1759—1765), трактат
«Лаокоон, или О границах живописи и поэзии» (1766) и «Гамбургская дра¬
матургия» (1767—1769).
21 В становлении французского романтизма программное значение
имело предисловие Ф. Гизо к трагедиям Шекспира (1821) и предисловие
В. Гюго к его драме «Кромвель» (1827),
519
22 Белинский имеет в виду статьи Жанена, написанные им в бытность
его членом кружка французских романтиков — второго «Сенакля». Роман
«Мертвый осел и гильотинированная женщина» (1829; русск. пер. 1831)
пользовался в свое время довольно большой известностью. После 1830 г,
Жанеп отошел от своих прежних взглядов.
23 В битве под Лесным (точнее, д. Лесной; 1708) Петр I нанес первое
поражение войскам Карла XII. В Нарвской же битве (1700) Петр потерпел
поражение.
24 С 1708 г., по указу Петра I, книги недуховного содержания печа¬
таются новым, «гражданским» шрифтом, близким по начертанию букв к
латинскому.
25 См. примеч. 21 к статье «Похождения Чичикова, или Мертвые
души».
26 Не совсем точная цитата из «Объявления сыну моему» Петра I«
27 Перефразировка строк из оды Державина «Фелица»:
Поэзия тебе любезна,
Приятна, сладостна, полезна,
Как летом вкусный лимонад.
28 Речь идет о статьях Белинского «Русская литература в 1840 году»,
«Собрание стихотворений Ивана Козлова», «Римские элегии» и особенно
«Русская литература в 1841 году», где был высказан тот же, что и в данной
статье, взгляд на творчество Державина. Суждения Белинского о Держа¬
вине вызвали ряд резких возражений, в частности, со стороны Б. М. Федо¬
рова, написавшего в связи с этим свой пасквиль на Белинского «Крысы»
(«Маяк», 1842, т. VI, кн. 12; «Москвитянин», 1842, № 12) и М. А. Дмитриева,
в стихотворении «К безыменному критику» «защищавшего» от Белинского
русских писателей и поэтов XVIII века («Москвитянин», 1842, № 10).
29 Одним из таких «внешних обстоятельств» была близость Жуков¬
ского с семьей директора Благородного пансиона И. П. Тургенева. Сам Тур-
генев и его сыновья, друзья Жуковского Андрей и Александр Тургеневы,
внимательно следили за современной западноевропейской литературой.
30 Имеется в виду вольный перевод стихотворения Шиллера «Laura
am Klavier». Перевод был сделан Державиным с оригинала и появился
в печати в 1806 г. под названием «Дева за арфою».
31 «Размышление по случаю грома» (1795) И. И. Дмитриева — подра¬
жание стихотворению Гете «Die Grenzen der Menschheit» (1780) — «Грани¬
цы человечества».
32 Переводы Гете и Шиллера начали появляться еще в XVIII в.: «Кла-
виго» (1780, пер. О. П. Козодавлева), «Страсти молодого Вертера» (1781,
пер. Ф. Голченкова), «Разбойники» (1793, пер. Н. Сандунова) и др.
33 Героиня баллады Жуковского «Эолова арфа».
34 Белинский имеет в виду статью Батюшкова «Прогулка в Академию
художеств. Письмо старого московского жителя к приятелю, в деревню
его H.».
35 Впервые свой взгляд на роль и место поэзии Батюшкова в русской
литературе Белинский изложил в статье «Литературные мечтания», за¬
тем — более подробно == в рецензии на ^Сочинения в прозе и стихах Кон¬
550
стантина Батюшкова» (см. наст, изд., т. 1, с. 378). Завершение взгляд Бе¬
линского на творчество Батюшкова (в целом отличавшийся редкой для
критика стабильностью) получил в третьей статье о Пушкине. Болезнь Ба¬
тюшкова, о которой упоминает Белинский,— тяжкое психическое расст¬
ройство, которым страдал поэт с 1824 г.
36 Обращение Пушкина к Жуковскому в поэме «Руслан и Людмила»
(песнь четвертая):
Поэзии чудесный гении,
Певец таинственных видений,
Любви, мечтаний и чертей,
Могил и рая верный житель
И музы ветреной моей
Наперсник, пестун и хранитель!
37 Полнее эта мысль развита в первой статье о Пушкине.
38 Цитата из поэмы Пушкина «Цыганы».
39 В повести «Капитанская дочка» к главам I, IV, IX, X, XI, XIII эпи¬
графы взяты из произведений Хераскова, Княжнина, Сумарокова.
40 Речь идет об одиннадцатитомном издании сочинений Пушкина,
осуществленном в 1838—1841 гг. Лицейские стихотворения вошли в состав
девятого тома.
41 Перефразировка отрывка из «Мертвых душ» Гоголя: «много нужно
глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и
возвести ее в перл созданья» (гл. VII).
42 М. Ю. Лермонтов.
43 Цитата из элегии Жуковского «На кончину ее величества королевы
Виртембергской».
44 Намек на подзаголовок статьи С. П. Шевырева «Взгляд на совре¬
менное направление русской литературы. (Сторона черная)» («Москвитя¬
нин», 1842, № 1). Белинский считает «темной стороной» русской критики
деятельность Шевырева, Погодина, Булгарина, Греча, Сенковского, Поле¬
вого и Бурачка (см. третью статью по поводу «Речи о критике»).
45 Намерение подробнее поговорить о Мерзлякове-критике Белинский
осуществил в третьей статье о Пушкине и в обзоре «Русская литература
в 1843 году» (см. наст, изд., т. 6 и т. 7).
46 Сумароков нередко ставил свое имя рядом с именем Вольтера (см.,
например, его предисловие к «Димитрию Самозванцу», где он пишет: «Воль¬
тер и я»).
47 Сведения и цитаты, приводимые здесь и далее Белинским, извле¬
чены им из осуществленного Н. И. Новиковым «Полного собрания всех со¬
чинений в стихах и прозе покойного действительного статского советника,
ордена св. Анны кавалера и Лейпцигского ученого собрания члена Алек¬
сандра Петровича Сумарокова», чч. 1—10. Первое издание — М., 1781—
1782, второе — М., 1787 (издания практически идентичны).
Белинский не совсем точен: од духовного содержания написано Сума¬
роковым не 33, а 28 (см. указ. Полн. собр., ч. X, с. 238); песен и хоров
не 126, а 129 (там ж е, с. 263).
48 Правильно: «Основания любомудрия», «К типографским наборщи¬
кам», «Перевод эпистолы российским ратникам, писанной на французском
551
языке г. Сеитнтткола». «Из Велизария глава 11», «Разговор Ирсинкус и Ка-
сандр».
49 Издание Новикова до сих пор остается единственным полным собра¬
нием сочинений Сумарокова.
50 Речь идет о следующих изданиях: Г. Р. Державин. Соч., ч. I—•
IV, СПб., А. Ф. Смирдин, 1831; Д. И. Фонвизин. Полн. собр. соч., ч. 1-^
IV. М., И. Г. Салаев, 1830; М. В. Ломоносов. Собр. разных соч. в стихах
и в прозе, кн. I. СПб., 1751; его же: «Собр. разных соч. в стихах и в про¬
зе», кн. 1—3. М., 1778, и ряде других изданий Ломоносова, выпущенных
в конце XVIII — начале XIX в.; В. А. Озеров. Соч., ч. I—II. СПб., 1816—*
1817, то же, ч. I—III. СПб, 1828.
61 Сам Буало ничего не говорит о мелодраме, которая как литератур¬
ный жанр оформилась лишь в конце XVIII в.
52 Далее Белинский цитирует предисловие к «Димитрию Самозванцу»,
«Евгения»— драма Бомарше. Переведена была Н. Пушниковым (1770).
63 У Сумарокова: «по сему глупому положению».
54 Панафида — панихида.
55 Из басни Сумарокова «Соловей и кукушка».
56 Эта статья является ответом на написанное В. К. Тредиаковским
«Письмо, в котором содержится рассуждение о стихотворении, поныне на
свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух эпистол, писанное
от приятеля к приятелю» (1750).
57 М. В. Ломоносов.
58 В цитируемом тексте: «типографическим».
59 В цитируемом тексте: «стихосложении».
60 У Сумарокова: «Искусство, чтоб свой слог исправно предлагать».
61 Цитата из стихотворения Тредиаковского «Песенка, которую я со¬
чинил, еще будучи в московских школах, на мой выезд в чужие край».
62 Отрывок из статьи «Ответ на критику».
63 Нападки содержатся в «Письме...» Тредиаковского (см. примеч. 56
к наст, статье).
64 В цитируемом тексте: «Жестоко озлобясь».
65 У Сумарокова: «...а паче из Расиновой «Федры».
66 Отрывок из статьи «Ответ на критику».
67 У Сумарокова: «она очень мила».
63 У Сумарокова: «Франция, Европа и Парнас».
69 У Сумарокова: «сердце после сильнее поражено было».
70 У Сумарокова: «ко христианству верность».
71 Разбор трагедии «Синав и Трувор» был опубликован в «Journal ét¬
ranger» («Иностранном журнале»), 1755, апрель, издаваемом А.-Ф. Прево.
Журнал знакомил французских читателей с литературами других стран.
Вопрос об авторе статьи остается открытым. Мнение, что им был сам Сума¬
роков, до Белинского высказывал А. Ф. Мерзляков («Вестник Европы», 1817,
ч. 93, с. 268-271).
72 Здесь и далее курсив в цитатах принадлежит Белинскому.
73 Из «Оды на день восшествия на всероссийский престол ее величе¬
ства государыни императрицы Елисаветы Петровны, 1747 года».
74 Цитируется статья «Критика па оду».
552 ;
75 Статья называется «Некоторые строфы двух япторов, издание г. Су¬
марокова».
76 В цитируемом тексте: «Жаль того, что в кое время, мы с ним были
приятели и ежедневные собеседники: и друг от друга здравые принимали
советы».
77 Белинский цитирует статью «О путешествиях».
78 Из эклоги «Туллия».
79 Из посвящения Сумарокова «Прекрасному российского народа жен¬
скому полу», предпосланному книге его «Эклог».
80 Цитата из сатиры «О благородстве».
81 Правильное название: «Любовь к отечеству есть перва добро¬
детель».
82 Исповедь Фонвизина — его сочинение «Чистосердечное признание
в делах моих и помышлениях» (конец 1780-х — начало 1790-х гг.). Вопро¬
сы — опубликованные Фонвизиным в «Собеседнике любителей российского
слова», 1783, ч. 3, с. 161, без заглавия «Несколько вопросов, могущих возбу¬
дить в умных и честных людях особливое внимание». Под этим заглавием
впервые: «Русская проза XVIII века», т. 1. М. — Л., Гослитиздат, 1950,
с. 523.
83 Полное название: «Опыт исторического словаря о российских пи¬
сателях». СПб., 1772.
84 Под «славянофилами» здесь имеются в виду последователи
А. С. Шишкова, сторонники архаизации русского языка и очищения его от
иностранных заимствований.
85 См. примеч. 117 к статье «Литературные мечтания» (наст, изд.,
т. 1, с. 640). .
86 Возможно, осуществлением этого замысла были две статьи о Дер¬
жавине, опубликованные в № 2 и 3 «Отечественных записок» за 1843 г.
87 Это утверждалось в статье А. В. Зражевской «Русская народная
повесть» («Маяк», 1842, т. I, кн. I, гл. IV, с. 143—220).
88 Имеется в виду С. А. Бурачек, издатель журнала «Маяк», писавший
в статье «Народность русская в слове»: «Ездите сами и детей своих посы¬
лайте — не в одряхлевшую Европу, повадившую свой дотлевающий гроб,
а в мужицкие избы и хаты!..» («Маяк», 1841, ч. XVII и XVIII, гл. IV, с. 35).
89 Намек на Б. М. Федорова. Личность и общественную позицию Федо¬
рова характеризуют слова о нем Булгарина. В записке «Социалисм, ком-
мунисм и пантеисм в России за последнее 25-летие», поданной в марте
1846 г. на имя управляющего III Отделением Л. В. Дубельта, Булгарин пи¬
сал: «Есть в Петербурге старинный литератор Б. М. Федоров... Он человек
честный, благородный, без упрека и истинный патриот, преданный церкви
и престолу. Он собирает все выписки из «Отечественных записок». У него
семь корзин с выписками, методически расположенными, с заглавиями:
противу бога, противу христианства, противу государя, противу самодер¬
жавия, противу нравственности и т. п.» (М. К. Л е м к е. Николаевские жан¬
дармы и литература 1826—1855 гг., изд. 2-е. СПб., 1909, с. 309).
90 Речь идет о журнале «Маяк» и его издателе С. А. Бурачке. Белин¬
ский не был одинок в такой оценке журнала. В январе 1841 г. А. А. Фет
писал И. И. Введенскому: «Как-то недели две тому назад попалась мне...
553
литературная грязь, т. е. «Маяк». Это верх... подлостп, низости, невежества»
(Г. П. Б л о к. Рождение поэта. JL, «Время», 1924, с. 80).
91 Очевидно, рмеется в виду Н. А. Полевой и журнал «Сын отечества»,
фактическим руководителем которого в 1838—1840 гг. был Полевой. «Рья¬
ный критик»—сам Белинский, нападки на которого в «Сыне отечества»
были явлением нередким.
92 «Патриот»—М. П. Погодин; «индеек малую толику»—цитата из
басни И. И. Дмитриева «Лиса-проповедница». «Простяк работник» —
С. П. Шевырев.
93 Мысль о «гниении Запада» высказана Шевыревъш в статье «Взгляд
русского на образование Европы» («Москвитянин», 1841, № 1, с. 247). Бе¬
линский неоднократно возвращался к этому утверждению Шевырева (см.
статьи: «Сочинения кн. В. Ф. Одоевского», «Русская литература в 1844 го¬
ду», «Таранта-с», соч. гр. В. А. Соллогуба»— наст, изд., т. 7).
94 Слова из монолога Осипа: «Галантерейное, черт возьми, обхождение»
(Н. В. Гоголь. Ревизор, д. второе, явл. I).
95 Намек на издания Булгарина и Греча.
96 Далее Белинский характеризует О. И. Сенковского и его журнал
«Библиотека для чтения».
97 Эта книга, известная Белинскому по изданию «Плутарховы срав¬
нительные жизнеописания славных мужей», ч. I—XIII. СПб., 1814—1820,
была одним из любимых сочинений Белинского и хранилась в его библио¬
теке (см.: ЛН, т. 55, с. 484—485).
98 Об этом Сепковский пишет в статье «Сочинения Платона» («Биб¬
лиотека для чтения», 1842, т. LIII, отд. V, с. 49). О «демоне» Сократа см.
примеч. 4 к рецензии Белинского «Сочинения Платона».
99 Сенковский пытался реорганизовать «Библиотеку для чтения»
с помощью книгопродавца М. Д. Ольхина. В. И. Даль писал С. П. Шевыреву
в связи с этим: «Библиотека» пошла в руки нового промышленника, от¬
ставного курьера Ольхина. Он едет в Москву основать свою контору...
Брамбеус дожил-таки до того, что никто не дает ему своих статей, и, пере¬
давая журнал, дает расписку, что не смеет более мудрить и переправлять
статьи» («Русский архив», 1878, т. II, № 5, с. 65).
ЛИТЕРАТУРНЫЙ РАЗГОВОР, ПОДСЛУШАННЫЙ В КНИЖНОЙ ЛАВКЕ
(с. 125-138).
Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXIV, № 9, отд. VIII
«Смесь», с. 32—43 (ц. р. 31 августа; вып. в свет 1 сентября). Без подписи.
Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 501—522.
В журнальный текст вводится следующее изменение по КСсБ.
С. 128, строка 7 сн. Вместо «чтоб ставить Гоголю в защиту неправиль¬
ность языка»— исправлено: «чтоб ставить Гоголю в заслугу неправиль¬
ность языка».
Диалогическая по форме, острополемическая, статья Белинского яв¬
ляется одним из ярких эпизодов в борьбе критика за подлинное понимание
творчества Гоголя, Она направлена против О, И, Сенковского и его отзыва
554
о «Мертвых душах» (см. «Библиотеку для чтения», 1842, т. LIII, отд. VI,
с. 24-54).
Н. Г. Чернышевский в «Очерках гоголевского периода русской лите¬
ратуры» указал на ряд причин, сделавших Гоголя писателем, неприемле¬
мым для Сенковского. Среди них и авторское соперничество, и самолюбие
Сенковского, уязвленное статьей Гоголя «О движении журнальной литера¬
туры в 1834 и 1835 году», где сильно задевалась «Библиотека для чтения»
(Чернышевский, т. III, с. 70).
Причисляя Гоголя к писателям, «не разбирающим средств к успеху»
(с. 53), Сенковский обвинял его в безнравственности и безграмотности,
объясняя успех «Мертвых душ» темя же причинами, что и популярность
французского беллетриста Поль де Кока, у которого, по словам Сенков¬
ского, «равная» с Гоголем «мера неопрятности и безвкусия» (с. 52), Цити¬
руя Гоголя, Сенковский намеренно искажал текст и имена героев «Мерт¬
вых душ». Крайняя недобросовестность Сенковского была отмечена и Бе¬
линским и Н. Я. Прокоповичем, сообщившим об этом Гоголю (см.: Шен«<
рок, т. IV, с. 54), и Шевыревым: «Право, не веришь глазам своим, до
какой степени может дойти недобросовестность критика, ослепленного
какою-то странною злобою па талант...» («Москвитянин», 1842, № 8,
с. 360).
Написанная к тому же в издевательски-насмешливом тоне, статья
Сенковского не могла не вызвать резкого отпора со стороны Белинского.
Ясна была Белинскому и политическая подоплека статьи, которую в одном
из писем к В. П. Боткину он прямо назвал «доносом» (письмо от 23 ноября
1842 г.). Белинский не раз еще будет возвращаться к этому выступлению
«Библиотеки для чтения»: в «Объяснении на объяснение по поводу поэмы
Гоголя «Мертвые души», в «Литературных и журнальных заметках» и т. д,
1 Из оды «Вельможа».
2 Далее перепутано: первый собеседник обозначен литерой Б, вто¬
рой — литерой А.
3 Намек на недобросовестное цитирование «Мертвых душ» Сенковч
ским.
4 Рецензия на сборник стихотворений И. П. Бочарова появилась в
«Библиотеке для чтения», 1841, т. XLIX, отд. VI, с. 15—18. Уничижительную
оценку дал сборнику Бочарова и сам Белинский («Отечественные записки»,
1841, № 11; см. также: Белинский, АН СССР, т V, с. 484).
5 В брошюре Н. И. Греча «Литературные пояснения» (СПб., 1838) Сен-
ковскому предъявлялось обвинение в «дурном его слоге и варварском
языке».
6 Намек ва польское происхождение Сенковского.
7 См. примеч. 5 к наст, статье.
8 Цитата из гл. II.
9 «Библиотека для чтения», 1842, т. LIII, отд. VI, с. 32. Курсив и слова,
заключенные в скобки, Белинского.
10 Вероятно, имеется в виду басня «Свинья»,
11 См. примеч. 41 к статье «Речь о критике».
12 Перефразировка след, места из «Мертвых душ! £гл, VII); «равно
555
чудны стекла, озирающие солнцы и передающие движенья незамеченных
насекомых».
13 Шутливое определение, данное Ноздреву Гоголем («Мертвые души»,
гл. IV).
14 Барон Брамбеус — литературный псевдоним Сенковского. О проис¬
хождении псевдонима см.: В. А. Каверин. Барон Брамбеус. История
Осипа Сенковского, журналиста, редактора «Библиотеки для чтения). М.,
«Наука», 1966, с. 140—141.
15 Автор «Мазепы» (СПб., 1834) — Ф. В. Булгарин.
16 В цитируемом тексте: «нашими мягкими зубами».
17 В связи с приведенными Белинским цитатами из произведений
Сенковского, Н. Я. Прокопович писал Гоголю: «Сенковский партизанит за
чистоплотность и благопристойность, а в «Отечественных записках» дока¬
зано выписками из его собственных сочинений, что на это именно он-то и
не имеет права» (Ш е н р о к, т. IV, с. 54).
18 «Эвелина де Вальероль» (т. I—IV, СПб., 1841) и «Альф и Альдона»
(т. I—IV, СПб., 1842) — романы Н. В. Кукольника; «Два призрака» (ч. I—
IV, СПб., 1842) — роман Ф. Фан-Дима. На все эти произведения Белинским
написаны рецензии.
19 «Большой выход у Сатаны» (сб. «Новоселье» <ч. I). СПб., 1833) и
«Похождения одной ревижской души» (сб. «Новоселье», ч. II. СПб., 1834) —
произведения Сенковского.
ОБЪЯСНЕНИЕ НА ОБЪЯСНЕНИЕ ПО ПОВОДУ ПОЭМЫ
ГОГОЛЯ «МЕРТВЫЕ ДУШИ»
(с. 139-160).
Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXV, № И, отд. V «Кри¬
тика», с. 13—30 (ц. р. 31 октября; вып. в свет 1 ноября). Без подписи.
Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 523—557.
Резко критическая оценка Белинским брошюры К. С. Аксакова «Не¬
сколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души»
(М., 1842) вызвала ответ Аксакова «Объяснение по поводу поэмы Гоголя
«Мертвые души» («Москвитянин», 1842, № 9, с. 220—229). Белинский, в свою
очередь, ответил «Объяснением на объяснение...».
К тому времени толки о «Мертвых душах» достигли своего апогея.
Новое произведение задевало всех. «Между восторгом и ожесточенной
ненавистью к «Мертвым душам» середины решительно нет»,— сообщал
Н. Я. Прокопович Гоголю (Шенрок, т. IV, с. 55). Многочисленность от¬
зывов и полярность оценок отмечал и «Журнал министерства народного
просвещения» в «Обозрении русских газет и журналов за третье трехмеся-
чие 1842 года». «По критике же встретили мы шесть разборов нового заме¬
чательного произведения г. Гоголя «Мертвые души», именно: г. Полевого
(«Рус. Вест.», № 5 и 6); г. Шевырева («Москв.», № 7 и 8); неизвестного
(«Совр.», № з); неизвестного же («Биб. для чт.», № 9) (опечатка — № 8>;
г. Сорокина («С. П. Б. Вед.», № 163, 164, 165) и г, Греча («Сев. пч.», № 167»).
(опечатка — № 137),
556
Высокое мнение г. Шевырева о г. Гоголе и его новом произведении
разделяют критики «С. Петербургских ведомостей», «Современника» и
«Литературной газеты»; критики «Библиотеки для чтения», «Русского вест¬
ника» и «Северной пчелы» держатся совершенно противного. Г. Масаль¬
ский в «Сыне отечества» излагает свои мнения о «Мертвых душах» эклек¬
тически» («Журнал министерства народного просвещения», 1842, ч. XXXVI,
отд. VI, с. 248—249).
Характеризуя основные моменты полемики, развернувшейся после
выхода «Мертвых душ», Белинский в ответе Аксакову еще раз уточняет
свою позицию (заметим, что она не учтена «Журналом министерства на¬
родного просвещения») и четко противопоставляет ее славянофильской
концепции, представляемой Аксаковым и поддержанной А. С. Хомяковым
и Ю. Ф. Самариным (см. примеч.: вводная заметка к статье «Несколько
слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова...»).
Творчество Гоголя прежде всего социально. Он «гениально,— пишет
Белинский,— пояснил тайну, отчего из Чичикова вышел такого рода «при¬
обретатель», это-то и составляет его поэтическое величие, а не мнимое
сходство с Гомерами и Шекспирами...».
«Объяснение на объяснение...» возмутило единомышленников Акса¬
кова. А. С. Хомяков писал С. П. Шевыреву: «Аксакову досталось от О. 3.,
да one, кажется, уже готовы и от Гоголя отступиться. Что за глупый народ!
У них на одном ряду Сервантес, Байрон, Жорж Занд и Беранже. Аксаков
увлекся далеко, но если он будет продолжать брошюрку свою, то, полагаю,
выйдет дельное. Он пояснит то, что без пояснения кажется смешным и
нелепым. Мысль его главная следующая: «Искусство утратило везде свою
беззаботную свободу; в нем более придуманного, чем самосозданного. Го¬
голь (как древние и Шекспир) есть художник поневоле и без намерения».
В этом много правды. О. 3. говорят: «Гоголь зарожден В. Скоттом, без
В. Скотта он был бы невозможен». Это просто бессмыслица. Ничего общего
нет между ними» («Русский архив», 1878, т. II, № 5, с. 61—62).
Против Белинского в его полемике с Аксаковым оказался и Н. И. На¬
деждин (см. аннотацию его письма к С. Т. Аксакову от 31 декабря 1842 г.
в ЛН, т. 58, с. 642).
Отвечая на сообщение В. П. Боткина о том, какое раздражение вы¬
звала его статья, Белинский в письме от 9 декабря 1842 года замечает:
«Ненависть этих господ радует меня».
1 Статья П. А. Плетнева «Чичиков, или Мертвые души» Гоголя»
(«Современник», 1842, т. XXVII, с. 19—61, подпись С. Ш.). Белинский упо¬
минает о ней в «Литературных и журнальных заметках» (см. наст, т.,
с. 331). Причины, по которым Плетнев счел нужным скрыть свое авторство,
приводятся В. И. Шенроком. В основе лежало стремлепие представить ста¬
тью написанной автором, далеким от литературных кругов и потому объек¬
тивным (см.: Ш е н р о к, т. IV, с. 85—87).
2 С. П. Шевырев поместил две статьи о «Мертвых душах» в разделе
«Критики» журнала «Москвитянин» («Москвитяппн», 1842, № 7, с. 207—
228, № 8, с. 346-376),
557
s Ахиллом Шевырев называет не Селифана, а Чичикова: «Самоиожерт-
вование мошенничества доведено в нем до крайней степени: он закален в
него, как Ахилл в свое бессмертие, и потому, как он, бесстрастен и удал»
(«Москвитянин», 1842, «JVs 7, с. 210—211). Рассуждеипе о «русской природе»
Селпфана находится там ж е, с. 219, 220.
4 Статья Сенковского («Библиотека для чтения», 1842, т. LIII, отд. VI,
с, 24—54). О ней подробно в статье Белинского «Литературный разговор,
подслушанный в книжной лавке».
5 Автор брошюры — К. С. Аксаков.
6 Цитата из «Евгения Онегина» (гл. четвертая, строфа XVIII).
7 Статья Белинского о брошюре Аксакова напечатана в «Отечествен¬
ных записках», 1842, №. 8, а не № 9.
8 Перечисленные Белинским эпические поэмы принадлежат — соот¬
ветственно — Вергилию, Торквато Тассо, Дж. Мильтону, Ф.-Г. Клопштоку.
9 «Генриада»—поэма Вольтера, «Россияда»— ггоэма М. М. Хераскова,
под «Летриадой» Белинский подразумевает либо поэму Ломоносова «Петр
Великий», либо поэму А. Н. Грузинцева «Петриада», «Александрова»—
поэма П. И. Свечина, Д. Кашкину принадлежит поэма «Александриада».
10 В современных изданиях Пушкина этот отрывок печатается под
названием «Тазит»; правильное чтение имени в тексте — Гасуб, а не Га-
луб, как было прочитано первым публикатором отрывка В. А. Жуковским.
11 С Гомером и Данте сравнивает Гоголя Шевырев («Москвитянин»,
1842, № 8, с. 359).
12 Цитата из «Бориса Годунова» Пушкина (сцена «Ночь. Келья в Чу-
довом монастыре»).
13 Белинский продолжает полемику с Шевыревым. Сопоставление ха¬
рактера сравнений в «Мертвых душах» с типом сравнений у Гомера, в ча¬
стности, сравнение Аякса с ослом, проведено Шевыревым в его статье
о «Мертвых душах» («Москвитянин», 1842, № 8. с. 361).
14 Это сравнение находится в гл. I «Мертвых душ».
15 См. сопроводительную статью к наст. т.
16 Не совсем точная цитата из «Мертвых душ» (гл. VII).
17 Намерение не было осуществлено.
18 Категоричность этого заявления вызвана его полемическим харак¬
тером. Признавая «неизменные» (т. е. объективные) закономерности, ле¬
жащие в основе «развития общественности» (см. статью «Руководство к
познанию новой истории для средних учебных заведении», сочиненное
С. Смарагдовым»), Белинский наряду с формой постепенного поступатель¬
ного движения вперед признает и закономерность и необходимость рево¬
люций (письмо к В. П. Боткину от 28 июня 1841 г.).
19 См. примеч. 5 к статье «Несколько слов о поэме Гоголя: «Похожде¬
ния Чичикова, или Мертвые души».
20 Несмотря на этот отзыв, Белинский в целом высоко оценивал поэти¬
ческое дарование Гейне, причисляя его к величайшим поэтам и писателям
XIX века (см. отзыв о Гейне в статье «Горе от ума». Сочинение А. С. Гри¬
боедова»—наст. изд., т. 2, с. 193). Об отношении Белинского к творчеству
Гете см. примеч. 43 к статье («Стихотворения Е. Баратынского» >»
21 См. сопроводительную статью к наст, т,
558
22 Впервые о повести «Портрет» Белинский упоминает в статье «И мое
мнение об игре г. Каратыгина» (1835): «Эта повесть решительно никуда не
годится» (наст, пзд, т. 1, с. 130). В статье «О русской повести и повестях
г. Гоголя» (1835) Белинскпй снова ппшет, что «Портрет» есть неудачная
попытка г. Гоголя в фантастическом роде», хотя «первой части этой пове¬
сти невозможно читать без увлечения» (там же, с. 180). После перера¬
ботки Гоголем «Портрета» общая отрицательная оценка повести Белин¬
ским остается, как видео из настоящей статьп, все же в силе. См. также
примеч. 43 к статье «О русской повести п повестях г. Гоголя» (наст, пзд.,
т. 1, с. 655).
23 Цитата из «Горя от ума» (д. III, явл. 3).
24 Имеется в виду статья Шевырева. См. примеч. 2 к наст, статье.
(СТИХОТВОРЕНИЯ Е. БАРАТЫНСКОГО)
(с. 161-189),
Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXV, № 12, отд. V «Кри^
тика», с. 49—70 (ц. р. 30 ноября; вып. в свет 1 декабря). Без подписи. Во¬
шло в КСсБ, ч. VI, с. 280—324. Отсутствующее перед текстом общее заглавие
статьи дается по колонтитулу.
Окончание работы над статьей определяется письмом Белинского
к Боткину от 23 ноября 1842 года, в котором он сообщал: «Обещал Кр(аев->
скому) написать для последней книжки о Баратынском пол-листика, да,
забывшись, хватил с лишком листик, а статья все-таки вышла сжата и
отрывочна до бестолковщины». Указываемый Белинским объем соответст¬
вует журнальному тексту статьи. Можно предположить, что утверждение,
будто статья о Баратынском «создана в жестоких цензурных условиях»
(Белинский, АН СССР, т. VI, с. 761), сделанное на основании слов Бе¬
линского в письме к Боткину от 9—10 декабря 1842 года («Как тебе моя
статья о Баратынском? Она скомкана, свалена...» не соответствует действи¬
тельности.
Поэзия Баратынского не раз становилась предметом внимания Бе->
линского. Начиная с упоминания о Баратынском в статье «Литературные
мечтания», эволюция отношения Белинского к творчеству поэта отражала
развитие п изменение взгляда критика на сущность и назначение
поэзии.
В статье 1835 года «О стихотворениях г. Баратынского» его творчество
предстает как слишком рассудочное, лишенное «чувства» и «фантазии»—
необходимых качеств истинной поэзии. С изменением точки зрения Белин¬
ского на роль «мысли» в поэзии до некоторой степени меняется и его отно¬
шение к поэзии Баратынского. В обзоре «Русская литература в 1841 году»
Белинский уже с одобрением отмечает «характер вдумчивости (курсив
Белинского. — /1. Е.) в жизнь, который свидетельствует о присутствии
мысли» в стихотворениях Баратынского.
Выход в свет нового сборника позволил критику снова обратиться
ко всему творчеству поэта. Несмотря на то, что многое в поэзии Баратын¬
ского остается для него по-прежнему неприемлемым (см. сопроводительную
659
статью к наст, т.), Белинский решительно ставит Баратынского на «первое
место» «из всех поэтов, появившихся вместе с Пушкиным». Взгляд Белин¬
ского на поэзию Баратынского более справедлив и многосторонен по срав¬
нению с отзывом 1835 года (см. об этом: JI. Я. Гинзбург. О лирике. Л.,
«Советский писатель», 1974, с. 87—90). Тем не менее общая оценка творче¬
ства Баратынского остается суровой.
Есть основания считать, как делают современные комментаторы
(впервые предположение высказано Е. Н. Купреяновой и И. Н. Медведевой
в комментариях к «Полному собранию стихотворений» Баратынского, т. II,
|<Л.>, «Советский писатель», 1936, с. 278—279), что Баратынскому статья
о нем Белинского была известна. Она послужила поводом к написанию
его стихотворения «Когда твой голос, о Поэт...». Стихотворение проник¬
нуто чувством одиночества и непонятости, Белинский в нем назван
Зоилом.
Статья Белинского вызвала ряд возражений со стороны П. А. Плет¬
нева. Опубликовав хвалебную рецензию на «Сумерки» ранее, чем появился
отзыв Белинского (см.: «Современник», 1842, т. XXVII, с. 96—101), Плет¬
нев начинает многомесячную полемику по поводу статьи Белинского о Ба¬
ратынском в своей частной переписке с Гротом. Сразу по выходе статьи,
5 декабря 1842 года, Плетнев пишет: «Белинский, заговорив о Баратынском,
дал волю всей своей дикой и широковещательной философии» (П е р е п и с-
к а, т. I, с. 656). Но Грот — представитель нового поколения. Ему, в отличие
от поколения, к которому принадлежал Плетнев (и Пушкин, высоко ценив¬
ший Баратынского), поэзия последнего была чужда. Узнав, что его коррес¬
пондент статьею Белинского «остался доволен» (Переписка, т. II, с. 21),
Плетнев с возмущением замечает: «Напрасно ты хвалишь статью о Бара¬
тынском. Там теория плохая для истинной поэзии» (Переписка, т. II,
с. 27). Появление в начале 1843 года статей Белинского о Державине снова
вернуло Плетнева к оценке Белинским творчества Баратынского. «Здесь
тот же кривой толк о поэзии, как и в статье о Баратынском» (Переписка,
т. II, с. 28). И уже в письме от 17 марта 1843 года Плетнев продолжает на¬
стаивать, что Белинский решительно не прав в оценке творчества Баратын¬
ского и «придирается к словам, а не к сущности поэзии» (Переписка,
т. II, с. 37).
Напротив, близкую Белинскому мысль об отчужденности Баратын¬
ского от нового поколения (отклики на «Сумерки» появились «в каких-
нибудь двух журналах») высказывает в 1846 году Гоголь, отмечая, что Ба¬
ратынский сделался «для всех чужим и никому не близким» (статья «В
чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность?». — Г о-
г о л ь, т. VIII, с. 386).
Статья «Стихотворения Е. Баратынского» самому Белинскому была
доро™. «Кажется,— писал он Боткину 9 декабря 1842 года,— чуть ли не из
лучших моих мараний».
1 Под «моментом» Белинский имеет в виду определенный этап разви¬
тия. Белинский нередко в своих статьях и рецензиях употребляет слово
«момент» («моментальный»), выделяя его курсивом. Объясняется это, оче¬
видно, двумя причинами. Во-первых, специфическим содержанием, которое
560
вкладывалось им в это слово. Во-вторых, слово «момент» еще только начи¬
нало становиться обиходным. Любопытное свидетельство этому сохранилось
в заметках Карамзина «О случаях и характерах в Российской истории,
которые могут быть предметом художеств» (1802). Написав фразу: «Худож¬
ник сам выберет момент» (курсив Карамзина. — /1. Е.), в сноске он пояс¬
няет: «Слово техническое, которого смысл едва ли можно выразить мгно¬
вением» (Н. М. Карамзин. Соч., т. III. СПб., 1848, с. 559). Белинский,
вероятно, сознавал относительную новизну слова в том аспекте, в котором
он его использовал.
2 Не совсем точная цитата из «Эпистолы о стихотворстве» А. П. Су¬
марокова.
3 Из сатиры А. Ф. Воейкова «Об истинном благородстве».
4 Из «Опыта исторического словаря о российских писателях» Н. И. Но¬
викова (СПб., 1772, с. 207—208).
5 Не совсем точная цитата из «Рассуждения о лирической поэзии или
об оде» Державина.
6 Начальные строки стихотворений Карамзина «К соловью» и «Про¬
сти».
7 Из песни Карамзина «Доволен я судьбою...».
8 Из песни И. И. Дмитриева «Всех цветочков боле...».
9 См. примеч. 104 к статье «Литературные мечтания» (наст, изд., т. 1,
с. 639).
10 Из стихотворения В. А. Жуковского «Голос с того света. Из Шил¬
лера».
11 Имеется в виду Булгарин и его произведения.
12 См. примеч. 1 к наст, статье.
13 С. Н. Глинка переиздал сочинения Сумарокова, сопроводив их ста¬
тьей, в которой высоко оценивал его творчество («Очерки жизни и избран¬
ные сочинения Александра Петровича Сумарокова», ч. 1—3. СПб.,
1841).
14 Трагедии В. А. Озерова.
15 Намек на Н. А. Полевого, развивавшего эту мысль в статье «Вечера
на хуторе близь Диканьки. Повести, изданные Пасичником Рудым Пань-
ком» («Московский телеграф», 1831, № 17 (сентябрь).
16 Возможно, имеется в виду Шевырев. Его статья о «Герое нашего
времени» появилась в «Москвитянине», 1841, № 2, с. 515—538 и вызвала рез¬
кую отповедь Белинского.
17 Цитата из «сцены» Н. А. Полевого «Три дня в двадцати годах».
18 Речь идет о Н. А. Полевом. «Новый великий поэт»— Гоголь, «преж¬
ний великий поэт»— Пушкин.
19 См. примеч. 28 к статье «Литературные мечтания» (наст, изд., т. 1,
с. 632).
20 Цитата из «Горя от ума» (д. II, явл. 2).
21 Роман Булгарина.
22 Речь идет о Гоголе, чьи первые произведения вызвали восторг
Пушкина.
23 См. примеч. (вводная заметка) к статье «О стихотворениях г. Ба¬
ратынского» (наст, изд., т. 1, с. 657).
*/219 В. Белинский, т, 5*
561
24 Курсив здесь и далее принадлежит Белинскому.
25 Образ, восходящий к «Фаусту» Гете (ч. вторая, д. первое). Мефисто¬
фель говорит Фаусту:
Знай: есть богинь высокая семья,
Живущих вечно средь уединенья,
Вне времени и места. Без смущенья
О них нельзя мне говорить. Пойми ж:
То Матери!
(Перевод Н. А. Холодковского)
26 Стихотворение «Приметы».
27 Одним из первых в философии XVIII в. ее разработал Ж.-Ж. Руссо
в трактате «Рассуждение о науках и искусствах» (1750).
28 У Баратынского: «Есть хмель ему на празднике мирском».
29 Стихотворение «Все мысль да мысль! Художник бедный слова!..».
30 Орк — римское божество смерти, доставлявшее тени людей в под¬
земное царство.
31 Эта мысль высказана Баратынским в статье о поэме А. Н. Муравь¬
ева «Таврида» («Московский телеграф», 1827, № 4).
32 У Баратынского: «Явись тогда! раскрой тогда мне очи».
33 Этот и предыдущий отрывок взяты из стихотворения «Истина»
(«О счастии с младенчества тоскуя...»).
34 Не совсем точная цитата из стихотворения «Две доли» («Дало две
доли провидение...»).
35 У. фон Гуттен был одним из авторов «Писем темных людей». См.
примеч. 2 к рецензии на книгу «Мысли» Паскаля».
36 В действительности вассалы в средневековье принадлежали к гос¬
подствующему сословию и никаких ошейников, разумеется, не носили.
Вероятно, критик имел в виду лично несвободных (крепостных) крестьян
и рабов, на которых в эпоху раннего средневековья нередко надевались
ошейники с указанием имени их владельца. Возможно, образ человека
в ошейнике навеян Белинскому В. Скоттом, произведения которого он хо¬
рошо знал. Два персонажа романа В. Скотта «Айвенго» (1819) носят такие
ошейники (см. гл. 1 романа).
37 Цитата из «Сказки для детей» Лермонтова.
38 Цитата из поэмы Лермонтова «Демон» (ч. II, гл. 10). В журнальный
текст поэмы («Отечественные записки», 1842, № 6) цитируемое место не
вошло. Оно было известно Белинскому, так как в 1841 г. он принимал уча¬
стие в подготовке публикации поэмы в «Отечественных записках». Но, уже
набранная, поэма была запрещена цензурой и появилась в журнале в от¬
рывках.
39 Образ «демона» трактуется Белинским как поэтическое воплощение
идеи отрицания. Различные интерпретации этого образа такими поэтами,
как Гете, Байрон, Пушкин, Лермонтов, отражают, согласно Белинскому,
разницу не только поэтических принципов великих поэтов, но и особенно¬
сти эпох, в которые они творили. Изложенное здесь понимание «Демона»
получило развитие в статьях Белинского о Пушкине (см. статью одинна¬
дцатую).
562
40 В современных изданиях стихотворение публикуется под назва¬
нием: «Гнедичу, который советовал сочинителю писать сатиры».
41 У Баратынского: «Смиряет попыхи надутого глупца».
42 У Баратынского: «В одном беспредельном нашел ей предел».
43 Отношение Белинского к творчеству Гете и Шиллера было очень
характерным для различных периодов его идейно-эстетического развития.
Во время «примирения с действительностью» Шиллер определяется Белин¬
ским как «полупоэт» (рецензия на драму Н. А. Полевого «Уголино»). Граж¬
данский пафос его творчества не приемлется тогда Белинским. В то же
время Гете отнесен к числу «чисто поэтических натур» (см. наст, изд., т. 2,
с. 323). После перелома во взглядах Белинский пишет о своем отношении
к творчеству Шиллера: «Проклинаю мое гнусное стремление к примирению
с гнусною действительностию! Да здравствует великий Шиллер, благород¬
ный адвокат человечества, яркая звезда спасения, эманципатор общества
от кровавых предрассудков предания!» (письмо к В. П. Боткину от 4 ок¬
тября 1840 г.). И в другом письме к тому же адресату: «О Шиллере не могу
и думать не задыхаясь, а к Гете начинаю чувствовать род ненависти»
(30 декабря 1840 г.). Оценка творчества Гете остается по-прежнему чрезвы¬
чайно высокой, осуждение Белинского вызывает «эгоистическая натура
Гете», который «любил все» «и потому не любил ничего». Объективность
Гете, прежде так ценимая Белинским, теперь кажется ему равнодушием.
«Он великий человек,— писал Белинский в письма к А. А., Н. А. и Т. А. Ба¬
куниным от 8 марта 1843 г.,— я благоговею перед его гением, но тем не ме¬
нее я терпеть его не могу». Об эволюции взгляда Белинского на творчество
Гете см. также: В. М. Жирмунский. Неизвестные страницы Белинского
(ЛН, т. 55, с. 345—350).
44 Из оды Державина «На смерть князя Мещерского».
45 В предисловии к поэме Баратынский выступил против критики,
лицемерно и ханжески требующей сочинений, «в которых наказывается
порок и награждается добродетель». В произведениях, утверждал Бара¬
тынский, надо искать «истины показаний»: «Ежели показания их верны,
впечатление, вами полученное, будет непременно нравственно». О резко
отрицательном впечатлении, произведенном поэмой и предисловием к ней
на часть современников Баратынского (среди них Надеждин, Полевой, Жу¬
ковский) см.: Е. Н. Купреянова и И. Н. Медведева. Комментарии
к «Полн. собр. стихотворений» Баратынского, т. II, <Л.>, «Советский пи¬
сатель», 1936, с. 320—322.
46 Этот отзыв Белинского о поэме, возможно, побудил Баратынского
кардинально переработать ее в 1842 г.
47 У Баратынского: «Мой ум пленили своевольный».
48 Белинский приводит отрывки из поэм: «Эда», «Переселение душ»,
«Цыганка» и стихотворений: «Порою ласковую фею...» (в современных из¬
даниях публикуется под названием «Фея»), «Лутковскому», «Храни свое
неопасенье...», «Осень».
49 Полностью приведено стихотворение «Муза».
*/а19*
563
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В 1842 ГОДУ
(с. 190-222).
Впервые — «Отечественные записки», 1843, т. XXVI, № 1, отд. V «Кри¬
тика», с. 1—26 (ц. р. 31 декабря 1842 г.; вып. в свет 2 января 1843 г.). Без
подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII* с. 5—55.
Статья значительно сокращена цензурой. Об этом 6 февраля 1843 года
Белинский сообщал В. П. Боткину: «Из статьи моей 1 № «Отечественных
записок» вырезан целый лист печатный — все лучшее, а я этою статьею
очень дорожил, ибо она проста и по идее и по изложению».
Итоговая по своему характеру, статья формулирует задачи и тенден¬
ции развития русской литературы в момент, когда появление «Мертвых
душ» выводило ее на новые рубежи. Существование русской литературы
больше не ставится под сомнение. Напротив, Белинский высказывает мысль,
впоследствии поддержанную и развитую всей революционно-демократиче¬
ской критикой: «У нас общественная жизнь преимущественно выражается
в литературе» (ср. со словами Герцена: «У народа, лишенного обществен¬
ной свободы, литература — единственная трибуна, с высоты которой он
заставляет услышать крик своего возмущения и своей совести». — Гер-
цен, т. VII, с. 198).
Конкретные оценки литературных явлений 1842 года, среди которых
центральное место занимает творчество Гоголя, как и теоретические поло¬
жения статьи, направлены Белинским к одной цели — утверждению в рус¬
ской литературе метода критического реализма.
Мнениям Белинского противостояли суждения, высказанные Шевыре-
вым. В «Критическом перечне произведений русской словесности за
1842 год» Шевырев упрекал Белинского в тенденциозном подходе к литера¬
туре вообще и к творчеству Гоголя в частности. «Если бы Гоголь имел од¬
носторонний талант комика,— писал Шевырев,— и способен был только к
изображению низкой стороны действительной жизни, то трудно бы ему
было сладить с своими злонамеренными критиками; но мы уверены, что он
восторжествует и докажет им, что, клеймя меткой иронией все безобразие
низкой действительности лучше и сильнее, чем кто-нибудь, владеющий
у нас пером, постигает он все великое и прекрасное нашей русской жизни»
(«Москвитянин», 1843, № 1, с. 285).
1 Элевсинские таинства (или Элевсинские мистерии) — празднества,
ежегодно проводившиеся в древности в г. Элевсине около Афин. В основа¬
нии таинств лежал миф о богине земледелия Деметре и ее дочери, богине
растительности Персефоне. Участники мистерий должны были хранить их
содержание в глубокой тайне от непосвященных.
2 Намек на Булгарина и Полевого, то ссорившихся, то снова мирив¬
шихся.
3 Первыми по времени были годовые литературные обзоры Н. И. Гре¬
ча: «Обозрение русской литературы 1814 года», «О русской литературе 1815
и 1816 годов» и «О произведениях русской словесности в 1817 году». Все
они публиковались в журнале «Сын отечества». В 1817 г. опубликована
статья В. К. Кюхельбекера «Взгляд на нынешнее состояние русской сло¬
564
весности» (на франц. языке в петербургской газете «Le conservatenf im¬
partial», в том же году на русском языке в «Вестнике Европы»). Первый из
литературных обзоров А. А. Бестужева-Марлинского «Взгляд на старую и
новую словесность в России» был напечатан в альманахе «Полярная звез¬
да» на 1823 г. О месте этого жанра в деятельности самого Белинского см.:
В. Г. Березина. Белинский и вопросы истории русской журналистики.
JL, Изд-во ЛГУ, 1973.
4 Приведенные выражения взяты из статьи Бестужева-Марлинского
«Взгляд на старую и новую словесность в России».
5 «Обзор российской словесности за 1827 год» О. М. Сомова был опуб¬
ликован в альманахе «Северные цветы» на 1828 г. Два последующих обзора
появились в «Северных цветах» на 1829 и 1830 гг.
6 Фраза из статьи И. В. Киреевского.
7 Порфирий Байский — псевдоним О. М. Сомова.
8 В «Московском телеграфе» были напечатаны повести Марлинского
«Страшное гаданье» (1831) и «Аммалат-Бек» (1832), а также повести
II. А. Полевого «Живописец» (1833), «Блаженство безумия» (1833) и «Эмма»
(1834).
9 Белинский также дал положительную оценку «Черной немочи» По¬
година в статье «О русской повести и повестях г. Гоголя» (см. наст, изд.,
т. 1, с. 154—156). В связи с общим отрицательным отношением Белинского
к романтическому направлению в русской литературе изменилась оценка
Белинским и других перечисленных им здесь произведений.
10 В 1821 г. Ф. Гизо, после кардинальной переработки, переиздал пере¬
воды П. Летурнера, одного из первых французских переводчиков Шек¬
спира. Летурнер переводил Шекспира прозой. Переводы его пользовались
довольно большой известностью во второй половппе XVIII — начале XIX в.
в Европе.
11 Драмы Шекспира, переведенные «достойным его образом»—перевод
«Гамлета» М. П. Вронченко (1828) и «Ромео и Джульетты» М. Н. Каткова
(полностью — 1840). «Изуродовал «Гамлета» (1838) и «Виндзорских про¬
казниц» (1838)—Н. А. Полевой. Первоначально мнение Белинского о пере¬
воде Полевого было очень высоким. В рецензии 1838 г. «Гамлет, принц
Датский» Белинский писал: «Перевод «Гамлета» есть одна из самых бле¬
стящих заслуг г. Полевого русской литературе» (наст, изд., т. 2, с. 318). Но
начиная с рецензии на «Репертуар русского театра» (1840), Белинский рас¬
сматривает перевод Полевого как искажающий трагедию Шекспира.
12 Намек па трагедию А. С. Хомякова «Ермак» (пост. 1327, опубл.
1832). Цитата из стихотворения Пушкина «19 октября».
13 Перевод был сделан М. П. Погодиным (1828).
14 Перевел «Фауста» Э. И. Губер (1838). Ему же принадлежит статья
«Взгляд на нынешнюю литературу Германии» («Современник», 1838, т. X,
«Критика», с. 12—20), в которой значительное место отведено «Фаусту»-
15 Речь идет о романах и повестях II. А. Полевого («Блаженство бе¬
зумия», «Аббаддонна», «Дурочка» и др.) и Булгарина («Иван Выжпгин»,
«Мазепа», «Метемпсихоза» и др.). Наполеон фигурирует в романе Булга¬
рина «Петр Иванович Выжигин».
16 «Пееец «Гяура» и «Манфреда»—Байрон.
19 В. Белинский, т. 5
565
17 Цитата из «Евгенпя Онегина» (гл. вторая, строфа X). У Пушкина!
Сн пел поблеклый жизнп цвет,
Без малого в осьмнадцать лет.
18 Ком (Комос) — бог ппршеств (греч.).
19 «Северным Байроном» называл Н. А. Полевой Пушкина.
20 Не совсем точная цитата из стихотворения H. М. Языкова «Ау!»<
У Языкова:
Поэта вестник расторопный,
Мой бойкий ямб четверостопный,
Мой говорливый скороход.
21 Белинский говорит о H. М. Языкове, в стихотворении которого «Бос-*
поминание об А. А. Воейковой» есть такие строки:
Нет, не для вас! — Она меня хвалила,
Ей нравились: разгульный мой венок,
И младости заносчивая сила,
И пламенных восторгов кипяток!..
22 Имеются в виду написанные гекзаметром стихотворения А. А. Дель-»
вига.
23 См. гхрпмеч. 9 к статье «Речь о критике».
24 Жакоб Библиофилъ («Bibliophile Jacob») — псевдоним Поля Лакруа,
автора романа «Макаброва пляска» (русск. пер. 1834). Произведения Лак¬
руа на исторические темы в свое время пользовались очень большой попу*
лярностью.
25 Речь идет о Жорж Санд.
20 См. примеч. 10 к статье «Объяснение на объяснение по поводу поэ*
мы Гоголя «Мертвые души».
27 Критик — Н. А. Полевой. Его статья о Державине, откуда взяты
приводимые Белинским выражения, опубликована в «Московском теле¬
графе», 1832, № 15, 16, 17.
28 Хлестаков писал Тряпичкину: «Скучно, братец, так жить: ищешь
пшци для души, а светская чернь тебя не понимает» («Ревизор», д. пятое,
явл. IX. Редакция 1836 г.).
29 Белинский неоднократно говорил о том, что 1329—1830 гг. явились
для русской литературы началом «периода нового», который оказал «ре-»
шительную наклонность к прозе» (см. «Литературные мечтания», годом
перелома здесь назван 1830-й). Критик не считает возможным указать на
кого-то одного, кто был бы основоположником «нового направления». «При¬
чина» все более широкого распространения прозаических жанров, подчер¬
кивает Белипскпй, «в духе времени, во всеобщем и, можно сказать, всемир¬
ном направлении» (ем. статью «О русской поБести и повестях г. Гоголя»-^
наст, изд., т. 1, с. 140).
30 В альманахе «Северные цветы» на 1829 г. была опубликована гл. IV,
«Арапа Петра Великого»,
31 Н. В. Гоголь,
566
32 Белинский повторяет мысль Гоголя, высказанную им в гл. XI
«Мертвых душ»: <ч...Пора наконец дать отдых бедному добродетельному
человеку, потому что праздно вращается на уста:: слосо „добродетельный
человек“; потому что обратили в рабочую лошадь добродетельного чело¬
века, п нет писателя, который бы пе ездпл на нем, понукая п кнутом и
всем чем еп попало».
33 Выше Жуковского п Пушкина поставил Бенедиктова Шевырев
(«Московский наблюдатель», 1835, август, кн. I, с. 439—459).
34 Не совсем точная цитата из «Горя от ума» (д. IV, язл. 4).
35 См. прпмеч. 41 к статье «Речь о критике-).
36 «Первая сторона»—Булгарин, Полевой, Сенковскпй; «вторая»—
К. С. Аксаков, Шевырев; «третья»— сам Белинский и его единомышлен¬
ники.
37 Намек на Сенковского.
38 В сальностях, дурном топе и неблагопристойностях неоднократно
обвиняли Гоголя «Северная пчела» и «Библиотека для чтения».
39 Снова речь идет о Сенковском, которого Белинский неоднократно
упрекал в плохом знании русского языка (ср. наст, т., с. 128).
40 См. примеч. 84 к статье «Речь о критике».
41 «История русского народа» (ч. I—VI. М., 1829—1833) — сочинение
Н. А. Полевого, не раз упрекавшего Гоголя в плохом знании русского языка
и грамматики (см., например, «Русский вестиик», 1842, № 5-6, «Критика»,
с. 53).
42 У Майкова:
Отчекапь: в саду пустынном,
Между лоз, толпы менад.
43 У Майкова: «Дети возле бочки винной».
44 Белинский полностью приводит стихотворение Майкова «Цезарь»,
опубликованное не в рецензируемом сборнике, а в «Библиотеке для чте¬
ния», 1842, т.
45 Статья («Стихотворения Е. Баратынского»).
46 Далее приводится стихотворение «На что вы, дни? юдольный мир
явленья...».
47 У Баратынского: «Безумная душа!»
48 У Баратынского: «Как в мрак ночной бесплодный вечер канет».
49 В сборнике «Сумерки» стихотворение напечатано без заглавия, при
первоначальной публикации имело название «Мысль» («Современник»,
1838, т. IX, с. 154).
50 Статья («Стихотворения Полежаева»).
51 См. рецензию на «Стихотворения Владимира Бенедиктова» (наст,
изд., т. 1).
52 Речь идет о стихотворении «На севере диком стоит одиноко...», ко¬
торое при жизни Белинского публиковалось под названием «Сосна».
53 Автор стихотворения «Петр Великий» не установлен. Возможно,
им был брат поэта— Л. С. Пушкин (см.: И. С. Тургенев. Поли. собр. соч.
и писем в 28-ми томах. Соч., т. XIV. М. — Л., «Наука», 1967, с. 42),
19*
567
Гысназывалось также предположение, что им мог быть М. В. Юзефович (см.:
H. II. Лоре р. Записки декабриста. М., Соцэкгпз, 1931, с. 39).
54 Белинский дал развернутую оценку романа в рецензии на него (см.
наст, изд., т. 4, с. 361).
55 См. в наст, томе рецензию Белинского на роман Кукольника
«Альф и А ль дона».
56 «Два призрака» — роман Ф. Фаи-Дима, «Сердце женщины» — роман
М. И. Воскресенского, «Человек с высшим взглядом» — роман Е. Г.
(Е. П. Гуляева), «Любовь музыканта» — роман А. К. Ярославцева.
57 «Козел бунтовщик» (полное название «Козел бунтовщик, или Ма¬
шина свадьба») и «Грошовый мертвец»—романы Н. Базилевича, «Москов¬
ская сказка о Чуде поганом», «Гуак, или Непреоборимая верность. Рыцар¬
ская повесть»— произведения лубочной литературы.
58 31 марта 1842 г. Белинский писал В. П. Боткину: «Рим»— много
хорошего, но есть фразы, а взгляд на Париж возмутительно гнусен» (см.
также письмо к тому же адресату от 4 апреля того же года).
59 См. примеч. 22 к статье «Объяснение на объяснение по поводу поэ¬
мы Гоголя «Мертвые души».
60 Повести В. А. Соллогуба напечатаны: «Аптекарша»—«Русская бе¬
седа», т. И. СПб., 1841; «Медведь»—«Утренняя заря. Альманах на Î843 год».
СПб., 1842. На оба издания Белинским написаны рецензии, в которых раз¬
бираются и произведения Соллогуба.
61 Поиски легендарной Атлантиды, о которой рассказал Платон в диа¬
логах «Тимей» и «Критий», сыграли большую роль в истории географиче¬
ских исследований. Однако нет оснований связывать открытие Америки
Колумбом с Атлантидой, так как Колумб верил в существование другого
такого же мифического острова, носившего название Антилья и, по утвер¬
ждению средневековых ученых, также находившегося в Атлантическом
океане.
62 Отзыв «Библиотеки для чтения» (1842, т. LI, отд. VI, с. 67).
63 Не имела успеха на сцене Александринского театра пьеса Гоголя
«Женитьба». Объясняя причины неудачи, Белинский писал в рецензии
«Русский театр в Петербурге»: «Одно уже то, что лица в пьесах Гоголя —
люди, а не марионетки, характеры, выхваченные из тайника русской жиз¬
ни,— одно уже это делает их скучными для большей части публики Алек-
сапдринского театра» (см. наст, т., с. 452). В рецензии на «Сочинения Ни¬
колая Гоголя» Сепковский издевательски замечал: «В последней комедии
его «Женитьба», творении (курсив Сенковского. — Г. Е.), ниже которого
ничего не сотворило дарование человеческое... степные «жарты» дошли до
того, что возбудили отвращение даже в самых неразборчивых любителях
крупной театральной соли и жирного литературного соусу» («Библиотека
для чтения», 1843, т. LVII, отд. VI, с. 24).
64 Автор «Комедии о войне Федосьи Сидоровны с китайцами»--'
Н. А. Полевой; «Русской боярыни XVII столетия»— П. Г. Ободовский.
65 Белинский выполнил это обещание, написав статью «Сочинения
Зенеиды Р—вой».
66 Белинский неоднократно одобрительно отзывался об исторических
повестях Н. В. Кукольника из эпохи Петра I, находя в них «простоту, есте¬
568
ственность и правдоподобие» (с?т. рецопзттю па т. II ¿'Сказки за сказкой» —
к: от. т., с. 362). Вместе с ю:,1 т:К/КС часто кр:’т,::. указывал ка художест¬
венную слабость таких его произведений, как «Альф и Альдона», «Эвелина
гче Вальероль» и др.
67 А. Н. — П. Н. Кудрявцев.
68 См. в паст. т. рзиетпю Белинского на т. II «Сказки за сказ¬
кой».
69 Нравоописательная погэсть Ф. В. Ростопчина была опубликована
в Л° 9 «Отечественных записок».
70 Речь идет о периодически выходивших сборниках «Наши, списан¬
ные с натуры русскими». Издатель А. П. Башуцкий. К «юмористическим
статьям» Белинский отнес, вероятно, «Армейского офицера» В. В. Львова и
«Гробового мастера» А. П. Башуцкого.
71 Цитата из стихотворения Баратынского «Тебе я младость шалов-
лпву...».
72 Белинским была написана рецензия на альманах «Утренняя заря».
В пей он также выдвигает статью М. Ф. Орлова ка первое место. С полно
вероятно, что, помимо статьи, Белинского привлекала сама личность Ор¬
лова — декабриста, избежавшего ссылки лишь благодаря личной дружбе
Николая I с его братом А. Ф. Орловым. С М. Ф. Орловым был знаком
глубоко уважавший его Герцен, от которого Белинский мог знать немало
подробностей о жизни Орлова в Москве. Подчеркиваем также, что Орлов
скончался именно в 1842 г., когда была опубликована рецензируем?я Белин¬
ским статья, так что слова Белинского служат Орлову своеобразной эпи¬
тафией.
73 Рецензию иа альманах см. в наст. т.
74 На третий том «Русской беседы» Белинским была написана рецен¬
зия (см.: Б е л и н с к п й, АН СССР, т. VI, с. 242).
75 «Альманах в память двухсотлетнзго юбилея императорского Алек¬
сандровского университета», изданный Я. К. Гротом. Гельсингфорс, 1842,
Белинским написана рецензия на альманах (Б е л и н с к и й, АН СССР,
т. VI, с. 108).
76 Издание Ф. В. Булгарина (1842—1843).
77 Н. П. Л а м б и н. История Петра Великого, вып. I—V. СПб., 1841—•
1843.
78 Ф. В. Б у л г а р и н. Суворов. СПб., 1843.
79 «Театральный альбом». Тетрадь 1—3—4. СПб., 1842—1843. Изда¬
тель — А. Г. Черноглазов. Содержание «Театрального альбома» составляли
биографические очерки об актерах, еоты, рисунки декораций и сцен из
спектаклей. В пздании сотрудничали виднейшие художники того времени,
статьи писались Н. А. Некрасовым (под псевдонимом Н. Перепельскип),
Ф. А. Кони, А. П. Башуцким п др. О судьбе издания см. статью II. П. Смир¬
нова-Сокольского «Таинственный «Театральный альбом» (в его кн.: «Рас¬
сказы о книгах». М., «Книга», 1977, с. 270—282).
80 «Константинополь и турки» (СПб., 18/*2) — русский перевод одно¬
именного английского иллюстрированного издания. Издатель —
А. Ф. Смирдин.
509
Bt «Кпртттпы русской живописи», вып. I—III. СПб., 1812. На все вы-*
пуски Еолпи! ким написаны рецензии.
82 Белинским написаны рецензпп на I п II выпуски переводов сочи¬
нении Гете (см. наст, т., с. 281).
83 «Комары. Всякая всячина», СПб., 1842 — издание Булгарина
«Снопы» — речь может идти либо об альманахе «Спот А. А. Корсуна,
либо об альманахе «Колосья» («Сноп первый») В. С. Мсжевича (СПб.,
1842), «Дагерротип». Тетрадь 1—12. СПб., 1842 — издание Н. В. Куколь¬
ника.
84 Автор Л. Ранке. Белинским написана рецензия на это издание (см.!
Белппскп и, АН СССР, т. VI, с. 342).
85 Автор А. /Комики. Его военно-исторпческиэ произведения былп по¬
пулярны в России до середины века.
83 «Заппскп артиллерии майора Михаила Васильевича Данилова, на пи*
сапные им в 1771 году». М., 1842. В. А. Н а щ о к и н. Записки. СПб., 1842.
«Отечественные записки» внимательно следилп за публикацией мемуарных
произведении. В N°. 1 журнала за 1842 г. был дан обзор русской мемуарной
литературы.
87 Автор «Путешествия...»— А. Н. Муравьев.
88 Драма Фраисиско де Рохаса Соррилья. Ее полное название?
«Никто, кроме короля, пли Гарсиа дель Кастаньяр» (1640, русский пер,
1842).
89 В. П. Б — н — В. П. Боткин.
90 Автор «Записок пензенского земледельца о теории и практике сель¬
ского хозяйства»— И. В. Сабуров.
91 Их автор Де-Мин. Статьи печатались в «Отечественных записках»
на протяжении 1841—1843 гг.
92 Части I и II перевода Кострова вышли в 1780—1781 гг.
93 Е. Хамар Дабанов — псевдоним Е. П. Лачиновой. «Закубанский Ха*
рамзаде»— отрывок из ее романа «Проделки на Кавказе», вскоре после вы¬
хода (1844) запрещенного.
94 О трагедии Б. фон Бескова Белинский писал Боткину 9 декабря
1842 г.: «Эта вещь возбудила во мне экстаз...»
95 K. Hoffmeister. Schillers Leben, geistesentwickelung und Werke im
Zusammenhang. Theil 1—5. Stuttgart. 1838—1842.
96 Имеется в виду статья Сенковского о «Сочинениях» Платона («Биб¬
лиотека для чтения», 1842, т. LIII, отд. V, с. 33—68).
97 Статья «Литературный разговор, подслушанный в книжной
лавке».
98 Автор «Хроники русского в Париже»— Э. A. (А. И. Тургенев); автор
статьи «Нпбелунгп»— С. И. Барановский; автор статьи «Чичиков, пли Мерт¬
вые души Гоголя»— С. Ш. (П. А. Плетнев).
99 «Месяц в Риме»—отрывок из «Дорожного дневника» Погодина.
100 Б... — П. М. Бакунина.
101 Речь идет о письмах Пушкина к Погодину, опубликованных послед¬
ним в «Москвитянине», 1842, № 10 и отрывке из статьи Пушкина «О народ¬
ной драме н драме «Марфа Посадница», опубликованной там же,
570
Н'ТОГПЯ МЛЛчОГ'ОС^П:: ППКЗД'-Я мм’ггг.птчл
(с. 2_о—212).
Впервые — (Отечественные записки», 1343, т. XXVIII. Л2 5, отд. V
«Критика», с. 1—13 (ц, р. 30 апреля; бып. в свет б мая). Без подписи. Автор¬
ство — ПссБ, т. XII, с. 544—546, нрпмеч. 45).
В журнальный тэкст евсдптся следующее изменение.
С. 236, строка 7 сн. Вместо «быту еще изгладились» — нспрг.злепо: «бы¬
ту уже изгладились».
Выход в свет исторического труда Н. А. Маркевича послужил причи¬
ной довольно бурной полемики. «Исторпя Малороссии» не была самостоя¬
тельным сочпиеппем в полном смысле слова. В ее основу была положена
«История руссов, пли Малой России» Г. А. Полешки (долгое время авто¬
ром считался архиепископ белорусский Георгин Коппсский. «История...»
была известна Маркевичу по одному из списков, еще до ее публикации в
1846 г.). Спор вызвала не столько сама «История Малороссии», сколько
оценка, данная книге Сепковскпм. С позиций польского национализма он
отрицал какое-либо самостоятельное значение Малороссии, пренебрежи¬
тельно называя ее «одной провинцией» («Библиотека для чтения», 1843,
т. ЬУ1, отд. V, с. 1). «История...»—писал Сепкозский—это «четыре тома без¬
вкусных возгласов, легкомысленных суждений, детских сказок и грубых
выдумок» (там же, с. 30—31).
Против статьи Сенковского выступили Плетнев («Современник»,
1843, т. XXX; см. также Переписку, т. II, с. 98, 325, 338) и — особенно
горячо — «Москвитянин», в котором была помещена заметка Погодина
«Два слова «Библиотеке для чтения» о происхождении Малороссии» (1843,
№ 3).
Белинский оставил в сторопе эту полемику, в которой с обеих сторон
были сильны сугубо националистические мотивы. Так, например, Плетнев
писал: «Нельзя же русскому молчать, когда всякий полячишка вздумает
так дерзко лаять на пего» (Переписка, т. II, с. 93). Отзыв Белинского о
книге Маркевича решал иные задачи.
Статья — один из многочисленных в критической деятельности Белян¬
ского примеров того, как мастерски пользоватся критик каждым поводом,
чтобы выявить и объяснить русскому читателю новые тенденции общест¬
венной мысли. На этот раз центром внимания Белинского становится исто¬
рическая наука и произошедшие в ней качественные изменения. В сбли¬
жении истории с искусством Белинский видит знаменательное явлен г:э
времени, в результате которого нсторпя «получает то же значение, какоэ
у древних имел эпос», а в литературе возникает «нового рода поэзия»—
исторический роман.
Изложенный в статье взгляд Белинского на историю как на «совре¬
менную науку» развит им также в разборах таких трудов, как «Ру колоде г го
к познанию новой истории для средних учебных заведений, сочиненное
С. Смарагдовым» и наиболее детально в ряде рецензий на тома «Руковод¬
ства к всеобщей истории» Ф. Лоренца.
571
1 П !?'Я г. рьтшел пятый том.
2 "М I .* (А в Ий , (, 401 Ы ,> — С.1С- вянофплы.
3 Прог.<в языковой реформы Карамзина выступали Шишков и члены
«Беседы любителей русского слова».
4 Белинский излагает основные положения вступления В. П. Боткина
к его статье «Германская литература» («Отечественные записки», 1843, № 1,
етд. VII, с. [ — 15). Боткин же, в свою очередь, передает содержание началь-
I ух страниц статьи Ф. Энгельса «Шеллинг и откровение» (К. Маркс и
Ф. Энгельс. Соч., т. 41, с. 173—226). Об истории перевода Боткиным бро¬
шюры Энгельса см.: К. Григорьян и Н. М о р д о в ч е н к о. Из неиздан¬
ной переписки Белинского (ЛИ, т. 56, с. 78—80). 6 февраля 1843 г. Белин¬
ский писал Боткину: «Твоя статья о немецкой литературе в 1 № мне чрез*
вычаино понравилась — умно, дельно и лоекс >.
5 Эти слова принадлежат Даламберу и сказаны им о трагедии Расина
«Федра». Приводятся Ж.-Ф. Лагарпом в его «Лицее» (русский пер. 1810—»
1814, под пазванием «Лпкек»),
6 Вальтер Скотт написал несколько исторических и историко-литера¬
турных трудов. Белинский, вероятно, имеет в виду «Историю Шотландии»
(русский пер. 1831).
7 Речь идет о начавшейся в 1840 г. полемике М. П. Погодина с И. И. На¬
деждиным, М. А. Максимовичем и Ф. Л. Морошкиным по вопросу о про¬
исхождении Руси (см.: Барсуков, ки. VI, с. 93—110).
8 Белинский говорит о неоконченном труде Н. А. Полевого «История
русского народа», ч. I—VI. М., 1829—1833.
9 В этом высказывании Белинского слышится отголосок филосо¬
фии Гегеля, считавшего, что разум внутренне присущ историческому про¬
цессу.
10 Беликскпй сравнивает «Взгляд на историю Костромы» А. Д. Коз¬
ловского (М., 1840) и «Историю Петра Великого» Н. А. Полевого (т. I—
IV. СПб., 1842).
11 Местничество — порядок замещения государственных должностей
боярами в зависимости от знатности рода и степени важности должностей,
занимавшихся предками. Местничество существовало в Московском госу¬
дарстве с XV по XVII в. В 1682 г. прп царе Федоре Алексеевиче книги, в ко¬
торых записывались местнические дела, были сожжены и приказайо было
«отныне всем быть без мест».
12 Об отношении Белинского к Каченовскому см.: М. Я. Поляков.
Студенческие годы Белинского (ЛИ, т. 56, с. 334—335).
13 Сын Хмельницкого был засечен плетьми по приказу шляхтича Чап¬
линского.
14 Не совсем точная цитата из «Тараса Бульбы» Гоголя.
15 Сведения о сдаче в XVII в. польской шляхтой церковных зданий па
Украине в хозяйственную аренду евреям могли быть почерпнуты Белин¬
ским как из рецензируемой книги Маркевича, так и из «Тараса Бульбы»
Гоголя, где есть упоминания об этом.
16 В «Истории Малороссии-) материал располагался следующим
образом: первые два тома — собственно история, авторский текст; тре-
572
тпй и четвертый тома, о которых говорит здесь Белинский, заключа¬
ют в себе исторические документ, часть которых была опубликована
Маркевичем впервые; пятый том — справочно-библиографические мате¬
риалы.
СОЧИНЕНИЯ ЗЕНЕПДЫ Р — БОИ
(с. 243-272).
Впервые—«Отечественные записки», 1843, т. XXXI, № 11, отд. V «Кри¬
тика», с. 1—24 (ц. р. 31 октября; вып. в свет 2 ноября). Без подписи. Вошло
в КСсБ, ч. VII, с. 151-194.
Начало работы над статьей определяется письмом Белинского к
М. В. Орловой от 20 октября 1843 года: «А знаете ли Вы, что вот уже 20-е
число, а я только что сию минуту отослал к КраеЕСкому три полу листика
статьи для одиннадцатой книжки «Отечественных записок», тогда как по-
настоящему вся статья должна была быть готова к 15-му числу. Когда я ее
кончу — не знаю, страшно и подумать, а надо кончить, хоть умри. А между
тем, кроме статьи-критики, сколько еще надо наппсать рецензий, заметок
о театре!» 23 октября Белинский сообщал тому же адресату: «Вчера кон¬
чил большую статью для ноябрьской книжки — осталась мелочь, но эта
мелочь мучит больше всего».
Елена Андреевна Ган, писавшая под псевдонимом «Зенеида Р — ва»
(«Р — ва» — «Ржищева», по названию села, близ которого она родилась.
См. об зтом: В. Г. Дмитриев. Скрывшие свое имя. М., «Наука», 1977,
с. 215), принадлежит к числу забытых теперь деятелей русской литературы.
Между том большой успех, который имели в свое время ее повести и ро¬
маны, отнюдь не был случайным. Остросюжетные, легко читающиеся, ее
произведения привлекали внимание отражением в них некоторых идей,
начинавших Еолновать русское общество. Одной из первых Ган выступила
защитницей прав женщины, сторонницей женского образования. Ее неред¬
ко сравнивали с Жорж Санд (см., например, «Библиотеку для чтения»,
1843, т. LX, отд. VI, с. 21, где творчеству Ган дается оценка даже более
высокая, чем творчеству французской писательницы). Белинский ре¬
шительно отвергает самую возможность сближения этих двух имен, видя
между ними «неизмеримое пространство». Проблема соотношения твор¬
чества Ган и Жорж Санд разработана Е. С. Некрасовой в статье «Елена
Андреевна Ган» («Русская старина», 1886, № 9, отд. III, с. 554—556)
и А. В. Старчевскпм (^Исторический вестник», 1886, т. XXV, сентябрь,
с. 530-531).
Сама Ган решительно отмежевывалась от какой-либо близости со сто¬
ронниками радикальных взглядов на проблемы женской эмансипации.
14 октября 1838 года она писала ссыльному декабристу С. И. Кривцову:
«Женщина есть домашнее животное, ее жизнь, чувства, мнения не должны
бы никогда переходить за порог дверей ее; весь мир должен для нее за¬
ключайся в ее семействе,— там только она может быть справедливо оце¬
нена, может найти и разлить вокруг себя счастие» («Русская мысль», 1911,
кн. XII, отд. XIII, с. 61),
573
Объективно, всем своим творчеством, Гаи доказывала невозможность
для женщины семейного счастья в том его епдо, как око понималось тра¬
диционно. Но ее героини не бунтуют, им чуждо стремление к освобожде¬
нию от брачных уз, к суверенности чувств, к самоутверждению. Комттго-
мпссность, свойственная общественным взглядам Ган, как и всему духу ее
творчества, отсутствие определенных убеждений сделали творчество
Ган приемлемым для разных направлений русской общественной мысли.
На собрание ее сочинений одобрительно откликнулись и «Москвитя¬
нин» (1844, № 4), п «Северная пчела» (1343, N° 227), и «Отечественные
записки».
Для Белинского творчество Ган интересно прежде всего как выраже¬
ние художественной одаренности женщины. В краткой рецензии, прзппз-
ствующей его большой статье о Ган, он писал: «Между русскими писатель¬
ницами нет ни одной, которая достигла бы такой высоты творчества т: кисп
и которая в то же время до такой степени отразила бы, в своих сочпеэгит-х,
все недостатки, свойственные русским женщинам — писательницам» (В е -
лин скип, АН СССР, т. VII, с. 632). Отзывы об одной из повестс-п Ган,
находящиеся в письмах Белинского, поясняют эту мысль, выявляя проти¬
воречивое впечатление, которое оставляли ее произведения. 14 мзрта
1842 года Белинский пишет В. П. Боткину: «1-я половина повеет:* Га л
«Напрасный дар» мочи нет, как хороша, убийственно хороша». II ему же
4 апреля того же года: «Что ты ничего не говоришь о «Напрасном даре»?
Вся повесть — черт знает, что такое — я уж и забыл в чем дело; по ссть
вдохновенные лирические выходки. Превосходная музыка па дрянное либ¬
ретто».
Почти вся творческая деятельность Ган связана с «Библиотекой для
чтения». Но бесцеремонное вмешательство Сенковского в авторский текст,
произвольные вставки и сокращения, искажающие замысел, заставили
Ган принять предложение А. А. Краевского участвовать в «Отечествен¬
ных записках» (см. об этом: «Русская старина», 1887, № 3, отд. VIII,
с. 743; «Русская мысль», 1911, кн. XII, отд. XIII, с. 67, 71; «Историче¬
ский вестиик», 1886, т. XXV, сентябрь, с. 5Í2—514, 528, 530). В журнале
Краевского Ган успела опубликовать лишь две повести: «Напрасный
дар» («Отечественные записки», 1842, N° 3) и «Любонька» (там ж е. 1342,
№ 11, 12).
Статья о Ган привлекла внимание читателей прежде всего затрону¬
тыми в ней проблемами семьи и положения женщины. Т. II. Грановский
в письме к H. X. Кетчеру от 15 ноября 1843 года отозвался о статье Белин¬
ского как о «превосходной». Однако, касаясь рассуждений Белинского о
любви и браке, выразил сожаление, что он «безобразит» написанное «ци¬
низмом выражений и дикостью отдельных мыслей» («Т. II. Грановский и
его переписка», т. II. М., 1897, с. 459).
Статья определила все последующие отзывы о творчестве Зенепты
Р —вой. Влияние Белинского чувствуется и в мнении о Ган И. С. Тур¬
генева, высказанном в рецензии «Племянница. Роман. Соч. Евгении
Тур», и в исследовании Е. С. Некрасовой («Русская старина», 1883, № 8,
9), и в других работах, посвященных жиэнн п деятельности писатель¬
ницы,
574
Статья Белинского является также одном из немногочисленных источ¬
ников изучения творчества русских писательниц конца XVIII —начала
XIX веков (см. об этом: С. И. Пономарев. Наши писательницы. СПб.,
1891, с. 2).
1 Выражение «синий чулок» возникло в Англии в конце XVIII века
и особенно распространилось после того, как Байрон попользовал его в
своей сатире «The Blues» (1820) — «Синие». Белпнскпй выделяет выраже¬
ние курсивом, вероятно, потому, что в России к тому времени оно лпшь
начинало становиться известным.
2 Роману «Матильда» (1841, русский пер. 1846) посвящена рецензия
Белинского 1847 г. (см.: Белинский, АН СССР, т. X, с. 102), «Париж¬
ским тайнам» (1842—1843, русский пер. 1844) — специальная большая
статья (1844; см. наст, изд., т. 7).
3 См. примеч. 9 и 10 к статье «Речь о критике».
4 Сиволдай (сивалдай)—неуклюжий, грубый человек; забулдыга.
5 См. рецензию на «Стихотворения Милькеева» (наст. т., с. 468), где
Белинский говорит об этом же.
6 Речь идет об А. В. Зражевской и журнале «Маяк», в котором она
сотрудничала.
7 «Каталог Смирдина»—«Роспись российским книгам для чтения, из
библиотеки Александра Смирдина, систематическим порядком расположен¬
ная. В четырех частях, с приложением азбучной росписи имен сочините¬
лей и переводчиков и краткой росписи книгам по азбучному порядку». СПб.,
тип. А. Смирдина, 1828. Первое прибавление к Росписи... СПб., 1829. Второе
прибавление... СПб., 1832. Кроме «Росписи...», Белинский, вероятно, исполь¬
зовал «Библиографический каталог российским писательницам», составлен¬
ный С. В. Руссовым. СПб., 1826.
8 Полное название перевода М. В. Сушковой «Инки, или Разрушение
перуанской империи, сочинение Мармонтеля», ч. I—II. М., 1778. В скоб¬
ках Белинский всюду указывает год перевода писательницей того или
иного произведения. Например: Н. И. Плещеева перевела с французского
«Училище бедных, работников, слуг, ремесленников и всех нижнего класса
людей, сочинение г-жи Ле-Пренс де Бомонт», ч. I—II. М., 1808; А. Воей-
коеой принадлежит перевод «Опыта о вкусе в произведениях приро¬
ды и художеств, или Рассуждение о причинах удовольствий, которые
возбуждают в нас пропзведеиия разума и изящные художества, из
сочинений г. Монтескье». СПб., 1805; А. В. Мухина перевела «Новые
семейственные картины, илп Жизнь бедного свящеипика одной немец¬
кой деревни п его детей, сочинение Августа Лафонтена», ч. I—V. М.,
181*5—1806.
9 НазиаЕЕое сочинение М. А. Поспеловой вышло не в 1789, а в 1798 г,
во Еладимирэ.
10 Поэма «Падающий Фаэтон» (а не «Фаэтон», как называет ее Белпн-
скпй) вошла в сборник произведений А. П. Буниной «Сельские вечера»,
О том, переводила ли Бунина Буало, сведений не обнаружено. С Д. И. Хво¬
стовым Белинский сравнивает ее потому, что ему принадлежит перевод
«Пауки о стихотворстве» (СПб., 1808),
575
11 Творчество М. Е. ТТ-вековоГ: всегда служило мпшеныо для ироянл
Белинского. См., например, его отзыв о ной в статье «О критике и литера¬
турных мнениях «Московского наблюдателя» (наст, изд., т. 1, с. 306).
12 См. примеч. 150 к статье «Литературные мечтания» (наст, изд., т. 1,
г. 643).
13 Миенпе о Шевыреве-поэте было высказано Белинским еще в «Ли¬
тературных мечтаниях». Позже он не раз возвращался к этой теме, упре¬
кая, в частности, И. В. Киреевского в переоценке поэтического дарования
Шевырева (см. статью «Русская литература в 1842 году»). Шевыреву при¬
надлежит трактат «О возможности ввести италианскую октаву в русское
стихосложение» (1831).
14 И. М. Языков и А. С. Хомяков были активными участниками враж¬
дебного Белинскому п «Отечественным запискам» журнала «Москвитянин»,
а Хомяков, кроме того, и крупнейшим идеологом славянофильства. О поэ¬
зии Языкова и Хомякова — более подробно в статье Белинского «Русская
литература в 1844 году». Белинский писал В. П. Боткину о Хомякове 6 фев¬
раля 1843 г.: «Я знаю, что Х(омяков) —человек Ее глупый, много читал и,
Еообще, образован; но мне было бы гадко его слышать, и он не надул бы
меня своею диалектикою». Частые нападки Белинского на Языкова и Хо¬
мякова заставили Герцена написать Краевскому 19 января 1845 г.: «Мне
досадно, что в 1 № (речь идет о статье Белинского «Русская литература
в 1844 году») так много о Языкове и Хомякове; они гордятся этим и вооб¬
ражают, что их направление так сильно, что с ними борются...» (Герцен,
т. XXII, с. 224). Однако в «Былом и думах» Герцен признал правоту Белин-
ского-публициста (там же, т. IX, с. 167). В декабре 1844 г. Языковым
написано стихотворение «К не нашим», в котором современники увидели
«пасквиль на главнейших представителей западного направления»
(Б. Н. Чичерин. Воспоминания. Москва сороковых годов. М., 1929,
с. 22).
15 К моменту написания статьи был опубликован ряд произведений
3. Л. Волконской: «Quatres nouvelles»,М., 1819; «Славянскаякартина пятого
века». М., 1825 и др. М. Лисицыной принадлежит сборник «Стихи и проза».
М., 1829 и несколько произведений, опубликованных в «Дамском журнале»
(«Моя отрада», «Романс», «К родине» и др.). А. И. Готовцева — автор не¬
скольких стихотворений, публиковавшихся в «Сыне отечества», «Москов¬
ском телеграфе» и альманахах. Под «книжкой-малюткой» Белинский, ви¬
димо, имеет в виду издание: Н. С. Т е п л о в а. Стихотворения. М., 1838, в
24-ю д. л. Первое издание вышло в 1833 г. в 16-ю д. л.
16 Белинский имеет в виду «Полное собрание русских, немецких и
итальянских стихов Елизаветы Кульман. Пиитические опыты», чч. I—
III. СПб., 1839. Творчеству Кульман посвящена рецензия Белинского на
книгу: «Елисавета Кульман. Фантазия» А. В. Тимофеева (1836; см. наст,
изд., т. 1, с. 464) и рецензия на ее «Пиитические опыты» (1841; см.: Бе¬
ленский, АН СССР, т. IV, с. 570). Мнение Белинского об отсутствии
логического таланта у Кульман отнюдь не было общепринятым. Так,
В. Громов в «Обозрении книг, вышедших в России» ставил имя Кульман
рядом с именем Пушкина, называя ее стихотворения «прекрасными»
( /Курнал министерства народного просвещения», 1842, ч. XXXVI, отд. VI,
Ыо
с. 240). Позже взгляд Белттпст:ого на творчество Кульман развивается
Е. С. Некрасовой в статье ((Елизавета Кульман» («Исторический вестник»,
1886, т. XXVI, декабрь, с. 552—553).
17 Кроме переводов, К. К. Павловой принадлежат и оригинальные про¬
изведения. Незадолго до статьи Белинского вышел ее сборник «Les préludes
par га-me Caroline Pavloif née Jaenisch», P., 1830.
18 Первое произведение E. П. Ростопчиной появилось в печати в
1830 г.
19 Речь идет об издании: «Сочинения в стихах п прозе графини Сарры
Толстой», ч. I—II. М., 1839, 1840. Талантом юней поэтессы восхищался и
Герцен, рассказавший о трагических обстоятельствах ее короткой жизни
(см. Герцен, т. VIII, с. 243). Суждения Белинского о поэзии С. Толстой
содержат скрытую полемику со статьей М ТТ. Каткова «Сочинения в сти¬
хах и прозе графини С. Ф. Толстой», где декларировался подсознательный
характер поэтического творчества («Отечественные записки», 18 i0,
№ 10).
Автором предисловия к «Сочинениям» С. Толстой был М. Н. Лихое пн.
Ему же принадлежит и перевод, по которому, как справедливо замечает
Белинский, трудно судить о действительных поэтических достоинствах
произведений Толстой. Это сознавал и сам Лихонин. В «Предисловии пере¬
водчика» он писал: «Переводчик, исполняя волю ее родителя (отцом Сар¬
ры был знаменитый Ф. И. Толстой-«Американец». — Г. E.), должен был
переводить подлинник слово в слово, и потому не мог вполне передать неж¬
ных оттенков чувств и мыслей» (С. Ф. Толстая. Сочинения в стихах и
прозе, ч. I. М., 1839, с. LXXIII).
20 Белинскому принадлежат рецензии на след, выпуски сочинений
М. С. Жуковой: «Вечера на Карповке» (ч. I—II. СПб., 1837, 1838; см. Бе¬
линский, АН СССР, т. II, с. 566); «Повести Марьи Жуковой», СПб.,
1840 — см. наст, изд., т. 3; «Русские повести» (СПб., 1841; см.: Б е лин¬
ек и и, АН СССР, т. V, с. 477).
21 Е. А. Ган скончалась 28-ми лет от чахотки.
22 «Библиотека для чтения», 1837, т. XXI.
23 «Библиотека для чтения», 1838, т. XXVI.
24 Полное название: «Медальон, записки одной больной на теплых
водах» («Библиотека для чтения», 1839, т. XXXIV).
25 «Библиотека для чтения», 1840, т. XXXVIII.
23 «Библиотека для чтения», 1841, т. XLIX.
27 Повесть опубликована под названием «Любонька». См. примеч. к
наст, статье (вводная заметка).
23 «Библиотека для чтения», 1838, т. XXX.
29 Альманах «Дагерротип», тетрадь седьмая. СПб., 1842, с названием
«Ложа в Одесской опере».
30 Е. А. Ган много размышляла о положении женщины в обществе,
неизменно приходя к выводу, что женщине самой природой уготовано под¬
чиненное положение. В письме к неизвестной от 10 января 1839 г. она пи¬
сала: «Я также женщина, много терплю от условий, которыми опутали наш
кол, но никогда не соглашусь в мнении, будто женщина поставлена при¬
577
родой на равной высоте с мужчиной. Нашп души слабое, как и тела, уги
мелочнее, и самое предназначение наше слишком ясно указано природой»
(«Русская мысль», 1911, кн. XII, отд. XIII, с. 66).
31 См. прпмеч. к наст, статье (вводная заметка).
32 Цитата из поэмы «Мцыри».
33 Цитата из рецензии Сенковсксго па «Сочинения Зенеиды Р — вой»
(«Библиотека для чтения», 1843, т. БХ, отд. VI, с. 21). Курсив Белинского.
См. прпмеч. к наст, статье (вводная заметка).
34 Сенковскпй писал: «Я так же громко восклицаю «великий Куколь¬
ник!»... как восклицаю «великий Байрон!» («Библиотека для чтениям, 1534,
т. I, отд. V, с. 37).
35 Цитата из рецензии Сенковского. См. прпмеч. 33, с. 20—21. Курсив
Белинского.
36 См. примеч. к наст, статье (вводная заметка). Об отношении Бс-лпн-
ского к творчеству Ж. Санд см. примеч. 10 к статье «Речь о критике».
37 Речь идет о Сенковском, в журнале которого «Библиотека для чте¬
ния» повесть (как п почти все произведения Ган) была опубликована. Ган
очень страдала от его произвольных правок. «Деспотизм Сенковского,—
Писала она 1 марта 1839 г. С. И. Кривцову,— превышает мое терпение»
(«Русская мысль», 1911, кн. XII, отд. XIII, с. 71).
38 Героиня повести узнает, что ее муж убит на дуэли (Зенеида Р — ва.
Сочинения, ч. II. СПб., 1843, с. 433—434).
39 Об отношениях Ган с «Отечественными записками» см. прпмеч.
к наст, статье (вводная заметка).
40 «Суд божий» и «Воспоминания Железноводска» впервые опублико¬
ваны посмертно, в рецензируемом собрании сочинений Ган.
41 «Внешней необходимостью», заставляющей Ган печатать свои про¬
изведения, часто без должной доработки, была нужда. Ган писала А. А. Сен-
ковской: «...Вы знаете наше состояние настолько, что можете составить себе
понятие о нуя^де... Особенно в настоящее время, когда мои две дочери до¬
стигли возраста, требующего особенных забот, эта нужда чувствуется еще
живее» («Исторический вестник», 1886, т. XXV, сентябрь, с. 513). Заметим,
кстати, что обе дочери Ган приобрели впоследствии известность. Старшая —
писательница, теософ Е. П. Блаватская, младшая — писательница В. П. Же-
лиховская.
42 Цитата пз повести «Суд света».
43 Речь идет о Сенковском и его рецензии (см. примеч. 33 к иаст. ста¬
тье).
РЕЦЕНЗИИ И ЗАМЕТКИ
Гайдамаки. Поэма Т. Шевченка (с. 275—276). Впервые — «Отечествен¬
ные запискп», 1842, т. XXII, № 5, отд. VI «Библиографическая хроника»,
с. 12—14 (ц. р. 30 апреля; вып. в свет 1 мая). Без подписи. Авторство—
КСсБ, Список VI, с. 661.
1 Вероятно, Белипский имеет в виду свою рецензию на альманах
«Ласт1вка» (СПб., 1841), в которой излагается его взгляд на «малороссии-
578
скип язык» и литературу как на явления не самостоятельные я представ¬
ляющие собсй составную часть русского языка и литератур: :vjm. наст,
изд., т. 4, с. 41G).
2 Это мнение Белинского определялось его общим взглядом па совре¬
менную ему украинскую литературу. Что же касается причин, которые
вызвали его резкий отзыв о «Гайдамаках», то они, по-зидимому, коренятся
в том преувеличенно-восторженном отношении к украинской литературе,
которое б:лло свойствэнно таким журналам, как «Маяк» и «Москвитянин»
(см. об этом: Ф. Я. При п м а. Шевченко и русская литература XIX века*
М.— Л., 1961, с. 68—101).
3 «Листы до любезных земляшв». Харьков, 1834.
4 Речь идет о герое нескольких комедий Г. Ф. Квитки-Основьяненко.
В данном случае Белинский говорит о комедии «Шельменко, волостной
писарь».
Альф н Альдона... Соч. Н. Кукольника (с. 277—281). Впервые — «Оте¬
чественные записки», 1842, т. XXII, № 6, отд. VI «Библиографическая хро¬
ника», с. 25—29 (д. р. 31 мая; вып. в свет 1 июня). Без подписи. Вошло
в КСсБ, ч. VI, с. 375—383.
1 Белинский не раз справедливо упрекал в этом Н. А. Полевого, хотя
пе мог не понимать, что причиной являются крайне тяжелые условия, в ко¬
торых ему приходилось работать. После смерти Полевого, в брошюре «Ни¬
колай Алексеевич Полевой» (1846) Белинский напишет: «Каков бы ни был
характер его литературной деятельности за последние десять лет, в
нем многое объясняется стесненными обстоятельствами» (наст, изд.,
т. 7).
2 Вероятно, Белинский имеет в виду Ф. Шлегеля, в 1808 г. перешед¬
шего в католичество.
3 ПорЕое издание книги Гоголя вышло из печати в мае 1842 г. под
названием «Похождения Чичикова, или Мертвые души».
4 «Человек с высшим взглядом, или Как выйти в люди» (СПб., 1842) —•
роман Е. Г. (Е. П. Гуляева). «Жизнь и похождения Петра Степанова, сына
Столбпкова, помещика в трех наместничествах» (ч. I—III. СПб., 1841) —
роман Г. Ф. Квптки-Основьянепко. «Семейство Холмских. Некоторые черты
нравов и образа жизни, семейной и одинокой, русских дворян» (ч. I—VI.
М., 1832; изд. 3-е — М., 1841) — роман Д. Н. Бегичева. «Автомат» (ч. I—И.
СПб., 1841)—роман И. Т. Калашникова, «Непостижимая» (СПб., 1841) —
роман В. С. Филимонова, «Два призрака» (ч. I—IV. СПб., 1842) — роман
Ф. Фая-Дима. «Кузьма Петрович Мирошев. Русская быль времен Екате¬
рины II» (ч. I—IV. М., 1842) — роман М. Н. Загоскина. Все они были отре¬
цензированы Белинским.
5 Точнее: вайделуте — персонаж литовского эпоса, лесная волшебница.
Сочинения Гете. Выпуск 2 (с. 281—283). Впервые — «Отечественные
записки», 1842, т. XXII, № 6, отд. VI «Бпблпотрафическая хроника»,
с. 33—35 (ц. р. 31 мая; вып. в свет 1 июня). Без подписи. Авторство —
В. М. Жирмунский, ЛН, т. 55, с. 344—350; ПссБ, т. XIII, с. 441—442, при¬
меч. 1131.
1 Первый выпуск «Сочинений Гете» появился в начале 1842 г. Белин¬
ский откликнулся на него рецензией (наст, изд., т. 4).
2 В ('Северной пчеле», 1842, № 172.
3 (Стихотворения И. Бочарова». СПб., 1842. Фактически книга вышла
в конце 1841 г. Белинский дал ей суровую оценку.
4 К этим литераторам принадлежал прежде всего сам Белинский, мне¬
ние которого о некоторых произведениях немецкого поэта, высказанное
в рецензии на первый выпуск «Сочинений Гете», вызвало полемический
отклик переводчиков.
5 Речь идет о статье «Шекспир». Любопытен отзыв П. А. Плетнева в
его письме к Я. К. Гроту от 13 февраля 1842 г.: «Ты слышал, что несколько
молодых людей переводят на русский язык прозою все сочинения Гете,
выдавая пх выпусками. Тут участвует... приятель мой Зубов. Он приносил
мне прочитать статью Гете о Шекспире его перевода. Статья умная и пере¬
ведена недурно» (Переписка, т. I, с. 489).
6 Перевод «Страданий молодого Вертера» (ч. I—II), осуществленный
Н. М. Рожалиным, появился в 1828—1829 гг.
7 Точнее: «Западно-восточный диван».
8 Третий выпуск «Сочинений Гете» с переводом первых глав «Учепи-
чсских годов Вильгельма Мейстера» вышел в 1843 г. и был последним.
Тысяча и одна кочь, арабские сказки (с. 283—284). Впервые — «Отече¬
ственные запиекп», 1842, т. XXII, № б, отд. VI «Библиографическая хроника»,
с. 42—43 (ц. р. 31 мая; вып. в свет 1 июня). Без подписи. Вошло в КСсБ,
ч. VI, с. 383-384.
1 Магометанских (от имени Магомета, или, точнее, Мохаммеда, осно¬
воположника ислама).
2 Перевод был сделан не с арабского оригинала, а с одного из фран¬
цузских изданий «Тысячи и одной ночи». См. об этом: «Москвитянин», 1844,
№ 4, с. 97. Об истории переводов «Тысячи и одной ночи» на европейские
языки, в том числе и на русский. См.: М. А. Салье. Послесловие
к изд.: «Книга тысячи и одной ночи», т. 8. М., Гослитиздат, 1959, с. 428,
436-437.
Робинзон Крузе. Роман для детей. Сочинение Кампе (с. 284—287). Впер¬
вые — «Отечественные записки», 1842, т. XXII, № 6, отд. VI «Библиографи¬
ческая хроника», с. 57—59 (ц. р. 31 мая; вып. в свет 1 июня). Без подписи.
Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 392—394.
В рецензии речь идет об одном из многочисленных переложений ро¬
мана, часто имеющих со знаменитым произведением Дефо весьма мало
общего. В данном случае Белинский рецензирует перевод книги И.-Г. Кам¬
пе «Новый Робинзон».
1 По замыслу Дефо, роман вовсе не являлся «детской книгой». В пол¬
ном объеме он не является ею и сейчас. Достоянием детской литературы
стали лишь те главы романа, в которых повествуется о жизни Робинзона
на необитаемом острове.
(«Макарьевская литература») (с. 287—288). Впервые — «Отечественные
записки», 1842, т. XXIII, № 7, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 12
(ц. р. 30 июня; вып. в свет 1 июля). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с.
414-416.
Название заметки принадлежит С. А. Венгерову (ПссБ, т. VII, с. 253).
Оно оправдывается тем родом литературы, о котором идет здесь речь.
580
«Макарьевской» называлась известная всей России ярмарка, вначале
устраивавшаяся в селе Макарове, а позже (с 1817 г.) в F г’ .°~т Нов¬
городе.
1 После этого вступления, написанного Белинским, в журнале идут
рецензии на отдельные книги. Автором большинства рецензий Белинский
не является.
Парижская красавица... Роман К. Поль дг Кока (с. 288—289). Впервые —
«Отечественные записки», 1842, т. XXIII, JV» 7, отд. VI «Библиографическая
хроника», с. 16—17 (ц. р. 30 июня; вып. в свет 1 июля). Без подписи. Вошло
в КСсБ, ч. VI, с. 419—420.
1 Концепироватъ — т. с. понимать, задумывать (от. фр. conception—*
понимание).
2 Белинский неоднократно подчеркивал недостатки современных ему
русских переводов Поль де Кока. Так, в 1839 г. в рецензии на роман-подра-
жаиие Поль де Коку «Повеса, или Как ведут себя до женитьбы» Белинский
писал, что «грязные картины» в романах Поль де Кока «на французском
языке... больше забавны и смешны, нежели грязны, какими особенно дела¬
ются в русских переводах» (см. наст, изд., т. 2, с. 491).
/Куриальные и литературные заметки (с. 289—295). Впервые — «Отече¬
ственные записки», 1842, т. XXIII, № 7, отд. VIII «Смесь», с. 51—55 (ц. р.
30 июня; вып. в свет 1 июля). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 558—
566.
1 «Литературные и журнальные заметки» впервые появились именно
в этом номере «Отечественных записок» и систематически печатались в
журнале в течение двух последующих лет, иногда называясь «Журналь¬
ными и литературными заметками».
2 Намек на сатирический ежемесячник «Осы» («Les Guêpes», 1839—
1849), издаваемый французским литератором А. Карром, и на сборник фель¬
етонов Булгарина «Комары» (полное назвапие: «Комары. Всякая всячина.
Рой первый». СПб., 1842). В. Р. Зотов вспоминал: «В 1842 году имели успех,
впрочем весьма эфемерный, маленькие книжки, выходившие непериодиче¬
ски, в форме «Ос» Альфонса Карра. Этот сборник анекдотов, мыслен, острот,
мелких заметок о современной жизни, переделанный на русские нравы,
оказался у нас весьма тщедушным и недолговечным. Появление таких бро¬
шюр началось с «Комаров» Булгарина, которым редактор «Северной пчелы»
придал второй заголовок своего газетного фельетона «Всякая всячина».
Выпуска два были прочтены с любопытством, но потом, видя в них те же
грязные сплетни и ту же рекламу разным торговцам, как и в «Пчеле», пуб¬
лика перестала интересоваться ими. Князь Вяземский написал на них
злую эпиграмму, начинавшуюся стихом: «Комар твой — не комар, а разве
клоп вонючий» («Исторический вестник», 1890, № 2, с. 338).
3 Белинский цитирует рецензию Н. А. Полевого на второй том «Рус¬
ской беседы» («Русский вестник», 1842, № 1, отд. III, с. 66). Полевей раз¬
бирает стихотворение Шевырева «На смерть поэта».
4 См. примеч. 13 к статье «Сочинения Зенеиды Р — вой».
5 См. примеч. 13 к статье «Стихотворения Полежаева».
6 Речь идет о статье Шевырева «Стихотворения М. Лермонтова»
(«Москвитянин», 1841, № 4).
681
7 Зппграммы Лермонтова появились в печати поеже и не были и?ве-
стпы Бслинскому.
8 Помимо этой сравнительно безобидной эпиграммы, опубликованной
в «Москвитянине» (1841, Д* 6, с. 299), М. А. Дмитриев бьтл автором
многих распрсстранявшпхся в списках злых эпиграмм па представителей
прогрессивного лагеря, в том числе на самого Белинского, па Герцена п др.
(см. «Летоппсь жпзнп и творчества А. И. Герцена. 1812—1850». М., «Наука»,
1974, с. 305, где приводится отрывок пз письма П. М. Языкова, который
сообщает брату, А. М. Языкову, что М. А. Дмитриев «продолжает писать
злейшие эппграммы на так называемых наших гегелдстов и коммуни¬
стов» (автограф ПД, 19.4.25).
9 Эппграмма Шевырева на Н. А. Полевого («Москвитянин», 1842, № 3,
с. 21).
10 Эпиграмма Н. А. Полевого на Шевырева («Русский вестник», 1842,
№4, с. 60).
11 В «Северной пчеле» (1842, № 119) Булгарип писал, что скоро в га¬
зете «будет помещен разбор» «Мертвых душ». Рецензия Fa «Мертвые души»
была написана И. II. Гречем («Северная пчела», 1842, Дз 137).
12 Статья о седьмой главе «Евгения Онегина» появилась в «Северной
пчеле», 1830, Д° 35, 39, о романе «Юрий МилославектЪ М. II. Загоскина — в
«Северной пчеле», 1830, № 7, 8, 9, о «Басурмане» И. П. Лажечникова — в
«Северной пчеле», 1839, Д° 46, 47.
13 Речь идет о статье А. С. Пушкина «Торжество дружбы, или Оправ¬
данный Александр Анфпмовпч Орлов», опубликованной под псевдонимом
«Феофилакт Косичкие» («Телескоп», 1831, ч. IV, № 13).
14 «Черная женщина» (ч. I—IV. СПб., 1834) — роман Н. И. Греча,
пользовавшийся в свое время довольно большой известностью.
15 Белинский цитирует статью П. А. Вяземского «Новая поэма Э. Кипе
«Napoléon...» («Современник», 1836, т. II). См. о ней наст, изд., т. 1, с. 520.
Денница носо-болгарского образования. Сочинение Василия Анрклова
(с. 295—296). Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXIV, № 9, отд. VI
«Библиографическая хроника», с. 14—15 (ц. р. 31 августа; вып. в свет 1 сен¬
тября). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 446—449.
3 Белияский здесь впервые пользуется термином «славянофилы» для
обозначения своих идеологических противников из лагеря журнала «Моск¬
витянин».
2 Речь идет о рецензии М. А. Соловьева на книгу Априлова «Денница
ново-болгарского образования» («Москвитянин», 1842, № 5).
3 Это положение было высказано в анонимной рецензии на речь
М. А. Соловьева «О развитии русской жизни в отношении к законодатель¬
ству» («Отечественные записки», 1841, № 10).
Библиографическое известие (с. 296—298). Впервые—«Отечественные
записки», 1842, т. XXIV, Д1 9, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 26—
28 (ц. р. 31 августа; вып. в свет 1 сентября). Без подписи. Вошло в КСсБ,
ч. VI, с. 497—500.
1 Намек на Сенковского, Греча и Полсбого, чьи статьи — соответствен¬
но — в «Библиотеке для чтения», «Северной пчеле» и «Русском вестнике»
подвергали «Мертвые души» резкой критике.
582
2 Среди отдающих «полжпую дань» был и такой журнал, как «Москви¬
тянин», с позицией которого Белинский был тем не мекее совершенно не
согласен. Автор статей о Гоголе, помещенных в этом журнале. Шевырев
пытался представить Гоголя художником, чуждым всему, кроме «чпетого,
идеального мира искусства» («Москвитянин», 1842, 8, с. 357).
3 Журнал «Отечественные записки».
4 Гоголь уехал за границу Ескоре после выхода «Мертвых душ»,
5 июня Í842 г.
5 Брошюра К. С. Аксакова «Несколько слов о поэме Гоголя «Похожде¬
ния Чичикова, пли Мертвые души» (М., 1842).
6 Имеется в виду статья Булгарина о «Герое нашего времени» («Се¬
верная пчела», 1840, Лг 246).
7 Из-за цензурных прзпон издание вышло в свет 26 января 1843 г.
8 Первый отзыв Белинского о «Шинели», с которой он, видимо, озна¬
комился еще в рукописи.
9 Имеется в виду «Отрывок из письма, писанного автором вскоре после
первого представления «Ревизора» к одному литератору».
Русский театр в Петербурге (с. 299—305). Впервые — «Отечественные
записки», 1842, т. XXIV, № 9, отд. VIII «Смесь», с. 43—49 (ц. р. 31 авгу¬
ста; вып. в свет 1 сентября). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 646—
656.
1 См. примеч. 117 к статье «Литературные мечтания» (наст, изд., т. 1,
с. 640).
2 В «Послании VII. Распну» Буало убеждал драматурга пренебречь
враждебной критикой части современников и продолжать творить:
«И правнуки поймут, как был Расин велик». Возможно, эти слова Буало и
имеет в виду Белинский.
3 Ироническая и резкая оценка Белинским творчества Расина связана
с борьбой Белинского за реалистический и демократический театр. С этой
точки зрения классицистические трагедии Расина воспринимались как да¬
лекие от действительности и адресованные чрезвычайно узкому кругу зри¬
телей, в противоположность комедиям Мольера, о которых Белинский го¬
ворит дальше.
4 В. А. Каратыгин, исполнивший в трагедии «Ифигения в Авлиде»
роль Ахилла.
5 В. В. Самойлову, дебютировавшую в роли Ифпгении.
6 Цитата из «Ифигении в Авлиде» (д. II., явл. 2). Перевод М. Е. Ло¬
банова.
7 Вице-королем, наместником короля в Индии.
Литературные и журнальные заметки (с. 305—314). Впервые — «Отече¬
ственные записки», 1842, т. XXIV, № 9, отд. VIII «Смесь», с. 51—58 (ц. р. 31 ав¬
густа; вып. в свет 1 сентября). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 567—*
581.
1 Ежегодная премия Академии наук, учрежденная в 1831 г. сроком на
25 лет, на средства П. Н. Демидова.
2 Намек на О. И. Сенковского.
3 Речь идет о Ф. В. Булгарине и его сочинениях,
58
4 Точнее: Г. К. Котоптхина, автора книги «О России в царствование
Алексия Михайловича» (1606); опубл. в 1811 г. Ошибка Белинского объяс¬
няется тем, что в издании 1841 г. имя автора ошибочно обозначено «Коши-
хин».
5 Басия «Муха и Дорожные».
6 Под «третьим» подразумевается С. А. Бурачек. См. примеч. 83 к ста¬
тье «Речь о критике».
7 К «благоденствующим патриотам» Белинский относил М. П. Пого¬
дина.
8 Цитата из басни «Лисица и Сурок».
9 Статья «Село Павлово» («Живописное обозрение», 1841, т. VI, с. 194—
196).
10 Белинский снова цитирует Ф. В. Булгарина («Северная пчела»,
1842, Д° 42. Курсив Белинского).
11 Это утверждал Ф. В. Булгарин в «Северной пчеле», 1842, Да 64.
12 Цитата из статьи Белинского «Похождения Чичикова, или Мертвые
души. Поэма Н. Гоголя».
13 Имеются в виду «Метаморфозы» Публия Овидия Назона.
14 Белинский намекает на польское происхождение Булгарина.
15 «Гороскоп Петра Великого» был напечатан в «Москвитянине», 1842,
№ 1, и в «Русском вестнике», 1842, До 2.
16 Н. А. Полевой.
17 Белинский цитирует Псревощикова не совсем точно. Сы.: «Москви¬
тянин», 1842, До 1, с. 67 и 76.
18 См.: «Русский вестник», 1842, Да 2, отд. IV, с. 42.
Сочинения Платона... часть П-я (с. 314—321). Впервые — «Отечествен¬
ные записки», 1842, т. XXIV, До 10, отд. VI «Библиографическая хроника»,
с. 29—35 (ц. р. 30 сентября; вып. в свет 1 октября). Без подписи. Воштю в
КСсБ, ч. VI, с. 457-463.
1 Рецензию Белинского на первую часть «Сочинений Платона» см.:
Белинский, АН СССР, т. V, с. 613.
Мнения, высказанные Белинским в его рецензиях на перевод «Сочи¬
нений Платона», вызвали выпад жу риала «Сын отечества» против «фило¬
софских изделий, отзывающихся горячкой» и получаемых «из Москвы,
Одессы, Киева, Казани, Чембаров и других городов» («Сьтп отечества»,
1842, ч. IV, До 8, «Критика», с. 2—3, без подписи).
2 Белинский использует образ поэта, созданный Гете в балладе «Пе¬
вец». См примеч. 7 к статье «Речь о критике».
3 Точнее: «Эдипа в Колоне».
4 Демон Сократа («даймонион») — сложное и не до конца ясное по¬
нятие. По словам Сократа, иногда ему слышался внутренний голос, вну¬
шавший ему некоторые действия или предостерегавший от них. Сократ
считал этот голос голосом своего «демона». Свод интерпретаций понятия
«даймонион» см. в кн.: Ф. X. К е с с и д и. Сократ. М., «Мысль», 1976,
с. 109-114.
5 Имеется в виду О. И. Сенковский и его статья «Сочинения Платона»
(«Библиотека для чтения», 1842, т. ЫП).
6 Белинский продолжает полемику со статьей Сенковского о «Сочи¬
584
нениях Платоттял Основным иоло^лниом ст^тт.тт Сенковского было отрппа-
пне злаченая аличпоп ф и-. о с о Л; ii :i дли новою времени пз-ju ее якобы
умозрительного, далекого от жизни характера. Шпре — отрицалась и вооб¬
ще философия как наука. «Философия,— ппсал Сенковскпй,— для нас пре¬
дание, а не факт». Она «нейдет к формам новейшего знания» («Библиотека
для чтения», í342, т. LIII, отд. V, с. 33). Белинский восстает против узко
утилитарного понимания значения философии для общества.
Литературные и журнальные за^зткп (с. 321—332). Впервые — «Отече¬
ственные записки», 1342, т. XXIV, Д° 10, отд. VIII «Смесь», с. 128—134 (ц. р.
30 сентября; вып. в свет 1 октября). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI,
с. 581—595, за исключение:! последних двух заметок. Предположение о
принадлежности их Белинскому высказал С. А. Вепгеров (ПссБ, т. VII,
с. 617, прпмеч. 270). Вопрос об авторстве Белинского для этих двух заметок
окончательно решен С. И. Машпнским (см.: «В. Г. Белинский о Гоголе».
М., 1949, с. 2íô, 417, прпмеч. 134).
1 Белинский имеет в виду одну из сюжетных линий «Илиады».
2 Статья, вернее рецензия, принадлежит II. А. Полевому, который
анализирует в ней первый выпуск книги Н. П. Ламбина «История
Петра Великого» в издании Ф. И. Эльснера («Русский вестник», 1841,
№ 12).
3 Произведения П. А. Полевого.
4 См. примеч. 28 к статье «Литературные мэчтапия» (наст, изд., т. 1,
с. 632).
5 Выражение из комедии Мольера «Жорж Данден, или Пристыженный
муж».
6 Существовавшие как два самостоятельных журнала «Репертуар рус¬
ского театра» и «Пантеон русского и всех европейских театров» в 1842 г.
слились в один журнал, выходивший под названием «Репертуар русского
и Пантеон всех европейских театров».
7 Французское выражение «chûte complète» Булгарин употребил
в 1830 г. по отношению к седьмой главе «Евгения Онегина» («Северная
пчела», 1830, № 35). Белинский не раз обращал его против самого Булга¬
рина.
8 Намек на слова Н. А. Полевого, сказанные пм в романе «Клятва при
гробе господнем» (ч. I. М., 1832, с. IX).
9 Н. А. Полевой писал о третьей и четвертой частях книги Булгарина
«Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном
отношениях, ручная книга для всех сословий», что приложенные к изда¬
нию карты Руси X и XI веков «просто ужасны» («Сын отечества», 1838,
т. И, №4, отд. IV, с. 153).
10 Здесь и далее имеется в виду Шевырев и его статья «Похождения
Чичикова, или Мертвые души» («Москвитянин», 1842, Дг 7, с. 207—228;
№ 8, с. 346—376).
11 Речь идет о С. П. Шевыреве. По его настоянию повесть «Нос» была
отклонена журналом «Московский наблюдатель».
12 В статье С. П. Шевырева «Взгляд на современную русскую литера-
ТУРУ- (Сторона светлая)» Гоголю противопоставляются Н. Ф. Павлов,
В. Ф. Одоевский и В. А. Соллогуб как писатели, которые «роднят язык ли-
583
торатурпый с языком лучшего общества» («Москвитянин», 1842, N° 3,
с. 180).
13 См. примеч. 10 к статье «Похождения Чичикова, или Мертвые души.
Поэма Н. Гоголя».
14 Снова имеется в виду Шевырев и его статья о «Мертвых душах»
(«Москвитянин», 1842, № 8, с. 348).
15 Об этом писал Шевырев («Москвитянин», 1842, «N2 8, с. 359—363).
К тому же он и действительно слишком часто намекал в своих статьях, что
побывал в Италии (см. об этом: Ш е н р о к, т. IV, с. 67).
16 Белинский продолжает полемику с Шевыревым, который писал:
«Комический юмор автора мешает иногда ему обхватывать жизнь во всей
ее полноте и широком объеме» («Москвитянин», 1842, № 8, с. 368).
17 См. статью Шевырева («Москвитянин», 1842, № 8, с. 374—375).
18 Цитата из статьи Шевырева («Москвитянин», 1842, № 8, с. 375-*
376). Курсив Белинского.
19 Автором статьи был П. А. Плетнев. См. примеч. 1 к статье «Объяс-
нение на объяснение по поводу поэмы Гоголя «Мертвые души».
Драматические сочинения и переводы Н. А. Полевого. Две части*
(с. 332—338). Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXV, № И,
отд. VI «Библиографическая хроника», с. 1—6 (ц. р. 31 октября; вып. в свет
1 ноября). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 465—474.
1 Речь идет о «Комментариях к Вольтеру» Лагариа (1814). «Россия-
да»— поэма М. М. Хераскова, «Генриада»— поэма Вольтера.
2 О. И. Сепковский, одним из псевдонимов которого был Тютюнджи-
Оглу.
3 Имя А. А. Орлова для многих его современников, в том числе и для
Белинского, было символом бездарного писаки. Между тем среди много¬
численных произведений Орлова есть такие, которые заслуживают и боль-»
шего внимания, и более снисходительной оценки. Среди них в первую оче¬
редь следует назвать его книгу «Моя жизнь, или Исповедь. Московские
происшествия Александра Орлова» (М., 1832), многие страницы которой
предвосхищают темы демократической литературы середины века. Об
А. А. Орлове см.: А. Корнеев. Оправданный Пушкиным.—«Педеля»,
1976, № 19(843).
4 Речь идет о Булгарине и о статьях Пушкина о Булгарине и А. А. Ор¬
лове: «Торжество дружбы, или Оправданный Александр Анфимович Орлов»
и «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем».
5 В рецензии на драму А. А. Шаховского «Двумужница» («Москов¬
ский телеграф», 1833, № 3).
6 Неточная цитата из надписи «К портрету М. Н. Муравьева»
И. И. Дмитриева.
7 См.: Плутарх. Сравнительные жизнеописания, «Александр», XV*
8 Отзыв Белинского об этой комедии см.: Белинский, АН СССР,
т. VI, с, 397.
Литературные и журнальные заметки (с. 338—344). Впервые-*
«Отечественные записки», 1842, т. XXV, № 11, отд. VIII «Смесь», с. 43—48
(ц. р. 31 октября; вып. в свет 1 ноября). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI,
с. 596-605.
586
1 «Словеснсстъ и торговля»—статья о. ТТ. ИГевырева ("Московский
наблюдатель», 1БС5, 1.:г;т, кн. I). Беитпский 01 л. ^>у в своей
статье «О критике п литературных мнениях «Московского наблюдателя»
(см. наст, изд., т. 1)> в которой развивал те же мысли, что и в данной ре¬
цензии.
2 Было несколько таких изданий, в частности, предпринятое А. Ф. Воей¬
ковым в 1815—1817 гг. и переизданное в 1821—1824 гг. двенадцатптом-
пое «Собрание образцовых рл^сскпх сочинений и переводов в стихах
п прозе».
3 Белинский говорит об издателе и книгопродавце А. @. Смирдпне.
Когда дела Смпрдина пошатнулись, он был оставлен многими из своих дру-
зей-лптераторов. В. И. Даль писал С. П. Шевыреву в этой связи: «Смпрдтша
съели совсем; любопытно послушать его с часик, как в течение последних
лет Полевой, Булгарин, Греч и Сепковскпй перебрали у него удивительно
ловко сотнп тысяч и посадили на мель» («Русский архив», 1878, т. II, «N2 5,
с. 65).
4 Все приведенные высказывания взяты Белинским из статей Сепков-
ского, опубликованных в разное время в журнале «Библиотека для чте¬
ния».
5 В «Северной пчеле», 1842, № 64.
6 Белинский говорит о задуманной пм «Критической псторпл русской
литературы».
7 Этим журналистом был Ф. В. Булгарин, уличил же его Б. М. Фе¬
доров (см.: «Особенное прибавление» к «Московскому телеграфу», 1325,
№ 13, с. 3 и ответ Булгарина в «Северном архиве», 1825, 16, с. 354—
356).
Утренняя заря, альманах иа 1843 год, изданный В. Владиславлевым
(с. 344—348). Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXV, № 12, отд. VI
«Библиографическая хроника», с. 35—37 (ц. р. 30 ноября; вып. в свет 1 де¬
кабря) . Без подписи. Авторство — КСсБ, Список VI, с. 662.
В заглавии рецензии исправляется опечатка в инициале издателя
(И. Владиславлев), воспроизведенная Белинским с титульного листа ре¬
цензируемой книги,
1 Альманах «Утренняя заря» издавался с 1839 по 1843 г. Белинский
рецензировал все его выпуски и был высокого мнения об издании В. А. Вла¬
диславлева. В 1839 г. Белинский намеревался даже принять участие в аль¬
манахе статьей о «Каменном госте» Пушкина, но намерения этого не осу¬
ществил.
2 Заглавие «Валерик» принадлежит издателям «Утренней зари».
В действительности стихотворение «Я к вам пишу: случайно! право» («Ва¬
лерик») не является последним стихотворением Лермонтова, как было обо¬
значено издателями.
3 У Лермонтова: «То иль другое наказанье!»
4 У Лермонтова: «У бога счастья не прошу».
Стихотворения Владимира Бенедиктова. СПб., 1842 (с. 348—350). Впер¬
вые — «Отечественные записки», 1842, т. XXV, № 12, отд. VI «Библиографи¬
ческая хроника», с. 38—40 (ц. р. 30 ноября; вып. в свет 1 декабря). Без
подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 477—481.
587
1 Спор был начат статьей Белинского «Стихотворения Владимира Бе¬
недиктова» (см. ыаст. изд., т. 1), написанной в самый разгар успеха Еене-
диктова-поэта. Белинский выступил с резкой критикой поэзии Бенедик¬
това и ее «фальшивого блеска». Статья Белинского имела огромное влия¬
ние на русских читателей, не прошла она бесследно и для самого Бенедик¬
това (см. об этом: С. Б. Рассадин. Неудачник Бенедиктов.—«Вопросы
литературы», 1976, № 10, с. 152).
В наст, рецензии Белинский во многом уточняет свои предшествую¬
щие оценки творчества Бенедиктова. По-прежнему не относя его к «выс-
дшм поэтам», критик все же дает, по замечанию одного из исследователей,
«по-своему очень высокую оценку поэта» (JI. Я. Гинзбург. Из литера¬
турной истории Бенедиктова. Белинский и Бенедиктов. — В кн.: «Поэтика.
Сборник статей», II. Л., Academia, 1927, с. 92). Но, признавая «дарование»
Бенедиктова, Белинский подчеркивает, что его поэзия «чужда действитель¬
ного содержания», «действительной жизненности». Не без иронии отмечает
критик, что Бенедиктов вместе с Марлинским «гениально (курсив Белин¬
ского. — Г. Е.) выразили, один в стихах, другой в прозе, крайность внеш¬
него блеска».
2 См. примеч. 6 к статье («Стихотворения Полежаева»).
3 Отрывок из стихотворения «Озеро».
Литературные и журнальные заметки (с. 350—359). Впервые—*
«Отечественные записки», 1842, т. XXV, № 12, отд. VIII «Смесь», с. 103—*
112 (ц. р. 30 ноября; вып. в свет 1 декабря). Без подписи. Из шести заметок,
составляющих настоящие «Литературные и журнальные заметки», пять
(1, 2, 4, 5 и 6) вошло в КСсБ, ч. VII, с. 605—614. Принадлежность Белин¬
скому третьей заметки установлена С. И. Машинским (ЛН, т. 55, 1948, с,
352-359).
1 «Северная пчела», 1840, № 246.
2 Речь идет о статье К. С. Аксакова «Объяснение по поводу поэмы
Гоголя «Мертвые души» («Москвитянин», 1842, № 9).
3 Цитата из статьи «Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэ¬
ма Н. Гоголя».
4 См. примеч. 12 к «Литературным и журнальным заметкам» (с. 585).
5 Зтпм критиком был Шевырев. См. примеч. И к «Литературным и
журнальным заметкам» (с. 585).
6 См. статью Шевырева о «Стихотворениях М. Лермонтова» («Москви¬
тянин», 1841, № 4, с. 525—540).
7 Речь идет о стихотворном пасквиле М. А. Дмитриева «Безыменному
критику». Он был вызван суждениями Белинского о русской литературе
XVIII в. в его статье «Русская литература в 1841 году». Пасквиль, в сущ¬
ности, являлся политическим доносом и, следовательно, не был произведе¬
нием литературным. Выходка Дмитриева вызвала возмущение в студенче¬
ской среде. Студентами, в том числе и А. Фетом, было написано ответное
стихотворение, переданное Белинскому В. П. Боткиным (см. письмо Белин¬
ского к Боткину от 9 декабря 1842 г. и публикацию В. Е. Евгеньева-Макси-
мова в журнале «Ленинград», 1940, № 21-22, с. 34). Пасквиль Дмитриева
появился в «Москвитянине», 1842, № 10.
588
8 Здесь под «славянофилами» Белинский имеет в виду последователей
А. С. Шишкова, литературных противников Карамзина.
9 Цитата из «Путешествия из Москвы в Петербург».
10 Белинский говорит о стихотворениях, приближающихся по своему
характеру к политическим доносам.
11 Белинский сокращает п перефразирует строки стрихотворения С. С. Бо¬
брова «Столетняя песнь, иль Торжество осьмогонадесять века России»:
Тогда Россия в мрачный век
В своей полнощи исчезала.
«Да будет Петр!» — Бог свыше рек;
И бысть в России солнца свет.
12 «Сказывать слово и дело» в России XVIII в. означало доносить о по¬
литических преступлениях или их замысле.
13 О рецензиях на «Нового Робинзона» И.-Г. Кампе и на «Робинзона
Крузо» Д. Дефо см.: ЛН, т. 55, с. 351—359.
14 Переводчик «Нового Робинзона»— В. С. Межевич, бывший сотруд¬
ник «Телескопа» и «Молвы», позже сблизившийся с Гречем и Булгари¬
ным.
15 См. примеч. 6 к «Литературным и журнальным заметкам»*
(с. 581).
16 «Мертвые души» с «Илиадой» и «Одиссеей» сравнивал К. С. Акса¬
ков в брошюре «Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или
Мертвые души» (М., 1842).
17 См. примеч. 101 к статье «Русская литература в 1842 году».
Стихотворения М. Лермонтова (с. 359—360). Впервые — «Отечественные
записки», 1843, т. XXVI, № 1, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 1—2
(ц. р. 31 декабря 1842 года; вып. в свет 2 января 1843 года). Без подписи.
Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 197—198.
1 В «Отечественных записках», 1843, № 3.
2 Дополнительный четвертый том вышел в свет в 1844 г.
3 В рецензии на «Стихотворения М. Лермонтова» Сенковский объявил
издание произведений, не публиковавшихся при жизни самим поэтом, «спе¬
куляцией» и нарушением «последней воли только что скончавшегося та¬
ланта» («Библиотека для чтения», 1843, т. 1ЛЧ, отд. VI, с. 40).
4 На это издание Белинским паписана в том же 1840 г. рецензия, а
в 1841 г. большая статья «Стихотворения М. Лермонтова».
5 Белинский дает то название, под которым это произведение — из
цензурных соображений — было опубликовано в его время. Полное назва^
ние — «Тамбовская казначейша».
6 См. примеч. 52 к статье «Русская литература в 1842 году».
7 Белинскпй сохраняет данную в статьях «Стихотворения М. Лермон¬
това» и «Русская литература в 1842 году» оценку этих произведений как
«не принадлежащих к лучшим» в творчестве Лермонтова.
8 Зтого намерения Белинский не осуществил.
Сочинения Державина (с. 360—362). Впервые — «Отечественные запис¬
ки», 1843, с. XXVI, № 1, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 2—4 (ц. р.
589
31 декабря IS'2 года; вып. в свет 2 января 1813 годгЛ Псз яодгтгстт Рг'-ттто
в КСсБ, ч. VII, с. 193—201.
1 «Смирдинское издание» — «Сочикоппл», ч. I—IV. СПб., А. Ф С:г: р-
дия, 1831; изд. 2-е. СПб., 1833—1834.
2 «Образцовые сочинения в прозе знаменитых дрезнпх п ног>ых пи¬
сателей» (ч. I—V. М., 1311).
3 Разбор 4Сочинений Державина» с указанном на содержагцнося
в нем ошибки дан в анонимной статье «Журнальная всякая всячпнп»
(«Северная пчела», 1842, Л° 279). Далее Белпнскпй цитирует эту
статью.
4 С. П. Ш е в ы р е в. Общее обозренпе развития русской словесности
(«Московские ведомости», 1838, № 16).
5 Пасквиль М. А. Дмитриева «К безыменному критику» («Москвитя¬
нин», 1842, № 10, с. 281—284).
6 Dénonciation—донос (фр.)- Снова намек на М. А. Дмитриева.
7 Речь идет о задуманной Белинским «Критической исторпи русской
литературы». Статьи о Державине —«Сочинения Держазнна (статьп первая
и вторая)» были Белинским папнсаны.
Сказка за сказкой. Том II (с. 362—370). Впервые — «Отечественные за¬
писки», 1843, т. XXVI, № 1, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 4—10
(ц. р. 31 декабря 1842 года; вып. в свет 2 января 1843 года). Без подписи.
Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 201—206.
1 Повесть Н. В. Кукольннка вызвала недовольство в правительствен¬
ных кругах (см. об этом: М. К. Л е м к е. Николаевские жандармы и лите¬
ратура 1826—1855 гг. СПб., 1908, с. 133—134). Белинский узпал об этом
позже (см. его письмо к М. С. Щепкину от 14 апреля 1842 г.).
2 Например, в статье «Русская литература в 1842 году».
3 Белинский сравнивает повесть Кукольника с лубочным изданием
И. Гурьянова «Не любо — не слушай, лгать не мешай, пли Чудная и любо¬
пытная жизнь Пустомелева, помещика Хвастуновской округи, села Вра-
лихи, лежащего при реке Лживке» (М., 1833).
4 Казак Луганский — В. И. Даль.
5 Г-жа Курдюкова — героиня шуточной поэмы И. П. Мятлева «Сен¬
сации и замечания госпожи Курдюковой за границей, дан л’этранжс»
(т. I—III. СПб., 1840—1844). В своей речи г-жа Курдюкова смешивает рус¬
ские и французские слова самым невероятным образом.
Наши, списанные с натуры русскими... Уральский казак. Соч.
В. И. Даля (с. 370). Впервые — «Отечественные записки», 1813, т. XXVI,
№ 1, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 13 (ц. р. 31 декабря 1842 года;
вып. в свет 2 января 1843 года). Без подписи. Авторство — ПссБ, т. XII,
с. 533—534, примеч. 26.
1 Четырнадцатый выпуск был последним, так как издатель <;Наших...»
А. П. Башуцкий постоянно испытывал цензурные притеснения, что застав¬
ляло его менять программу издания и затрудняло выход очередных выпус¬
ков. Мешал и недостаток денежных средств. Белинскому принадлежит не¬
сколько рецензий на это издание.
Алексей Васильевич Кольцов (с. 370—372). Впервые — «Отечественные
записки», 1843, т. XXVI, Лг 1, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 41 —
590
42 (ц. p. 31 декабря 1842 года; еып. в свет 2 января 1843 года). Без подппси.
Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 349—352.
Статья представляет собой некролог поэта, скончавшегося в Воронеже
в октябре 1342 г. Известие о его смерти было получено в Петербурге лишь
в ноябре. Обстоятельства жизни Кольцова, его трагическая судьба — и не¬
возможность написать обо всем этом так, как хотелось бы,— заставили Бе¬
линского мучительно колебаться, что п послужило причиной поздней пуб¬
ликации некролога.
1 Кольцов родился 3(15) октября 1800 г. и умер 29 октября (10 нояб¬
ря) 1842 г.
2 «Стихотворения». М., 1835.
3 Издание было осуществлено лишь через несколько лет: «Стихотворе¬
ния. С портретом автора, его факсимиле и статьею о его жизни и сочине¬
ниях, писанною В. Белинским». СПб., И. Некрасов и П. Прокопович,
1843.
Русский театр в Петербурге (с. 373—376). Впервые — «Отечественные
записки», 1843, т. XXVI, № 1, отд. VIII «Смесь», с. 46—48, 50—51 (ц. р. 31 де-*
кабря; вып. в свет 2 января 1843 года). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII,
с. 443-418.
1 Издание вышло в свет 26 января 1843 г.
2 Белинский цитирует Гоголя не совсем точно.
Литературные и журнальные заметки (с. 376—380). Впервые — «Отечест¬
венные записки», 1843, т. XXVI, № 1, отд. VIII «Смесь», с. 51—52, 54—55
(д. р. 31 декабря 1842 года; вып. в свет 2 января 1843 года). Без подписи«
Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 367—372.
1 См. примеч. 63 к статье «Русская литература в 1842 году».
2 «Филатка и Мирошка — соперники, или Четыре жениха и одна не¬
веста» (1831) — водевиль П. Г. Григорьева, «Комедия о войне Федосьи Си-
доровны с китайцами» (1842) принадлежит Н. А. Полевому.
3 Статья «Объяснение на объяснение по поводу поэмы Гоголя «Мерт¬
вые души».
4 Журнал «Le Follet, courrier des salons» («Домовой, вестник сало¬
нов»).
5 Оборот восходит к словам Осипа: «Галантерейное, черт возьми,
обхождение!» («Ревизор», д. II, явл. I).
6 В журналах 30—40-х гг. отрицательные отзывы о произведениях
Жорж Санд не были редкостью, поэтому трудно сказать, о ком именно го¬
ворит здесь Белинский. Так, журнал «Библиотека для чтения» писал о ро¬
мане Жорж Санд «Лелия»: «В нем исчезли красоты «Индианы» и «Вален¬
тины», и отвратительное негодование сочинительницы против того, что ограж¬
дает честь п гражданский быт женщины, вспыхнуло во всей своей
силе, во всем бесстыдстве. В этой книге даже попрана релпгия» (1834, т. I,
отд. II, с. 76).
7 В. С. Спиридонов предполагал, что Белинский имел здесь в виду
Ф. В. Булгарина, который «за штуку полотна, сукна, несколько флаконов
духов и т. д. вставлял в свои статьи фамилии и адреса фабрикантов-подно-<
ептелей» (см.: ПссБ, т. XIII, с. 234),
591
Сочпноштя Николая Гоготгя (с. 380—385). Впервые — «Отечественные
записки», jS43, т. XXVI, Л*2 2, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 43 —
48 (ц. р. 31 января; вып. в свет 1 февраля). Без подписи. Вошло в КСсБ,
ч. VII, с. 217-223.
1 По-прежнему с грубыми нападками на Гоголя выступил Сеяковский
(см. его рецензию на «Сочинения Николая Гоголя». — «Библиотека для чте¬
ния», 1843, т. LVII, отд. VI, с. 21—28).
2 Цитируется не совсем точно. У Гете: «In deinem Nichts hoff’ich das
AU'zu finden».
3 Первое издание — 1831—1832 гг., второе — 1836 г. В рассматривае¬
мом издании «Вечера...» вошли в первый том.
4 Речь идет о статье' Белинского «Объяснение на объяснение по по¬
воду поэмы Гогсля «Мертвые души». В связи с этой статьей Белинский был
назван «ругателем Гоголя» («Москвитянин», 1843, № 1, с. 283).
5 Это намерение не было осуществлено.
6 См. примеч. 63 к статье «Русская литература в 1842 году».
7 Белинский цитирует не созсем точно «Отрывок из письма, писанного
автором вскоре после первого представления «Ревизора» к одному литера¬
тору».
8 Точнее: «Театральный разъезд после представления новой комедии».
9 В цитате несколько мелких разночтений с текстом Гоголя.
Драматические сочинения и переводы II. А. Полевого. Часть третье
(с. 38G—392). Впервые — «Отечественные записки», 1843, т. XXVI, № 2, от. VI
«Библиографическая хроника», с. 59—64 (ц. р. 31 января; вып. в свет 1 фев¬
раля). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 224—233.
1 Далее выдержка из статьи С. П. Шевырег.а «Критический перечень
произведений русской словесности за 1842 год».
2 Булгарин выступил со статьей, защищающей драматические произ¬
ведения Полевого (см.: «Северная пчела», 1843, № 35).
3 Белинский цитирует рецензию Булгарина на альманах II. В. Куколь¬
ника «Новогодник» («Северная пчела», 1839, № 80).
4 Полное название: «Русская Талия, подарок любителям и любитель¬
ницам отечественного театра па 1825 год». Талия — одна из девяти муз,
покровительница комедии.
5 II. A. II о л е в о й. История русского народа, т. I—VI. М., 1829—
1833.
6 См. «Литературные и журнальные заметки» (наст, т., с. 321).
7 См. примеч. 104 к статье «Литературные мечтания» (наст, изд., т. 1,
с. 639).
8 Рассуждение Белинского о «прекраснодушных» направлено прежде
всего против II. А. Полевого, пережившего ту самую эволюцию от неприя¬
тия действительности к «страшному» примирению с ней, о которой говорит
здесь Белинский.
9 «Литературные прибавления» к «Русскому инвалиду», 1839, «№> 10.
10 «Литературная газета», 1840, № 49, 50.
11 См. примеч. 11 к статье «Русская литература в 1842 году».
Аристократка, быль... рассказанная Л. Брантом (с. 392—396). Впервые —
«Отечественные записки», 1843, т, XXVI, Лг 2, отд. «Библиографическая
592
хроника», с. 66—70 (ц. р. 31 января; вып. в свет 1 февраля). Без подттпеи.
Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 235—242.
1 Ироническое отрицание только подчеркивает отношение Белинского
к Л. В. Бранту как сочинителю «второго разряда».
2 Выпуски «Наши, списанные с натуры русскими».
3 К этому времени Л. В. Брант был автором брошюр: «Петербургские
критики и русские писатели. Несколько мыслей о современном состоянии
русской литературы в отношении к критике» (СПб., 1840), «Опыт библиогра¬
фического обозрения, или Очерк последнего полугодия русской литера¬
туры с октября 1841 по апрель 1842» (СПб., 1842), «Несколько слов о пе¬
риодических изданиях русских» (СПб., 1842). Отзывы о них Белинского
близки по характеру данной рецензии (см., например: Белинский,
АН СССР, т. VI, с. 189-194).
Сельское чтение... (с. 397—404). Впервые — «Отечественные записки»,
1843, т. XXVI, № 2, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 77—84 (ц. р.
31 января; вып. в свет 1 февраля). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII,
с. 242—246.
1 «Повесть о приключении аглинского милорда Георга и о бранденбург¬
ской маркграфине Фредерике-Луизе» (1782) и «Жизнь и похождения рос¬
сийского Картуша, именуемого Каином» («Похождения Ваньки Каина»,
1777) — романы М. Комарова. «Козел бунтовщик, или Машина свадьба»
(1841)—роман Н. Базилевича. «Полное собрание анекдотов Балакирева,
шута, бывшего при дворе Петра Великого» и «Разгулье купеческих сынков
в Марьиной роще» (1836) — произведения лубочной литературы. Первое
издание «Письмовника...» Курганова вышло в 1769 г., одиннадцатое — в
1831, последнее издание его книги — М., «Художественная литература»,
1976.
2 «Книга Наума о великом божием мире» вышла в 1833 г.
3 Швейцарцев, жителей Швейцарии.
4 Рецензируемая Белинским книга «Сельского чтения» действительно
имела ряд достоинств и — главное — была неизмеримо выше распростра¬
нявшихся среди крестьян лубочных изданий. Это заставило Белинского
приветствовать первые книги «Сельского чтения». В последующих выпус¬
ках нравственные принципы, проповедуемые большинством рассказов
«Сельского чтения» (смирение, рабская покорность, полное пренебрежение
к чувству человеческого достоинства в крестьянах), вызвали резкую отпо¬
ведь Белинского.
Русский театр в Петербурге (с. 404—406). Впервые—«Отечественные
записки», 1843, т. XXVI, № 2, отд. VIII «Смесь», с. 100—102 (ц. р. 31 января;
вып. в свет 1 февраля). Без подпиеп. Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 449—452.
1 «Гец фон Берлихинген».
Литературные и журнальные заметки (с. 407—415). Впервые —
«Отечественные записки», 1843, т. XXVI, № 2, отд. VIII «Смесь», с. НО—
117 (ц. р. 31 января; вып. в свет 1 февраля). Вошло в КСсБ, ч. VII,
с. 372—385.
1 Имеется в виду «История Петра Великого» Н. П. Ламбина (ч. I—
V. СПб., 1841-1843),
593
2 Цитата из «Горя от ума» (д. IV, явл. 4).
3 Очерк И. И. Панаева не появился в (Наших, списанных с натуры
русскими», так как это издание прекратило свое существование. Перерабо¬
танный Панаевым очерк был опубликован в сборнике Н. Л. Некрасова
«Физиология Петербурга» (1345) под названием «Петербургский фельето¬
нист».
4 В разделе «Литературная летопись» журнала «Библиотека для чте¬
ния» была высказана похвала (Письмам с дороги по Германии, Швейцарии
и Италии» Н. И. Греча (СПб., 1843), дана снисходительная оценка книге
«Были и небылицы, статейки, вырванные из большой книги, называемой
свет и люди; филоеофичесхлт-филантропическо-гуморпстпчэско-сатирическо-
живопшсные очерки, составленные под редакцией Ивана Балакирева» (СПб.,
1843) н брошюре В. Лебедева «Супружеская истина в нравственном и фи¬
зическом отношениях» (СПб., 1842). Раздел «Литературная летопись» дан
в этом номере «Библиотеки для чтения» в виде небольшой пьесы, действую¬
щими лицами которой являются, в частности, книга «Были и небылицы» и
брошюра «Супружеская истина». Последняя сцена пьесы — «Балет», в кото¬
ром танцуют все книги, так что слова Белинского надо ^снимать буквально.
Далее речь идет о газете «Русский инвалид».
5 В журнале «Эконом» нередко помещались статьи на кулинарные
темы, автором которых был Ф. В. Булгарин.
6 Не совсем точная цитата из эпиграммы (предположительно П. А. Вя¬
земского) на Булгарина. Должно быть:
Патриотический предатель,
Расстрига, самозванец сей,
Уже не воин, уж наш писатель,
Уж русский к сраму наших дней.
7 В «Северной пчеле» приводилось то место из статьи Белинского о
«Древних российских стихотворениях, собранных Киршего Даниловым», где
Белинский цитировал «Фауста».
8 В 1799 г. вышла первая часть романа, вторая появилась в 1801 г.
9 Газета «Русский инвалид», одним из редакторов которой в 1843 г.
стал Краевский.
10 Речь идет о Н. А. Полевом.
11 Цитата из статьи Н. А. Полевого («Северная пчела», 1843, № 2).
12 Статья написана Шевыревым. Сравнение Гоголя с Гомером принад¬
лежит К. С. Аксакову (см. его брошюру «Несколько слов о поэме Гоголя
«Похождения Чичикова, пли Мертвые души». М., 1842).
13 Басня «Крысы», направленная против Белинского и его литератур¬
ных взглядов, написана Б. М. Федоровым и впервые опубликована в жур¬
нале «Маяк», 1842, т. VI, кн. 12.
Русский театр в Петербурге. Ломоносов, или Жизнь п поэзия... соч.
Е. А. Полевого (с. 415—420). Впервые—«Отечественные записки», 1843,
т. XXVII, № 3, отд. VIII «Смесь», с. 36—41 (ц. р. 28 февраля; вып. в свет
1 марта). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 452—460.
1 См. примеч. 5 к рецензии на «Повести Безумного» (наст, изд., т. 1,
с. 680),
594
2 Н, А. Полевой в 1821—1824 гг. сотрудничал в «Отечественных запис¬
ках», редактором которых был тогда П. П. Свиньин.
3 Сенковский в рецензпп на «Драматические сочинения и переводы
Н. А. Полевого» писал: «Необыкновенный, неистовый успех... «Ломоносова»
на сцене в состоянии убедить самую слепую, самую заносчивую критику,
что, если некоторые первые опыты автора в этом роде показались ей сла¬
быми, о таланте его, однако ж, нельзя говорить без того уважения, кото¬
рое... принадлежит всякому несомненному таланту» («Библиотека для чте¬
ния», 1843, т. БУИ, отд. VI, с. 65).
4 Речь идет о книге К. А. Полевого «Млханл Васильевич Ломоносов»
(М., 1836). Белинским написана рецензия на нее (см. наст, изд., т. 1,
с. 495—504).
5 С некоторыми оговорками, но деятельность Ломоносова, в том числе
и поэтическая, оценивалась Полевым достаточно высоко (см., например,
«Московский телеграф», 1832, № 16, с. 536).
6 См.: «Библиотека для чтения», 1835, т. XII, отд. V, с. 18—34. Статья,
вероятно, принадлежит О. И. Сенковскому.
7 Белинский не впервые цитирует это письмо Ломоносова. См.
примеч. 5 к рецензии на книгу «Михаил Васильевич Ломоносов. Сочинение
Ксенофонта Полевого...» (наст, изд., т. 1, с. 705).
Литературные и журнальные заметки (с. 420—424). Впервые—«Отече¬
ственные записки», 1843, т. XXVII, № 3, отд. VIII «Смесь», с. 45—49 (ц. р.
28 февраля; вып. в свет 1 марта). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII,
с. 385—392.
1 См. примеч. 12 к «Литературным и журнальным заметкам» (наст«
т., с. 582).
2 Белинский использует название «не-повести» И. И. Панаева «Тля»,
в которой высмеиваются дельцы от журналистики.
3 Цитата из оды Державина «Вельможа».
4 Курсив здесь и далее Белинского.
5 Статьи А. М. Мартынова о Пушкине действительно появились в
«Маяке» в том же, 1843 г.
6 Издателями «Маяка» были С. А. Бурачек и П. А. Корсаков.
Драматические сочинения и переводы Н. А, Полевого. Часть четвертая
(с. 425—426). Впервые — «Отечественные записки», 1843, т. XXVII, № 4,
отд. VI «Библиографическая хроника», с. 29—30 (ц. р. 31 марта; вып. в свет
5 апреля). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 246—248.
1 Из предисловия к драме «Честь пли смерть».
2 Белинский цитирует Полевого не совсем точно. Курсив Белинского,
Библиографические п журнальные известия (с. 427—432). Впервые—'
«Отечественные записки», 1843, т. XXVII, № 4, отд. VI «Библиографическая
хроника», с. 73—77 (ц. р. 31 марта; вып. в свет 5 апреля). Без подписи.
Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 358—366.
1 При всей действительно всеобъемлющей шпроте поэзии Пушкина
«индифферентизм», «отсутствпе... убеждения» никогда не были ему свойст¬
венны. Передовые идеи времени нашли в творчестве Пушкина свое выра¬
жение и сделали поэта властителем дум его времени.
2 Имеются в виду «Песни западных славян», созданные Пушкиным на
695
основе сербских народных песен, а также по мотивам песен книги Й. Му-
рп.ме «Гузла, или Избранные иллирийские стихотворения, собранные в Дал¬
мации, Боснии, Кроации и Герцеговине».
3 О Лермонтове как о таланте, еще не успевшем развиться, еще во
многом подражательном, писал, в частности, Сенковский (см.: «Библиотека
для чтения», 1843, т. БУТ, отд. VI, с. 39).
4 Мысль, развиваемая Белинским и в статье «Стихотворения Е. Бара¬
тынского», и в цикле статей о Пушкине.
5 Имеется в виду И. А. Полевой.
6 Любопытно сравнить это высказывание Белинского с дневниковой
записью В. К. Кюхельбекера, сделанной в 1844 г.: «В нем (Лермонтове)
найдутся отголоски и Шекспиру, и Байрону, и Пушкину, и Кюхельбекеру...
Но и в самых подражаниях у нею есть что-то свое» («Дневник В. К. Кю¬
хельбекера». Л., «Прибой», 1929, с. 292).
7 Речь идет о С. Г1. Шевыреве и его статье о «Стихотворениях М. Лер¬
монтова» («Москвитянин», 1841, № 4).
8 «Завистливый педант»— Шевырев.
9 Шевырев в статье о «Стихотворениях М. Лермонтова» писал, что в
них ему «слышатся попеременно звуки — то Жуковского, то Пушкина, то
Кирши Дапидова, то Бенедиктова...» («Москвитянин», 1841, № 4, с. 527).
10 Одно стихотворение — «Утес»— Белинским пропущено.
Литературные и журхпг;,»ые заметки (с. 432—437). Впервые —«Отечест¬
венные яаппски», 1843, т. XXVII, № 4, отд. VIII «Смесь», с. 130—135 (ц. р.
31 марта; вып. в свет 5 апреля). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 392—
400.
1 См. примеч. 2 к «Литературным и журнальным заметкам» (наст, т.,
с. 594).
2 Цитата из стихотворения Пушкина «Возрождение».
3 О. И. Сенковскому.
4 Белинский пародирует грамматические новации Сенковского.
5 См. примеч. 45 к статье «Ничто о ничем...» (наст, изд., т. 1,
с. 660).
6 См. примеч. (вводная заметка) к статье «Литературный разговор,
подслушанный в книжной лавке».
7 Роман Сенковского (Барона Брамбеуса) «Идеальная красавица, пли
Дева чудная» был закончен в 1844 г.
8 Имеются в виду книги: Я. В. Толмачев. Правила словесности,
руководствующие от первых начал до вышних совершенств красноречия
(ч. I—IV. СПб., 1815—1822); П. Е. Георгиевский. Руководство к изу¬
чению русской словесности, содержащее в себе основные начала изящных
искусств, теорию красноречия, пиитику и краткую историю литературы
{изд. 2-е, ч. I—IV. СПб., 1842).
9 Полевой употреблял это выражение неоднократно, в том числе и
в своей статье «Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. Го¬
голя».
10 Все эти отзывы взяты Белинским из рецензии Сенковского на
«Сочинения Гоголя» («Библиотека для чтения», 1843, т. БУИ, отд. VI,
с. 21—28).
596
11 В «Отечественных записках» № 3 Белинский жестоко высмеял
литературно-критические оценки «Северной пчелы» (см. наст, т.,
с. 420—421).
12 К уже названным книгам Толмачева и Георгиевского (см.
примеч. 8) Белинский добавляет: Н. И. Г р е ч. Учебная книга российской
словесности, или Избранные места из русских сочинений и переводов в
стихах и прозе, с присовокуплением кратких правил риторики и пиитики
и истории российской словесности (ч. I—IV. СПб., 1819—1822) и
В. Т. П л а к с и н. Краткий курс словесности, приспособленный к прозаиче¬
ским сочинениям (СПб., 1832).
13 В «Отечественных записках», 1843, № 1, отд. VIII, с. 54, было напе¬
чатано анонимное стихотворение «К друзьям».
14 Слова Белинского из статьи «Герой нашего времени». Соч. М. Лер¬
монтова».
15 См. наст, т., с. 424.
16 Цитата из статьи Шевырева «Критический перечень русской лите¬
ратуры 1843 года» («Москвитянин», 1843, № 3, с. 179—180).
Параша. Рассказ в стихах (с. 437—450). Впервые—«Отечественные
записки», 1843, т. XXVIII, № 5, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 1—
И (ц. р. 30 апреля; вып. в свет 6 мая). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII,
с. 258—277.
И. С. Тургенев вспоминал: «Когда появилась... «Параша»... я в самый
день отъезда из Петербурга в деревню сходил к Белинскому... и, не на¬
звавшись, оставил его человеку один экземпляр. В деревне я пробыл около
двух месяцев и, получив майскую книжку «Отечественных записок», про¬
чел в ней длинную статью Белинского о моей поэме. Он так благосклонно
отозвался обо мне, так горячо хвалил меня, что, помнится, я почувствовал
больше смущения, чем радости» (И. С. Тургенев. Полн. собр. соч. и пи¬
сем. Соч., т. XIV. М. — Л., «Наука», 1967, с. 24).
Кроме этой рецензии, положительный отзыв о «Параше» Белинский
дал в обзоре «Русская литература в 1843 году», в письмах к В. П. Боткину
от 10—11 мая 1843 г. и к самому Тургеневу от 8 июля того же года. Более
сдержанную оценку поэмы Белинский дал в статье «Взгляд на русскую
литературу 1847 года».
1 Т. Л. — Тургенев-Лутовинов.
2 «Чернец» и «Княгиня Наталья Долгорукая»— поэмы И. И. Козлова,
«Эда»— поэма Е. А. Баратынского, «Борский»— поэма А. И. Подолинского.
3 Эпиграф взят из стихотворения Лермонтова «Дума».
4 Курсив в цитатах здесь и далее принадлежит Белинскому.
5 См. примеч. 3 к статье «Речь о критике» А. Никитенко».
Русский театр в Петербурге. Игроки... соч. Гоголя (с. 450—452). Впер¬
вые —«Отечественные записки, 1843, т. XXVIII, № 5, отд. VIII «Смесь»,
с. 31—33 (ц. р. 30 апреля; вып. в свет 6 мая). Без подписи. Вошло в КСсБ,
ч. VII, с. 460—464.
1 Чимборазо (Чимборасо)—высочайшая горная вершина в Андах
(Южная Америка).
2 Премьера «Игроков» в Александринском театре состоялась 26 апре¬
ля 1843 г. в бенефис Н. И. Куликова.
597
8 «Игроки» были напечатаны в четвертом томе «Сочинений» Гоголя
(1842).
Казаки. Повесть Александра Кузьмича (с. 453—456). Впервые—«Отече¬
ственные записки», 1843, т. XXVIII, № 6, отд. VI «Библиографическая
хроника», с. 45—48 (ц. р. 29 мая; вып. в свет 1 июня). Без подписи. Вошло
в КСсБ, ч. VII, с. 282-288.
1 Более подробные размышления о жанре исторического романа на¬
ходятся в статье Белинского «История Малороссии». Николая Марке¬
вича».
Мысли Паскаля (с. 456—458). Впервые —«Отечественные записки», 1843,
т. XXIX, № 7, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 23—25 (ц. р. 30 июня;
вып. в свет 1 июля). Без подписи. Авторство — Список VII, с. 470.
1 Белинский имеет в виду «Письма к провинциалу» (1656—1657).
2 Как установлено позднейшими исследователями, «Письма темных
людей» были написаны немецкими гуманистами К. Рубианом, Г. Бушем и
У. фон Гуттеном, а не Эразмом Роттердамским.
История государства Российского, сочинение Н. М. Карамзина (с. 458—
461). Впервые—«Отечественные записки», 1843, т. XXIX, № 7, отд. VI «Биб¬
лиографическая хроника», с. 25—28 (ц. р. 30 июня; вып. в свет 1 июля).
Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 305—308.
Впервые свое мнение о труде Карамзина Белинский выразил в ста¬
тье «Литературные мечтания», в наст, рецензии Белинский развил свои
взгляды на Карамзина-историка.
1 Белинский цитирует «Пантеон российских авторов» Карамзина
(гл. «Сумароков») (1802).
2 Имеется в виду «Ключ» к изданию «Истории государства Россий¬
ского», составленный П. М. Строевым (СПб., 1836).
Стихотворения Милькеева (с. 462—469). Впервые—«Отечественные
записки», 1843, т. XXIX, № 8, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 39—
45 (ц. р. 31 июля; еып. в свет 1 августа). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII,
с. 308-320).
1 Цитата из «Моцарта и Сальери» Пушкина.
2 Александр Македонский, Алхимерес и Амалафрида — персонажи
трагедии М. А. Маркова «Александр Македонский».
3 В противопоставляемых друг другу актерах угадываются П. С. Моча-
лов и В. А. Каратыгин. Характеристики, данные им здесь Белинским, сов¬
падают с теми, которые он дал им в статьях «И мое мнение об игре г. Ка¬
ратыгина» (наст, изд., т. 1) и «Г-н Каратыгин на московской сцене в роли
Гамлета» (наст, изд., т. 2).
4 Образ, взятый из «Двенадцати спящих дев» Жуковского.
5 «Приятельский журнал»— «Москвитянин», в котором появилось сооб¬
щение о скором выходе в свет стихотворений Милькеева. «Поэзия Миль¬
кеева,— писал Шевырев,— часто отзывается глубиною думы и силою точ¬
ного выражения» («Москвитянин», 1842, № 8, с. 404).
6 Скрытая цитата из поэмы И. С. Тургенева «Параша».
7 Здесь и далее в цитатах курсив Белинского.
8 Речь идет о К. К. Павловой.
598
Литературные и журнальные заметки. Несколько слов «Москвитя¬
нину» (с. 469—477). Впервые—«Отечественные записки», т. XXIX, 1843,
№ 8, отд. VIII «Смесь», с. 98—104 (ц. р. 31 июля; вып. в свет 1 августа). Без
подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 401—414.
В 1843 году вышла в свет «Полная русская хрестоматия, или Образцы
красноречия и поэзии, заимствованные из лучших отечественных писате¬
лей». Составитель «Хрестоматии» А. Д. Галахов во многом руководствовал¬
ся литературными взглядами Белинского, включив в книгу произведения
таких далеко еще тогда не ставших традиционно признанными поэтов и
писателей, как Лермонтов, Кольцов, Огарев, И. И. Панаев. Шевырев высту¬
пил с огромным «разбором» «Хрестоматии» («Москвитянин», 1843, № 5,
с. 218—248; № 6, с. 501—533), заключающим в себе ряд резких выпадов, на¬
правленных, в сущности, не столько против Галахова, сколько против «Оте¬
чественных записок» и Белинского. В частности, Шевырев писал, имея в
виду Белинского, о «безыменных наездниках одного из петербургских
журналов, посягающих на все славное в нашей литературе» («Москвитя¬
нин», 1843, № 5, с. 238). Белинский ответил на вызов, написав «Несколько
слов «Москвитянину».
I Ответ Галахова был помещен в «Отечественных записках», 1843, №7,
отд. VIII, с. 28—53 и № 9, отд. VIII, с. 33-70.
2 См. примеч. 9 к «Библиографическим и журнальным известиям»
(наст, т., с. 595).
3 Кричать «слово и дело»— доносить.
4 Эта мысль была высказана Белинским в статье «Стихотворения
М. Лермонтова» еще в 1841 г.
5 «Манчский витязь»— ДонКихот <Ла> Манчский.
6 Шевырев нападает на мысль Белинского, неоднократно высказывав¬
шуюся им в связи с творчеством Лермонтова: о понимании последним де¬
мона и отличии его понимания от пушкинского.
7 Так Шевырев называл Краевского, в журнале которого — «Отечест¬
венных записках»— печатались стихотворения Лермонтова.
8 Мнение Белинского о поэзии Хомякова наиболее полно высказано
им в статье «Русская литература в 1844 году».
9 В статье о «Трех повестях» Н. Ф. Павлова («Московский наблюда¬
тель», 1835, март, кн. I, с. 120—130).
10 См.: «Московский наблюдатель», 1835, август, кн. I, с. 439—459.
II Цитата из «Демона». Здесь и далее курсив в цитатах принадлежит
Белинскому.
12 Цитата из «Мцыри».
13 Мысль о нерелигиозности русского народа неоднократно высказыва¬
лась Белинским и была им вполне развита в «Письме к Гоголю».
14 Шевырев в своем разборе «Хрестоматии» Галахова удивлялся, что
в число «образцовых пиес» включено стихотворение Огарева «Nocturno»
(«Как пуст мой деревенский дом»), по мнению Шевырева, «одна из тех не
дюжинных, а сотенных пиес, которые как ежемесячные эфемериды рож¬
даются и умирают в журналах в первый день появления книжек». Здесь
же Шевырев называет повести И. И. Панаева «дюжинными», «годными
только на пустые страницы журналов» («Москвитянин», 1843, № 6, с. 514).
15 Белянский намекает на свой памфлет «Педант», направленный про¬
тив Шевырева.
16 Снова (см. примеч. 3) намек на доносительский характер критики
Шевырева.
17 В. С. Спиридонов высказывает предположение, что Шевырев своей
критикой мстил Никитенко, цензору «Отечественных записок». «Мне хо¬
чется проучить этого дурака (Никитенко),—писал Шевырев Погодину,—
за то, что, рецензируя «Отечественные записки», позволяет в них всякую
против нас мерзость и как будто заодно с ними» (Барсуков, кн. VII,
с. 84; Белинский, АН СССР, т. VII, с. 731—732).
18 Имеется в виду Шевырев, который в статье «Взгляд на современное
направление русской литературы» назвал Белинского «неизвестным, безы¬
менным рыцарем» («Москвитянин», 1842, № 1, с. XXI, XXVIII—XXX).
Повести А. Вельтмана (с. 477—480). Впервые—«Отечественные запис¬
ки», 1843, т. XXX, № 10, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 17—19
(ц. р. 30 сентября; вып. в свет 2 октября). Без подписи. Вошло в КСсБ,
ч. VI, с. 325—328.
1 С публикацией первых же произведений Вельтмана талант его был
воспринят русской критикой как явление «оригинальное», «неожиданное»
(«Московский телеграф», 1831, № 5; отзыв, по всей вероятности, принадле¬
жит Н. А. Полевому). Такую же характеристику дал дарованию Вельтмана
в обстоятельной статье о его творчестве М. II. Лихонин («Московский на¬
блюдатель», 1836, март, кн. 1, с. 99—117; кн. 2, с. 220—251) и ряд других
рецензентов. Все эти отзывы и имеет в виду Белинский.
2 К 1843 г. Белинский был автором нескольких рецензий на произве¬
дения Вельтмана. Развивая свое мнение о его творчестве, Белинский
теперь более отчетливо, чем раньше, предъявляет требование «воссоздания
действительности». Оно легло в основу и последующих отзывов Белинского
о произведениях Вельтмана (статьи «Взгляд на русскую литературу
1846 года» и «Взгляд на русскую литературу 1847 года»).
3 Впервые повесть «Приезжий из уезда, или Суматоха в столице»
была опубликована в журнале «Москвитянин», 1841, № 1 как сюжетный
антипод повести «Неистовый Роланд» («Повести А. Вельтмана». М., 1837).
Провинциальная жизнь (Ольский)... Сочинение Егора Классена
(с. 480—483). Впервые—«Отечественные записки», 1843, т. XXX, № 10, отд.
VI «Библиографическая хроника», с. 19—21 (ц. р. 30 сентября; вып. в свет
2 октября). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 328—332.
1 См. примеч. 7 к «Литературным и журнальным заметкам» (наст,
т., с. 596).
2 Белинским была написана рецензия на этот роман Б. М. Федорова.
В ней беспощадно высмеивались и роман, и его автор.
3 П. В. Киреевский действительно четверть века собирал русские на*
родные песни, но опубликовал только незначительную часть их. После
смерти Киреевского были осуществлены издания текстов, собранных им:
под ред. П. А. Бессонова (вып. 1—10. М., 1860—1874); под ред. В. Ф. Мил¬
лера и М. Н. Сперанского (вып. 1, 2. М., 1911 — 1929); новейшее издание
«Собрание народных песен П. В. Киреевского», т. 1. Л., «Наука», 1977, но
они не исчерпали материалов Киреевского.
600
4 Исторические взгляды Погодина наиболее полно развиты им в об¬
ширном труде «Исследования, замечания и лекции о русской истории»,
т. I—III. М., 1846.
5 См. примеч. 15 и 18 к «Литературным и журнальным заметкам. Не¬
сколько слов «Москвитянину».
6 Намек на доносительский характер критических выступлений Ше-
вырева.
7 Речь идет о стихотворениях А. С. Хомякова «Киев» (1839) и «Рос¬
сии» (1839).
8 «Москвитянин».
9 См. примеч. 8 к «Журнальным и литературным заметкам».
10 М. И. В о с к р е с е н с к и й. Сердце женщины. М., 1842.
Литературные и журнальные заметки (с. 483—487). Впервые—«Оте¬
чественные записки», 1843, т. XXX, № 10, отд. VIII «Смесь», с. 123—126
(ц. р. 30 сентября; вып. в свет 2 октября). Без подписи. Вошло в КСсБ,
4.VII, с. 414-421.
1 Цитата из песпи И. И. Дмитриева «Стонет сизый голубочек...».
2 Курсив Белинского,
3 Цитата из басни Крылова «Гуси».
4 Немецкий писатель, критик и книготорговец К.-Ф. Николаи в осу¬
ществляемом им издании «Всеобщей немецкой библиотеки», в статьях о
романе «Радости молодого Вертера» выступал противником творчества Гете
и Шиллера.
5 Обвинения Пушкина в безнравственности продолжались и во время
написания данной рецензии, например, в статьях А. М. Мартынова о Пуш¬
кине («Маяк», 1843, т. IX, кн. 17, гл. IV, «Критика», с. 14, 15, или т. IX,
кн. 18, гл. IV, «Критика», с. 130, 131, 137 и т. д.).
6 Булгарин хвалил магазин Ольхина из корыстных соображений.
7 Ставшая знаменитой фраза Цицерона из его первой речи против
Катилины.
8 В «Литературной газете», 1840, № 22, было опубликовано
письмо саратовского помещика А. Д. о «Чтениях о русском языке»
Н. И. Греча.
9 «Супружеская истина, в нравственном и физическом отношениях»
(СПб., 1842) — брошюра В. Лебедева.
10 Р. М. Зотов.
11 Вероятно, речь идет о журнале «Маяк», постоянно ратовавшем, как
писалось в одном из номеров, за «родное, народное, маленько мужицкое
слово» и поместившем в 1843 г. цикл статей о Пушкине (см. примеч. 5
к данной рецензии).
Разные повести (с. 487—489). Впервые—«Отечественные записки», 1843,
т. XXXI, № И, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 6—7 (ц. р. 31 октяб¬
ря; вып. в свет 2 ноября). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 332—335.
1 На протяжении всего существования «Маяка», в подзаголовке ко¬
торого с 1842 г. значилось: «Журнал современного просвещения, искусства
и образованности в духе народности русской», Белинский в своих статьях
и рецензиях подвергал жестокой критике идеи официальной народности,
проповедуемые журналом. Особенно остро вопрос стоял тогда, когда речь
20 В. Белинский, т. 5'
601
шла о произведения^* ^писанных на темы, взятые из крестьянской жизни,
как и было в рецеизир^ёиом Белинским сборнике повестей.
2 Герой очерка Н. М. Карамзина «Флор Силин, благодетельный че-*
ловек».
Речь об истинном значении поэзии, написанная... А. Метлинскпм
(с. 489—490). Впервые—«Отечественные записки», 1843, т. XXXI, № 11,
отд. VI «Библиографическая хроника», с. 17—18 (ц. р. 31 октября; вып. в
свет 2 ноября). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 336—337.
1 Цитата из оды М. В. Ломоносова «На прибытие ее величества вели-
кия государыни императрицы Елисаветы Петровны из Москвы в Санкт-
Петербург 1742 года по коронации».
История князя Италийского, графа Суворова Рымникского, генералис¬
симуса российских войск. Сочинение Н. А. Полевого (с. 490—491). Впервые—
«Отечественные записки», 1843, т. XXXI, № И, отд. VI «Библиографическая
хроника», с. 21—22 (ц. р. 31 октября; вып. в свет 2 ноября). Без подписи,
Авторство — ПссБ, т. XII, с. 547, примеч. 48.
1 Цитата из басни «Цветы».
2 Намек на Н. А. Полевого.
Полное собрание сочинений Фаддея Булгарина... (с. 491—493). Впер¬
вые—«Отечественные записки», 1843, т. XXXI, № И, отд. VI «Библиографии
ческая хроника», с. 23—24 (ц. р. 31 октября; вып. в свет 2 ноября). Без
подписи. Авторство — ПссБ, т. XII, с. 547—549, примеч. 50.
1 «Россия в историческом, статистическом, географическом и литера-»
турном отношениях* ручная книга для всех сословий» (ч. I—VI. СПб.,
1837).
2 «Полное собрание сочинений» Булгарина вышло в семи томах. СПб.,
1839-1844.
3 Роман Булгарина «Иван Выжигин» был переведен на французский
язык (Paris, 1829).
4 Белинский выполнил это обещание в статье «Воспоминания Фаддея
Булгарина. Две части».
Осада Троице-Сергиевской лавры, или Русские в 1608 году... Александра
С*** (с. 494—495). Впервые—«Отечественные записки», 1843, т. XXXI, № 12,
отд. VI «Библиографическая хроника», с. 29—30 (ц. р. 30 ноября; вып. в
свет 2 декабря). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII, с. 338—340.
1 Автор романа А. П. Протопопов, писатель и актер. Более известен
иод псевдонимом «А. Славин».
Демон стихотворства... Соч. В. Не...го (с. 495—500). Впервые—«Отечеств
венные записки», 1843, т. XXXI, № 12, отд. VI «Библиографическая хренн*
ка», с. 30—34 (ц. р. 30 ноября; вып. в свет 2 декабря). Без подписи. Вошло
в КСсБ, ч. VII, с. 340—346.
1 Автор комедии В. Невский.
2 О «вахлацкой» литературе см. наст, т., с. 495.
3 Цитата из очерка Н. М. Карамзина «Чувствительный и холодный
(Два характера)». Карамзин, в свою очередь, цитирует Лафонтена, дав
вольный перевод из его басни «Кошка, превращенная в женщину».
4 Намете на такое же «воззвание», предшествующее роману А. Сла-*
випа «Осада Троице-Сергиевской лавры» (см. наст, т., с. 494),
602
8 В лице Туманина высмеивается Белинский, Острословского —
0. И. Сенковский, Пристрастьева — вероятно, Ф. В. Булгарин.
6 Автор цитируемой статьи И. В. Киреевский.
Литературные и журнальные заметки (с. 500—509). Впервые—«Отече¬
ственные записки», 1843, т. XXXI, № 12, отд. VIII «Смесь», с. 120—128 (ц. р.
30 ноября; вып. в свет 2 декабря). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VII,
с. 425-439.
1 В. Р. Зотовым.
2 Цитата из эпиграммы Пушкина на М. Т. Каченовского («Журналами
обиженный жестоко...»).
3 Сборник «Сто русских литераторов» (т. I—III. СПб., А. Смирдин,
1839—1845) вызвал многочисленные иронические отклики из-за странного
соседства вошедших в сборник имен: Пушкин и Булгарин, Крылов и Мар¬
ков и т. п. Вскоре после выхода первого тома Герцен писал: «Что за скот
выдумал печатать портреты в книге, издав. Смирдиным, и в главе Сенков¬
ский, после Пушкин. Я скажу про нашу литературу, как Югурта про Рим:
«О продажный город. Жаль, что нет покупщика на тебя». — И кто будет
покупать лица Тимофеева, Кукольника и пр.? Я думаю, все это делается
для того, чтоб так нагадить и намерзить литературные занятия, чтоб поря¬
дочному человеку равно казалось красть платки и печатать книжки. ...До¬
шло до того, что, наряду с Пушкиным, гравируют А. А. Орлова — да верить
ли подобным нелепостям?» (Герцен, т. XXI, с. 393). Об истории этого из¬
дания см.: Н. П. С м и р н о в - С о к о л ь с к и й. Книжная лавка А. Ф. Смир-
дина. М., Изд-во Всесоюзной книжной палаты, 1957, с. 39—41.
4 Первое прозаическое произведение В. Скотта роман «Уэверли» (1814)
был выпущен анонимно, так как Скотт не хотел рисковать своим, уже про¬
славленным в области поэзии, именем. Выходили анонимно и последующие
романы. Только в 1829 г. Скотт раскрыл свое имя, которое, впрочем, давно
уже ни для кого не было тайной.
5 П. И. Шаликов издавал «Дамский журнал» (1823—1833)^ стиль ко¬
торого и пародирует здесь Белинский.
6 «Третьим фельетонистом» Белинский называет Н. А. Полевого.
«Журнальный смельчак»— сам Белинский.
7 Здесь между заметками Белинского находится текст, ему не принад¬
лежащий.
8 Имеется в виду вторая статья о Пушкине, в ней большое место отве¬
дено Жуковскому.
9 Многоточием Белинский указывает и на другой, не только тот, что
следует из продолжения фразы, смысл глагола «доносит».
10 Намек на нерусское происхожденпе Ф. В. Булгарина.
11 «Бедное семейство»— семья покойного П. П. Свиньина, основателя
«Отечественных записок». Заключая контракт с Краевским о передаче ему
журнала, Свиньин оговорил пункт, по которому Краевский в течение пяти
лет должен был платить определенную сумму самому Свиньину, а в случае
его смерти — наследникам. Контракт не был санкционирован царем и со
смертью Свиньина потерял силу, журнал же перешел в собственность
Краевского. Вдова Свиньина обратилась к посредничеству третейского суда.
Суд в составе Л. В. Дубельта, В. И. Панаева и П. А. Плетнева признал Кра-
20*
603
евского хотя и правым юридически, но все же морально обязанным упла¬
тить семье покойного Свиньина (резолюция третейского суда датирована
февралем 1841 г.). Краевского поддерживал Дубельт. Плетнев в письмах
к Гроту неоднократно выражал свое возмущение и судом, и решением, да*
леко не полностью отвечавшим требованиям справедливости, так как в
конце концов Краевский уплатил вдове квитанциями («билетами») на по¬
лучение «Отечественных записок» (см. об этом: Переписка, т. I, с. 228,
233, 240, 356, 681—682).
12 Намек на Ф. В. Булгарина, который за соответствующую мзду щедро
расточал похвалы на страницах «Северной пчелы» и торговцам, и актерам,
и книгопродавцам.
13 См. наст, т., с. 458.
14 См.: Белинский, АН СССР, т. VIII, с, 23,
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН *
А. А. — 482
А. Д. — 485, 601
А. Н. — см. Кудрявцев П, Н.
А. П—в — 482
Аблесимов Александр Онисимович
(1742—1783), писатель — 417, 422
Август Гай Юлий Цезарь Октавиан (63
до н. э. — 14 н. э.), римский импера¬
тор с 27 г. до н. э. — 174
Августул — см. Ромул Августул
Авдеева Екатерина Алексеевна (1789—
1865), писательница, сестра Н. А. и
Кс. А. Полевых — 327, 328
Аддисон Джозеф (1672—1719), англий¬
ский писатель — 86
Айбулат — см. Розен К. М.
Аксаков Константин Сергеевич (1817—
1860), публицист, историк, филолог,
поэт — 56—62, 139—160, 204, 205, 297,
351, 358, 378, 414, 544—546, 556—559,
567, 583, 588, 589, 594
Аксаков Сергей Тимофеевич (1791—
1859), писатель и театральный кри¬
тик — 546, 557
Аладьин Егор Васильевич (1796—1860),
писатель, переводчик, издатель «Нев¬
ского альманаха»— 195
Александр I (1777—1825), российский
император с 1801 г. — 227
Александр Македонский (Великий; 356—
323 до н. э.), царь Македонии с 336 г.,
полководец и государственный дея¬
тель — 92, 95, 337, 462, 586, 598
Александр С. — см. Протопопов А. П.
Алексей Михайлович (1629—1676), рус¬
ский царь с 1645 г. — 235, 238, 584
Алексей Петрович (1690—1718), царевич,
старший сын Петра I — 84, 550
Анастасия Романовна (ум. 1560), первая
жена Ивана IV Грозного — 235
Андросов Василий Петрович (1803—
1841), экономист-статистик, литератор
и общественный деятель — 342
Анифьев, мастер из села Павлово — 307
Анненков Петр Васильевич (1812 или
1813—1887), литературный критик и
мемуарист — 542, 545
Априлов Васил Евстатиев (1789—1847),
деятель болгарского национально-про¬
светительского движения, писатель —
295—296, 582
Апулей (ок. 124 н. э. — ?), древнерим¬
ский писатель — 217
Aparo Жак (1790—1855), французский
писатель и путешественник — 191
Аржан Жан-Батист де Буайе (1704—
1771), французский литератор — 100
Ариосто Лудовико (1474—1533), итальян¬
ский поэт — 150, 600
Аристарх Самофракийский (1-я пол. II в.
до н. э.), филолог Александрийской
школы — 12, 127, 165, 170, 469
Аристотель из Стагиры (384—322 до
н. э.), древнегреческий философ и уче¬
ный-энциклопедист — 285
Аристотель Фиоравенти — см. Фиоравен-
ти Альберти
Аристофан (ок. 445 — ок. 385 до н. э.),
древнегреческий драматург, «отец ко¬
медии» — 181
Арну Опост-Жан-Франсуа (1803—1854),
французский писатель — 216
* Имена приводятся в современной транскрипции. В тех случаях, когда транс¬
крипция Белинского существенно не отличается от современной, разночтения не
указываются.
605
Арцыбашев Николай Сергеевич (1773—
1841), историк — 354
Б. — см. Бакунина П. М.
Б—н В. П. — см. Боткин В. П.
Базилевич Николай, лубочный писатель
1840-х гг.— 211, 397, 568, 593
Базилевичева Мария, переводчица
1790-х гг. — 246
Байрон Джордж Ноэл Гордон (1788—
1824), английский поэт — 34, 59—62,
73, 86, 143—145, 149, 151, 154, 156, 174,
181, 197, 198, 248, 336, 405, 430, 431,
484, 540, 557, 562, 565, 566, 575г 5781
596
Байский Порфирий — см. Сомов О. М.
Бакунин Николай Александрович (1818—
1901), брат М. А. Бакунина, артилле¬
рийский офицер, друг Белинского —
563
Бакунина (в замуж. Вульф) Александра
Александровна (1816—1882), сестра
М. А. Бакунина — 563
Бакунина Прасковья Михайловна, пи¬
сательница, сотрудница журнала
«Москвитянин»— 220, 570
Бакунина Татьяна Александровна (1815—
1872), сестра М. А. Бакунина — 563
Балакирев Иван Александрович (1699—
1763), шут Петра I и Анны Иоаннов¬
ны — 397, 411, 593, 594
Бальзак Оноре де (1799—1850) — 73, 74,
199, 244, 305, 548
Баранов В. — 536
Барановский Степан Иванович (1817—
1890), изобретатель, ученый, общест¬
венный деятель — 220, 570
Барант Амабль-Гильом-Проспер-Брюжь-
ер де (1782—1866), французский ис¬
торик, публицист, политический дея¬
тель — 509
Баратынский (Боратынский) Евгений
Абрамович (1800—1844), поэт —
161—189, 208, 209, 214, 217, 220, 438,
543, 558—563, 567, 569, 596, 597
Барон Брамбеус — см. Сенковский О. И.
Барсуков Николай Платонович (1838—
1906), историк, археограф, библио¬
граф — 544, 572, 600
Басистов Павел Ефремович (1823—1882),
преподаватель русского языка, кри¬
тик — 535
Баскакова Елизавета Ивановна (1784—
1815), переводчица — 246
Баторий Стефан (1533—1586), польский
король и полководец — 240, 482
Батте Шарль (1713—1780), французский
философ, эстетик и педагог*— 67, 247
Батый, Бату, Саин-хан (1208—1255), мон¬
гольский хан, внук Чингисхана — 233
еоб
Батюшков Константин Николаевич
(1787—1855), поэт—48, 85, 87—89, 166,
226, 368, 423, 483, 484, 493, 550—551
Башуцкий Александр Павлович (1801—
1876), писатель, журналист — 409,
569, 590
Бегичев Дмитрий Никитич (1786—1855),
сенатор, писатель — 278, 579
Безумный — см. Селиванов И. В.
Беклемишева Екатерина, переводчица
начала XIX в. — 246
Бенедиктов Владимир Григорьевич
(1807—1873), поэт — 13, 202, 209, 245,
249, 269, 291, 347—350, 410, 414, 431,
436, 467, 468, 470, 473, 474, 537, 567,
587—588, 596
Беранже Пьер-Жан (1780—1857), фран¬
цузский поэт — 59, 145, 174, 414, 421,
557
Березина Валентина Григорьевна
(р. 1915), советский литературовед—»
565
Бернар дю Грель де ла Вильет Шарль
(1804—1854), французский писатель —
74
Вернет Е. — см. Жуковский А. К.
Берте Эли (1815—1891), французский пи¬
сатель — 216
Бесков Бернгард фон (1796—1868), швед*
ский писатель — 218, 570
Бессонов Петр Алексеевич (1828—1898)^
литературовед, славист — 600
Бестужев Александр Александрович
(1797—1837), писатель и литератур¬
ный критик, декабрист — 47, 50, 155,
168, 193, 195, 202, 245, 249, 264, 265*
267, 269, 270, 323, 348, 351—353, 474,
543, 565, 588
Бетховен Людвиг ван (1770—1827) — 174
Бибикова (в замуж. Раевская) Екатерина
Ивановна (1818—1899), знакомая
А. И. Полежаева — 538
Бичурин Никита Яковлевич (в монаше*«
стве о. Иакпнф; 1777—1853), ученый-
востоковед, синолог — 326
Блаватская (урожд. Ган) Елена Пет**
ровна (1831—1891), писательница-тео-*
соф — 578
Бланк Г.-Ф., немецкий географ — 215
Блок Георгий Петрович (1888—1962), со«*
ветский писатель, литературовед —
554
Боало — см. Буало
Бобров Семен Сергеевич (конец 1760-х—
1810), поэт — 589
Богданович Ипполит Федорович (1744—
1803), поэт — 94, 483—484
Болотникова Мария, поэтесса начала
XIX в. — 247
Бомарше Пьср-Огюст-Карон де (1732—
1799), французский драматург — 95—
97, 181, 552
Бородин Иван Федорович (ум. 1844),
владелец типографии, книготорговец—
380, 392
Боссюэ Жак-Бенипь (1627—1704), фран¬
цузский писатель, церковный деятель,
епископ — 67
Боткин Василий Петрович (1812—1869),
писатель, критик, искусствовед, пере¬
водчик — 216, 228, 545, 555, 557—560,
563, 564, 568, 570, 572, 574, 576, 588,
597
Бочаров Иван Петрович (ум. 1892), поэт,
журналист и владелец типографии —
127, 281—283, 456, 555, 580
Браге Тихо (1546—1601), датский астро¬
ном — 219
Брант Леопольд Васильевич, писатель,
критик, переводчик — 392—396, 592—
593
Бровина Екатерина И., переводчица на¬
чала XIX в. — 246
Брут Марк Юний (85—42 до н. э.), рим¬
ский политический деятель, глава за¬
говора против Юлия Цезаря — 39, 40,
101
Брюллов Карл Павлович (1799—1852),
живописец — 378, 489
Брюс Яков Вилимович (1670—1735), го¬
сударственный деятель и ученый, спо¬
движник Петра I — 467
Буало (Буало-Депрео) Никола (1636—
1711), французский поэт, критик, тео¬
ретик классицизма — 67, 91, 95, 99,
111, 247, 300, 552, 575, 583
Булгарин Фаддей Венедиктович (1789—
1859), журналист и писатель — 45—
47, 74, 120, 121, 136, 166, 168, 192, 197,
204—206, 214, 215, 248, 290, 292, 297,
306—313, 322—328, 336, 337, 343, 344,
350—352, 358, 377, 380, 386—389, 411—
413, 436, 483—485, 491—493, 499, 506—
509, 541—543, 548, 551, 553, 554, 556,
561, 564, 565, 567, 569, 570, 581—587,
589, 591—592, 594, 601—604
Бунина Анна Петровна (1774—1828), поэ¬
тесса — 246, 247, 575
Бурачек Степан Анисимович (1800—
1876), критик, издатель журнала «Ма¬
як»—117, 118, 245, 306, 307, 422—424,
551, 553, 584, 595
Бутовский Иван Григорьевич (1785 —
после 1872), литератор, переводчик —
456, 458, 598
Буш Герман (1468—1534), немецкий пи¬
сатель и издатель — 456, 598
Бюффон Жорж-Луи'Леклерк де (1707—
1788)', французский естествоиспыта¬
тель — 285
Вагин, мастер из села Павлово — 307
Валленштейн Альбрехт Венцель Евсевий
(1583—1634), австрийский полково¬
дец — 290
Валькер, немецкая певица, гастролиро¬
вавшая в Петербурге в 1843 г. — 501
Введенский Иринарх Иванович (1813—
1855), педагог, переводчик, историк
литературы — 553
Вельтман Александр Фомич (1800—1870),
писатель — 214, 217, 342, 397, 477—
480, 600
Вельяшева-Волынцева (в замуж. Олсу¬
фьева) Анна Ивановна, поэтесса и пе¬
реводчица 1760-х гг. — 246
Вельяшева-Волынцева Пелагея Ивановна
(ум. после 1810), переводчица
1780-х гг. — 246
Венгеров Семен Афанасьевич (1855—
1920), историк литературы, библио¬
граф — 580, 585
Веневитинов Дмитрий Владимирович
(1805—1827), поэт —41, 543
Венелин (наст. фам. Хуца) Юрий Ива¬
нович (1802—1839), филолог-славист,
историк, этнограф — 295
Венецианов Алексей Гаврилович (1780—
1847), живописец — 404
Вергилий Марон Публий (70—19 дон.э.),
древнеримский поэт — 142, 558
Верне Эмиль-Шан Орас (1789—1863),
французский исторический живопи¬
сец и баталист, гравер — 215
Вернер Цахариас (1768—1823), немецкий
писатель и драматург — 200
Веселый В., сотрудник «Маяка» — 487,
488
Виардо Луи (1800—1883), французский
историк, критик, переводчик — 545
Виардо-Гарсия Мишель-Полина (1821—
1910), французская певица, вокальный
педагог и композитор — 502
Виланд Кристоф Мартин (1733—1813),
немецкий писатель — 488
Вильмен Абель-Франсуа (1790—1870),
французский критик и историк — 78,
509, 549
Виньи Альфред-Виктор де (1797—1863),
французский писатель — 73, 199
Виргилий — см. Вергилий
Висковатов Александр Васильевич
(1804—1858), военный историк — 216
Вишлинская Екатерина, переводчица на¬
чала XIX в. — 246
Владимир Святославич (ум. 1015), вели¬
кий князь киевский — 233, 460
Владиславлев Владимир Андреевич
607
(1807—1856)', писатель, издатель—214,
344, 347, 437, 587
Воейков Александр Федорович (1778—
1839), поэт, журналист — 163, 339, 561,
587
Воейкова (урожд. Протасова) Алексан¬
дра Андреевна (1795—1829), жена
А. Ф. Воейкова — 566
Воейкова Анна, переводчица — 246, 575
Воейкова (урожд. Толстая) Екатерина
Ивановна (1757—1824), переводчица—
246
Волков Николай Степанович (ум. 1869),
сотрудник «Сельского чтения» — 397,
401
Волкова Анна Алексеевна (1781—1834),
писательница — 247
Волконская Анна Михайловна (1776—
1852), переводчица — 246
Волконская Екатерина Михайловна
(1777—1834), переводчица — 246
Волконская (урожд. Белосельская-Бело-
зерская) Зинаида Александровна
(1792—1862), писательница, певица,
композитор — 249, 576
Волынский Артемий Петрович (1689—
1740), государственный деятель, дип¬
ломат — 420
Вольта Алессандро (1745—1827), италь¬
янский физик и физиолог — 219
Вольтер (наст, имя и фам. Мари-Фран¬
суа Аруэ; 1694—1778) — 67, 91—93,
95—97, 99—101, 106, 115, 134, 143, 150,
163, 181, 300, 301, 333—335, 509, 551,
558, 583, 586
Воронихин Андрей Никифорович (1759—
1814), архитектор — 348
Воскресенский Михаил Ильич (ум. 1867),
писатель — 211, 245, 342, 482, 483, 568,
601
Вронченко Михаил Павлович (1801 или
1802—1855), переводчик — 196, 392,565
Вяземский Петр Андреевич (1792—1878),
поэт, литературный критик — 9, 12,
112, 166, 220, 293, 294, 371, 372, 411—
412. 536, 581, 582, 594
Г. Н. П. — 301
Гагина Настасья Михайловна, перевод¬
чица — 246
Гадурин Н. С., сотрудник «Сельского
чтения» — 397, 401
Галахов Алексей Дмитриевич (1807—
1892), историк литературы, писатель—
216, 469, 470, 475, 476, 599
Галилей Галилео (1564—1642), итальян¬
ский физик, механик и астроном, один
из основателей естествознания, поэт,
филолог и критик — 219
Галченков Федор, переводчик XVIII в.—
550
Гамбс Г. (1765—1831), петербургский ме¬
бельный мастер — 294
Ган (урожд. Фадеева) Елена Андреевна
(1814—1842), писательница — 213,
243—272, 568, 573—578, 581
Гварини, Гуарини Батиста (1538—1612),
итальянский поэт — 104
Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770—
1831), немецкий философ — 156, 228,
286, 545, 572, 582
Гейн Карл Готлиб (1771—1854), немец¬
кий писатель — 282
Гейне Генрих (1797—1856), немецкий по¬
эт, публицист, критик — 153, 558
Георгиевский Петр Егорович (1792—
1852), профессор русской словесно¬
сти — 434, 435, 596, 597
Гервинус Георг Готфрид (1805—1871), не¬
мецкий историк и литературовед —
78, 549
Гердер Иоганн Готфрид (1744—1803), не-*
мецкий философ, писатель-просвети¬
тель — 378
Геродот (между 490 и 480 — ок. 425 до
н. э.), древнегреческий историк — 316
Герострат, житель греческого города Эфе¬
са, по преданию, сжегший, чтобы про¬
славиться, в 356 г. до п. э. храм Арте¬
миды Эфесской — 92
Герсеванов Николай Борисович (ум.
1871), военный писатель — 216
Герцен Александр Иванович (1812—
1870) — 537, 538, 545, 548, 564, 569, 576,
577, 582, 603
Геснер Саломон (1730—1788), швейцар¬
ский поэт и художник — 109
Гете Иоганн Вольфганг (1749—1832) —
47, 59—61, 73, 86, 151, 153, 154, 156,
174, 175, 181, 183, 196, 215, 216, 263,
277,278, 281—283, 316, 334, 335, 352,381,
405, 412, 416, 429, 470, 475, 476, 484,
509, 547, 550, 558, 562, 563, 565, 570,
579—580, 584, 592, 594, 601
Гизо Франсуа-Пьер-Гийом (1787—1874),
французский государственный дея¬
тель, историк — 73, 81, 196, 509, 549,
565
Гинзбург Лидия Яковлевна (р. 1902),
советский литературовед — 560, 588
Гиппократ (460—377 или 356 до н. э.),
древнегреческий врач, реформатор ан¬
тичной медицины — 396
Глаголев Андрей Гаврилович (ум. 1844),
историк русской литературы — 195
Глазунов Илья Иванович (1786—1849),
издатель и книготорговец в Петербур¬
ге — 277, 281, 359, ЗСО, 508
Глебов Иорфнрнй Николаевич (1810—7
608
1866), генерал-лейтенант, военный ис¬
торик — 216
Глинка Сергей Николаевич (1775 или
1776—1847), писатель, журналист —
166, 561
Гнедкч Николай Иванович (1784—1833),
поэт, переводчик — 182, 563
Гоголь Николай Васильевич (1809—
1852)— 43—62, 75, 83, 89, 114, 120,
126—160, 166—169, 202—206, 211, 212,
217, 219, 220, 222, 227, 241, 261, 278, 292—
298, 304—306, 309—313, 327—334, 336,
337, 342, 351—353, 358, 362, 373—383,
392, 407, 408, 414, 417, 423, 424, 433—
436, 447, 450—452, 455, 474, 480, 482,
485, 486, 489, 493, 500, 541—546, 549—
551, 554—561, 564—568, 570, 572, 579,
582—586, 588, 589, 591, 592, 594, 596—599
Годунов Борис Федорович (1552—1605),
русский царь с 1598 г. — 147, 200, 558
Гольберг JI. — см. Хольберг Л.
Гомер — 57—62, 139—153, 156, 158, 159,
163, 171, 199, 204, 316, 321, 330, 336,
337, 351, 358, 377, 378, 414, 433—436,
482, 492, 509, 545, 557, 558, 585,
589, 594
Гораций (полн. имя Квинт Гораций
Флакк; 65—8 до н. э.), древнеримский
поэт — 99
Готовцева (по мужу Корнилова) Анна
Ивановна, поэтесса 1820—1830-х гг. —
249, 576
Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776—
1822), немецкий писатель, композитор,
музыкальный критик, художник-деко¬
ратор, дирижер — 197, 405
Гофмейстер Карл (1796—1844), немец¬
кий филолог — 218, 570
Грабовский Михаил (1804—1863), поль¬
ский литературный критик — 220
Гранвиль (Жан-Иньяс-Исидор Жерар;
1803—1847), французский график—215
Грановский Тимофей Николаевич (1813—
1855), историк и общественный дея¬
тель — 574
Гребенка Евгений Павлович (1812—1848),
украинский и русский писатель — 21 i,
216, 347
Грей Томас (1716—1771), английский по¬
эт — 86
Греч Николай Иванович (1787—1867),
журналист, писатель, филолог — 45,
46, 52—53, 74, 75, 120, 121, 128, 129,
206, 248, 292—294, 296, 313, 332, 386,
409, 411, 425, 435, 485, 491, 506, 507,
541, 542, 548, 551, 554—556, 564, 5S2,
587, 589, 594, 597, 601
Грибоедов Александр Сергеевич (1795—
1829), писатель и дипломат — 41, 48,
57, 83, 113, 158, 168, 195, 203, 226, 227,
368, 377, 408, 409, 417, 447, 450, 470, 471,
483, 493, 500, 545, 558, 559, 561, 567,
593
Григорьев Аполлон Александрович
(1822—1864), литературный критик и
поэт — 548
Григорьев Петр Григорьевич (2-й; 1807—
1854), актер и драматург-водевилист—
377, 591
Григорьян Камсар Нерсесович (р. 1911),
советский литературовед — 572
Грильпарпер Франц (1791—1872), авст¬
рийский драматург— 166, 200
Громов В., автор статьи о Е. Кульман —
576
Громов Василий (1813—1845), актер —
327
Грот Яков Карлович (1812—1893), фило¬
лог, литературовед, переводчик — 546f
560, 569, 580, 604
Грузинцев Александр Николаевич
(1779—1840-е), поэт и драматург —
143, 558
Губер Эдуард Иванович (1814—1847), по¬
эт и переводчик — 196, 565
Гуляев Евгений Петрович, писатель
1840-х гг. — 211, 278, 568, 579
Гурьянов Иван, лубочный писатель
1820—1840-х гг. — 367, 590
Гусева Елена Ивановна (1793—1853),
актриса — 375, 376
Густав II Адольф (1594—1632), шведский
король с 1611 г. — 218
Гуттен Ульрих фон (1488—1523), немец¬
кий гуманист, писатель и политиче¬
ский деятель — 181, 456, 562, 598
Гуцков Карл (1811—1878), немецкий пи¬
сатель, общественный деятель — 406
Гюго Виктор-Мари (1802—1885), фран¬
цузский писатель — 40, 73, 74, 81,
198—200, 305, 327, 334, 335, 387, 416,
548, 549
Д’Аламбер Жан Лерон (1717—1783),
Французский математик, физик и фи¬
лософ — 572
Даль Владимир Иванович (1801 — 1872),
писатель, лексикограф, этнограф —
214, 216, 342, 367, 368, 370, 397, 401,
542, 554, 587, 590
Данилов Кирша — см. Кирша Данилов
Даннлов Михаил Васильевич (1722—
1790), мемуарист — 21G, 413, 570
Данте Алигьери (1265—1321), итальян¬
ский поэт — 13, 59, 142, 147, 150, 151,
330, 336, 436, 536, 558
Даржинс — см. Аржан Ж.-Б
Дезульер Антуанетта (1638—1694), фран¬
цузская поэтесса— 109, 476
*09
Декарт Рене (1596—16507, французский
философ и математик — 228—229.
Делавинь Казимир-Жан-Франсуа (1793—
1843), французский поэт и драма¬
тург — 40
Деламар (урожд. Валлериен) Екатерина
Егоровна, переводчица начала XIX в.—
246
Дельвиг Антон Антонович (1798—1831),
поэт — 189, 194, 198, 376, 476, 566
Демидов Павел Николаевич (1798—
1840), владелец сибирских чугунопла¬
вильных заводов, почетный член им¬
ператорской Академии наук — 306,
583
Де Мин — см. Кованько А. И.
Державин Гаврила Романович (1743—
1816), поэт — 85—87, 89, 94, 125, 163,
165, 167, 184, 193, 201—202, 226, 355,
360—362, 387, 415, 421, 435, 436, 475,
493. 503, 504, 550, 552, 553, 555, 560,
561, 563, 566, 589—590, 595
Дерикер Василий Васильевич (1815—
1878), беллетрист и переводчик, врач—
218
Дерикер Г. Ц. (1829—1854), ксилограф
и гравер — 490
Дефо Даниель (ок. 1660—1731), англий¬
ский писатель и публицист — 215,
284—287, 356—357, 580, 589
Дидро Дени (1713—1784), французский
писатель, философ-просветитель —
425
Диккенс Чарлз (1812—1870), английский
писатель — 216, 435
Димитрий Самозванец — см. Лжедмит-
рий I
Дмитриев Валентин Григорьевич, совет¬
ский литературовед — 573
Дмитриев Иван Иванович (1760—1837),
поэт — 86, 87, 89, 119, 163—165, 336,
428, 475, 476, 483—486, 550, 554, 561,
586, 601
Дмитриев Михаил Александрович (1796—
1866), поэт, критик, мемуарист —85,
291, 353—356, 361, 481, 550, 582, 588, 590
Дмитрий Иванович Донской (1350—
1389), великий князь владимирский и
московский с 1359 г. — 167
Добролюбов Николай Александрович
(1836—1861), критик, публицист, по¬
эт — 535—537
Долгорукая (урожд. Шереметева) На¬
талья Борисовна (1714—1771), жена
И. А. Долгорукого, фаворита Пет¬
ра II, мемуаристка — 438, 597
Достоевский Федор Михайлович (1821—
1881) — 548
Дройден Джон (1631—1700), английский
поэт, драматург, критик — 86
Дружинин Александр Васильевич (1824—
1864), журналист, критик, писатель,
переводчик — 535
Дубельт Леонтий Васильевич (1792—
1862), с 1839 г. начальник штаба От¬
дельного корпуса жандармов и управ¬
ляющий III Отделением — 553, 604
Дюдлэ Артюр, французский писатель —
216
Дюкре-Дюмениль Франсуа-Гийом (1761—
1819), французский писатель — 195
Дюма Александр (Дюма-отец; 1802—=
1870), французский писатель — 73,
199, 200, 305, 327, 334, 335, 387, 416. 502
Дюр Мария Дмитриевна (1815—1868),
актриса — 304
Евгеньев-Максимов (наст. фам. Макси¬
мов) Владислав Евгеньевич (1883—
1955), советский литературовед — 588
Еврипид (ок. 480—406 до н. э.), древне¬
греческий драматург — 99, 542
Екатерина II Алексеевна (1729—1796),
российская императрица с 1762 г.— 82,
92, 94, 95, 226, 354, 361, 579
Елагин Алексей Андреевич (ум. 1846),
отставной офицер, муж А. П. Елаги¬
ной, хозяйки литературного салона —
548
Елагин Андрей Алексеевич (1824—
1844), сын предыдущего — 548
Елена Васильевна Глинская (ум. 1538),
с 1533 г. правительница русского го¬
сударства при малолетнем сыне Ива¬
не IV Васильевиче — 322, 326, 327, 335,
343, 417, 425, 426
Елизавета Петровна (1709—1761), рос¬
сийская императрица с 1741 г. — 103,
226, 552, 602
Ефремов Петр Александрович (1830—
1907), библиограф и литературовед —
538
Жакоб Библиофил — см. Лакруа П.
Жандр Андрей Андреевич (1789—1873)',
литератор и переводчик — 113
Жанен Жюль-Габриель (1804—1874),
французский писатель, критик и жур¬
налист — 73, 81—82, 126, 199, 550
Жанлис Мадлен-Фелисите Дюкре де
* Сент-Оэен (1746—1830), французская
писательница — 270
Жданов Михаил Павлович, чиновник ми¬
нистерства внутренних дел — 245
Желиховская (урожд. Ган) Вера Петров¬
на (1835—1896), писательница — 578
Жернаков Константин И., владелец ти¬
пографии в Петербурге — 477, 491, 494*
507, 503
610
Жирмунский Виктор Максимович (1891 —
1971), филолог, основоположник со¬
ветской германистики — 563, 579
Жомини Антуан-Анри (Генрих Вениа¬
минович; 1779—1869), военный теоре¬
тик и историк, по национальности
француз, с 1813 г. состоял на рус¬
ской службе — 215, 570
Жукова Мария Семеновна (1804—1855),
писательница — 251. «577
Жуковский Алексей Кириллович (1810—
1864), поэт — 436
Жуковский Василий Андреевич (1783—
1852), поэт, переводчик— 12, 48, 85—
90, ИЗ, 165—167, 173, 202, 226, 291,
355, 368, 371, 408, 428, 431, 442, 463,
465, 470, 471, 474, 475, 483, 493, 504—
506, 509, 536, 543, 550, 551, 558, 561,
563, 567, 596, 598, 603
Жуковский Рудольф Казимирович
(1814—1886), живописец, рисовальщик
и литограф — 490
Жураковский Лукьян (ум. 1719), полков¬
ник Нежинского полка при Петре I —
456
Заблоцкий-Десятовский Андрей Парфе-
нович (1808—1882), государственный
деятель, экономист, статистик и писа¬
тель — 397, 401
Загоскин Михаил Николаевич (1789—
1852), писатель — 49, 210, 220, 249, 278,
279, 292, 389, 397, 401, 421, 455, 482,
493, 543, 579, 582
Зенеида Р—ва — см. Ган Е. А.
Зоил (ок. 400 — ок. 330 до н. э.), древне¬
греческий ритор — 502, 560
Зотов Рафаил Михайлович (1795 или
1796—1871), писатель и театральный
деятель — 245, 335, 487, 500—503, 581,
601, 603
Зражевская Александра Васильевна
(1810—1867), писательница, перевод¬
чица— 117, 220, 245, 246, 553, 575
Зубов, приятель П. А. Плетнева — 580
Иакинф — см. Бичурин Н. Я.
Иван III Васильевич (1440—1505), вели¬
кий князь московский с 1462 г. — 233,
235, 459
Иван IV Васильевич Грозный (1530—
1584), великий князь московский с
1533 г., первый русский царь с
1547 г.— 235, 360, 460, 471, 472, 482
Иваненко Мария, переводчица
1800-х гг. — 246
Иванов Андрей Иванович (1778—1852),
книгопродавец и управляющий конто¬
рой «Отечественных записок»— 340,
341, 407
Иванов П. И., сотрудник «Сельского чте¬
ния»— 387, 401
Иванов Федор Федорович (1777—1816),
поэт, драматург и переьодчик — 94,
386, 417
Игорь (ум. 945), великий князь киевский
с 912 г. — 237
Извекова (в замуж. Бедряга) Мария
Евграфовна (1794—1830), писательни¬
ца — 220, 247—249, 576
Измайлов Александр Ефимович (1779—
1831), баснописец, прозаик, журна¬
лист — 413
Илличевский Алексей Демьянович
(1798—1837), поэт, лицейский това¬
рищ Пушкина — 195
Ильин Николай Иванович (1777—1823)',
драматург и переводчик — 94, 245, 386,
387, 417
Иоанн I Цимисхий (ок. 925—976), импе¬
ратор Византийской империи с
969 г. — 460
Иппократ — см. Гиппократ
Иффланд Август Вильгельм (1759—1814),
немецкий актер, драматург и режис¬
сер — 425
Ишимова Александра Осиповна (1805—
1881), писательница — 221
Каверин Вениамин Александрович
(р. 1902), советский писатель —
556
Казак Луганский — см. Даль В. И.
Калайдович Иван Федорович (1796—-
1853), языковед — 206
Калашников Иван Тимофеевич (1797—
1863), писатель, этнограф — 211, 278,
579
Кальдерон де ла Барка Педро (1600—*
1681), испанский драматург — 489
Каменский Павел Павлович (ок. 1810—
1870), писатель — 217
Камоэнс (Камоинш) Луиш ди (1524 или
1525—1580), португальский поэт—489,
543
Кампе Иоахим Генрих (1746—1818), не¬
мецкий детский писатель и педагог —
' 284—287, 356—357, 580, 589
Кант Иммануил (1724—1804), немецкий
философ — 228
Кантемир Антиох Дмитриевич (1708—
1744), поэт-сатирик — 88, 91, 94, 113,
493
Капнист Василий Васильевич (1758 —=
1823), писатель — 166
Карамзин Николай Михайлович (1766—
1826), писатель, историк, публицист —
86, 87, 89, 108, 111—114, 163—165,
194, 196, 206, 216, 225, 354, 361, 368,
387, 458—461, 470, 477, 483—486, 488s
611
493, 495, 504, 505, 509, 549, 561. х?2,
589, 598, 602 ■
Каратыгин Василий Андреевич (1802—
1853), актер — 300, 305, 462, 559, 583,
598
Каратыгин 2-й Петр Андреевич (1805—
1879), актер — 452
Каратыгина (урожд. Колосова) Алексан¬
дра Михайловна (1802—1880), актри¬
са — 375, 376
Карл XII (1682—1718), король Швеции
с 1697 г. — 550
Карлгоф Вильгельм Иванович (1798—
• 1841), писатель и переводчик — 195
Карлос дон (1545—1568), инфант испан¬
ский, сын Филиппа II — 416
Карпов Василий Николаевич (1798—
1867), философ, переводчик Платона-
314, 320, 321
Карр Альфонс-Жан (1808—1890), фран¬
цузский писатель и журналист — 581
Катенин Павел Александрович (1792—
1853), поэт, критик, писатель и теат¬
ральный деятель — 113
Катилина Луций Сергий (ок. 108—62 до
н. э.), древнеримский политический
деятель — 601
Катков Михаил Никифорович (1818—
1887), журналист, переводчик, публи¬
цист — 196, 565, 577
Каченовский Михаил Трофимович
(1775—1842), историк и литературный
критик — 112, 237, 354, 481, 572, 603
Кашкин Дмитрий Евгеньевич (1771 —
1843), генерал-майор, писатель — 558
Квитка-Основьяненко (наст. фам. Квит¬
ка) Григорий Федорович (1778—1843),
украинский писатель — 50, 220, 275,
278, 544, 579, 603
Кеплер Иоганн (1571—1630), немецкий
астроном — 219
Кессиди Феорахий Харлампиевич, совет¬
ский философ — 584
Кетчер Николай Христофорович (1809—
1886), писатель-переводчик — 215, 535,
574
Кине Эдгар (1803—1875), французский
политический деятель, историк — 582
Кипренский Орест Адамович (1782—
1836), живописец и график — 347, 348
Киреевский Иван Васильевич (1806—
1856), философ, литературный критик
и публицист — 193, 194, 500, 565, 576,
603
Киреевский Петр Васильевич (1808—
1856), фольклорист, археограф, пере¬
водчик, публицист — 480—481, 600
Кирша Данилов (Кирилл Данилович),
предполагаемый собиратель былин,
сказок и песен в XVUI r — 471 — 472,
594, 596
Классен Егор Иванович (ум. 1862), бел-
мгетрист, историк — 245, 480—483; 600
Клаурен Г. — см. Гейн К.
Клопшток Фридрих Готлиб (1724—1803),
немецкий поэт — 142, 558
Княжнин Яков Борисович (1742—1791)',
писатель — 89, 94, 166, 551
Кованько Алексей Иванович (1808—
1870)—горный инженер, сотрудник
«Отечественных записок» — 217, 570
Козицкий Григорий Васильевич (ок.:
1725—1776), переводчик, писатель —
107
Козлов Иван Иванович (1779—1840),
поэт, переводчик — 248, 433, 550, 597
Козловский Александр Дмитриевич, ко¬
стромской историк и этнограф — 232,
572
Козловский Федор Алексеевич (ум.
1770), поэт, драматург — 96
Козодавлев Осип Петрович (1754—1819),
поэт, переводчик — 550
Кок Поль-Шарль де (1793—1871), фран¬
цузский писатель — 129, 134, 137, 288—
289, 380, 381, 435, 555, 581
Кологривовэ Елизавета Васильевна
(1815—1884), писательница — 50, 138,
211, 212, 278, 408, 410, 543, 556, 568,
579
Колумб Христофор (1451—1506), море¬
плаватель, по происхождению генуэ¬
зец — 49, 165, 181, 212, 543, 568
Кольцов Алексей Васильевич (1809—
1842), поэт — 209, 370—372, 436, 465,
475, 476, 590—591, 599
Комаров Матвей (1730-е? — 1812?), лу¬
бочный писатель — 397, 593
Кони Федор Алексеевич (1809—1879),
писатель и театральный деятель —
358, 411, 569
Конисский Григорий (в монашестве Ге¬
оргий; 1717—1795), украинский пи¬
сатель, церковный деятель — 571
Коперник Николай (1473—1543), поль¬
ский астроном — 216
Коринна, греческая поэтесса V в. до
н. э. — 316
Кориолзн Гней Марций (конец VI — на¬
чало V в. до н. э.), древнеримский
патриций, полководец — 39, 40
Корнеев Алексей Вениаминович, совет¬
ский журналист — 586
Корнелий — см. Корнель П.
Корнель Пьер (1606—1684), французский
драматург — 67, 99, 100, 114, 115, 163,
200, 301, 459
Коровкин Николай Александрович (ум,
до 1876), драматург-водевилист, пере-
612
водчик — 305, 335
Корсаков Петр Александрович (1790—-
1844), журналист и переводчик — 215,
357, 423, 595
Корсакова Анна Ивановна (1769—1843),
переводчица — 246
Корсун Александр Алексеевич (1818—
1891), историк, поэт, переводчик — 570
Кортес Эрнан (1485—1547), испанский
конкистадор, завоеватель Мексики —
92
Корф Федор Федорович (1803—1853), пи¬
сатель, журналист, дипломат — 220
Косичкин Ф. — см. Пушкин А. С.
Костров Ермил Иванович (ок. 1750-х —
1796), поэт и переводчик — 94, 217, 570
Котошихин (Кошихин) Григорий Карпо¬
вич (ок. 1630—1667), подьячий Посоль¬
ского приказа, писатель — 306, 471,
584
Коцебу Август Фридрих (1761—1819), не¬
мецкий писатель — 334, 335, 387
Коцебу Александр Евстафьевич (1815—
1889), художник-баталист — 490
Кошихин — см. Котошихин Г. К.
Краевский Андрей Александрович
(1810—1889), издатель и журналист —
48, 343, 412, 413, 474, 507, 509, 559,
573, 574, 576, 594, 599, 603—604
Край Карл, издатель и владелец типо¬
графии — 495
Красов Василий Иванович (1810—1854),
поэт — 436
Крез (595—546 до н. э.), царь Лидии
с 560 г. до н. э. — 95
Кривцов Сергей Иванович (1802—1864),
декабрист — 573, 578
Критий (ок. 460—403 до н. э.), афин¬
ский политический деятель, ученик
Сократа — 314, 317—320, 568
Критон — см. Критий
Кричевская Любовь Яковлевна, писатель¬
ница 1820-х гг. — 247
Кромвель Оливер (1599—1658), деятель
Английской буржуазной революции
XVIII в. — 549
Кронеберг Андрей Иванович (1814?—
1855), критик и переводчик — 392
Кронеберг Иван Яковлевич (1788—1838),
филолог, профессор и ректор Харь¬
ковского университета — 392
Кропоткин Дмитрии Тимофеевич, поэт
и переводчик 1830—1840-х гг. — 245
Крылов Иван Андреевич (1769 или
1768—1844), писатель, баснописец,
журналист — 48, 83, 84, 132, 133, 14..,
166, 226, 306, 307, 326, 377, 408, 417,
470, 484, 490, 493, 555, 584, 601—603 -
Кудрявцев Петр Николаевич - (1816 —
1858), историк и литератор — 214, 569
Кузен Виктор (1792—1867)", французский
философ и политический деятель —
509
Кузмич Александр Петрович, писатель
1840-х гг. — 453—456, 598
Кузмичев Федот Семенович (ок. 1809—
I860?), лубочный писатель — 245, 287,
411, 482, 483
Кукольник Нестор Васильевич (1809—
1868), писатель — 50, 137, 138, 210, 211,
213—215, 217, 263, 269, 277—281, 305,
334, 335, 347, 362—367, 387, 425, 434,
436, 544, 556, 568—570, 578, 579, 590,
592, 603
Куликов Николай Иванович (1812—
1891), драматург, актер, режиссер —
597
Кульман Елизавета Борисовна (1808—
1825), поэтесса и переводчица — 250,
576, 577
Купер Джеймс Фенимор (1789—1851),
американский писатель — 58, 59, 73,
144, 145, 149—151, 174
Купреянова Елизавета Николаевна
(р. 1906), советский литературовед —
548, 560, 563
Кураж ковский Михаил, беллетрист
1840-х гг. — 245
Курбский Андрей Михайлович (1528—
1583), политический и военный дея¬
тель, писатель-публицист — 194, 216,
248, 460, 480
Курганов Николай Гаврилович (1725—
1796), просветитель, педагог, изда¬
тель — 397, 593
Кургинян Мария Сергеевна, советский
литературовед — 549
Кусовникова Вера Ивановна, переводчи¬
ца начала XIX в. — 246
Кусовникова Надежда Ивановна, пере¬
водчица начала XIX в. — 246
Кюхельбекер Вильгельм Карлович
(1797—1846), поэт, критик, дека¬
брист — 564—565, 596
Л—й А. П. — см. Лозовский А. П.
Л. П. — см. Пушкин Л. С.
Лагарп Жан-Франсуа де (1739—1803),
французский драматург и теоретик
литературы — 67, 333, 572, 586
Лажечников Иван Иванович (1792—
1869), писатель — 292, 342, 420, 434,
582
Лакруа Поль (1806—1884), французский
писатель — 199, 566
Ламартин Альфоас-Мари-Луи де (1790—
- 1869), французский поэт, публицист,
■ политический деятель — 39, 40, 199,
509, 540
613
Ламбин Николай Петрович (ум. 1882),
историк, библиотекарь Академии на¬
ук—215, 321, 326, 408, 569, 585, 593
Лаплас Пьер-Симон (1749—1827), фран¬
цузский астроном, математик и фи¬
зик — 219
Лафонтен Август (1758—1831), немецкий
писатель — 195, 197, 405, 575
Лафонтен Жан (1621—1695), француз¬
ский поэт-баснописец — 67, 133, 163,
602
Лачинова (урожд. Шалашникова) Ека¬
терина Петровна (ум. 1896), писатель¬
ница — 217, 570
Лебедев Виктор, писатель 1840-х гг. —
485, 594, 601
Лебедев Николай Константинович (1879—
1934), революционер, географ — 547
Лемке Михаил Константинович (1872—
1923), историк — 553, 590
Ленский (наст. фам. Воробьев) Дмит¬
рий Тимофеевич (1805—1860), драма¬
тург-водевилист и актер — 414
Ле-Пренс де Бомонт Мари (1711—1780),
французская писательница — 575
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—
1841) — 11, 47, 48, 50, 60, 83, 90, 137,
144, 156, 167, 181, 184, 203, 204, 206,
209, 210, 214, 226, 227, 263, 291, 297,
305, 336, 345, 346, 351—353, 359—360,
362, 408, 427, 430—432, 436—439, 447,
449, 470—475, 480, 483, 505, 543, 551,
561, 562, 567, 578, 581—583, 587—589,
596, 597, 599
Лессинг Готхольд Эфраим (1729—1781),
немецкий драматург, теоретик искус¬
ства и литературный критик — 81,
425, 549
Летурнер Пьер (1736—1788), француз¬
ский писатель, переводчик — 196, 565
Лжедмитрий I (ум. 1606), самозванец,
русский царь в 1605—1606 гг. — 91, 92,
95, 166, 389, 491, 551, 552
Ливий Тит (59 до н. э. — 17 н. э.), древ¬
неримский историк — 460
Липперт Карл Роберт, переводчик, со¬
трудник «Отечественных записок» —
216
Лисенков Иван Тимофеевич (1795—1881),
книгопродавец и издатель — 308—309,
492
Лисицына Мария, писательница — 249,
576
Лист Фридрих (1789—1846), немецкий
экономист — 216
Лихарева Елизавета Александровна
(1778—1845), переводчица — 246
Лихонин Михаил Николаевич (1802—
1864), поэт, переводчик и критик —
577, 600
Лобанов Михаил Евстафьевич (1787—
1846), поэт и драматург-переводчик —
299, 300, 583
Лозовский Александр Петрович, друг
А. И. Полежаева — 40, 41, 540
Локк Джон (1632—1704), английский фи¬
лософ-просветитель и политический
мыслитель — 92
Ломоносов Михаил Васильевич (1711—
1765) — 85, 88, 91—94, 97, 100, 103—107,
113, 143, 163, 167, 193, 225, 226, 246,
354, 355, 361, 410, 411, 415—422, 426,
469, 476, 489, 493, 552, 558, 594—595,
602
Лоренц Фридрих Карлович (1803—1861),
историк — 217, 571
Лорер Николай Иванович (1795—1873),
декабрист — 568
Лукиан (ок. 120 — после 180), греческий
писатель — 181
Лунин Михаил Михайлович (1809—1844),
историк, профессор всеобщей истории
Харьковского университета — 220
Лупу Василий (ум. 1661), господарь
Молдовы в 1634—1653 гг.—240
Лупул — см. Лупу В.
Лутковский Григорий Алексеевич (ум.
1831), знакомый Баратынского, ко¬
мандир Нейшлотского полка — 563
Львов Владимир Владимирович (1804—
1856), писатель — 569
Людовик XIV (1638—1715), французский
король с 1643 г. — 95, 237, 302
Лютер Мартин (1483—1546), глава бюр¬
герской Реформации в Германии, ос¬
нователь немецкого протестантства —
67, 80
Магомет — см. Мухаммед
М)азепа Иван Степанович (1644—1709),
гетман Левобережной Украины в
1687—1708 гг. — 136, 455, 491, 492, 556,
565
Майков Аполлон Николаевич (1821—
1897), поэт —29, 206—210, 217, 305,
437, 540, 567
Макаров Петр Иванович (1765—1804),
критик и переводчик — 94, 112, 493-
Макогоненко Георгий Пантелеймонович
(р. 1912), советский литературовед —
548
Максимович Михаил Александрович
(1804—1873), украинский ботаник,
фольклорист и историк — 194, 230,
397, 500, 572
Макферсон Джеймс (1736—1796), шот¬
ландский писатель, автор подделок
под Оссиана, легендарного воина и
барда кельтов, жившего, по преданию,
в III в. — 40, 86, 537
614
Малерб Франсуа (ок. 1555—1628J, фран¬
цузский писатель — 104, 163
Мальгерб — см. Малерб Ф.
Мариво Пьер Карл де Шамблен де
(1688—1763), французский писатель —
335
Марий Гай (ок. 157—86 до н. э.У, древ¬
неримский полководец и обществен¬
ный деятель — 230
Маркевич Николай Андреевич (1804—
i860), украинский поэт, историк, эт¬
нограф — 223—242, 571—573, 598
Марков Михаил Александрович (ок.;
1810—1876), беллетрист, поэт, драма¬
тург — 462, 598, 603
Маркс Карл (1818—1883)— 572
Марлинский А. — см. Бестужев А. А.
Мармонтель Шан-Франсуа (1723—1799),
французский писатель — 246, 575
Мартынов Авксентий Мартынович
(1787—1858), журналист, поэт, кри¬
тик — 245, 422—424, 484, 487, 595, 601
Марфа Посадница (Марфа Борецкая),
глава партии новгородских бояр,
враждебных великому князю мос¬
ковскому Ивану III — 221, 359, 460,
461, 570
Масальский Константин Петрович
(1802—1861), писатель — 49, 53, 508,
541, 543, 544, 557
Массон Август-Мишель-Бенуа (1800—
1883), французский драматург и ро¬
манист — 425
М)ашинский Семен Иосифович (1914—
1978), советский литературовед — 58&,
588
Медведева Ирина Николаевна (1903—
1973), советский литературовед — 560,
563
Межевич Василий Степанович (1814—
1849), критик и журналист — 75, 350,
357, 548, 570, 589
Мейснер Август Готлиб (1753—1807)г не¬
мецкий писатель — 426
Менон, фессалиец, участвовавший в по¬
ходе Кира-младшего против Арта¬
ксеркса. Его именем назван один из
«Диалогов» Платона*—314
Меншикова (урожд, Долгорукова) Ека¬
терина Сергеевна (1747—1791), пере¬
водчица — 246
Мерзляков Алексей Федорович (1778—
1830), поэт, литературный критик —
91, 112, 166, 483, 551, 552
Мериме Проспер (1803—1870), француз¬
ский писатель — 429, 596
Меровинги, первая королевская династия
во Франкском государстве, прекрати¬
лась в 751 г. — 232
Местр Ксавье де (1763—1852}, француза
ский писатель, ученый, художник, об¬
щественный деятель — 426
Метастазно (наст. фам. Трапасси) Пьет¬
ро (1698—1782), итальянский поэт,
драматург-либреттист — 101
Метлинский Амвросий Лукьянович
(1814—1880), украинский поэт, уче¬
ный, издатель, фольклорист — 489—
490, 602
Мещерский Александр Иванович (1730—
1779), екатерининский вельможа, при¬
ятель Г. Р. Державина — 562
Миллер Всеволод Федорович (1848—
1913), филолог, фольклорист, этно¬
граф, археолог — 600
Миллер — см. Мюллер
Милонов Михаил Васильевич (1792—
1821), поэт — 499—500
Милькеев Евгений Лукич (1815 — ок,
1840У, поэт-самоучка — 245, 246, 462—
469, 575, 598
Мильтон (Милтон) Джон (1608—1674),
английский поэт, политический дея¬
тель — 86, 142, 558
Минин (Сухорук) Кузьма (ум. 1616),
один из организаторов и руководите¬
лей второго ополчения в период поль¬
ской и шведской интервенции в на¬
чале XVII в. — 306, 376
Михаил Федорович Романов (1596—
1645), с 1613 г. первый русский царь
из династии Романовых — 235
Михельсон Мориц Ильич (1825—1908),
педагог и писатель — 542
Моллер Федор Антонович (1812—1875),
художник — 348* 489
Мольер (наст, имя и фам. Жан-Батист
Поклену 1622—1673), французский дра¬
матург, актер, театральный деятель —
67, 95, 96, 133, 299, 301—303, 323, 334,
335, 337, 416, 583, 585
Монборн, французская писательница
1830-х гг. — 548
МЬнброн Фужере де (ум, 1761), фран¬
цузский писатель — 93, 100
Монтень Мишель (1533—1592), француз¬
ский философ и писатель — 457
Монтескье Шарль-Луи де Секонда, барон
де ла Бред (1689—1755), французский
просветитель, правовед, философ и пи¬
сатель — 575
Монтесулга (1466—1520), правитель ацте¬
ков с 1503 г., при котором соверши¬
лось завоевание Мексики испанцами-
92
Мордвинов Николай Семенович (1754—
1845), государственный и обществен¬
ный деятель, экономист — 216
Мордовченко Николай Иванович (1904—
1951), советский литературовед — 572
615
Морошкин Федор Лукич (1804—1857),
юрист и историк, профессор Москов¬
ского университета — 230, 572
Москвина Екатерина Осиповна, поэтесса
начала XIX в. — 247
Москвина Мария Осиповна (ок. 1766—
1824), поэтесса—247
Мотонис Николай Николаевич (ум. 1787),
журналист, переводчик — 107
Моцарт Вольфганг Амадей (1756—1791),
австрийский композитор — 200, 377,
598
Мйчалов Павел Степанович (1800—1848),
актер — 462, 598
Мур Томас (1779—1852), английский по¬
эт — 86
Мурей А. — см. Мюре М.-А.
Муравьев Андрей Николаевич (1806—
1874), поэт, писатель, автор книг ду¬
ховного содержания — 216, 562, 570
Муравьев Михаил Никитич (1757—1807),
поэт, писатель, общественный дея¬
тель — 94, 586
Мухаммед (Мохаммед; ок. 570—632), ре¬
лигиозный проповедник и политиче¬
ский деятель, основатель ислама —
101, 283, 580
Мухина Александра Васильевна, пере¬
водчица, племянница H. М. Карам¬
зина — 246, 575
Мюллер Иоганн (1752—1809), швейцар¬
ский историк — 378
Мюре Антуан-Марк (1526—1585), фран¬
цузский гуманист — 290
Мятлев Иван Петрович (1796—1844), по¬
эт — 209, 220, 360, 369, 590
Надеждин Николай Иванович (1804—
1856), критик, журналист, историк и
этнограф — 230, 342, 557, 563, 572
Наполеон I (Наполеон Бонапарт; 1769—
1821) — 113, 197, 215, 230, 240, 308, 463,
473, 565, 582
Нарежный Василий Трофимович (1780—
1825), писатель — 166, 377, 413
Наумова Анна Александровна (ум. 1862),
поэтесса — 247
Нащокин Василий Александрович
(1707—1761), мемуарист — 216, 570
Неведомский Николай Васильевич
(1791—1853), писатель и историк —
220
Невский В., беллетрист 1830-х гг. —
495—500, 602
Некрасов Николай Алексеевич (1821—
1878) — 569, 591, 594
Некрасова Екатерина Степановна (1842—
1905), историк литературы — 573, 574t
577;
Нерон Клавдий Цезарь (37—68), рим¬
ский император с 54 г. — 215
Неттельгорст Отто Петрович, художник-
гравер — 284
Никитенко- Александр Васильевич
(1804—1877), литературный критик,
историк литературы — 63—124, 217,
442, 476, 477, 546, 547, 549, 597, 600
Николаи Кристоф Фридрих (1733—1811),
немецкий писатель, критик, издатель
и книготорговец — 484, 601
Николай I (1796—1855), император все¬
российский с 1825 г. — 536—538, 553,
569, 590, 603
Нилова (урожд. Бороздина) Елизавета
Корнильевна (1708—1773), переводчи¬
ца — 246
Новиков Николай Иванович (1744—1818),
просветитель, писатель, журналист,
книгоиздатель — 94, 100, 112, 163, 217,
551—553, 561
Нодье Шарль (Карл; 1780—1844), фран¬
цузский писатель — 509
Ободовский Платон Григорьевич (1803—
1864), драматург, переводчик и поэт —
50, 212, 215, 278, 305, 335, 375, 376, 404,
406, 408, 415, 417, 544, 568
Овидий (Публий Овидий Назон; 43 до
н. э. — ок. 18 н. э.), древнеримский
ПОЭТ — 80, 89, 313, 549, 584
Огарев Николай Платонович (1813—
1877), революционер, публицист, по¬
эт — 209, 476, 536—538, 599
Огородник Антип, писатель 1830-х гг. —
245
Одоевский Владимир Федорович (1803—
1869), писатель, философ, педагог, му¬
зыкальный критик—12, 2Ю, 371, 397,
401—404, 536, 543, 554, 585
Озеров Владислав Александрович (1769—
1816), драматург — 94, 166, 167, 226,
334, 335, 470, 493, 552, 561
Ознобишин Дмитрий Петрович (1804—
1877), поэт — 347
Олег Святославич (сер. XI в. — 1115),
древнерусский князь, внук Ярослава
Мудрого — 237, 460
Олин Валериан Николаевич (ок. 1788—
1841), писатель, журналист, перевод¬
чик — 195, 248
Ольга (ок. 890—969), великая княгиня
киевская, жена князя Игоря — 460
Ольхин Матвей Дмитриевич (1806—
1853), книгопродавец и издатель—
123, 340—342, 484, 485, 491—493, 508,
554, 601
Ольхина А. А., жена М. Д. Ольхина, на¬
следница его книжной торговли — 407
Омир — см. Гомер
616
Орлов Александр Анфимович (1791—
1840), поэт и беллетрист — 334—336,
411, 582, 586, 603
Орлов Алексей Федорович (1786—1861),
военный и государственный деятель —
569
Орлов Михаил Федорович (1788—1842),
декабрист, генерал-майор, участник
походов русской армии против Напо¬
леона в 1805—1814 гг.— 214, 344—345,
569
Орлова Мария Васильевна (1812—1890),
жена В. Г. Белинского — 573
Орлова (по мужу РДосалова) Мария Гри¬
горьевна, переводчица конца XVIII в.—
246
Основьяненко Г. — см. Квитка-Основья-
ненко Г. Ф.
Оссиан — см. Макферсон
Павел I (1754—1801), российский импе¬
ратор с 1796 г. — 92
Павлов Михаил Григорьевич (1793 —
1840), врач, физик, философ, агробио¬
лог — 342
Павлов Николай Филиппович (1803—
1864), писатель — 329, 342, 352, 474,
585, 599
Павлова (урожд. Яниш) Каролина Кар¬
ловна (1807—1893), поэтесса — 250,
468, 577, 598
Павский Герасим Петрович (1787—1863),
протоиерей, филолог — 216, 342
Панаев Владимир Иванович (1792—1859),
поэт — 603
Панаев Иван Иванович (1812—1862), пи¬
сатель и журналист — 50, 75, 212, 213,
409, 421, 432, 476, 543, 546, 548, 594,
595, 599
Паскаль Блез (1623—1662), французский
религиозный писатель, философ,
математик и физик — 456—458, 562,
598
Пассек Петр Богданович (1736—1804),
генерал-аншеф — 93
Пельт Николай Иванович (1810—1872),
журналист и театральный деятель —
350—351
Перевлесский Петр Миронович (1815—
1866), педагог и писатель — 216
Перевощиков Дмитрий Матвеевич (1788—
1880), астроном и математик — 216,
314, 584
Перепельский Н. — см. Некрасов Н. А.
Песоцкий Иван Петрович (ум. 1849),
журналист и издатель — 300
Петерсон Карл Александрович (1811—
1890), писатель, поэт-переводчик —
220
Петр I Великий (1672—1725)', царь с
1682 г., российский император с
1721 г.— 82—84, 92, 103, 111, 133, 162,
163,210,213,225,232,233, 235, 236, 242,
301, 313, 321, 354, 355, 362, 363, 401,
404, 429, 455, 456, 459, 467, 476, 477,
550, 558, 566—569, 572, 584, 585, 589,
593
Петрарка Франческо (1304—1374), италь¬
янский поэт — 13
Петров Василий Петрович (1736—1799),
поэт — 94, 163
Пиго-Лебрен Л’Епинуа Антуан де (1753—
1835), французский романист, драма¬
тург и актер — 380, 381
Пиндар (ок. 518—442 или 438 до н. э.),
древнегреческий позт — 163, 316
Писарев Александр Иванович (1803—
1828), поэт-сатирик, переводчик, воде¬
вилист — 195, 299, 303
Плавильщиков Петр Алексеевич (1760—
1812), драматург и актер — 94
Плаксин Василий Тимофеевич (1796—
1859), педагог, историк литературы —
435, 597
Платон (428 или 427—348 или 347 до
н. э.), древнегреческий философ — 215,
314—321, 488, 549, 554, 568, 570, 584—
585
Плетнев Петр Александрович (1792—
1866), поэт, критик— 12, 48, 139, 220,
331, 342, 534, 536, 543, 545—547, 549,
557, 560, 570, 571, 580, 586, 603, 604
Плещеева (урожд. Протасова) Настасья
Ивановна, переводчица — 246, 575
Плиний Старший, Гай Плиний Секунд
(23 или 24—79), римский писатель,
ученый, государственный деятель —
285
Плутарх (ок. 46 — ок. 127), греческий
философ и писатель — 122, 337, 465,
554, 586
Победин П. И., сотрудник «Сельского
чтения»— 397, 398, 401
Победоносцев Сергей Петрович (1816—
1850), писатель — 217—218
Погодин Михаил Петрович (1800—1875),
историк, писатель, журналист—118,
119, 168, 195, 196, 220, 221, 230, 307,
354, 359, 481, 543, 544, 551, 554, 565,
570—572, 584, 600, 601
Погорельский Антоний (наст, имя и фам.
Перовский Алексей Алексеевич;
1787—1838), писатель — 195
•Иодолинский Андрей Иванович (1в06—
1886), поэт — 347, 438, 597
Пожарский - Дмитрий Михайлович
(1-578?—1642?), полководец и полити¬
ческий деятель— 306, !i7t>
Полевой Ксенофонт Алексеевич (1801—
617
1867)', критик и журналист — 417, 426,
595
Полевой Николай Алексеевич (1796 —
1846), писатель, журналист, историк,
переводчик — 12, 44, 45, 47, 50, 53, 118,
119, 167, 168, 192, 195—198, 200—202,
204—206, 212, 215, 221, 230, 232, 233, 269,
277, 278, 290, 292, 296, 304—305, 313,
314, 321, 322, 325—328, 332—338, 342,
343, 354, 375, 377, 386—392, 408, 410,
411, 414—422, 425—426, 430, 435, 490—
491, 502, 503, 534, 536, 542—544, 551,
554, 556, 561, 563—568, 572, 579, 581,
582, 584—587, 591, 592, 534—596, 600,
602, 603
Полле, французская актриса — 380
Полежаев Александр Иванович (1804 или
1805—1838), поэт — 7—42, 209, 217,
533—541, 567, 581, 588
Полетика Григорий Андреевич (1723 или
1725—1784), журналист, переводчик —
107, 571
Поляков Василий Петрович (ум. 1875),
книгоиздатель — 300
Поляков Марк Яковлевич (р. 1916), со¬
ветский литературовед — 537, 572
Пономарев Степан Иванович (1828—
1913), библиограф — 575
Поп Александр (1688—1744), английский
поэт — 86
Поповский Николай Никитич (ок. 1730—
1760), поэт и переводчик, профессор
Московского университета — 94, 107
Поспелова Мария Алексеевна (1780—
1805), поэтесса — 246, 575
Прац Эдуард, владелец типографии в Пе¬
тербурге — 437, 458
Прево д’Экзиль Антуан-Франсуа (1697—
1763), аббат, французский писатель —
552
Прийма Федор Яковлевич (р. 1909), со¬
ветский литературовед — 579
Примечаев, псевдоним в журнале «Вся¬
кая всячина» — 93
Прокопович Николай Яковлевич (1810—
1857), ПОЭТ — 555х 556, 591
Прокопович Феофан (1681—1736), рус¬
ский и украинский церковный и об¬
щественный деятель, писатель — 106
Протопопов Александр Павлович (1814
или 1815—1867), писатель и актер —
245, 482, 483, 494—495, 602
Пучкова Екатерина Наумовна (1792—
1867), писательница — 247
Пушкин Александр Сергеевич (1799—
1837) — 9, 12, 14, 41, 42, 47, 48, 50, 52,
58, 59, 61, 62, 83, 84, 87—90, 114, 137,
140, 144, 147, 155, 156, 165—169,
170, 179, 181, 193, 195, 197—204, 206,
207, 221г 226—227f 248—250, 277, 291,
292, 297, 313, 336, 339, 349, 352, 354, 356,
359, 362, 368, 371, 376—378, 408, 420—
424, 427—432, 434, 436—438, 447, 449,
462, 470, 471, 473—475, 483, 484, 487,
493, 501, 503, 505, 536, 537, 543, 544,
549, 551, 558, 560—562, 565—567, 570,
576, 582, 585—587, 589, 595, 596, 598,
599, 601, 603
Пушкин Василий Львович (1767—1830),
поэт — 89, 166
Пушкин Лев Сергеевич (1805—1852),
брат А. С. Пушкина — 210, 567
Пушников Николай Петрович, перевод¬
чик 1770-х гг. — 95, 552
Радклиф Анна (1764—1823), английская
писательница — 195
Раич Семен Егорович (1792—1855), поэтг
критик, переводчик — 195
Ранке Леопольд фон (1795—1886), немец¬
кий историк — 215, 570
Panno Карл (1800—1854), уроженец Авст-
рии, известный в 1840-х гг. артист рус¬
ского цирка, силач — 41
Расин Жан (1639—1699), французский
драматург — 67, 95, 99—102, 114, 115,
163, 196, 200, 228—229, 299—301, 459,
552, 572, 583
Рассадин Станислав Борисович (р. 1935),
советский литературовед — 588
Раупах Эрнст Беньямин Соломон (1784—
1852), немецкий драматург — 166
Рашель (наст, имя и фам. Элиза-Рашель
Феликс; 1821—1858), французская акт¬
риса — 300, 507
Ревильон, владелец словолитни — 508
Редкин Петр Григорьевич (1808—1891),
общественный деятель, педагог,
юрист — 215
Ренар — см. Реньяр Ж.-Ф,
Реньяр Жан-Франсуа (1655—1709),
французский драматург — 96
Ричардсон Сэмюэл (1689—1761), англий¬
ский писатель — 86
Рожалин Николай Матвеевич (1805—
1834), писатель, переводчик — 283, 580
Рождественский Николай Федорович
(1802—1872), писатель, философ — 294
Рожинский Богдан, гетман Малороссии
с 1576 г. — 239
Розен Егор Федорович (1800—1860), по¬
эт — 220
Розен К. М., поэт 1830-х гг. —220
Роллен Шарль (1661—1741), французский
историк — 106
Роллин — см. Роллен Ш.
Романовы, боярский род, с 1613 г. —
царская, с 1721 г. — императорская
династия в России, правившая до фев-«
раля 1917 г» — 235, 458
618
Ромул Августул, последний император
(475—476) Западно-Римской импе¬
рии — 174
Ростопчин Федор Васильевич (1763—
1826), государственный деятель, пи¬
сатель — 214, 569
Ростопчина (урожд. Сушкова) Евдокия
Петровна (1812—1858), поэтесса — 220,
250—251, 360, 577
Ротчев Александр Гаврилович (1806—1
1873), поэт и публицист— 195
Рохас Соррилья Франсиско де (1607—
1648), испанский драматург — 216,
570
Рубенс (Рюбенс) Питер Пауэл (1577—
1640), фламандский живописец— 404,
406
Рубиан Крот (наст, имя и фам. Иоганн
Егер; ок. 1480 — ок. 1540), немецкий
гуманист — 456, 598
Рубини Джованни Баттиста (1794
или 1795—1854), итальянский певец —
452
Руссо Жан-Батист (1670 или 1671—1741),
французский поэт — 104
Руссо Жан-Жак (1712—1778), француз¬
ский философ-просветитель, писатель,
композитор— 19, 60, 150, 176, 284—
286, 538, 562
Руссов Степан Васильевич (ок. 1770—
1842), писатель, библиограф, исто¬
рик — 575
Рэлей У. — см. Рэли У.
Рэли (Роли, Рэлей) Уолтер (ок. 1552—
1618), английский политический дея¬
тель, поэт, историк — 547
Рюрик, по русским летописным преда¬
ниям, предводитель варяжской дру¬
жины, основатель русской княжеской
династии; захватил власть в Новго¬
роде в 862 г. — 459—461
Рязанцев Василий Иванович (1800—
1831), актер —383
Сабуров Иван Васильевич (1788—1873),
сельский хозяин, автор мемуаров —■
216, 570
Савельев-Ростиславич Николай Василье¬
вич (ум. 1854), этнограф и историк —
360—361
Салаев Иван Григорьевич (ум. 1858),
московский книгоиздатель и книго¬
продавец — 94, 552
Салье Михаил Александрович (1899—
1961), востоковед, переводчик — 580
Сальери Антонио (1750—1825), итальян¬
ский композитор, дирижер и педа¬
гог — 200, 377, 482, 598
Самарин Юрий Федорович (1819—1876)?
публицист, историк, общественный
деятель — 545, 557
Самойлов Василий Васильевич (1813—
1887), актер и драматург — 452
Самойлова 2-я Вера Васильевна (1824—
1880), актриса — 300, 583
Санд Жорж (наст, имя и фам. Аврора
Дюпен, по мужу Дюдеван; 1804—
1876), французская писательница —
59, 74, 150—151, 199, 216, 244, 263,
264, 305, 378—380, 484, 501, 502, 548,
557, 566, 573, 578, 591
Сандунов Николай Николаевич (1769—
1832), драматург, переводчик — 550
Сапфо (Сафо), древнегреческая поэтесса
первой половины VI в. до н. э. — 173
Сатин Николай Михайлович (1814—
1873), поэт, переводчик, мемуарист —
537
Саути Роберт (1774—1843), английский
писатель — 86
Свечин Павел Иванович, поэт 1810—
1820-х гг. — 143, 558
Свиньин Павел Петрович (1787—1839),
писатель, издатель, художник, исто¬
рик, географ — 416, 507, 595, 603, 604
Свиньина, вдова П. П. Свиньина — 603
Свифт Джонатан (1667—1745), англий¬
ский писатель — 150
Святослав Игоревич (ум. 972 или 973),
великий князь киевский в 945—
972 гг. — 237, 460
Селиванов Илья Васильевич (1810—
1882), писатель — 594
Семененко-Крамаревский (ум. в
1840-х гг.), издатель «Истории Напо¬
леона» Н. П. Ламбина — 215
Сенковская (урожд. Ралль) Аделаида
Александровна (1806—1859), жена
О. И. Сенковского, писательница —
578
Сенковский Осип (Юлиан) Иванович
(1800—1858), писатель, журналист,
востоковед — 53, 74, 76, 121—123, 125—
140, 204—206, 217—219, 248, 263—265,
269, 271, 296,306,316—317,321,323,335,
342, 380, 420, 430, 433—435, 480, 499, 544,
548, 549, 551, 554—556, 558, 567, 568,
570, 571, 574, 578, 582—587, 589, 592,
595, 596, 600, 603
Сентикола — 93, 552
Сервантес де Сааведра Мигель (1547—
1616), испанский писатель, драма¬
тург — 59, 64, 144, 145, 149—151, 157,
279, 309, 336, 472, 489, 557, 599
СереЗрянский Андрей Порфирьевич
(1808—1838), поэт — 371
Сигов, лубочный писатель 1830—
1840-х гг. — 245
Скоропадский Иван Ильич (1646—1722),
619
гетман Левобережной Украины в
1708—1722 гг. — 455—456
Скоропадская У. — см. Толстая У. И.
Скосырев Константин, поэт 1840-х гг. —
245
Скотт Вальтер (1771—1832), английский
писатель — 57—59, 61, 73, 86, 144—146,
149—151, 174, 196, 230—232, 278, 334,
335, 394, 398, 426, 434, 453, 454, 501,
509, 545, 557, 562, 572, 603
Скриб Огюстен Эжен (1791—1861), ан¬
глийский драматург — 305
Скромненко С. — см. Строев С. М.
Славин А. — см. Протопопов А. П.
Смарагдов Сергей Николаевич (1805—
1871), писатель, историк — 558, 571
Смирдин Александр Филиппович (1795—
1857), издатель, книгопродавец и биб¬
лиограф— 50, 94, 246, 341, 360, 543,
552, 569, 575, 587, 590, 603
Смирнов 2-й, артист балета — 304
Смирновский Платон Семенович (1812—
1857), писатель — 75, 548
Смирнов-Сокольский Николай Павлович
(1898—1962), библиограф, историк
книги, артист эстрады — 569, 603
Соколов Н. С. — 305
Соколовский Владимир Игнатьевич
(1808—1839), поэт — 537
Сократ (470 или 469—399 до н. э.), древ¬
негреческий философ — 65, 76, 123,
181, 219, 314—320, 342, 436, 554, 584
Соллогуб Владимир Александрович
(1813—1882), писатель —50, 211, 212,
214, 216, 344, 346, 347, 369, 414, 437,
543, 554, 568, 585
Соловьев Михаил Александрович (1816—
1856), юрист — 296, 582
Соломирская (урожд. Апраксина) Мария
Петровна (1811—1859), знакомая
М. Ю. Лермонтова — 209, 360
Сомов Орест Михайлович (1793—1833),
критик, писатель, журналист—193—
195, 565
Сорокин Михаил Павлович (ум. 1848),
поэт, переводчик, критик — 556
Сосницкая (урожд. Воробьева) Елена
Яковлевна (1800—1855), актриса—502
Сосницкий Иван Иванович (1794—1872),
актер — 376
Софокл (ок. 496 — 406 до н. э.), древне¬
греческий драматург — 101, 316, 375,
584, 589
Сперанский Михаил Нестерович (1863—
1938), советский литературовед —
600
Спиридонов Василий Спиридонович
(1878—1952), советский литературо¬
вед — 591, 600
Станкевич Николай Владимирович
(1813—1840)', поэт, глава философско¬
го кружка 1830-х гг. — 371
Старчевский Альберт Викентьевич
(1818—1901), журналист и историк —
573
Степанов Александр Петрович (1781—
1837), писатель — 342, 434
Степанов Николай Степанович, владелец
типографии в Москве — 480
Стерн Лоренс (1713—1768), английский
писатель — 86, 150
Страхов, мастер из села Павлово — 307
Строганов Александр Сергеевич (1733—
1811), президент Академии худо¬
жеств — 348
Строев Владимир Михайлович (1812—
1862), журналист, переводчик — 75,
215, 548
Строев Павел Михайлович (1796—1876),
археограф и библиограф-историк —
461, 598
Струговщиков Александр Николаевич
(1808—1878), переводчик — 475
Струйский Дмитрий Юрьевич (1806—
1856), поэт, композитор и музыкаль¬
ный критик — 337
Суворов Александр Васильевич (1729
или 1730—1800), полководец и воен¬
ный теоретик, генералиссимус — 215,
389, 410, 411, 490—491, 569, 602
Сулье Мелькиор Фредерик (1800—1847),
французский писатель — 74, 216
Сумароков Александр Петрович (1717—
1777), поэт и драматург — 91—ill,
115, 163, 166, 277, 387, 420, 422, 459,
485, 503, 551—553, 561, 598
Сусанин Иван (ум. 1613), герой освобо¬
дительной борьбы русского народа
против польских интервентов в на¬
чале XVII в. — 306, 347, 376
Сутей — см. Саути Р.
Сухарев Лаврентий Панкратьевич, стре¬
лецкий полковник при Петре I — 467
Сушкова Мария Васильевна (1752—
1803), переводчица — 246, 575
Сычев А., владелец типографии в Пе¬
тербурге — 275
Сю Эжен (наст, имя Мари-Шозеф; 1804—
1857),- французский писатель — 73,
199, 244, 305, 327, 484, 575
Тартье Эдуард — см. Грабовский М. А.
Тассо Торквато (1544—1595), итальян¬
ский поэт — 104, 142, 290, 291, 558
Татищева Анна Алексеевна (1729—1764),
переводчица — 246
Теокрит — см. Феокрит
Теплова (по мужу Терюхина) Надежда
Сергеевна (1814—1848),. поэтесса —
249, 250, 576
620
Те: енций Публий (ок. 195—159 до п э.У,
древнеримский драматург — 99
Тит; Людвиг Иоганн (1773—1853), не-
уецкий писатель — 277, 278
Тимей, пифагореец из Локриды, посвя¬
щавший Платона в учение Пифагора.,
Его именем назван один из «Диало¬
гов» Платона — 568
Тимм Василий Федорович (Георг Виль¬
гельм; 1820—1895), живописец и гра-
• фик, выходец из Латвии — 284
Тимофеев Алексей Васильевич (1812—
1883), писатель — 137, 245, 434, 576,
603
Тит Ливий — см. Ливий Тит
Титова Елизавета Ивановна (1780—?),
писательница, переводчица — 247
Тихорский, писатель 1840-х гг. — 487—
489
Толмачев Яков Васильевич (1779—1873),
профессор словесности в Петербург¬
ском университете — 434, 435, 596—
597
Толстая Сарра Федоровна (1821—1838),
поэтесса — 251, 577
Толстая (урожд. Скоропадская) Ульяна
Ивановна (1703—1733), дочь гетмана
И. Й. Скоропадского — 455, 456
Толстой Петр Петрович, сын сподвиж¬
ника Петра I П. А. Толстого, зять
И. И. Скоропадского, с 1719 г. полков¬
ник Нежинского полка — 456
Толстой Федор Иванович («Америка¬
нец»; 1782—1846), гвардейский офи¬
цер, авантюрист — 577
Толченов 1-й Павел Иванович (1787—
1862), актер — 301, 406
Томсон Джеймс (1700—1748), английский
поэт — 86
Торвальдсен Бертель (1768 или 1770—
1844), датский скульптор — 347
Тредиаковский Василий Кириллович
(1703—1768), писатель, переводчик,
теоретик стиха — 94, 97—99, 106, 277,
387, 420, 421, 552
Трусов Яков Иванович (ум. после 1793),
переводчик — 287
Туманский Федор Антонович (1801—
1853), поэт — 376
Тур Елизавета (наст, имя и фам. Ели¬
завета Васильевна Салиас де Турне-
мир, урожд. Сухово-Кобылина; 1815—
1892), писательница — 574
Тургенев Александр Иванович (1784—
1845), общественный деятель, исто¬
рик, археолог, публицист — 220, 550,
570
Тургенев Андрей Иванович (1781—1803),
писатель — 550
Тургенев Иван Петрович (1752—1807),
директор Московского университета —
550
Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883) —
437—450, 464, 567, 574, 597, 598 '
Тьерри Огюстен (1795—1856), француз¬
ский историк — 232
Тютчев Петр Богданович, полковник, ад¬
ресат А. П. Сумарокова — 93
Урусова Екатерина Сергеевна (1747 —«
после 1817), поэтесса — 247
Фан-Дим Ф. — см. Кологривова Е. В.
Федор Алексеевич (1661—1682), русский
царь с 1676 г. — 235, 572
Федор Иванович (1557—1598), последний
из Рюриковичей русский царь о
1584 г.— 236
Федоров Борис Михайлович (1794—1875),
писатель, журналист, издатель — 85,
117, 194, 248, 336, 344, 387, 414—415,
480, 550, 553, 587, 594, 600
Фенелон Франсуа де Салиньяк де ла
Мот (1651—1715), французский пи¬
сатель и религиозный деятель — 143
Феокрит (конец IV — 2-я пол. III в. до
н. э.), древнегреческий поэт — 476
Феофан — см. Прокопович Ф.
Фет (Шеншин) Афанасий Афанасьевич
(1820—1892), поэт —210, 481, 55«?—
554, 588
Филдинг, Фильдинг Генри (1707—1754)t
английский писатель — 86
Филимонов Владимир Сергеевич (1787—
1858), поэт, переводчик, драматург,
издатель — 278, 579
Филипп II (ок. 382—336 до н. э.), царь
древней Македонии с 359 г. — 95
Фиораванти Альберти (между 1415 я
1420 — ок. 1486), итальянский архи¬
тектор, с 1474 г. работал в России —
459
Фихте Иоганн Готлиб (1762—1814), не¬
мецкий философ — 228
Флориан Шан-Пьер Клари де (1755—
1794), французский писатель—109,
143, 460, 488
Фонвизин Денис Иванович (1744 или
1745—1792), писатель, драматург — 94,
112, 116, 133, 226, 377, 422, 450, 493,
494, 500, 552, 553
Фоэ Д. — см. Дефо Д.
Фрейтах (урожд. Пфундгеллер) Марий
Франциска Регина (1754—1837), пере¬
водчица — 246
Фрерон Эли-Катрин (1718—1776), фран¬
цузский писатель и литературны!
критик — 292
Фрикке Лонгин Христианович (1826-»
1893), живописец-пейзажист — 348
621
Фукидид, сын Олора (ок. 460—400 до
н. э.), древнегреческий историк — 316
Фурман Петр Романович (1809—1856),
писатель и журналист — 369—370
Хамар-Дабанов Е. — см. Лачинова Е. П.
Хармид (ум. 404 или 403 до н. э.), дядя
Платона. Его именем назван один из
«Диалогов» — 314
Хвостов Дмитрий Иванович (1757—1835),
писатель — 247, 575
Хвостова (урожд. Хераскова) Алексан¬
дра Петровна (1768—1853), писатель¬
ница — 247
Хемницер Иван Иванович (1745—1784),
поэт — 387, 493
Херасков Михаил Матвеевич (1733—
1807), писатель — 43, 89, 94, 143, 163,
277, 333, 503, 542, 551, 558, 586
Хмельницкий Богдан (Зиновий) Михай¬
лович (ок. 1595—1657), украинский
государственный деятель, полководец,
гетман Украины — 239, 240
Хмельницкий Николай Иванович (1791—
1845), драматург и переводчик — 301
Хмельницкий Тимофей Богданович
(1632—1653), старший сын Богдана
Хмельницкого, активный участник ос¬
вободительной борьбы украинского
народа в 1648—1654 гг. — 240, 572
Хмельницкий Юрий Богданович (ок.
1641—1685), гетман Украины, млад¬
ший сын Богдана Хмельницкого —
240
Холодковский Николай Александрович
(1858—1921), зоолог, профессор Во¬
енно-медицинской академии, поэт-пе¬
реводчик — 562
Хольберг Людвиг (1684—1754), датский
писатель — 99
Хомяков Алексей Степанович (1804—
1860), поэт, публицист — 196, 216, 249,
250, 348, 353, 473—476, 481, 545, 557,
565, 576, 599, 601
Хотянин Иван, мастер из села Павло¬
во — 308
Цезарь Гай Юлий (100—44 до н. э.),
древнеримский государственный дея¬
тель, полководец, писатель, оратор —
95, 208, 567
Цимисхий — см. Иоанн I Цимисхий
Цицерон Марк Туллий (106—43 до н. э.),
древнеримский политический деятель,
оратор, философ — 485, 601
Чаплинский (Чаплицкий) Даниил (конец
XVI — начало XVII в.), Чигиринский
подстарсста, наместник гетмана
Остраницы — 572
Чернепов Никанор Григорьевич (1805—
1879), живописец и литограф — 348
Черноглазов Александр Григорьевич, из¬
датель «Театрального альбома»—569
Чернышевский Николай Гаврилович
(1828—1889) — 549, 555
Чичерин Борис Николаевич (1828—1904),
философ, историк, публицист и обще¬
ственный деятель — 576
Шаликов Петр Иванович (1767—1852),
писатель и журналист — 502, 60S
Шампаньи Франсуа-Шозеф-М&рия-Тереза
(1804—1882), французский писатель —
215, 217
Шапрон, французская актриса — 380
Шатобриан Франсуа-Рене де (1768—
1848), французский писатель — 509
Шаховской Александр Александрович
(1777—1846), писатель, театральный
деятель — 336, 386, 387, 417, 418, 425,
586
Шевченко Тарас Григорьевич (1814—
1861), украинский поэт, художник,
мыслитель — 275—276, 490, 578—579
Шевырев Степан Петрович (1806—1864),
критик, историк литературы, поэт —
12, 13, 46, 71, 90, 119, 120, 139, 147,
160, 167, 194, 202, 204, 205, 249, 290—
292, 329—331, 338, 352, 353, 361, 386,
387, 414, 431, 436, 437, 464, 469—477,
481, 53€, 537, 542—544, 546, 547, 551,
554—559, 561, 564, 567, 576, 531—583,
585, 587, 588, 590, 592, 594, 596—601
Шекспир Уильям (1564—1616)—50, 59—
62, 86, 99, 102, 115, 140, 145, 151—153,
156—159, 166, 196, 199, 200, 204, 215,
221, 283, 300, 301, 304, 326, 330, 334—
336, 343, 351, 385—387, 389, 392, 394,
405, 415, 416, 426, 436, 544, 549, 557,
565, 580, 596, 598
Шелехов Иван Иванович {ум. 1855J, пе¬
реводчик, издатель журнала «Для
сердца и ума»—245
Шеллей — см. Шелли П.-Б.
Шелли Перси Биши <1792—1822), ан¬
глийский поэт — 431
Шеллинг Фридрих Вильгельм Йозеф
(1775—1854), немецкий философ —
228, 388, 572
Шенк Эдуард (1788—1841), немецкий
драматург — 166
Шенрок Владимир Иванович (1853—
1910), историк литературы, педагог —
555—557, 586
Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих
(1759—1805) — 9, 10, 47, 59—61, 73,
86, 151, 152, 154, 156, 173, 183, 196,
218, 250, 277, 278, 290, 313, 334, 335, 352,
622
387, 405, 414—417, 421, 470, 484, 550,
501, 563, 570, 601
Шишков Александр Семенович (1754—
1841), государственный деятель, пи¬
сатель, филолог, критик — 111—ИЗ,
206, 225, 322, 354, 553, 567, 572, 589
Шлегель Август Вильгельм (1767—1845)',
немецкий историк литературы, кри¬
тик, поэт, переводчик — 277
Шлегель Фридрих (1772—1829), немец¬
кий критик, философ и поэт — 277, 579
Шлецер Август Людвиг (1735—1809),
немецкий историк, статистик, публи¬
цист — 378
Шпис Христиан Генрих (1755—1799), не¬
мецкий писатель — 405
Шрейдер, художник-гравер — 215
Штраус Иоганн (отец; 1804—1849), авст¬
рийский композитор, скрипач и дири¬
жер — 251
Шувалов Иван Иванович (1727—1797),
государственный деятель, первый ку¬
ратор Московского университета —
420
Щепкин Михаил Семенович (1788—1863),
актер — 383, 590
Эвтифрон, прорицатель, именем которого
назван один из «Диалогов» Плато¬
на — 314
Эгмонт Ламораль (1522—1568), деятель
нидерландской буржуазной револю¬
ции XVI в. — 282, 283, 405
Эйнерлинг Иван Федорович, педагог, пи-
сатель и издатель начала XIX в. —
216, 458, 461
Эльснер (Эльцнер) Ф. И., издатель кни¬
ги Н. П. Ламбина «История Петра
Великого»— 321, 322, 585
Энгельке Карл Федорович, журналист —
397, 399—401
Энгельс Фридрих (1820—1895)— 572
Эразм Роттердамский (ок. 1469—1536)',
нидерландский ученый, гуманист, пи¬
сатель, филолог, богослов — 456, 598
Югурта (160—104 до н. э.), нумидийский
царь до 117 г. до н. э. — 603
Юзефович Михаил Владимирович (1802—»
1889), археограф — 568
Юнг Эдуард (1683—1765), английский
поэт — 86
Языков Александр Михайлович (1799—
1874), брат H. М. Языкова — 582
Языков Дмитрий Иванович ( 1773—1845)\
писатель и переводчик, издатель
«Записок» В. А. Нащокина — 216
Языков Николай Михайлович (1803—
1847), поэт — 9, 12, 169, 198, 220, 249f
250, 348, 428, 473—476, 481, 536, 543,
566, 576, 582
Яковлев Павел Лукьянович (1789—
1835), писатель — 164, 195, 389, 561
Якубович Лукьян Андреевич (1805—
1839), поэт — 534
Ярослав Мудрый (ок. 978—1054)', вели¬
кий князь киевский — 237, 460, 461
Ярославцев Андрей Константинович
(1815—1884), писатель — 211, 568
УКАЗАТЕЛЬ ПЕРИОДИЧЕСКИХ ИЗДАНИЙ
«Альманах в память двухсотлетнего
юбилея императорского Александров¬
ского университета» (Гельсингфорс,
1842), изд. Я. К. Грот — 214, 569
«Амфион» (Москва, 1815), журнал, изд.
А. Ф. Мерзляков, С, И. Смирнов,
Ф. Ф. Иванов — 483
«Беседа» — см. «Русская беседа»
«Библиотека для чтения» (СПб., 1834—
1865), журнал «словесности, наук,
художеств, промышленности, новостей
и мод», изд. А. Ф. Смирдин, в 1834—
1849 гг. ред. О. И. Сенковский, до
1836 г. совместно с Н. И. Гречем —
121—123, 125—129, 135—140, 207, 210,
212—214, 217—219, 263, 265, 278, 289,
299, 322, 323, 331—332, 338, 342, 410,
411, 420, 433—435, 473, 480, 492, 535,
542, 544, 549, 554—558, 567, 568, 570,
571, 573, 574, 577, 578, 582, 584, 587,
589, 591, 592, 594—596
«Ведомости Санкт-Петербургской город¬
ской полипии» (1839—1873), ред. с
1839 г. по 1849 г. — В. С. Межевич —
309
«Вестник Европы» (Москва, 1802—1830),
журнал. В разные годы издавался
Н. М. Карамзиным, П. П. Сумароко¬
вым, М. Т. Каченовскнм, В. А. Жуков¬
ским, В. В. Измайловым — 163, 292,
537, 552, 565
«Вопросы литературы», журнал, изда¬
ется в Москве с 1957 г. Орган СП
СССР и Института мировой литера¬
туры им. А. М. Горького — 588
«Вре-мя» (СПб., 1861—1863), литератур¬
ный и политический журнал, изд.
М. М. Достоевский, фактический ре¬
дактор Ф. М. Достоевский — 548
«Галатея» (Москва, 1829—1830, 1839—
1840), журнал «литературы, новостей
и мод», изд. С. Е. Раич — 34, 41, 5361
540
«Дагерротип» (СПб., 1842), сборник, изд,
Н. В. Кукольник —213, 215, 326, 327,
570, 577
«Дамский журнал» (Москва, 1823—1833),
изд. П. И. Шаликов — 576, 603
«Денница» (Москва, 1830, 1831, 1834)’,
альманах, изд. М. А. Максимович —
194, 500
«Живописное обозрение» (Москва, 1835—
1844), первый в России научно-попу¬
лярный иллюстрированный журнал,
изд. А. Семен — 307, 584
«Журнал министерства народного про¬
свещения» (СПб., 1834—1917), ред*
К. С. Сербинович (до 1856 г.),
A. В. Никитенко (до 1860 г.),
К. Д. Ушинский и др. — 535, 556>
557, 576
«Звездочка» (СПб., 1842—1849), детский
журнал, изд. А. О. Ишимова — 221,
603
«Исторический вестник» (СПб., 1880—
1917), историко-литературный журнал,
изд.-ред. С. Н. Шубннский и др. —
573, 574, 577, 578, 581
«Колосья» (СПб., 1842), сборник, изд.
B. С. Межевич — 570
«Ластовка» (СПб., 1841), украинский
альманах, изд. Е. П. Гребенка —*
578
№
«Ленинград» (1940—1946)', литератур¬
но-художественный журнал, орган
ленинградского отделения СП СССР —
588
«Литературная газета» (СПб., 1840—
1849), «вестник наук, искусств, ли¬
тературы, новостей, театров и мод»,
ред.-изд. А. А. Краевский. В разные
годы ред. Ф. А. Кони, Н. А. Полевой
и др.— 221, 358, 436, 485, 557, 592, 601
«Литературные прибавления к «Русско¬
му инвалиду» (СПб., 1831—1839), ред.
А. Ф. Воейков (до 1837 г.), затем
A. А. Краевский — 485, 539, 592
«Маяк современного просвещения и об¬
разованности» (СПб., 1840—1845),
журнал литературно-политический,
изд. В. П. Поляков, с середины
4840 г. — П. А. Корсаков и С. А. Бу-
рачек, затем Ю. А. Юнгмейстер, ред.
П. А. Корсаков и С. А. Бурачек, с
1842 г. — С. А. Бурачек — 118, 246, 414,
422—424, 436, 487, 488, 550, 553, 554,
575, 579, 594, 595, 601
«Молва» (Москва, 1831—1836), газета
«мод и новостей», приложение к жур¬
налу «Телескоп», изд. Н. И. Надеж¬
дин — 589
«Москвитянин» (1841—1856), «учено-ли¬
тературный журнал», изд. М. П. Пого¬
дин, в 1845 г. ред. И. В. Киреевский —
140, 155, 210, 211, 220, 221, 249, 292,
296, 298, 313, 350—353, 358, 359, 361,
378, 382, 386—388, 410, 414, 423, 424,
436, 464, 470, 471, 476, 478, 481, 543, 545,
547, 550, 551, 554—558, 561, 564, 570,
571, 574, 576, 579—586, 588, 590, 592г
596—601
«Московские ведомости» (1756—1917),
газета, в разные годы ред. H. Н. По¬
повский, А. А. Барсов, П. Д. Вениа¬
минов и др. — 197, 590
«Московский вестник» (1827—1830), жур¬
нал, орган «общества любомудров»,
изд.-ред. М. П. Погодин — 48, 206, 354,
543
«Московский наблюдатель» (1835—1839),
«журнал энциклопедический», в 1835—•
1837 гг. ред. В. П. Андросов, в 1838—
1839 гг. неофициальный редактор
B. Г. Белинский, изд. Н. С. Степанов—
329, 342, 353, 371, 537, 538, 567, 576,
585, 587, 599, 600
«Московский телеграф» (1825—1834),
журнал «литературы, критики, наук
и художеств», изд. Н. А. Полевой —
34, 168, 195, 248—249, 322, 323, 332, 342,
387, 418, 425, 534, 540, 561, 562, 565г
566, 576, 586, 587, 595, 600
«Наши, списанные с натуры русскими»
(СПб., 1841—1842), сборник, выходил
отдельными выпусками (14 вып.)#, изд*
Я. А. Исаков, ред. А. П. Башуцкий —
214, 213, 305, 370, 389, 395, 409, 569,
590, 593, 594
«Неделя», воскресное приложение н газ.
«Известия», издается в Москве с
Г960 г. — 586
«Новогодник» (СПб., 1839), альманах,
«собрание сочинений в прозе и сти¬
хах современных русских писателей»,
изд. Н. В. Кукольник — 592
«Новоселье» (СПб., 1833—1834), альма¬
нах, изд. А. Ф. Смирдин, ред, О. И. Сен-
нрвский — 135, 137, 556
«Отечественные записки» (СПб., 1820—
1830, 1839—1884), журнал «учено-ли¬
тературный и политический», изд.,
П. П. Свиньин, с 1839 г. — А. А. Кра¬
евский — 46—49, 50, 115, 116, 118, 139—
141, 155, 156, 15а, 160, 192, 193, 195,
207—210, 213, 214, 216, 217, 219, 221,
267, 275, 289, 290, 296, 297, 300, 305, 310*
311, 313, 322, 332, 337, 343, 351—353,
356, 358—360, 362, 378, 381, 386, 388,
394,395,407—413,420,421, 431, 432, 435,
436, 469, 471, 472, 474, 476, 481, 487,
492, 502—510, 533, 535, 541, 543, 544,
546—549, 553—559, 562, 564, 569—574,
576—604
«Пантеон руссного и всех европейских
театров» (СПб., 1840—1841), журнал,
изд. В. П. Поляков, ред. Ф. А. Кони»
В 1842 г. слился с журналом «Репер¬
туар русского театра», образовался
новый журнал «Репертуар русского
и пантеон всех европейских теат¬
ров» — 323, 327, 357, 410, 585
«Полицейские ведомости»— см. «Ведомо¬
сти Санкт-Петербургской городской
полиции»
«Полярная звезда» (СПб., 1823—1825),
альманах, «карманная книжка для
любительниц и любителей русской
словесности», изд. А. Бестужевки
К. Рылеев — 565
«Посредник» — см. «Conciliatore»
«Репертуар русского театра» (СПб.,
1839—1841), театральный журнал, изд*
И. П. Песоцкий. В 1842 г. слился с
журналом «Пантеон русского и всех
европейских театров», образовав но¬
вый журнал «Репертуар русского и
пантеон всех европейсkiix театров» —
221, 323, 324, 327, 357, 406, 410, 565,
585
625
«Репертуар русского и пантеон всех ев¬
ропейских театров» (СПб., 1842—1856),
театральный журнал. Изд. в разное
время И. П. Песоцкий, В. С. Меже-
вич, Ф. А. Кони. Ред. в разное время
Ф* В. Булгарин, В. С. Межевич,
Ф. А. Кони — 323, 357, 585
«Русская беседа» (СПб., 1841—1842)',
«собрание сочинений русских литера¬
торов, издаваемое в пользу А. Ф. Смир-
дина», литературный сборник — 214,
290, 543, 568, 569, 581
«Русская мысль» (Москва, 1880—1918),
журнал «научный, литературный и по¬
литический». Основан В. М. Лавро¬
вым — 573, 574, 578
«Русская старина» (СПб., 1870—1918),
журнал, основатель М. И. Семевский,
изд.-ред. В. А. Семевский, М. И. Се¬
мевский и др. — 573, 574
«Русская Талия» (СПб., 1825), альманах,
«подарок любителям и любительни¬
цам отечественного театра», изд.
Ф. В. Булгарин — 388, 592
«Русский архив» (Москва, 1863—1917),
историко-литературный сборник, осно¬
ватель и изд.-ред. П. И. Бартенев —
538, 554, 557, 587
«Русский вестник» (СПб., 1841—1844),
журнал, ред.-изд. Н. И. Греч, затем
Н„ А. Полевой, с конца 1842 г. —
П. П. Каменский — 221, 290, 292, 313,
314, 321—327, 342—343, 378, 409, 410,
425, 536, 544, 556, 557, 567, 581, 582,
584, 585
«Русский инвалид» (СПб., 1813—1917),
газета, в 1816—1847 гг. выходила под
названием «Русский инвалид, или
Военные ведомости»—221, 411, 414,
594
«Русские пропилеи» (Москва, 1851—
1856), сборник статей по классиче¬
ской древности, изд. П. Леонтьев —
537
«Санкт-Петербургские ведомости»
(1728—1917), газета, ред. в разное вре¬
мя Г. Ф. Миллер, И. И. Тауберг,
И. Ф. Богданович, А. Н. Очкин —
492, 556, 557
«Северная пчела» (СПб., 1825—1864), га¬
зета «политическая и литературная»,
в 1825—1830 гг. изд. Ф. В. Булгарин,
в 1831—1859 гг. — Ф. В. Булгарин и
Н. И. Греч, затем П. С. Усов — 221,
281—282, 289, 292—294, 296, 297, 299,
305—313, 322—327, 331, 340—344, 351,
356—358, 361, 362, 376—378, 380, 381,
389, '407—414, 417, 420—422, 435, 436,
455, 483—487, 492, 493, 500—510, 534,
541, 543, 556, 557, 567, 574, 580—585,
587, 588, 590, 592, 594, 597, 604
«Северный архив» (СПб., 1822—1828),
«журнал истории, статистики и путе¬
шествий», ред.-изд.' Ф. В. Булгарин.
В 1829 г. слился с «Сыном отечест¬
ва» — 587
«Северные цветы» (СПб., 1825—1832),
альманах, изд. И. В. Сленин, ред.
А. А. Дельвиг, с 1827 г. при участии
О. М. Сомова — 420, 565, 566
«Снопы» (1841), украинский альманах,
ИЗД. А. А. Корсун — 215, 570
«Собеседник любителей российского сло¬
ва» (СПб., 1783—1784), изд. Академия
наук при участии Екатерины II. Фак¬
тическим редактором была Е. Р. Даш¬
кова, ее помощником — О. П. Козодав-
лев — 553
«Современник» (СПб., 1836—1846), лите¬
ратурный журнал, основан А. С. Пуш¬
киным, с 1838 г. ред.-изд. П. А. Плет¬
нев — 139, 140, 203, 211, 220, 294, 298,
331, 378, 410, 534, 545, 556, 557, 560,
565, 567, 571, 582
«Сто русских литераторов» (СПб., 1838—
1845), альманах, изд. А. Ф. Смир-
дин — 501, 603
«Сын отечества» (СПб., 1812—1844,
1847—1852), журнал «исторический и
политический». В 1829—1838 гг. изда¬
вался под названием «Сын отечества
и Северный архив». В разные годы
ред. и изд. Н. И. Греч, Ф. В. Булга¬
рин, А. Ф. Смирдин и др. — 119, 221,
378, 409, 423, 508, 509, 534, 541, 543, 544,
554, 557, 564, 576, 584, 585
«Театральный альбом» (СПб.,. 1842 —
1843), изд. А. Г. Черноглазое — 215,
569
«Телескоп» (Москва, 1831—1836), жур¬
нал «современного просвещения», изд.
Н. И. Надеждин — 342, 353, 582, 589
«Трудолюбивая пчела» (СПб., 1759),
первый русский литературный част¬
ный журнал, изд. А. П. Сумароков —
91, 107
«Утренняя заря» (СПб., 1839—1843), ли¬
тературный альманах, изд. В. А. Вла¬
диславлев — 214, 344—348, 360, 369,
436—437, 547, 568, 569, 587
«Эконом. Хозяйственная общеполезная
библиотека» (СПб., 1841—1853), еже¬
недельный журнал, изд. И. П. Пе¬
соцкий, с 1849 г. — Ю. А. Юнгмейстер,
ред. — Ф. В. Булгарин — 322—324, 326,
327, 388, 410—412, 594
626
Conciliatore» (1819—1820), итальянский
журнал, изд. С. Пеллпко, Ф. Конфа-
лоньери и др. — 388
Le conservateuer impatial», петербург¬
ская газета — 565
Le Follet, courrier des salons» («Домо-
еой, Еестник салонов»), Париж,
1842 — 378—380, 591
«Les Guêpes» (Париж, 1829—1849)’, сати¬
рический сборник, автор А. Карр —
581
«Journal de St.-Pétersbourg», изд.
Б. Ф. Арндт — 490
«Journal étranger» («Иностранный жур¬
нал»; Париж, 1755), изд» А.-Фг Пре¬
во — 102, 552
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
Белинский. С гравюры Иордана по оригиналу К. Горбунова.
Константин Аксаков. Фотопортрет.
Ю. Ф. Самарин. Автопортрет. — «Портрет, им самим рисованный
21 апреля 1842 г.».
П. В. Киреевский. С фотографии.
И. В. Киреевский. С фотокопии.
А. С. Хомяков. С гравюры 1861 года.
С. П. Шевырев. С литографии 1855 г.
М. П. Погодин. С литографии, сделанной в Праге в 1846 г.
И. А. Полевой. С гравюры 1839 г.
Карикатура 1840-х гг. на Булгарина, Греча и Сенковского.
СОДЕРЖАНИЕ
СТАТЬИ
(апрель 1842 — ноябрь 1843)
(Стихотворения Полежаева) 7 533
Похождения Чичикова, или Мертвые души 43 541
Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или
Мертвые души» 56 544
Речь о критике... А. Никитенко 63 546
Литературный разговор, подслушанный в книжной лавке . . 125 554
Объяснение на объяснение по поводу поэмы Гоголя «Мертвые
души» . , 139 556
(Стихотворения Е. Баратынского) 161 559
Русская литература в 1842 году 190 564
История Малороссии. Николая Маркевича 223 571
Сочинения Зенеиды Р — вой 243 573
РЕЦЕНЗИИ И ЗАМЕТКИ
(апрель 1842 — ноябрь 1843)
Гайдамаки. Поэма Т. Шевчеяка 275 578
Альф и Альдона... Соч. И. Кукольника 277 579
Сочинения Гете. Выпуск 2 281 579
Тысяча и одна ночь, арабские сказки 283 £8Э
Робинзон Крузе. Роман для детей. Сочинение Кампе .... 284 580
<«Макарьевская литература») 287 580
Парижская красавица... Роман К. Поль де Кока 288 581
Журнальные и литературные заметки 28Э 581
Денница ново-болгарского образования. Сочинение Василия
Априлова 295 582
629
Библиографическое известие —. 296 582
Русский театр в Петербурге. Ифигения в Авлиде... соч. Расина... 299 583
Литературные и журнальные заметки 305 583
Сочинения Платона 314 584
Литературные и журнальные заметки 321 585
Драматические сочинения и переводы Н. А. Полевого. Две
части 332 586
Литературные и журнальные заметки . . . 338 586
Утренняя заря, альманах на 1843 год, изданный В. Влади¬
славлевым * 344 587
Стихотворения Владимира Бенедиктова. СПб., 1842 348 587
Литературные и журнальные заметки , * 350 588
Стихотворения М. Лермонтова 359 589
Сочинения Державина 360 589
Сказка за сказкой. Том II 362 590
Наши, списанные с натуры русскими. Выпуск четырнадцатый.
Уральский казак. Соч. В. И. Даля * 370 590
Алексей Васильевич Кольцов 370 590
Русский театр в Петербурге. Женитьба... сочинение II. В. Го¬
голя (автора «Ревизора») . . . , 373 591
Литературные и журнальные заметки 376 591
Сочинения Николая Гоголя. Четыре тома. Санкт-Петербург.
1842 * . 4 380 592
Драматические сочинения и переводы Н. А. Полевого. Часть
третья. Гамлет — Уголино 386 592
Аристократка, быль недавних времен, рассказанная Л. Бран¬
том 392 592
Сельское чтение 397 593
Русский театр в Петербурге. Братья-купцы, или Игра счастья. 404 593
Литературные и журнальные заметки 407 593
Русский театр в Петербурге. Ломоносову или Жизнь и поэзия...
соч. Н. А. Полевого 415 594
Литературные и журнальные заметки 420 595
Драматические сочинения и переводы Н. А. Полевого. Часть
четвертая * 425 595
Библиографические и журнальные известия 427 595
Литературные и журнальные заметки * . • , 432 596
Параша. Рассказ в стихах. Т. Л 437 597
Русский театр в Петербурге. Игроки... соч. Гоголя ..... 450 597
Казаки. Повесть Александра Кузьмича 453 598
Мысли Паскаля ♦ . . 456 598
История государства Российского, сочинение Н. М. Карам¬
зина 458 598
Стихотворения Милькеева 462 598
Литературные и журнальные заметки. Несколько слов «Мос¬
квитянину» 469 599
Повести А. Вельтмана 477 600
Провинциальная жизнь (Ольский)... Сочинение Егора Классена 480 600
630
Литературные и журнальные заметки я ,
Газные повести * ,
Речь об истинном значении поэзии, написанная... А. Метлин-
ским , , . , « I , , . .^
История князя Италийского, графа Суворова Рымникского, ге¬
нералиссимуса российских войск. Сочинение Н. А. Полевого
Полное собрание сочинений Фаддея Булгарина
Осада Троице-Сергиевской лавры, или Русские в 1608 году...
Александра С ,
Демон стихотворства... Соч. В. Не...го , .
Литературные и журнальные заметки ,
П р и м е ч а н и я Г. Г. Елизаветиной ♦ «
Указатель имен , , • • « « «
Указатель периодических изданий
Список иллюстраций
483 601
487 601
489 602
490 602
491 602
494 602
495 60Й
500 603
513
605
624
628
Белинский В. Г,
Б 43 Собрание сочинений. В 9-ти томах. Т. 5. Статьи, рецен¬
зии и заметки, апрель 1842 — ноябрь 1843 года. Ред.
М. Я. Поляков. Подготовка текста В. Э. Бограда. Статья
С. И. Машинского. Примеч. Г. Г. Елизаветиной. М., «Худож.
лит.», 1979, 631 с.
В пятый том входят статьи, рецензии и заметки Белинского, появившиеся
в печати в апреле 1842 — ноябре 1843 года.
70202-187 8Р1
БоТ8(01н^под,шсное
Виссарион Григорьевич
БЕЛИНСКИЙ
Собрание сочинений, т. 5
Редактор С. Лакшина
Художественный редактор
Г. Ыасляненко
Технический редактор
С. Ефимова
Корректоры
Г. Киселева и О. Наренкова
ИБ № 1524
Сдано в набор 11.09.78. Подписано к печати
17.08.79. Формат 60Х901/г. Бумага типогр.
№ 1. Гарнитура «Обыкновенная новая».
Печать высокая. 39,5+1 нак.=39,75 уел. печ.
л. 46,659+1 нак. =46,893 уч.-изд. л. Тираж
100 ООО экз. Заказ 309. Иена 1 р. Э0 к.
Издательство «Художественная литера¬
тура» Москва. Б-78, Ново-Басманная, 19
Набрано и сма трицировано в ордена
Октябрьской Револю пии, ордена Трудового
Красного Знамени Ленинградском произ¬
водственно-техническом объединении «Пе¬
чатный Двор» имени А. М. Горького
«Союзполиграфпрома» при Государственном
комитете СССР по делам издательств,
полиграфии и книж ной торговли. 197136,
Ленинград. П-136, Чкаловский пр. 15
Отпечатано в ордена Трудового Красного
Знамени Ленинградской типогрлфии № 2
имени Евгении Соколовой «Союзполиграф¬
прома» при Государственном комитете
СССР по делам издательств, полиграфии
и книжной торговли. 198052, Ленинград.
Л-52. Измайловский проспект, 29