Хозяйка вертелась около,
Забыла и про корыто:
„Как бы ещё нс сдохла!
Долго ли до беды-то!"
А после собака завыла.
Солдатка зажгла свечку —
Дело уж к ночи было —
И поглядела за печку.
Глянула и улыбнулась сладко:
„Эк, провела меня-то!"
Лежит на подстилке Лохматка,
А около неё — щенята!
Пятеро их родилось
Неизвестно какой породы.
„И откуда, скажи на милость,
Берутся такие уроды?"
Большая забота у прачки.
Согнулись у бедной плечи:
Растут не по дням собачки,
А кормить их, конечно, нечем
И однажды, когда Лохматка
Убежала в сарай к наседкам,
Взяла щенят в фартук солдатка
И понесла к соседкам.
Одного забрал себе швейник —
Черного с белым носом;
Надел ему синий ошейник
И стал его звать Барбосом.
Другого взял купчик-франтик -
Белого с быстрым взором;
Надел ему жёлтый бантик
И, конечно, назвал Трезорок.
Пару белых с черными пятнами
Забрал управляющий домом.
Он нашел их очень занятными
И назвал их Дэзи и Томом
А на последнего — пятого —
Некрасивого и очень лохматого,
Как солдатка с ним ни носилась,
Охотника не находилось.
В номере сорок четыре,
В грязной сырой квартире
Вот увидел он горе солдаткино
И подходит к ней тою порою:
Отдала ему прачка собачку,
И оставила прачку забота.
Поглядел Гришка боком на прачку
И пошел со щенком за ворота.
Посмотрел начальник на Гришку
И сказал сам себе: „Однако!
Но, если ловить мальчишку,
Утонет, пожалуй, собака!
Нет, уж пусть удирает мальчишка!" —
И начальник поймал находку.
В две секунды исчез наш Гришка.
А щенок угодил в лодку.
„Э, какой у него тонкий носик!
А какая чудесная шейка!
Это вам не какой-нибудь пёсик,
А, пожалуй, что и ищейка!"
Словом, пятый сынок Лохматки,
Чьи часы могли быть очень кратки.
Избежал неожиданно муки
И попал в настоящие руки.
И едва поровнялся он с мостиком.
Где стоял какой-то мальченка,
Видит: сверху, вертя куцым хвостиком
Прямо в воду летит собаченка.
В это время из серого домика,
Теребя свои рыжие баки,
Вышел к речке начальник питомника,
Где росли ищейки-собаки.
Сел в лодку и поплыл по течению.
Зачем? Может всякое статься:
Может быть, по секретному назначению
А, может быть, просто кататься.
A-у, а-у!
По какому праву?
Для кого - щенки,
Для меня — сынки.
Как было мило:
Я их кормила,
Они меня лизали,
А вы их взяли
По какому праву?
Долго не пила, не кушала
Бедная мать Лохматка,
Долго ее слушала
Старая вдова солдатка.
Сама пить-есть перестала;
Забилась, как мышь, в нору,
И так ей тоскливо стало,
Что самой выть в пору.
Тут уже, само собой ясно.
Трудно сказать, что было;
Плакала Лохматка ужасно
И тихо и жалобно выла:
Другие хозяйки обед стряпали,
Всё у них благополучно.
А солдатка с Лохматкой плакали
И обеим им было скучно.
Разогнавши всех кур с насеста
Для нее это дело простое —
Прибежала Лохматка на место.
А место уже пустое.
Однажды старый швейник,
Выпивши кофе кофейник
И закурив папироску,
Вывел гулять Барбоску.
В то же время и франтик-купчик,
Открывши собачью каморку,
Сказал: „а ну, голубчик!"
И вывел гулять Трезорку
И управляющий домом,
Спрятав бумаги в шкатулку,
Забрал своих Дэзи с Томом
И вывел их на прогулку.
И услышали вдруг пёсики,	Добежали до самой форточки
Как плачет их бедная мама.	Незнакомыми им местами,
Подняли вверх носики	Уселись рядом на корточки
И помчались к подвалу прямо.	И завиляли хвостами.
И Лохматка бросилась к форточке,
К детишкам своим поближе.
Хотела лизнуть их мордочки.
Но сквозь стекло не полижешь.
Но тут подошел старый швейник,
Поймал своего за ошейник,
Оттрепал его за уши больно
И сказал: «погулял и довольно!»
Но тут подошел купчик-франтик,
Толстый, рыхлый такой, как тесто,
Поймал своего за бантик
И сказал: «ступай на место!»
А потом пришел за псамм
И сам управляющий домом.
Покрутил сердито усами
И увел своих Дэзи с Томом.
И шли часы за часами,
И дни тянулись за днями.
И случилось, что песики сами
Перестали думать о маме.
И даже при встречах — гордо
На бедную мать глядели:
— Это еще что за морда?
Что ей надо от нас, в самом деле?
Смотрела на них Лохматка,
Смотрела и все замечала.
Думала, что это — гадко,
И о младшем, пятом, скучала.
А пятый в ту самую пору
На первое место вылез
И так в своем деле шел в гору,
Что все на него дивились.
Из тихони и доброго скромника
Он стал таким забиякой,
Что сам начальник питомника
Считал его лучшей собакой.
И, конечно, не без основания
Замечательный этот пёсик
Заслужил такое название:
«Пёсик-золотой носик».
А начальника прямо замучили —
Вся команда давно галдела:
Надо его при первом же случае
Пустить в серьёзное дело.
Поздно ночью, когда вся стража
Спала спокойно и сладко.
Случилась большая кража
В доме, где жила Лохматка.
Обокрали того самого купчика.
У которого жил Трезорка;
До нитки обобрали голубчика,
Хотя и стбрег зорко.
«Живет она очень бедно,
Вот и снюхалась, старая, с вором.
Ну, вор и исчез бесследно,
Несмотря на ворота с запоромл
Долго к ней все приставали,
Но она не созналась однако.
Тогда арестовали
И в участок пошли за собакой.
А так как солдатка сидела
Пришел молодой пёсик,
Выставил вперед грудку,
Сунул туда-сюда носик
И задумался на минутку.
Жильцы совещались вкратце
В груди у всех страх и трепет:
Ну, и собака, братцы!
А вдруг да меня зацепит!
Но пёсик глядел упрямо,
Шагал всё шире и шире,
И привёл хозяина прямо
К квартире сорок четыре.
Ахнул сапожник дядя,
Ахнула Гришкина тётка.
А Гришка, на пёсика глядя,
Сказал «Моя работка!
Берите меня, ведите!
Вещи в саду зарыты!
По всем статьям судите!*
А пёсик ему: «Мы-квиты!»
Счастлив был управляющий домом,
Купчик тоже смотрел светлым взором
Смущены были Дэзи с Томом
И братишки Барбос с Трезором
Рада была Лохматка:
— Вот ведь! узнал меня то!
Рада была солдатка,
Что с нее подозрение снято
А Песик, при встрече с Лохматкой
Посмотрел ей в глаза прямо,
Лизнул ее в нос украдкой
И сказал: «Не горюй, мама!»
Сам, песик рад был скромненько,
Что счастливым таким родился
И даже начальник питомника
Своею ищейкой гордился.
А месяц спустя все собаки
Под предводительством мамы
После веселой драки
Сошлись у помойной ямы
И, увидев обрывок газеты
С портретом собаки-ишейки,
Крикнули: «Батюшки светы!»
И вытянули сразу шейки
На портрете изображен был пёсик
В ошейнике, сверкающем сталью,—
Пёсик золотой носик
С золотой на груди медалью.
Ткнулась носом в портрет Лохматка
В портрет, посеревший от пыли,
И заплакала гордо и сладко,
А остальные собаки завыли