ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И

ОБЩЕСТВЕН Н О-ПОЛ ИТ ИЧ ЕСКНЙ
ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ ЖУРНАЛ
ГОД ИЗДАНИЯ
ШЕСТОЙ

ОРГАН

СОЮЗА

ПИСАТЕЛЕЙ

РЕДАКЦИОННАЯ
КОЛЛЕГИЯ
Е. Е. ПОПОВКИН,
ный редактор, В. Л. КУЛЕМИН, А. А. ЦЫГУ­
ЛЕВ, заместители глав­
ного редактора, А. Н. ВА­
СИЛЬЕВ,- Б. С. ЕВГЕНЬЕВ, Е. Ф. КНИПОВИЧ, Е. В. ЛЕВАКОВСКАЯ (отдел про­
зы ), Е. Ю. МАЛЬЦЕВ,
Л.
В.
НИКУЛИН,
С. А. САВЕЛЬЕВ (от­
ветственный секретарь ),
П. К. ШДРИ (отдел
очерка и публицистики),
М. А. ШОЛОХОВ

Художественный
редактор
Н. И. БОБКОВА, технический
редактор Г. Ю. ДУБМАН

Адрес редакции:
Москва, Г-2, Арбат, 20
Телефоны Г 1-78-01,
Г 1-06-86, Г 1-G7-06
Рукописи объёмом меньше
печатного листа не возвра­
щаются
Подписка на журнал прини­
мается во всех учреждениях
Министерства связи

ГОСУДАРСТВЕННОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ

РСФСР И МОСКОВСКОГО

В

ОТДЕЛЕНИЯ

ЭТОМ НОМЕРЕ:

СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ

СОДЕРЖАНИЕ
ПРОЗА
8. Т е в е к е л я н . ГРАНИТ НЕ ПЛАВИТСЯ. Р о м а н ..............................................................
А н а т о л и й М е д н и к о в . БЕРЛИНСКАЯ Т Е Т Р А Д Ь ................................................
Д о р а П а в л о в а . СОВЕСТЬ. Роман. ( О к о н ч а н и е ) ....................................................

3
68
87

СТИХИ
В л а д и м и р О с и н и н . ПОДВОДНЫЕ БОЛЬШАКИ. П о э м а ..................................
В л а д и м и р С у к о в с к и й . Я К О Р Ь ........................................................................
В а д и м С е м е р н и н . БАЛЛАДА О М О Л Ч А Н Ь Е .........................................................

62
56
57

НА РУБЕЖАХ ДВАДЦАТИЛЕТЬЯ
Екатерина

Шереметьева.

ЩЕДРЫЕ

К Р А Я ......................................................... 155

СТОЛИЦА — СТРАНЕ
Н. М у р а в и н а .

МЕТАЛЛУРГИ ЗАГЛЯДЫВАЮТ В Б У Д У Щ Е Е ............................... 166

МОСКВИЧИ ВДАЛЕКЕ ОТ МОСКВЫ
Владимир

К н ы п . ПОКОРИТЕЛИ ГОЛУБОГО О Г Н Я .....................................................173

СОВЕТСКИЙ ЧЕЛОВЕК
В. И в а н о в а. ЧЕСТНОСТЬ.— Е. Е р м о л а е в . ВТОРАЯ МОЛОДОСТЬ.— Ю. О с тр а я . ЛЮБИМОЕ Д Е Л О ................................................................................................................... 180

НАУКА И ТЕХНИКА
Ф. Ч е с т н о е . ТЕЛЕВИДЕНИЕ В ЭПОХУ С П У Т Н И К О В ................................................. 185

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
3. К е д р и н а . В СВЕТЕ «КОСТРА» (К 70-летию со дня рождения К. А. Федина)
192
В. Д р у з и н. ТВОРЧЕСТВО ВСЕВОЛОДА КОЧЕТОВА (К 50-летию со дня рож ­
дения)
..................................................................................................................................................199

Е. Ж у р б и н а . НАСЫЩЕННОСТЬ ВРЕМЕНИ (205).— Л. Ф о м е н к о . СПОР М О ­
ЛОДОСТИ (207).— Б. Б р о д о в с к и й . НЕУВЯДАЕМАЯ РОМАНТИКА (208). ЧИ­
ТАЛИ ЛИ ВЫ? (207).
ИЗДАНО В РСФСР. А. У р б а н . БОЛЬШАЯ РАБОТА МАЛЕНЬКОГО ИЗДА­
ТЕЛЬСТВА
............................................................................................................................................ 210
К 125-ЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ А. С ПУШКИНА. «ПУШКИН В МОСКВЕ». (Отрывки из романа И. А. Н о в и к о в а).— П. Б у н и н . Рисунки из серии «Пушки­
ниана» ....................................................................................................................................................... 213
И г о р ь Г р и г о р ь е в . ПУШКИН В ДЕРЕВНЕ.С т и х о т в о р е н и е ......................................... 217

ЛЮБИТЕЛЯМ СПОРТА
А. Ф л е р о в с к и й . ОТ

СТОКГОЛЬМА ДО С А Н Т -Я Г О ........................................................218

МОСКОВСКИЙ КАЛЕЙДОСКОП
ГЕРОЙ ФИЛЬМА — ЖИВАЯ КЛЕТКА (174).— РИСУНКИ БЕЗ ПОДПИСИ (190)

ПИШУТ ЧИТАТЕЛИ
Н. М е л ь н и ч у к . ДОЛГОЖ ДАННАЯ ВСТРЕЧА (222).— Э. К а с т р у б и н .
НЫЙ ДРУГ БОЛЬНОГО (223).

ВЕР­

ЮМОР
Владимир

Лифшиц.

В КОТОРЫЙ РАЗ ПРО ОДЕЖДУ...

.

*

> я *

.

.

На наших вклейках:
ВСЕСОЮЗНАЯ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ВЫСТАВКА 1961 ГОДА (Графика)

224

В. Т е в е к е л я н

Гранит
не

ПЛАВИТСЯ
РОМАН

Посвящается рыцарям революции — чекистам

СЕМЬЯ
Так уж повелось: начинать воспоминания с рассказа о своей семье.
Не буду исключением и я, тем более что моя семья была не совсем
обычной.
Я рос единственным сыном и очень горевал, что нет у меня ни братьев,
ни сестер. Родители мои были людьми несхожими — не только по харак­
теру, но и по образованию, по воспитанию.
Мать, Виргиния Михайловна, в совершенстве владела французским
языком, хорошо играла на пианино, немного пела. Окончив гимназию в
родном городе, Ростове-на-Дону, она поступила на историко-филологи­
ческий факультет Петербургского университета. По окончании его вер­
нулась домой, работала учительницей в железнодорожной школе. Позже
в этой школе учился и я.
Все дети думают, что их мать — самая лучшая, самая красивая на
свете. Но, честное слово, моя и вправду была очень красивой, очень хо­
рошей. Высокая, стройная. Кожа белая-белая, на щеках цежный румя­
нец. Черные блестящие волосы всегда гладко причесаны, разделены
ровным пробором. Нос маленький, с еле заметной горбинкой. Губы све­
жие, яркие, словно накрашенные. А большие карие глаза, в тени длин­
ных, загнутых, как у детей, ресниц светились ясным, спокойным светом.
Одевалась она строго, со вкусом; дома носила тщательно отглаженные
ситцевые платьица, в шкблу ходила в черном костюме, в белой блузке со
стоячим кружевным воротничком.
Мамины доброта и отзывчивость граничили порою с сентиментально­
стью. Она часто была грустна, задумчива, могла плакать без всяких
причин. Сколько мне помнится, я никогда не видел ее оживленной, смею­
щейся.
Мой отец, Егор Васильевич, паровозный машинист, не имел, каза­
лось, с мамой ничего общего. Живой, веселый, первый городошник
в нашем поселке, с постоянной доброй улыбкой на лице, он так смотрел
на мир голубыми, глубоко посаженными глазами, словно хотел сказать:
«До чего же, братцы, хорошо жить на свете!» Я любил, когда он, вернув­
шись из очередной поездки, грязный, измазанный машинным маслом,.
3

весь в угольной пыли, умывался летом во дворе, а зимой на кухне. Он
кряхтел, охал и ахал, приговаривая; «Хорошо, ох, хорошо!» Поливая
воду на почерневшую от загара шею, я с восторгом глядел, как под ко­
жей перекатывались его крепкие мускулы.
Надев чистую сорочку и расчесав мягкие, цвета спелой пшеницы во­
лосы, он первым делом выпивал большую кружку домашнего кваса.
Потом садился за стол и в ожидании обеда беседовал со мной.
— Ну-с, кавалер,— спрашивал он,— рассказывай, как вы тут жили
без меня?
Его возвращение домой всегда было для меня праздником. Всей
душой тянулся я к нему, и временами мне даже казалось, что люблю его
больше, чем маму, хотя я и стыдился признаваться себе в этом.
Наблюдая за родителями, я иногда невольно замечал отчуждение, не­
согласие между ними.
Внешне, казалось, все обстояло благополучно. Мама, зная вкусы
отца, готовила к его приезду щи или жирный украинский борщ с салом,
кашу, жареное мясо с картошкой. Ставила на стол графинчик с водкой,
хотя пил отец редко и мало — только когда у нас бывали гости, его това­
рищи из железнодорожных мастерских.
И отец всегда был очень ласков с мамой, внимателен к ней. Но их от­
чуждение, их несогласие порою вдруг прорывалось.
В те дни, когда отец бывал дома, он заставлял меня заниматься гим­
настикой, поднимать гири.
— Смелей, смелей! — приговаривал он.— Развивай мускулы — рабо­
чему человеку нужна сила. Нам больше нечего продавать!..
— Иван не будет рабочим,— немедленно возразила мать, услышав
однажды эти его слова.
— Это еще как сказать!.. Нашему брату другие пути-дороги зака­
заны,— ответил отец.
Мама молча вышла в соседнюю комнату— не хотела, чтобы мы ви­
дели, что она плачет...
Как-то отец сказал мне, когда мы были с ним вдвоем:
— Ты, брат, без меня не балуйся, маму не обижай! Ей, бедняжке,
и так не сладко живется. Понимаешь?
— Папа, а где мамина родня? Почему они к нам не ход&т? — ответил
я вопросом на вопрос.
Отец нахмурил брови, помолчал.
— Это длинная история, сынок!.. Вырастешь — узнаешь,— наконец
ответил он.
Я знал, что у мамы есть родители, братья и сестра. Кто они, где жи­
вут, почему не бывают у нас? Этого я не знал. На эту тему в нашем доме
никогда не разговаривали...
Мы долго молчали, потом я опять спросил:
— Зачем мама учит меня французскому, музыке, на что мне это?
Ты ведь не учился!..
— Мне многому хотелось научиться, да не пришлось вот... Ничего, ты
старайся — пригодится. Не вечно мы будем так жить. Настанет и наш
черед, тогда, брат, задрожит земля и все будет по-иному!
В ту пору я был еще слишком мал, чтобы понимать смысл отцовских
слов...
Не любила мама, когда отец ходил на рыбалку, и особенно когда он
брал меня с собой,— считала это занятие опасным и грубым. Она серди­
лась, когда по вечерам он сидел на лавочке у соседей, пел с ними песни.
И вообще не одобряла многие папины поступки, хотя он слыл в поселке
умным человеком и все уважали его. Я часто замечал, что мама, стоя у
окна, хмурилась, глядя, как папа играл в городки, как он, сбивая труд­
ные фигуры, громко торжествовал: «Знай наших! В городки играть — не
4

люльку сосать!» Особенно тяготило ее, когда у нас собирались папины
товарищи из мастерских. В такие вечера она запиралась на кухне и си­
дела там, пока не уходили гости. Папа же, наоборот, в такие дни бывал
оживленным, веселым. В ожидании прихода гостей сам накрывал на
стол, расставлял рюмки, ставил водку. Гости почти не пили. Слесарь
дядя Саша приносил с собой баян, но не играл на нем.
Когда я немного подрос, отец, улучив минуту, по секрету от мамы
шептал:
— Поищи-ка своего дружка Костю и вдвоем караульте на улице,
пока у нас гости... Если кого заметите,— ну, там городового или просто
незнакомого человека, дайте знать! — и он с таинственным видом при­
кладывал палец к губам.
В общем же я рос крепким, здоровым, жизнерадостным пареньком.
Любил семью, любил свой дом.
В нашем доме, выстроенном отцом из необожженного кирпича, побе­
ленном известью, было две комнаты, кухня, передняя — он ничем не от­
личался от других домов железнодорожного поселка на окраине Ро­
стова-на-Дону, где жили машинисты, путевые обходчики, стрелочники,
весовщики и рабочие мастерских.
Большая комната с низким потолком называлась столовой. В ней,
в углу, за ситцевой ширмой, стояли моя кровать и маленький столик, на
котором я готовил уроки. Посреди комнаты — стол, покрытый ска­
тертью, над ним — керосиновая лампа-молния. У стен — несколько
стульев, диван, над которым громко тикали часы-ходики с тяжелыми
гирями на цепочках. Возле дверей, ведущих в спальню родителей, красо­
валось единственное во всем поселке пианино — самая большая ценность
в нашем доме. В спальне стояли никелированная кровать, кушетка, ко­
мод, круглый столик с зеркалом. На окнах — белые, подкрахмаленные
занавески. Между окнами — этажерка с книгами.
Отравляли мне жизнь зубрежка французских глаголов и бесконечное
повторение одних и тех же гамм. Мне это до того надоедало, что време­
нами хотелось удрать из дома. Но мама была неумолима и ни на шаг
не отступала от составленного ею расписания: один час — французский
язык, два часа — музыка, еще час — родная речь и математика. Потом
мама надумала говорить со мной по-французски. На мои вопросы порусски она не отвечала, словно не понимала, и я был вынужден с грехом
пополам подбирать французские слова, чтобы попросить ее о чем-нибудь.
Если мне удавалось построить удачное предложение, мама приходи­
ла в восторг.
____________ _
— У тебя, мой
Варткес Арутюнович Тевекемальчик, ярко выра­
лян родился в 1902 году в семье
рабочего. Трудовую деятельность
женные способности
начал в 12 лет. Работал пасту­
к языкам и абсолют­
хом. рабочим, пекарем, набор­
щиком в типографии...
щиним
ный слух! Ты дол­
В годы гражданской войны
Тевекелян — боец отряда 4 0 Н.
жен серьезно рабо­
В 1921 году он вступает в ряды
тать над собой!
КПСС, позднее направляется на
партийную работу. С 1937 по
Были ли у меня
1952 год работал в текстильной
промышленности, был директо­
способности к язы­
ром московской фабрики «Осво­
кам и абсолютный
божденный труд», Краснохолм­
ского комбината.
слух, или это только
В 1939 голу выпустил книгу
очерков. В 1950 году была на­
казалось любящей
печатана его повесть «Жизнь
матери,— не знаю.
как она есть». В том же году
в издательстве «Советский пи­
Могу сказать одно:
сатель» вышел роман «Жизнь
начинается снова», в 1954 году—
языки давались мне
роман «Когда разливаются пе­
легко, а музыку я
ки». В 1959
в нашем жур­
нале
был опубликован роман
очень любил и без
В. Тевекеляна «За Москвою-рекой».
труда подбирал пе5
В

T H IIU I р < 1 ф И И . . ,

году

сенки, услышанные на улице. Но мама запрещала мне играть по слуху.
Мамина строгость проявлялась и в другом: она не разрешала мне
дружить с поселковыми ребятами, даже когда я начал ходить в школу.
«Чему ты у них научишься?» — спрашивала она каждый раз, когда раз­
говор касался этой темы. Учительница, она совершенно не понимала, что
ее сын не может расти в одиночестве — без друзей, без товарищей.
А товарищи у меня были. Особенно я дружил с Костей, по прозвищу
Волчок.
Оборванный, взлохмаченный, драчун и задира, он учился со мной в
одном классе. Потом бросил школу и без дела слонялся по поселку. Был
он сиротой, жил у тетки. В школе я с ним не дружил — наша дружба за­
вязалась позже и при довольно забавных обстоятельствах.
Однажды вечером я сидел дома один. Отец уехал в очередной рейс,
мама занималась в школе с хоровым кружком — разучивала к рожде­
ству новые песни. Подогрев ужин, я на скорую руку поел и улегся на ди­
ван с книгой в руках.
Вдруг дверь распахнулась — на пороге стоял босой, мокрый от моро­
сившего весь день дождя Костя-Волчок.
— Ты один?— спросил он, встряхиваясь, как собачонка.
— Один!.. Заходи,— сказал я, радуясь его приходу. Мне было
скучно: из-за дождя никто из знакомых ребят на улицу не показывался.
— Ничего живете — чисто! — проговорил он, осматриваясь по сторо­
нам. Осмелев, он заглянул даже в спальню.— Ух ты, сколько книг!.. Ты
их все прочитал?
— Конечно,— с гордостью ответил я, хотя далеко не все книги, стояв­
шие на этажерке, были прочитаны мною.
— А мне дашь? Только с картинками.
Я взял с этажерки «Робинзона Крузо», завернул в бумагу и протянул
Косте.
— Уговор: книгу не пачкать и вернуть вовремя! — строго сказал я.
— Ладно уж.— Волчок сел на краешек дивана и принялся рассмат­
ривать картинки.— Здорово! — то и дело восклицал он.— Вот это здо­
рово!
Потом, положив книгу на диван, он как-то странно поглядел на меня.
— Вань, правду говорят, что ты — армянен?
— Чудак!.. Ты же знаешь моего отца...
— Говорят, мамка твоя армяненка... И еще — фармазонка!
— Фармазонка?!
Я не понимал этого слова, но оно показалось мне очень обидным.
Сжав кулаки, я подскочил к нему.
— Я покажу тебе фармазонку!
Он медленно поднялся с дивана.
— Тебе что, драться охота?
— За такие слова я тебе морду набью!
— Еще посмотрим, кто кому набьет!..
Я наступил ему на ногу и со всего размаха ударил его головой в под­
бородок— этому приему научил меня отец. Волчок, лязгнув зубами, рас­
тянулся на полу. Я навалился на него, стал колотить куда попало.
— Вот тебе фармазонка, вот тебе!..
— Пусти, бешеный, пусти, тебе говорят! — вопил он.
Вдруг над нами послышался мамин голос:
— Это что такое?!
Я поднялся, с трудом переводя дыхание, красный и такой же взлох­
маченный, как Волчок.
— Почему вы дрались? И почему этот мальчик у нас? — строго спро­
сила мама.
6

— Сам пришел, я его не приглашал... Книгу попросил. Потом стал
говорить о тебе нехорошие слова...
— Какие слова?
— Что ты армянка и... и фармазонка.
К моему удивлению, мама нисколько не рассердилась.
— Я действительно армянка, и в этом нет ничего плохого,— спокойно
сказала она и обратилась к Волчку:— А ты знаешь, что такое фар­
мазон?
— Знаю! Это те, которые в бога не верят,— бойко ответил он.
— В старину «фармазонами» называли вольнодумцев,— сказала
мама и, вздохнув, добавила: — но ко мне это не подходит...
Волчок схватил книгу и молча направился к выходу. Мама остано­
вила его.
— Погоди, Костя! Скажи, пожалуйста, почему ты перестал ходить в
школу?
— Потому что... потому что...— он зло посмотрел на маму и выпалил
одним духом: — потому что обувки нет, и на книжки денег нет, и взять
неоткуда!
— Понимаю,— грустно сказала мама и провела рукой по его вскло­
коченным волосам.— Ты сегодня ел что-нибудь?
— Утром хлеба поел... Тетка Оксана дала — я ей воды натаскал...
— Подожди,— мама пошла на кухню и принесла большой ломоть бе­
лого хлеба с куском сала.— На, поешь!
Костя, даже не поблагодарив, жадно стал уплетать хлеб.
— Надеюсь, вы больше не будете драться? — спросила мама.
Мы с Костей промолчали.
Уже стоя у дверей, Волчок кивнул головой в мою сторону и сказал:
— А он ничего... молодец! Здорово умеет драться!— Это была выс­
шая похвала.
— Бедный мальчуган! — вздохнула мама, когда Волчок ушел.
— Да, бедный!.. Я ему еще покажу! — сказал я не совсем уверенно.
— Что ему показывать, он и так несчастный!.. Темные, невежествен­
ные люди болтают всякий вздор, а он повторяет.— Мама прижала мою
голову к своей груди.— Как я хочу, дорогой, чтобы ты стал настоящим
человеком!..— В глазах у нее блеснули слезы.
Мама не стала проверять тетради, как делала обычно в эти часы, а
села за пианино. Ее длинные, тонкие пальцы коснулись клавиш. Я очень
любил, когда она играла. А в тот вечер она играла долго и, как мне ка­
залось, особенно хорошо...
Спустя дня два, когда я шел в школу, меня догнал Костя-Волчок.
— Иван, ты что... злишься? — спросил он, шагая рядом.
Я молчал.
— Вот те святой крест, не хотел я ее обидеть! — Волчок перекре­
стился.— Она у тебя хорошая, добрая!..
— Продажная ты душа, Волчок. Мама дала тебе хлеба и сразу стала
хорошей!
Маленькие серые глаза Волчка стали колючими, но он сдержался.
— Много ты понимаешь... Хлебом меня не купишь! Не продажный я,
а к голоду привычный!.. Раз говорю — хорошая, значит, и есть хорошая!
— Ладно уж,— примирительно сказал я, понимая, что Волчок гово­
рит искренне.— Я и сам знаю, какая у меня мама!
Некоторое время мы шли молча.
Волчок опять заговорил, на этот раз о другом.
— А в той книге здорово написано! Вот если бы нам с тобой да на
такой остров!.. Как ты думаешь, есть еще такие острова?
— Сколько хочешь. Даже в притоках Дона есть пустынные острова —
там одни птицы гнездятся.
7

— Это ерунда, близко очень! — Волчок задумался.— Хочешь, сор­
вемся отсюда и станем искать необитаемый остров, настоящий? Я уже
приготовил топор, пилу. Если бы еще ружье!..
— Чудак! Кто же добровольно поедет на необитаемый остров? Ро­
бинзон ведь попал туда не по своей охоте.
— Мало что... Я все равно убегу отсюда, подожду до весны и убегу!..
Волчок расстался со мной недалеко от школы. Сунув руки в карманы
рваных штанов и насвистывая, он зашагал в сторону поселка.
Обида была забыта. Но окрепла наша дружба после одной драки, в
которой Волчок заступился за меня. С некоторых пор ребята стали
дразнить меня «артистом». «Артистами» у нас в школе называли всех,
кто любил прихвастнуть, кто важничал, «задавался». Началось это со
школьного вечера, на котором я сыграл ноктюрн Шопена. Было это, ка­
жется, в третьем или четвертом классе. Когда учителя и ребята начали
мне хлопать, я сделал несколько шагов вперед и поклонился — так
учила меня мама. Кто-то из зала крикнул: «Ну, прямо артист!»
И это слово будто прилипло ко мне. На следующий день, где бы я ни
появился — на улице, в школе,— вслед раздавались крики: «Артист, ар­
тист идет!»
Возможно, некоторую роль в этом сыграл и мой костюм. Мама наря­
жала меня, как барчука. Она купила мне длинные брюки, зеленую
бархатную куртку да еще повязывала мне на шею дурацкий бант. Никто
из ребят в нашем поселке так не одевался.
И вот однажды, когда я шел из школы домой, за мной увязалось трое
ребят. Они шли и орали: «Артист, артист!»
Я старался не обращать на них внимания. Вскоре им надоело кри­
чать, они догнали меня, окружили.
— А ну-ка, поклонись нам, как артисты кланяются! — сказал один
из них, длиннорукий, веснушчатый парень.
Я беспомощно озирался по сторонам. Драка с тремя верзилами ни­
чего хорошего мне не сулила...
— Ребята, гляньте-ка, у него на шее тряпка! Точь-в-точь, как у
клоуна в цирке! — с этими словами веснушчатый вцепился в мой бант.
Уже не думая о том, что будет, я изо всей силы ударил его кулаком
в скулу. Они словно этого и ждали. Все трое, будто по команде, набро­
сились на меня. Я отбивался, как мог, но силы были неравные. Я отсту­
пал, из носа текла кровь.
И тут вдруг раздался голос Волчка:
— Эй, вы! Не трожьте его!
Костя вихрем налетел на моих противников. Они кинулись врассып­
ную.
Я протянул Волчку руку.
— Спасибо...
— Трусы подлые — втроем на одного! — пробормотал он, смущенный
моей благодарностью.
Умывшись у колонки, я направился домой. Дома снял бархатную
куртку, развязал проклятый бант и, швырнув все это на пол, крикнул
сквозь слезы:
— Не буду больше носить шутовской наряд!
Мама встревоженно смотрела на меня.
— Что случилось?
— Все смеются надо мной, дразнят! Артистом называют...
— Ты бы, Груня, и в самом деле одевала его попроще,— мягко ска­
зал отец.
После обеда, когда мама мыла на кухне посуду, он подсел ко мне,
обнял за плечи, спросил:
— Ну, выкладывай, что произошло?
8

Я рассказал о драке и о том, как Костя-Волчок выручил меня.
Отец слушал внимательно, потом усмехнулся.
— А ты без драки хотел прожить? Так не бывает— одни тебя бьют,
других ты бьешь... Жаль только, что нашему брату достается больше,—*
так уж пока устроен мир... А Костя твой, видать, хороший парень, ты
отплати ему тем же. Без хороших друзей трудно жить на свете!..
С того дня и началась наша дружба с Костей.
...Вот так мы и жили, пока не грянула война четырнадцатого года.
Я помню этот день. Помню, как шумел город, словно в праздник.
Всюду вывешивали трехцветные флаги. Толпы людей ходили по улицам,
несли знамена, иконы, пели «Боже, царя храни». На площадях до позд­
ней ночи гремели духовые оркестры.
Отец пришел домой взволнованный. Сел за стол и, подперев голову
руками, долго о чем-то думал. Мама молча наблюдала за ним, потом
спросила:
— Не понимаю, Егор, почему ты волнуешься? Ты служишь на желез­
ной дороге и мобилизации не подлежишь...
Отец сердито посмотрел на нее.
— Глупости говоришь!.. Разве дело во мне одном? Сколько народу
погибнет, сколько детей осиротеет! Ты подумала об этом? И во имя чего?
Ну нет, на этот раз не выйдет! — Он стукнул кулаком по столу.—
Кашу-то они заварят, а кто будет расхлебывать — неизвестно!..
— Опять слова, слова...
— Ничего, дай срок, и наши слова превратятся в дело, да еще какое!
— Не в первый раз я это слышу... Помнишь, о чем мечтали мы с то­
бой в Петербурге? И что получилось? Боже ты мой!.. Сколько людей по­
гибло! И все, все осталось по-прежнему...
— Если рассуждать по-твоему, остается одно — завернуться в тулуп
и залезть на печку. Тогда действительно ничего не изменится...
Первый раз в жизни я был свидетелем ссоры между родителями. За­
бившись в угол, я сидел тихо, не шевелясь. О чем говорил отец, я не по­
нимал, но был твердо убежден, что он в чем-то очень важном прав...
Как и предсказала мама, отца в армию не взяли. Его отправили
куда-то на запад перевозить войска и боеприпасы.
Оттуда он не вернулся...
Словно черная тень легла на нашу жизнь, на наш дом.
Получив известие о гибели отца, мама целую неделю плакала, таясь
от меня. Она стала еще печальней, еще ласковее со мной. А я... о своих
переживаниях рассказывать не стану. Я любил отца всем сердцем. При
одной мысли, что не стало моего папы, этого сильного, веселого человека,
я готов был кричать, биться головой об стену... С этого дня мне стали
ненавистны все люди в форменной одежде — офицеры, жандармы, чи­
новники,— пославшие моего отца на смерть.
Без отцовского заработка нам жилось нелегко. К тому же все доро­
жало с каждым днем, а жалованья не прибавляли. Мама с трудом сво­
дила концы с концами. По утрам я не получал молока, мясо и белый
хлеб исчезли с нашего стола. О новой одежде нечего было и думать.
По ночам мама штопала свои старые платья, чтобы иметь «приличный
вид, подобающий учительнице»,— говорила она. Из отцовских вещей пе­
рекраивала мне белье, брюки, куртки. Мечты о консерватории и универ­
ситете для ее единственного сына рухнули,— осталась тяжелая, каждо­
дневная борьба за насущный хлеб, который доставался нам с превели­
ким трудом.
Костя-Волчок никуда, разумеется, не убежал из поселка. В начале
войны он поступил в мастерские — работал смазчиком. Он ушел от своей
тетки, поселился на чердаке у одной солдатки. Волчок менялся на гла9

зах — в нем появилась какая-то степенность. Он любил теперь сказать
в разговоре: «Мы, рабочие». А однажды спросил меня:
— Иван, а ты знаешь, что означает слово «пролетарий»?
— Ну... это те же рабочие,— неуверенно ответил я.
— Вот видишь, хоть ты школу кончаешь и много книг прочитал, а ни
черта не знаешь! Пролетарии — это те, у которых нет ничего, кроме
своих цепей!
— Каких еще цепей?
— Которыми пролетариев буржуи опутали. Есть еще такие слова:
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Вот когда они соединятся,—
тогда буржуям крышка!
Я завидовал Косте и мечтал тоже поступить в железнодорожные
мастерские. Но мама и слышать об этом не хотела. Она уговаривала
меня не бросать школу, надеясь, что война скоро закончится и все пере­
менится к лучшему. Хотя, честно-то говоря, у нас не было никаких осно­
ваний ждать лучшего. Ей просто трудно было примириться с мыслью,
что я стану рабочим...
Нужно было решить: или разрушить мамины честолюбивые мечты и
пойти работать в мастерские, или потерпеть еще год и окончить школу.
Не желая ее огорчать, я выбрал второй путь и начал усердно зани­
маться.

ДЕТСТВО КОНЧИЛОСЬ
Под Новый год произошло событие, чуть не изменившее всю мою
жизнь.
В один из зимних вечеров мы с мамой, напялив на себя все, что
могли, чтобы согреться, сидели за столом. Я готовил уроки, мама прове­
ряла тетради. В комнате было очень холодно — печку топили редко.
Мигал тусклый огонек коптилки — лампу-молнию давно не зажигали: она
съедала слишком много керосина.
На улице, обычно пустынной в этот час, послышался стук копыт.
Я подошел к окну. Мимо нашего дома проехала карета с зажженными
фонарями — явление редкое в нашем поселке.
Карета остановилась. Из нее выглянул человек в шляпе и о чем-то
спросил проходившую мимо женщину в платке. Она указала рукой на
наш дом. Карета развернулась и подкатила к нашим дверям.
— Мама, к нам кто-то приехал! В карете! — крикнул я, не отрываясь
от окна.
Она встала, подошла ко мне. Вдруг побледнела и, схватившись рукой
за грудь, опустилась на диван.
— Что с тобой, мамочка?
— Это... это мой старший брат,— еле слышно прошептала она дро­
жащими губами.— Дай мне воды...
Не успел я подать ей воду, как постучали в дверь. Вошел плотный,
богато одетый господин средних лет. Он снял шляпу и, протянув к маме
руки, несколько театрально воскликнул:
— Виргиния, неужели ты не узнаешь меня?
— Гриша, дорогой,— мама бросилась к нему и, рыдая, обняла его.
— Успокойся, успокойся же! — он бережно усадил маму на диван
и, не снимая дорогого пальто, сел рядом.
— С трудом нашли ваш дом — улицы не освещаются, нумерации нет!
Долго блуждали,— говорил он, вытирая смуглое, красивое лицо бело­
снежным платком. Взглянув в мою сторону, улыбнулся: — А это, должно
быть, Иван! Смотрите, какой большой! Ну-с, здравствуй, давай познако­
мимся. Я твой дядя, дядя Гриша,— и протянул мне руку.
10

Мамины плечи все еще вздрагивали от сдерживаемых рыданий.
Отпив несколько глотков воды, она спросила:
— Как вы живете, Гриша? Как мама, Сусанна?
— Все живы, здоровы! Мама еще больше пополнела — врачи объяс­
няют это нарушением обмена веществ... О, у нас теперь большие дела!
Взяли подряд — поставляем армии фураж... Сусанна выходит замуж.
— За кого?
—* За сына Мелкумовых— Грачика. Ты ведь знала их. Помнишь, на
Дворянской улице они держали большой магазин готового платья. Ста­
рик разбогател, построил новый трехэтажный дом. Не дом — дворец!
Обставил роскошно, мебель из Петербурга выписал. Грачик — единст­
венный сын, все ему достанется. Да и сам он ловкач — большие деньги
делает!.
По-видимому, ни богатство Мелкумовых, ни способности будущего
мужа Сусанны, о чем с нескрываемым восхищением говорил дядя, не
произвели на маму большого впечатления. Я видел, как тень досады про­
бежала по ее лицу и она поспешила переменить тему разговора.
— Колю я, наверно, и не узнала бы...
— Еще бы! Он — адвокат, открыл собственную контору, даже бороду
для солидности отпустил! Выступает в крупных процессах, мелочью не
занимается. Его последнюю речь в газетах напечатали. Разве ты не чи­
тала?
— Нет, я газет почти не читаю... Что толку узнавать, как люди уби­
вают друг друга?..
— Ну, это ты неправильно рассуждаешь! Конечно, война без жертв
не обходится, но на этот раз они оправданны. Уверяю тебя, когда мы
победим кайзера, наступит совсем другая жизнь... Кстати, почему ты не
ответила на мое письмо? Как только мы узнали о гибели твоего мужа,
я тут же написал тебе.
Мама молчала.
— Все твоя гордость, Виргиния!.. А ведь я приехал по настоянию
отца. Он^хочет, чтобы ты переехала к нам жить. Левый флигель свобо­
ден— там вам будет удобно...
— На положении бедных родственников?
— Как тебе не стыдно! Разве мы чужие? Все, что имеем мы, принад­
лежит и тебе!..
— Не надо, Гриша! Разве я могу забыть, что отец выгнал меня из
дому?
— Ты же знаешь, Виргиния,— у старика крутой характер. Будь вели­
кодушна и прости его, как он прощает тебя.
— Я перед ним ни в чем не провинилась,— тихо ответила мама и
после короткого раздумья добавила: — Переехать к вам я не могу,—
не позволяет память Егора... За нас не беспокойтесь. Я работаю,
и мы с Иваном как-нибудь проживем...
— А ты подумала о том, какие перспективы ожидают твоего сына?
Уж не думаешь ли ты дать ему хорошее образование и вывести в люди
на свои учительские гроши?
Мама ничего не ответила. Дядя Гриша нащупал ее слабое место.
— Знаешь, Виргиния, как мы сделаем,— снова начал он после корот­
кого раздумья. — На Новый год привези Ивана к нам на елку. Увидишь
всех — маму, папу, Колю, Сусанну. И я уверен, сердце твое смягчится,
тогда и решишь. Зов крови — великая сила, он проснется в тебе!
— Хорошо, я подумаю,— сказала мама, и на этом разговор окон­
чился.
Дядя встал. Прощаясь со мной, он потрепал меня по щеке и сказал,
что дед-мороз и меня не забудет: обязательно принесет подарок.
11

Я молчал, опустив голову, не глядя на него. Я успел возненавидеть
его за то, что он хвастался и мучил мою маму.
— А ты, кажется, с характером! — сухо проговорил он и, поцеловав
маму, ушел, оставив после себя резкий запах духов.
Мама, кутаясь в старенький пуховый платок, молча сидела на ди­
ване. Мне хотелось задать множество вопросов, но видя, что маме и без
того нелегко, я не стал беспокоить ее...
В канун Нового года у нас с мамой было много разговоров о предсто­
ящей поездке к ее родителям. Она колебалась, мучилась, не зная, на что
решиться. Мне совсем не хотелось присутствовать на этой елке в каче­
стве «бедного родственника» — эти мамины слова я хорошо запомнил,—
и я отговаривал маму, приводя разные доводы: мне они, мол, чужие,
и я буду чувствовать себя неловко. Уж лучше пойти на школьную елку!..
Мама долго раздумывала, вздыхала, перекладывала на столе учени­
ческие тетради и наконец сказала:
— Ты думаешь, мне легко? Прошло семнадцать лет, как я не была
у них! Пожалуй, ты прав — не стоит ехать к ним...
На следующий день, утром, к нам пришел незнакомый человек. Он
передал конверт, в котором были деньги и письмо от дяди Гриши.
Письмо' мама прочитала, а деньги вложила в конверт и вернула.
— Ответа не будет,— сказала она посланному.
Когда он ушел, я подошел к маме и, не говоря ни слова, поцеловал
ее. О маминой родне мы больше никогда не говорили — она как бы пе­
рестала существовать для нас.
Дни текли однообразно. Я готовился к выпускным экзаменам. Мама
после школы бегала по урокам.
Плохо у меня было с одеждой, особенно с обувью. Ботинки совсем
разваливались — не ходить же в школу босиком, да еще сыну учитель­
ницы! Помощь пришла совсем неожиданно.
Как-то вечерком прибежал ко мне Костя.
— Иван, тебя Матвей Матвеич Чеботарев кличет!
— Зачем?
— Там узнаешь...
Схватив шапку, я побежал за Костей. Я был знаком с мастером Чебо­
таревым— он дружил с папой, часто бывал у нас.
Матвей Матвеевич долго расспрашивал меня в своей маленькой кон­
торке про наше житье-бытье, про мамино здоровье. Поинтересовался,
что я думаю делать после окончания школы.
— Не знаю,— ответил я.— Маме хочется, чтобы я продолжал ученье,
но для этого нужны деньги, а у нас их нет.
— Да, об ученье пока что тебе думать нечего! — Посмотрев на мои
рваные башмаки, старый мастер покачал головой.
— Вставай, пошли со мной!
— Куда?
— Много будешь знать — скоро состаришься!..
Он повел меня в город и купил недорогие, но крепкие ботинки. Заме­
тив мое смущение, растерянность, погрозил пальцем:
— Ты брось эти штучки — от чистого сердца. Понимаешь?
Странное дело — от своих родственников я не принял бы никакого
подарка, а от него принял, хотя мастер Чеботарев был для меня совер­
шенно чужим человеком...
Настал долгожданный выпускной вечер. Директор наш, добрейший
Антон Алексеевич, вручая мне аттестат и грамоту за отличную учебу,
даже прослезился.
— Наша школа может гордиться такими учениками, как ты, Силин! —
сказал он.
12

Особой радости от того, что окончил школу и что директор похвалил
меня, я не испытывал. На душе было тревожно. Передо мной опять вста­
вал проклятый вопрос: как быть дальше, что делать? Оставался единст­
венный выход — работать. Но где? Кому я нужен — без профессии, без
трудовых навыков? Мои школьные знания и французский язык были ни
к чему...
На школьном балу я не остался. Зашел в свой класс, посидел за
партой и мысленно попрощался со школой, где провел семь лет.
Вышел на улицу. Было еще совсем светло. В переулке, недалеко от
школы, поджидал меня Костя. Это тронуло меня.
— Я знал, что ты на танцы не останешься,— сказал он и протянул
мне сверток.
— Что это?
— Подарок вот... по случаю окончания...
В свертке оказался однотомник моего любимого поэта, Лермонтова.
— Спасибо, Костя... •
— Чего там...
Мы прошли вдоль железнодорожной насыпи и, поднявшись на хол­
мик, сели. Тихо было кругом, не видно ни единой живой души. Кто бы­
вал в наших местах, тот знает, какие это унылые места— одни извест­
ковые холмы, заросли чертополоха да обрывы.
— Похвальную грамоту дали? — спросил Костя.
— Дали.— Я протянул ему грамоту.— Лучше бы работу дали. Не
могу я больше сидеть на маминой шее!
— Подумаешь — работа! Как говорят наши мастеровые, была бы
шея — хомут найдется. Валяй к нам, в мастерские!
— Просто у тебя все получается: захотел — пошел в мастерские, по­
ступил на работу... А кто меня возьмет?
— Возьмут,— убежденно сказал Костя.— Наши заступятся. Они тво­
его батьку крепко уважают. То и дело слышишь: «Вот если бы Егор Си­
лин», «Егор Силин подсказал бы, как поступить». А намедни мастер
Чеботарев отругал меня: «Что же,— говорит,— ты не сказал, что дружку
твоему, Ване Силину, и его матери туго приходится? Знай мы это, подсо­
били бы». Обязательно заступятся, вот увидишь!
— Папины друзья, может быть, и захотят помочь мне, но я-то ничего
не умею делать!
— Научишься,— уверенно ответил Костя.
Дома меня ожидал сюрприз. Мама приготовила подарок, да еще ка­
кой! Темно-синий шерстяной костюм, белую рубашку, галстук. На столе
красовался румяный пирог, бутылка вина.
— Мама, можно Костю позвать?— спросил я, поблагодарив за по­
дарок.
— Ну конечно!
Я сбегал за Костей, затащил его к нам. Мы пили вино, вслух мечтали
о будущем, пробовали петь. И мама развеселилась — у нее даже щеки
порозовели.
Утром я заметил, что на ее пальце нет золотого колечка с крошеч­
ным камнем — папиного подарка.
— Ох, мама, зачем ты это сделала? — я чуть не плакал.
— Мне так хотелось сделать тебе приятное в день окончания
школы,— ответила она.
Скорее на работу, на какую угодно, лишь бы иметь возможность хоть
немного помогать ей!..
Я пошел в железнодорожные мастерские. Разыскав мастера Чебота­
рева, начал было объяснять ему цель моего прихода, но он не дал дого­
ворить.
— Знаю, работа тебе нужна.
13

Я кивнул головой.
Он повел меня к начальнику мастерских, сказал, что я хочу поступить
на работу, что меня можно принять учеником токаря — парень я грамот­
ный, школу железнодорожную с отличием окончил.
Начальник поправил пенсне, внимательно посмотрел на меня, взял
карандаш.
— Как зовут?
— Иван Силин.
— Силин? Знакомая фамилия! Постойте, это не тот ли машинист
Егор Силин, которого после пятого года выслали из Петербурга и отдали
под надзор полиции?
— Так точно, это его сын. А год назад Егор Васильевич сложил го­
лову за царя и отечество! — ответил Чеботарев.
— Это ничего не значит! Была бы его воля, он поступил бы совсем
по-другому... Так, так, сын Егора Силина, значит,— начальник еще раз
посмотрел на меня.— Ладно, я приму его. Но, молодой человек, не сове­
тую вам идти по стопам отца! — Он написал и протянул мне записку.
Я изо всех сил сдерживался, чтобы не нагрубить ему.
Спускаясь по лестнице, я спросил Чеботарева:
— За что отца выслали из Петербурга и отдали под надзор полиции?
— Ты про большевиков, про Ленина слыхал?
— Нет.
— Придет время — услышишь... Твой отец был болыневиком-ленинцем.
Большевики-ленинцы — кто они такие, почему власти боятся их? Всю
дорогу домой я думал об этом.
Дома спросил маму— кто такие большевики-ленинцы?
— Кто тебе сказал о них?— встревоженно спросила она.
Я рассказал о разговоре с Чеботаревым.
— Это — смелые, благородные люди, революционеры, борцы за сча­
стье народа,— сказала мама и, помолчав, добавила: — Да, твой отец был
большевиком... Но ты, Ваня, ты...— Она подняла на меня глаза, в них
я увидел страх, мольбу. Теперь я твердо знал: раз отец пошел с ними,
значит, большевики — стоящие люди.
На следующий день встал задолго до гудка, надел папину блузу, за­
вернул в бумагу завтрак и зашагал по направлению к мастерским.
Мама, поеживаясь от утренней прохлады, стояла у порога и долго
смотрела мне вслед. Я обернулся, помахал ей рукой.
Детство мое кончилось.

ПО СТОПАМ ОТЦА
Все получилось так, как я и предполагал. На первых порах работа
у меня не ладилась. То резец неправильно поставлю, то чурку не так
закреплю. В результате — брак. Видя, как я огорчаюсь, мой учитель,
Алексей Чумак, говорил:
— Ничего, парень! Ты шибко не переживай и хозяйского материала
не жалей — научишься!..
Однако научился я нескоро — прошло более трех месяцев, прежде
чем я сумел затачивать несложные детали.
Принес я домой первую получку. Мать обняла меня, расплакалась.
— Дорогой ты мой мальчик! О такой ли будущности для тебя я меч­
тала!
Но что бы ни говорила мама, я гордился, что ем хлеб, заработанный
своим трудом.
На работу ходил с удовольствием. Все рабочие считали меня своим
14

и помогали чем могли. Особенно — мастер Чеботарев. Не проходило дня,
чтобы он не подошел ко мне. Он давал мне множество ценных советов
и искренне радовался моим маленьким успехам.
Я был не настолько самонадеян, чтобы приписывать своим личным
качествам внимание ко мне товарищей по работе и их трогательно-бе­
режное отношение. Здесь не забыли большевика Егора Васильевича Си­
лина. Мне посчастливилось быть его сыном.
Чувствовалось приближение грозы. На заводах и фабриках нашего
города часто вспыхивали забастовки. Рабочие и солдатские жены вы­
ходили на улицу, требовали мира и хлеба. Казалось, только у нас в
мастерских спокойно: ни митингов, ни забастовок. Я недоумевал и од­
нажды спросил у Кости, почему наши стоят в стороне.
— Чудак ты, Ваня, ей-богу чудак! Ты что, не знаешь, что на желез­
ные дороги распространяются законы военного времени? — объяснил
он.— Чуть пошевелились, и готово — расстрел! Но ты зря думаешь, что
наши сидят сложа руки. Придет время — они покажут себя!..
Вскоре это время пришло. Царя свергли. Большевики вышли из под­
полья. Они повели за собой народ, организовали Красную гвардию.
После Октябрьской революции и в нашем городе установилась совет­
ская власть. Матвей Матвеевич Чеботарев был избран председателем
первого ревкома.
Наступили бурные дни. После работы, захватив винтовки, мы дежу­
рили возле ревкома, патрулировали улицы. Вместе с солдатами, пере­
шедшими на сторону революции, разоружали офицеров, а однажды
остановили целый эшелон, шедший с турецкого фронта, захватили вин­
товки, пулеметы, несколько пушек.
Мама встретила революцию восторженно.
— Наконец-то! — воскликнула она и, по обыкновению, прослези­
лась.— Бедный Егор, не дожил до светлого дня...
Но радоваться было рано. Вскоре белые казаки генерала Каледина
разгромили ревком и установили в городе кровавую диктатуру.
Из всех щелей повылезли прятавшиеся офицеры, перепуганные на­
смерть буржуи. К нам со всех концов страны хлынули белогвардейцы.
Ростов-на-Дону стал центром контрреволюции на юге.
В городе творилось что-то неописуемое. На каждом шагу— ночные
рестораны, казино, кондитерские. Улицы заполнили разряженные ба­
рыньки, накрашенные девицы, высокопоставленные царские чиновники
при орденах ^ крестах, спекулянты, искатели легкой наживы, уголовники
и, конечно, пьяное офицерьё. Драки, перестрелки, грабежи не прекраща­
лись ни днем ни ночью. Шампанское лилось рекой,
А рабочие голодали.
Уцелевшие от разгрома большевики снова начали борьбу в тылу бе­
лых. На линии Ростов — Харьков взлетали в воздух мосты, движение
поездов надолго останавливалось. В одном только нашем депо подполь­
щики вывели из строя семь паровозов. Какие-то отчаянные люди раз­
брасывали на площадях и в кинематографах листовки. На стенах домов
появлялись прокламации. А однажды вечером в окна офицерского клуба
полетели бомбы. Начались аресты, облавы. Каждую ночь по нашему по­
селку рыскали офицеры контрразведки — искали большевиков. Напали
на след подпольного комитета и арестовали десять руководителей. В их
числе оказались мастер Чеботарев и мой учитель Алексей Чумак.
Мы с Костей дня три ходили по всем полицейским участкам, разыски­
вали Матвея Матвеевича и Чумака, но так и не нашли. Решили отпра­
виться в контрразведку.
Усатый офицер, узнав о цели нашего прихода, спросил:
— А вы кто такие?
к

Костя, боясь, что я невзначай назову свою фамилию, поспешил отве­
тить:
— Я мастеру Чеботареву племянником прихожусь, а это мой кореш...
Вдвоем вроде веселее ходить...
Офицер зло посмотрел на Костю.
— Напрасно вы ищете этого отпетого большевика — не найдете!
Если его еще не успели расстрелять, то скоро расстреляют...
— За что? — вырвалось у меня.
— Не прикажете ли дать вам объяснение в письменной форме? А ну,
убирайтесь отсюда, щенки, пока целы!
На улице Костя выругался:
— Вот гады! Видел, как издеваются? Жаль Матвея Матвеича, пропа­
дет он... Погодите, настанет и ваша очередь...
— Тише ты,— остановил я своего не в меру горячего друга.
Он огляделся по сторонам, прохожих вблизи не было.
— Эх, податься бы к своим... Перейдем линию фронта, и все тут!
■
— Думаешь, это так просто? Мы с тобой не знаем даже, где фронт.
— Идем, покажу!
Костя потащил меня к магазину, где всю витрину занимала огромная
карта, утыканная флажками.
— Видишь, за красным шнурком — наши, а за синим, по эту сто­
рону,— белые.
— Если верить этой карте, то они давно уже в Москве! — сказал я.
Ничего не понимая, огорченные, мы отошли от витрины...
Недалеко от нашего дома, в железнодорожном тупике, разгружался
санитарный поезд, битком набитый ранеными.
И Костя, как бы отвечая на свои мысли, сказал:
— Черта с два возьмут они Москву! Им самим скоро крышка!
В последующие дни такие поезда зачастили к нам. Раненых разгру­
жали прямо в поле — подальше от людских глаз. Но правду не скроешь:
где-то поблизости шли тяжелые бои, фронт приближался. Понаехавшие
к нам помещики и фабриканты начали торопливо перебираться поближе
к морю, чтобы успеть удрать за границу. А еще через несколько дней
началось паническое бегство из города всех, кому вольготно жилось при
белых.
Вскоре части Красной Армии с боями заняли Ростов.
Белые, удирая, расстреляли в подвалах контрразведки всех узников.
В их числе был расстрелян и Матвей Матвеевич Чеботарев. Уцелели
немногие. Алексей Чумак — он лежал в тюремном госпитале — вернулся
к нам в мастерские худой, изможденный, кипящий ненавистью к врагам
революции. Коммунисты избрали его секретарем партийной ячейки.
Костя не переставал мечтать о том, чтобы уйти на фронт. Да и я те­
перь разделял его мечты, хотя мне и было очень жалко оставить маму.
Я думал о том. что, будь жив отец, он наверняка был бы командиром
Красной Армии.
На пустыре, недалеко от нашего поселка, остановилась какая-то во­
инская часть. К какому роду войск она принадлежала, мы не могли
понять. Там было все: кони, тачанки с пулеметами, несколько коротко­
ствольных пушек, походные кухни. У красноармейцев на гимнастерках
нашиты в виде стрелы три красных полоски, на головах — летние буде­
новки с пятиконечной звездой. Среди бойцов были совсем молоденькие,
чуть постарше нас.
Мы с Костей познакомились с бойцами. После работы помогали им
чистить коней, таскали воду для походных кухонь. В ответ на наши во­
просы— откуда они приехали, в каких боях участвовали, куда направля­
ются— красноармейцы отшучивались. Откуда приехали — там, мол,
16

нас нет, а куда поедем— знает одна сорока. Нам явно не доверяли.
Было обидно.
Как-то Костя спросил меня:
— Как думаешь, возьмут нас в отряд?
— Вряд ли. Может, комиссара попросить?
— Лучше написать ему. У тебя хороший почерк, Иван, бери бумагу,
пиши. Товарищ комиссар, так, мол, и так, мы, два товарища, я и ты, зна­
чит, хотим отомстить белякам за наших погибших друзей, за мастера
Чеботарева и воевать вместе с вами до полной победы всего пролета­
риата!
Написать письмо комиссару не пришлось — он сам нашел нас.
Костя и я сидели вечерком у палатки и беседовали с бойцами, когда
к нам подошел комиссар, чисто выбритый, аккуратный, подтянутый. Во­
лосы светлые, голубые глаза— острые, с хитрецой. На груди перекрещи­
вались ремни новенькой портупеи, на правом боку висел наган. При его
появлении бойцы вскочили. Встали и мы.
— Здравствуйте, товарищи! Садитесь и расскажите, чем вы тут за­
нимаетесь? — Он говорил густым басом, хотя на вид ему было не больше
двадцати пяти — двадцати шести лет.
— Да так, беседовали... Хлопцы пришли из поселка,— указал на нас
один из красноармейцев,— в мастерских работают. Говорят, натерпелись
тут при белых...
Комиссар пригласил нас к себе в палатку, угостил сладким чаем и
повел беседу. Он незаметно выспросил все: кто мы такие, где учились,
есть ли у нас родители, много ли в мастерских коммунистов, о чем ду­
мают рабочие.
Перебивая друг друга, мы отвечали на его вопросы и ждали удобного
момента, чтобы заговорить с ним о нашей заветной мечте.
Костя опередил меня.
— Возьмите нас в свой отряд, товарищ комиссар! — выпалил он.—
Мы с Иваном давно мечтаем об этом. Даже через фронт хотели перемах­
нуть, когда здесь белые были.
— Вот какие вы отчаянные парни! Так прямо через фронт?
— Не верите? Спросите Ивана. Он у нас самый честный, врать не
станет!
— Сколько же тебе лет?
— Шестнадцать,— ответил мой друг.
Комиссар повернулся ко мне.
— А тебе сколько, самый честный?
— Около семнадцати.
— Точнее.
— Шестнадцать лет и семь месяцев.
— Да... Многовато вам лет. Ну, а мама твоя? Она ведь не захочет,
чтобы единственный сын ушел воевать.
— Разве революционеры спрашивали матерей, когда шли на висе­
лицу или в Сибирь, на каторгу? — ответил я.
— Толково, ничего не скажешь... Вот что, ребята, вы возьмите у сек­
ретаря партийной ячейки рекомендацию, а я подумаю.
Комиссар встал.
Мы шли домой, в поселок, и ног под собой не чувствовали от радости,
считая уже себя красноармейцами.
Утром мы стояли перед Чумаком.
— Рекомендацию я вам дам,— партийный секретарь почесал заты­
лок.— Только не рано ли, ребятки?
— Дядя Чумак,— спросил Костя, сдерживая волнение,— как вы по­
лагаете, мировая революция будет ждать, пока нам стукнет по восем­
надцати?
17
Москва № 2

Чумак усмехнулся.
— Опоздать боитесь?
— Факт, опоздаем!
— Правда, Алексей Трифонович, дайте нам рекомендацию! Мы вас
не подведем,— вмешался я.— Вот и над вашим столом висит плакат:
«Записался ли ты добровольцем в Красную Армию?» Значит, люди там
нужны.
— Что ж, вас не удержишь,— сдался, наконец, Чумак.
Пишущей машинки у нас не было, а секретарь партячейки грамоту
знал плохо. Рекомендацию под его диктовку пришлось писать мне.
Чумак расписался, поставил круглую печать. На прощанье сказал:
— Запомните, хлопцы: воевать— не в бирюльки играть! В бою всякое
бывает. Смотрите, чтоб нам не пришлось краснеть за вас!
С рекомендацией в кармане мы пулей полетели к комиссару. Он про­
чел написанное, велел обождать и пошел к командиру. Вернувшись, ска­
зал:
— Все в порядке, ребята! Я уговорил командира принять вас в наш
полк. Но тебе, Силин, придется поговорить с матерью...
У меня замерло сердце.
— А если она не даст согласия?
— Постарайся убедить.
Я знал, что мама не согласится. Так и случилось. Рыдая, она повто­
ряла одно и то же:
— Нет, это невозможно! Невозможно!..
Я опять к комиссару.
— Ты твердо решил? Непременно хочешь в армию?— спросил он.—
Подумай: у нас строгая дисциплина, опасности на каждом шагу. Могут
и убить...
— Решил твердо, товарищ комиссар! Я поклялся поступать, как отец.
Уверен, что будь он жив, тоже пошел бы.
— Ну, хорошо. Слушай меня внимательно: в ночь со вторника на
среду мы погружаемся в эшелон. Об этом никому ни слова. Ты и твой
дружок подойдете к водокачке, и там, на запасных путях, найдете нас.
Если сможете, захватите с собой котелки, ложки, лучше деревянные,
полотенце, по смене белья.
— Спасибо, товарищ комиссар!
Свои вещи я заранее отнес к Косте и условился встретиться с ним у
водокачки.
В ночь побега я не сомкнул глаз — волновался, боялся проспать.
Лежа с открытыми глазами в постели, я вспоминал отца, школьные
годы... Сейчас все это казалось мне далеким прошлым. Я покидаю дом,
где вырос, маму, которую люблю больше всего на свете. Вернусь ли?
Свижусь ли с ней?
Стрелки на ходиках показывали три часа, пора было собираться.
Я встал, тихонько оделся и на цыпочках подошел к дверям спальни по­
прощаться с мамой. Луна освещала ее печальное красивое лицо. Трону­
тые сединой волосы рассыпались по подушке. Она мирно спала, ничего
не подозревая.,
Признаться, я заколебался. Что будет с ней завтра, когда она узнает
о моем уходе? Как она переживет его? Может быть, остаться?.. Нет!
Надо быть твердым.
Мне хотелось взять с собой что-нибудь на память о маме. Пошарив
в коробочке, стоящей на комоде, я нащупал крошечные золотые часы.
Мама давно не носила их. Цепь была продана, а механизм испорчен.
Сунув часы в карман, я бесшумно распахнул окно и выпрыгнул на
улицу. И — сразу отлегло от сердца!
Костя издали увидел меня, подошел, крепко пожал мне руку. И мы,
18

не говоря друг другу ни слова, побрели по запасным путям искать
эшелон.
Комиссара мы нашли возле паровоза.
— Вот и мы! — весело сказал Костя.
— Отставить! — рассердился комиссар.— Красноармеец Орлов, разве
вы не знаете, как нужно докладывать старшему командиру?
К моему удивлению, Костя сразу нашелся. Он вытянулся, козырнул и,
как заправский солдат, отрапортовал:
— Виноват, товарищ комиссар!.. Красноармейцы Константин Орлов
и Иван Силин прибыли в ваше распоряжение.
— Вот это другое дело! Орлов, вам — в четвертый вагон, к пулемет­
чикам. А вы, Силин, пойдете в седьмой — к кашеварам.
К кашеварам! Я не двигался с места.
— Выполнять приказание! — Комиссар повысил голос, и я, понурив
голову, пошел искать вагон с походной кухней.
Рыжий безбровый круглолицый кашевар в матросской тельняшке,
видимо, был предупрежден о моем приходе.
— Милости прошу к нашему шалашу,— сказал он приветливо и про­
тянул пухлую руку.— Будем знакомы: шеф-повар, а по-нашему, по-морскому, главный кок, Сидор Пахомов.
Я назвал свое имя, фамилию и разочарованно осмотрелся по сторо­
нам. Большой пульмановский вагон был разделен перегородками на три
отсека. Слева что-то вроде кладовой, там хранились продукты: крупа в
мешках, картошка, лук, масло. Справа, у самой стены,— двухъярусные
нары. А посредине, вплотную друг к другу, стояли походные котлы на
колесах, железные трубы их выходили на крышу вагона. Котлы дыми­
лись, около них хлопотало несколько человек в одних майках.
Разве об этом я мечтал, когда шел к комиссару проситься в армию?
Вернешься домой, ребята спросят: — «Расскажи, Иван, как ты воевал?»
А ты им в ответ: «Кашу варил»... Стыдно! От огорчения на глаза навер­
тывались слезы. Словно угадав мои невеселые мысли, Пахомов сказал:
— Ты не смущайся, голубь! Кашевар есть самая главная фигура во
всякой армии, об этом даже Суворов говорил. Когда солдат сыт, он
веселее, у него и храбрости больше. С пустым брюхом много не наво­
юешь! Кто кормит солдата? Кашевар. Так-то, голубь. А теперь по­
ложи свои вещички на верхнюю нару и — за работу!.. Карпухин,— крик­
нул он,— дай новичку нож, фартук и покажи, как чистить картошку.
Делать было нечего, я сел на мешок и принялся чистить картошку.
С платформы послышалась протяжная команда:
— По места-а-ам!
Свистнул паровоз, поезд тронулся.
Я в последний раз смотрел на родные края. В низинах стлался утрен­
ний туман. Далеко, далеко на горизонте разгоралась заря. В поселке ды­
мили трубы.
Часа через три поезд остановился. Бойцы с ведрами в руках спешили
к нашему вагону. Пахомов, надев белый колпак и фартук, большой чер­
палкой помешивал в котлах и с прибаутками отпускал завтрак: в одно
ведро щи, в другое пшенную кашу.
Пока поезд стоял, мы, впятером, натаскали воды, почистили котлы и
снова заправили их — на обед.
— Теперь наша очередь! — Пахомов нарезал буханку хлеба и поста­
вил на стол котелки.
В горло ничего не лезло, я сидел, задумавшись, перед котелком со
щами.
Пахомов, заметив это, положил руку мне на плечо.
— Э...э, так не годится, голубь! Надо кушать,
— Не хочется...
19
2*

— А ты через не хочется. Есть такая поговорка: голодный медведь не
танцует. Слыхал?
— Он по мамке скучает,— вмешался в разговор тот, которого звали
Карпухиным.
— И что же? — Пахомов строго посмотрел на него.— Мы все скучали
по матерям.
Поезд тронулся. Я забрался на нары. Только закрыл глаза, как пе­
редо мной возник образ матери. Она встала с постели и, не видя меня,
забеспокоилась. Вот она нашла и прочла мою записку...
«Дорогая мама!
Я уехал с отрядом на фронт. Иначе поступить не мог. Прости меня.
При первой возможности напишу обо всем подробно. Не грусти и не
скучай. Я очень, очень люблю тебя!
Твой Ваня».
Я представлял себе, как слезы медленно потекут по ее бледному, пе­
чальному лицу, капнут на бумагу, как она долго будет сидеть непод­
вижно, держа мою записку в руке, слабая, одинокая...
Бедная, бедная мама!..
Стучали на стыках колеса, вагон скрипел, покачивался. Я незаметно
уснул.
Проснулся от тишины. Поезд стоял. Смеркалось, в вагоне тускло го­
рела висячая лампа-летучка. Пахло щами, горелым маслом.
Я спрыгнул с нар и попросил у Пахомова извинения.
— Ничего, голубь, ничего. Мы нарочно дали тебе выспаться. В пер­
вый день тяжело бывает, знаю по себе. Потом привыкнешь, нарабо­
таешься еще! — ответил он.
От Пахомова исходила какая-то особая доброта, сердечность, он был
мягок, приветлив, но ругался виртуозно, «по-моряцки». Такой много­
этажной ругани, какой при случае щеголял наш шеф-повар, я никогда
раньше не слыхивал, хотя и вырос в рабочем поселке.
К нам в вагон поднялась молоденькая миловидная девушка с вздер­
нутым носиком. По красному кресту на белой нарукавной повязке я до­
гадался, что она медицинская сестра из санчасти.
— Мое вам почтение, Шурочка! — Пахомов церемонно поклонился
ей.— Давненько не виделись мы с тобой. Как живешь, что поделываешь?
Девушка капризно повела плечами, огляделась.
— Ничего вы тут устроились... Не житье — малина! Ешь сколько
влезет, спи — не хочу. Не дует, не каплет. Это про вас сказано — солдат
спит, а служба идет.
— На то мы и кашевары,— отозвался Карпухин.
— То-то и оно, что кашевары,— сердито сказала Шурочка.— Кроме
жидких щей да горелой каши, ничего не умеете стряпать!..
— Это ты зря, Шурочка,— обиделся Пахомов.— Мои котлеты де-воляй славились на весь флот! О бифштексах и говорить нечего — по-гам­
бургски или натуральные с кровью...
— Да ну тебя, Пахомыч!.. Дразнишь только!
— Я бы с превеликим удовольствием угостил тебя, Шурочка. Да вот
беда — мяса нет. Дают такую дохлятину, что не только жаркое — супа
нормального не сваришь!..
— А это новенький? — девушка посмотрела на меня, улыбнулась.
— Доброволец, сегодня пришел.
— Славненький, молоденький какой! Ты в подкидные умеешь играть?
— Умею... .
Я смутился. Впервые в жизни девушка так разговаривала со мной.
Она была прехорошенькая. Небольшого росточка, лицо румяное, губы
влажные, яркие, на правой щеке темная родинка, шелковистые кудри,
светлые, с серебристым отливом выбивались из-под косынки.
20

Приходи, миленький, к нам, в санитарный вагон,— в карты
сыграем. Страсть как люблю вашего брата в .дураках оставлять! — Она
потянулась, как кошка, лениво зевнула.
Да уж ты не одного оставила в дураках! — усмехнулся Пахо­
мов.— Этого тоже хочешь обдурить?
— Там видно будет! — И опять ко мне: — Ты, миленький, не слу­
шай старого хрыча, это он от ревности!.. Ну, заболталась я тут с
вами! Она повернулась ко мне.— Так ты приходи! — и ловко спрыг­
нула на землю.
— Хороша, чертова девка! — Пахомов вздохнул.— А ты, парень, не
зевай,— видать, ей по душе пришелся...
В ту ночь в нашем вагоне долго не спали. Пахомов, дымя толстой
самокруткой, рассказывал о боевых делах нашего отряда, о комиссаре
Власове. Отряд был сформирован в бурные дни Октября из красногвар­
дейцев, матросов Балтики и революционных солдат. Он прошел от Пе­
трограда до юга страны, участвуя в многочисленных боях. Недавно от­
ряду присвоили наименование 2-го горно-стрелкового полка и передали
в состав N-ской дивизии.
— Комиссар наш из бывших студентов,— рассказывал Пахомов.—
Он сам и сформировал отряд. Шибко образованный человек, ворох
книг прочитал! Да и теперь не расстается с ними — всюду таскает за со­
бой. О его храбрости и говорить не приходится — не раз самолично цепь
в атаку поднимал. Насчет дисциплины строг — шалить никому не дает!..
Зато бойцу — как родной отец. Командир — тот суховатый, из бывших
офицеров, но военное дело знает назубок...
На рассвете эшелон остановился в открытом поле. Дали команду
разгружаться. Бойцы проворно выскакивали 'из вагонов, выводили по
настилам лошадей, спускали пушки, пулеметы, повозки. К нашему ва­
гону тоже подтащили настил, и мы, кашевары, при помощи бойцов хо­
зяйственного отряда, быстренько разгрузились.
Не успел пустой состав отойти, как подкатил второй, потом третий.
Стало шумно, многолюдно. В предрассветных сумерках командиры, под­
свечивая карманными фонариками, покрикивая, собирали своих людей.
Кое-где уже начали строиться.
В суматохе промелькнула фигура Кости-Волчка, он с пулеметчиками
хлопотал возле тачанок. Я искренне позавидовал ему. Полк построился
и зашагал походным маршем — рота за ротой, батальон за батальоном.
Походные кухни тащились в хвосте колонны г—мы и на марше варили
пищу.
Издали доносились глухие разрывы артиллерийских снарядов. Фронт
был близко...
Солнце уже сияло вовсю, когда мы расположились лагерем неда­
леко от большой станции.
Пока бойцы завтракали, командир и комиссар сели на коней и в со­
провождении двух бойцов куда-то уехали. Они вернулись в полдень.
Трубачи затрубили сбор. На митинге комиссар объяснил задачу. Наш
полк шел на замену другому, уходящему в тыл для отдыха и перефор­
мирования.
На второй день после нашего прибытия на фронт новичков вызвали
в тыл — получать обмундирование. Собралось человек сто. Коренастые,
почерневшие от угольной пыли шахтеры, рабочие с ростовских фабрик
и заводов, загорелые крестьянские парни в лаптях, с котомками за спи­
нами. Все — добровольцы.
Пришел и Костя.
Мы сели с ним в сторонке. Костя прямо сиял: шутка ли сказать —
сразу попал в пулеметчики!
— Я уж два раза стрелял — командир взвода разрешил. Не так уж

трудно,— оживленно рассказывал он.— Скоро научусь пулемет разби­
рать. Первым номером стану, вот увидишь!
Мне нечем было похвастаться — разве тем, что научился у Карпу­
хина чистить картошку...
Получив обмундирование, я простился с Костей. Началось учение.
Новичков выстраивали по утрам на равнине, укрытой за холмом. Ин­
структора из бывалых солдат проводили строевые занятия. Кости снами
не было — он осваивал пулемет у себя в роте.
Утром — маршировка и стрельба по движущимся целям, днем — об­
ратно к Пахомову, варить кашу. Так продолжалось дней десять. Я на­
чал было свыкаться со своим незавидным положением, когда меня нео­
жиданно откомандировали в стрелковую роту. Прощаясь, Пахомов дол­
го тряс мне руку.
— Чем другим, не знаю, Ваня, но кашей, пока я жив, ты будешь
обеспечен! Заходи, котелок твой всегда наполню!..
Попал я во вторую роту, где командиром был прославленный своей
храбростью шахтер Кузьменко. После короткой беседы он приказал
выдать мне винтовку, лопату и зачислил в первое отделение.
Начались фронтовые будни. Мы лежали в окопах, вели наблюдение
за противником, иногда постреливали. Дважды ходили в атаку, но без­
результатно— оба раза с потерями откатывались назад. Позиция белых
была хорошо укреплена.
По вечерам, когда мы отходили в тыл, на отдых, а иногда и днем,
прямо в окопах, во время затишья, я, по поручению политрука, читал
бойцам газеты, книги.
Я был самым молодым не только в нашем отделении, но и во всей
роте. Этим, наверно, и объяснялось любовно-бережное отношение това­
рищей ко мне. Даже суровый, молчаливый Кузьменко и тот говорил бой­
цам перед боем: «Смотрите, ребята, поберегите Ванюшу». Вот и бе­
регли: в разведку не посылали, опасных поручений не давали...
Нечего греха таить — я порядком трусил в первые дни. Мне казалось,
что каждая вражеская пуля непременно заденет меня, каждый снаряд
разорвется именно надо мной. Постепенно я привык, однако чувство
страха осталось.
Очень скучал по маме, хотя всячески старался скрывать это от то­
варищей, боясь, что они высмеют меня. По ночам, свернувшись клубком
на сырой земле, укрывшись с головой шинелью, я мысленно переносился
в наш дом, вспоминал каждую мелочь, и сердце сжималось от тоски.
Во время третьей по счету атаки, когда мы, таясь в высокой траве,
ползли по-пластунски для внезапного броска, случайная пуля задела мне
левую руку выше локтя. Рукав гимнастерки сразу намок, впрочем, осо­
бой боли я не чувствовал. Зажав рану правой рукой, я попытался оста­
новить кровь, но она стала просачиваться между пальцев.
Один из бойцов нашего отделения подполз ко мне, осмотрел рану.
— Пустяковина,— сказал он.— Кость не задета. Залезай вон в ту во­
ронку и лежи. Я поищу санитара — пусть перевяжет.
Санитара долго не было. Руку начало жечь. Песок под ней окра­
сился в красный цвет. Я огляделся: между воронкой, в которой я сидел,
и нашими окопами было метров двадцать — двадцать пять, не больше.
Я выполз из своего убежища, короткими перебежками добежал до
своих, свалился на дно окопа.
— Марш в санитарную палатку! — приказал командир пулеметного
взвода, прикрывавшего атаку.
Пригнув голову, я по ходам сообщения побежал в тыл, к Шурочке.
Она встретила меня улыбкой, как старого знакомого.
— Пришел-таки ко мне!.. Задело бедненького?
22

Шурочка сняла с меня гимнастерку и проворно начала обрабатывать
рану. Я корчился от боли, на лбу выступил пот.
— Потерпи, миленький, потерпи немного! Скоро боль совсем утих*
нет. Хочешь, спиртику дам?
От спирта я отказался.
Забинтовав руку, Шурочка повела меня в свою каморку за холщо­
вой занавеской и велела лечь на койку.
— Тут тебе будет спокойно.— Пощупав мой лоб, вздохнула.—
И чего только берут на войну таких зеленых? Другой с этой царапиной
в строю остался бы, а у него жар начинается!
Я заснул и спал долго. Проснулся от прикосновения ко лбу чьей-то
шершавой ладони. Это был наш командир Кузьменко.
— Я ведь приказал тебе сидеть в окопе! Зачем полез к черту на
рога? — сказал он так, словно был виноват в моем ранении.
— Разве я не такой же красноармеец, как все?
— Койечно, такой же! Но... видишь, какое дело получилось!
Этот суровый человек с большими грубыми руками и добрым серд­
цем не знал, как выразить мне свое сочувствие. Смущаясь, он вытащил
из кармана брюк несколько яблок, положил около моей подушки.
— Поправляйся, Ванюша! Я к тебе еще загляну...
Пришел ко мне и Пахомов с дымящимся котелком.
— Мясного бульона тебе принес — лучше всякого лекарства силу
дает. Выпей, сразу поправишься. И как это тебя угораздило? — Пахо­
мов кормил меня с ложки, как маленького, а Шурочка стояла рядом и
посмеивалась.
— Гляди-ка, как все балуют его, аж завидки берут! Хоть бы меня
кто-нибудь так пожалел...
— Тут особая статья,— строго ответил Пахомов.
Ночью Шурочка, не раздеваясь, прилегла рядом со мной, прижала
мою голову к груди.
— Спи, миленький, спи. У тебя сильный жар, даже губы потреска­
лись. Рассказать тебе сказку?
— Расскажи...
— В некотором царстве, в некотором государстве жил был царевич,
молодой, красивый... Словом, вроде тебя...
За занавеской кто-то прохрипел: — Пить...
Шурочка нагнулась, крепко поцеловала меня в губы и убежала...
Через три дня я вернулся в свою часть.

БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ
Прошло несколько дней. И вот однажды, поздно вечером, меня вы­
звали в штаб полка. Пошел, доложился дежурному. Меня тотчас про­
вели к комиссару. Я одернул гимнастерку, поправил ремень и, войдя в
комнату, четко отрапортовал:
— По вашему приказанию красноармеец Силин прибыл!
— Здравствуйте, красноармеец Силин! — комиссар улыбался.— Са­
дись, Ваня,— он показал на свободную табуретку.
В комнате с земляным полом и низким потолком, за столом, на ко­
тором лежала карта, сидели Власов, командир полка и пожилой плот­
ный военный с седеющими висками. Его я раньше не встречал.
— Командир полка и товарищ Овсянников хотели кое-что узнать о
тебе. Расскажи коротко,— сказал комиссар.
Я начал рассказывать о своей семье, о себе. Командир полка неожи­
данно перебил меня, спросив по-французски:
— Говорят, ты и музыке учился?
23

— Да, с четырех лет... Мама занималась со мной.
— Отлично! А теперь поговорим о другом,— сказал он опять пофранцузски и кивнул комиссару.
Будь здесь моя мама, она, наверное, поправила бы его произноше­
ние, но мне было не до этого.
— Мы вызвали тебя для серьезного разговора,— обратился ко мне
Власов.— Внимательно выслушай товарища Овсянникова, но с ответом
не торопись, сперва хорошенько подумай. Дело, которое мы собира­
емся поручить тебе, сложное, я бы сказал — даже рискованное. Ты име­
ешь право отказаться.
Тот, которого называли Овсянниковым, подсел ко мне ближе.
— Вот в чем дело,— сказал он.— Мы почти ничего не знаем о про­
тивнике. Достать толкового «языка» нашим разведчикам не удается.
Воевать же вслепую — значит зря губить людей и провалить дело. Ты
сам знаешь, наши части трижды пытались лобовой атакой смять врага,
но безуспешно. А время не ждет — зима на носу. Нам во что бы то ни
стало нужны точные сведения о противнике. Вот мы и решили забросить
тебя в тыл к белым. Походишь, посмотришь, что и как. Вернешься —
доложишь... Как думаешь, справишься?
У меня мурашки пошли по телу: одному в тыл к белым!.. Я готов был
целую ночь сидеть в секрете, ходить с бойцами в атаку, охотиться за
языком, но только не в тыл, да еще одному! Заметив мою нерешитель­
ность, комиссар сказал:
— Видишь ли, Иван, мы тут долго советовались, прежде чем послать
за тобой. Решили, что ты больше всего подходишь для выполнения та­
кого задания. Образованный, знаешь французский язык, музыку. В слу­
чае чего, вполне сойдешь за мальчика из богатой семьи. Можешь при­
думать историю, будто отец твой был офицером, ушел на войну, пропал
без вести. Мать умерла с горя, и ты остался один. Пришли большевики,
дом реквизировали, тебя выгнали на улицу... Такая история белым по­
нравится — они поверят тебе. В рассказ, будто невзначай, вставь не­
сколько французских фраз. Ты будто знаешь, что в Тифлисе живет дядя,
мамин брат, вот и пробираешься к нему... Разумеется, мы не стали бы
рисковать, если б не крайняя нужда. Речь идет о жизни сотен и тысяч
твоих товарищей, об успехе нашего дела.
— Раз нужно, сделаю все, что прикажете,— проговорил я.
— Не приказываем, а просим,— поправил комиссар.— А теперь иди
отдохни. Утром поговорим обо всем более подробно.
Спать я устроился в соседнем доме. Спал очень тревожно, часто
просыпался, все думал о предстоящем деле. Справлюсь? Не попадусь?
Мне вспомнилось злобное лицо капитана из ростовской контрразведки.
Попадешь в руки к такому — жизни рад не будешь, он из тебя все
жилы вытянет... Запросто может расстрелять. А вдруг не сумеешь вы­
браться обратно, застрянешь у белых? Об этом и думать не хотелось...
Встал на зорьке, распахнул окно. С гор дул свежий ветер. На ли­
стьях блестела ночная роса. Перекликались птицы. Но сегодня все это
не радовало меня... Умылся в речушке ледяной водой, привел себя в по­
рядок и, присев у подоконника, написал маме письмо, в котором изоб­
разил свое чуть ли не райское житье — пусть не тревожится! Живу я,
мол, хорошо, здоров, кормят прекрасно, все товарищи замечательные
люди, и опасностей никаких...
Вестовой принес хлеба, полный котелок каши. Я поел и пошел к то­
варищу Овсянникову.
— Я приготовил тебе отличный костюм!— сказал он улыбаясь и
показал на кучу тряпья, валявшегося в углу.— Сперва поговорим, потом
переоденешься. Посмотрим, как ты будешь выглядеть в этом одеянии.
24

Он усадил меня рядом с собой и начал подробно излагать свой план.
— Разведчики перебросят тебя километров на пять за линию фронта
и укажут, куда идти. Будешь выдавать Себя за беспризорника. С собой
никаких документов, бумаги, карандашей не брать. Вертись около по­
ходных кухонь — голоден, мол: «Дайте поесть»... Общайся с рядовыми —
солдат везде солдат,— народ сердобольный, пожалеют бездомного па­
ренька, поделятся пайком. Офицерам и фельдфебелям на глаза не по­
падайся. Главное, как можно ближе подоцди к передовым. Все, что
увидишь, держи в памяти, ничего не пропуская, даже мелочи. Запомни,
например, какие номера на погонах у солдат. На сколько рядов тянутся
у них окопы. Имеются ли другие укрепления. Где расположены пуле­
меты... Особое внимание обрати на артиллерию — где она установлена,
какого калибра, сколько стволов. Где стоит кавалерия и сколько. По­
дозрительных вопросов никому не задавай, только наблюдай!.. Как я
уже говорил, ничего не записывай, тем более не рисуй. Разведчики при­
дут за тобой в ночь на вторые сутки и будут ждать в заранее условлен­
ном месте. В случае, если не сумеешь вернуться к этому сроку, они при­
дут на следующую ночь. Обстоятельства могут сложиться и так, что
тебе придется выбираться самостоятельно. Если попадешь в располо­
жение других наших частей, попроси отвести к начальнику особого от­
дела. Ему и никому другому назовешь условный номер: «Двадцать
шесть». Он все поймет и поможет тебе добраться до нас. Еще раз пов­
торяю: кроме начальника особого отдела, никому ни слова!.. Если тебя
задержат белые, держись так, словно черт тебе не брат,— никакого
страха не показывай. Хорошенько запомни историю, которую рассказал
тебе комиссар. Добавь к ней еще кое-какие подробности: родился гдето на севере, где именно — не помнишь, отца перевели в город Ростов-наДону, в каких частях он служил — не знаешь. Сам говори поменьше —
только на вопросы отвечай... Ну-ка, скажи, как звали твоего отца-подполковника?
— Евгений Константинович Ключинский,— назвал я первое, что
пришло мне в голову.
— Стало быть, отныне ты Иван Евгеньевич, запомни!.. А мать?
— Маргарита Петровна.
— Сойдет! Если, паче чаяния, засадят под замок, не рыпайся. Попы­
таться улизнуть можно только в том случае, если есть полная гарантия
успеха. Терпи, жди, пока сами не выпустят... Понял?
— Вроде все...
— А теперь примеряй новый костюм!
Костюмом он назвал грязные лохмотья, валявшиеся в углу,— в та­
ких бродили тогда по всей стране беспризорники. Я с отвращением на­
дел давно нестиранную, почти черную от грязи рубаху, натянул брюки
из мешковины, рваный, без подкладки, пиджак. На' одну ногу надел
старый, без шнурков ботинок, на другую — тапочку, она оказалась боль­
шой, пришлось привязать шпагатом. Нахлобучил на голову засаленную,
потерявшую форму кепку и в таком виде повернулся к Овсянникову.
— Отлично! — сказал он.— Вот только у беспризорников не может
быть таким чистым лицо. Придется тебе что-нибудь предпринять... Ну,
а теперь отдохни. После обеда мы еще побеседуем. И вот что: из дома
никуда не выходи. Не надо, чтобы тебя видели в этом костюме, а пере­
одеваться не имеет смысла: времени у нас в обрез. Ночью в путь-дорогу,
а тебе нужно хоть немножко освоиться со своей ролью...
Остаток дня прошел в бесконечных репетициях. Овсянников, изо­
бражая контрразведчика, допрашивал меня по всем правилам и со всей
строгостью. Он угрожал, уговаривал, пытался ловить на противоречиях.
Убедившись, что сбить меня трудно, протянул мне лист бумаги, каран­
25

даш и велел нарисовать по памяти все, что я видел по дороге от окопов
до штаба.
— Так, так... А где кусты? Разве ты не видел их вот здесь?
— Зачем кусты-то рисовать?
— Вот тебе и раз!.. На войне, брат, кусты тоже стреляют. Ничего не
пропускай: кусты, овраги, ямы, все запоминай!
В полночь за мной пришли разведчики. Их было трое, все молодые,
отчаянные на вид ребята.
Провожать нас вышли комиссар и Овсянников. Они говорили мне
какие-то напутственные слова, но я плохо слушал: мысли мои были по­
глощены предстоящим.
Вот и последние окопы. Часовые пропустили нас беспрепятственно,
и мы тихонько поползли по «ничьей» земле. Впереди — старший группы,
парень с длинным чубом, торчащим из-под кубанки. За спиной у него
был короткий кавалерийский карабин, за поясом гранаты-лимонки и
охотничий нож. За ним полз я, а позади, с интервалами в двадцать ша­
гов, как бы прикрывая нас, еще двое. Кругом темень, тишина...
Мы благополучно миновали секреты белых и вошли в глубокий ов­
раг. Здесь старший остановился и некоторое время прислушивался. Ни
единого шороха — словно все вымерло вокруг. Он подал знак следовать
за ним и взял вправо. Начался подъем. Грунт каменистый, ползти
трудно — больно рукам и коленям. Вдруг послышались отчетливые
звуки шагов. Мы прижались к земле, замерли. В нескольких метрах от
нас показался солдат с винтовкой. Он немного постоял, прислушиваясь,
и, не заметив ничего подозрительного, пошел по направлению к передо­
вой линии. Я облегченно вздохнул. Первая опасность миновала.
Разведчик в кубанке повел нас в горы, остановился под скалой, лег
рядом со мной и зашептал:
— Это место называется Верблюжья гора, запомни. Мы будем ждать
тебя здесь послезавтра ночью, в три часа. Если что нам помешает и ты
нас не найдешь, иди к оврагу, где останавливались в первый раз. Ви­
дишь эту тропинку? Она приведет тебя прямо туда. Сигнал — трижды
крик совы. Знаешь, как совы кричат? А теперь — шагай. Через полвер­
сты, за скалой, увидишь деревню. Туда не заходи — собак не пугай.
Возьми влево. Ночь проведи где-нибудь в стоге сена, их здесь много.
Утром сам сообразишь, куда идти.
Он пожал мне руку и исчез в темноте.
Последняя нить, связывавшая меня с нашими, оборвалась. Я остался
один во вражеском стане.
Обойдя стороною деревню, я увидел высокий стог сена. Он, как утес,
чернел в темноте. Только я собрался было залечь в нем, как вдруг по­
чувствовал запах дыма. В лощине, невидный с поля, горел костер. Во­
круг сидело несколько беспризорников. Удачная встреча! Подошел.
— Здорово, братва!
Никто не ответил.
Курносый, рябой парень, приподняв голову, внимательно оглядел
меня и спросил:
— Ты откуда взялся?
— На пуховых перинах спал, жарко стало, решил выйти на холо­
док!
Беспризорники захихикали.
— Садись,"коли пришел,— предложил рябой.
Двое посторонились, освобождая мне место у костра.
— Чем промышляешь? — снова спросил рябой.
— Гуляю в свое удовольствие! Проедаю денежки, которые батька
оставил на мое Ихмя в банке! — Я отвечал наугад, но, кажется, сошло.
26

— Ну чего гфистал, Бугай? Видишь, свой парень! — сказал мой со­
сед, пацан лет четырнадцати.
— А ты помалкивай!.. Все свои,— заворчал Бугай.— Ну, ладно!..
Коли хочешь войти в компанию, знай наши порядки: подчиняться ата­
ману— мне то есть — раз. Из жратвы или барахла, что добудешь,— все
в общий котел — два. Попадешься,— своих не выдавать, с лягавыми не
связываться, иначе пеняй на себя. Понял?
— Понял!
— То-то!.. Один работал или дружки были?
— Один...
— По какой части?
— Выпрашивал...
— Тю! Самое поганое дело! — Бугай с презрением сплюнул.— Ни­
чего, коли не дурак, мы тебя научим!..
На этом допрос закончился.
Незаметно наступил рассвет. Облака, низко нависшие над головой,
начали сереть. Послышались голоса птиц, застрекотали кузнечики. Коекто из беспризорников растянулся тут же, возле костра, и задремал.
Я страшно устал, хотелось спать. Но заснуть боялся — мало ли что
может случиться? Превозмогая сон, думал, как быть дальше?
До сих пор все шло на редкость гладко. Я только боялся, не поме­
шает ли моя встреча с беспризорниками выполнению задания?
Не зря мама говорила, что я «везучий». И на этот раз мне повезло.
Мой сосед, потягиваясь, сладко зевнул.
— Жрать охота,— сказал он.
— Не мешало бы,— ответил я.
— Хочешь, попытаем фортуну у солдат?
— Дают?
— Когда как... Бывает — дадут, а то и по шее получишь.
— Пошли! — более подходящего случая не мог предвидеть даже
Овсянников.
— Бугай, мы с новичком прогуляемся до солдат, жратву пошукаем,—
обратился мой сосед к атаману.
— Валяйте,— сонным голосом откликнулся тот.
Пошли по вспаханному полю. Уже совсем рассвело.
— Как тебя зовут? — спросил мой спутник, когда мы отошли на по­
рядочное расстояние от костра.
— Иваном.
— А меня — Миша... Только меня все Теленком называют.
— Почему тебе дали такое прозвище?
— За ласковость мою. У меня характер такой: лаской я беру. У од­
ной старухи за будь здоров целый месяц прожил. Не жизнь, а лафа
была. Ешь, пей — не хочу. Яичница в масле плавает, в борще жиру с
палец толщиной, каша, парное молоко, хлеб пшеничный. Спал на мяг­
ких перинах. Потом тягу дал — от сытой жизни такая тоска взяла, что
хоть удавись. Старухе записку оставил, мол, так и так, благодарим за
угощение. Можете не сомневаться — я у вас ничего не стащил и друж­
кам своим не велю вас и пальцем трогать...
— Разве дружки послушаются?
— Еще как! Ты что, законов наших не знаешь? Братва решит —
значит, амба. За нарушение смертным боем забьют.
— У меня был дружок, его Костей звали,— сказал я, чтобы переме­
нить тему разговора.
— Куда ж он делся?
— Не знаю, кажется, к красным подался...
— Я и сам махнул бы к ним! Боюсь, не возьмут. Годы мои малые, да
и ростом не вышел.— Теленок вздохнул.
27

Вышли к лощине. Там расположилась войсковая часть. Кони, па­
латки, походные кухни, тачанки. По красным лампасам на шароварах
и по высоким шапкам я догадался, что это казаки. А сколько их полк,
бригада,— не мог определить. Думал, подойдем поближе, и я хоть при­
близительно подсчитаю лошадей, но Теленок потянул меня в сторону.
— Ну их, казаков! Они злые, как собаки, ничего не дадут да еще
нагайками огреть могут,— сказал он.
— И что это казаки сюда сунулись, фронт-то далеко? — спросил я,
надеясь выведать что-нибудь полезное.
— От красных прячутся!
— А много их?
— Целый полк! Вот там,— Теленок показал рукой на юг,— в трех
верстах, еще одна кавалерийская часть стоит... Вань, ты броневики
видел?
— Нет!..
— Хочешь, покажу.
— Далеко?
— Совсем рядом! — Теленок зашагал по высохшему руслу речки.
Показалась зеленая полянка, обнесенная изгородью из прутьев.
У прохода стоял часовой. В конце полянки белела палатка, рядом гро­
моздились бочки, ящики. Подальше, под скалой, стояло три броневика,
выкрашенных в защитный цвет. Издали они казались игрушечными.
Если бы не резиновые колеса и не стволы пулеметов, их можно было
принять за ящики, в которых развозят хлеб.
Часовой преградил нам путь: «Куда?»
— Дяденька, хлебца,— жалобно заныл Теленок.
— Проходите!
Из палатки вышел человек в синем комбинезоне.
— Что там у тебя, Карасев?
— Оборванцы тут, хлеба просят,— ответил часовой.
— Погоди! — Человек в комбинезоне вернулся в палатку и вынес
нам полбуханки хлеба, коробку мясных консервов и два куска сахара.
— Спасибо, дяденька! — пропел Теленок.
— Ладно, а теперь убирайтесь!
Отойдя шагов пятьдесят, мой напарник остановился и испытующе
посмотрел на меня.
— Консервы съедим, а хлеб и сахар ребятам отнесем,— предложил
я, поняв его мысль.
День складывался для меня удачно. Я узнал, где расположилась
белая кавалерия, видел три броневика, о существовании которых наши
и не подозревали. Если бы мне удалось подойти к передовым линиям и
узнать расположение окопов, укреплений и артиллерийские позиции, я
считал бы свою задачу выполненной. Но — как подойти?
— Хлеба этого ребятам на один зуб,— сказал я Теленку, когда мы
расправились с консервами.— Давай попробуем еще достать?
— Давай! — с готовностью согласился он.
Пошли по высохшему руслу ручья. Чем ближе к передовым, тем
больше встречалось людей — одиноких солдат, ездовых. Попадались
подводы, груженные продовольствием и боеприпасами. На нас никто не
обращал внимания.
Добрались до какого-то лагеря. У сколоченных на скорую руку
длинных складских помещений, похожих на железнодорожные пакгаузы,
суетились солдаты — грузили и разгружали подводы. Подошли к
складу — к нему только что привезли теплые, пахучие буханки хлеба.
— Дяденька!.. Мы голодные... дайте хлебца,— начал Теленок.
На беду из склада вышел офицер.
— Это еще что за явление? — крикнул он, указывая на нас.
28

— Говорят, голодные,— ответил солдат с подводы.
— Гони их в шею! — приказал офицер, повернулся и ушел.
Солдат подмигнул нам и проворно бросил буханку. Я поймал ее на
лету и сунул в бездонную торбу Теленка.
— Пошли,— заторопился он.
Мне очень хотелось еще побродить в этих местах, подойти как можно
ближе к передовой. Но пришлось возвращаться обратно: Теленок был
смышленым пареньком — достаточно одной моей неосторожной фразы,
чтобы он начал подозревать меня.
Беспризорники кипятили в большой закопченной кастрюле воду и с
нетерпением ждали нашего возвращения. Бугай молча взял у Теленка
хлеб, разделил его на восемь равных частей, достал коробочку с саха­
рином и дал каждому из нас по таблетке. Два куска сахара он спрятал
себе в карман. К моему удивлению, никто не роптал. Мы съели хлеб.
Потом из двух жестяных кружек по очереди пили сладкий кипяток.
Атаман встал, потянулся.
— Скучно здесь! — сказал он.— Айда на работу! Запасемся жратвой
на дорогу и — в город... Тюфяк, ты с Гвоздем пошукаешь в деревне,
может, попадется чего из барахла — полушубки овчинные, шапкиушанки, сапоги какие. Скоро зима, пригодятся. Да и на толкучке можно
загнать — цену дадут стоящую. Ты, Косой, и Артемка промышляйте по
части живности: куры, утки, индюшки. Давно мясного не ели... Теленок
пойдет с новичком. Доставайте у солдат побольше хлеба. Соберемся
здесь, как стемнеет, пошамаем — и ходу!...
Беспризорники послушно поднялись и разошлись. Ушел и Бугай со
своим напарником. Мы с Теленком остались вдвоем.
Я был в нерешительности: идти с Теленком или как-нибудь отде­
латься от него? Конечно, вдвоем было удобнее. Но пойдет ли Теленок,
куда я захочу? Вот если бы сагитировать его, но я понимал, лто это
слишком рискованно. Решил до вечера побыть с ним, а к ночи улизнуть.
В моем распоряжении был еще целый день.
Ходить по местам, где мы побывали утром, не было смысла,— нас
просто прогнали бы. Это понимал и Теленок. Он сам предложил вы­
брать новый маршрут. Мы взяли левее и попали на ту тропинку, по ко­
торой я добирался сюда ночью. Вот и Верблюжья гора. У меня от радо­
сти забилось сердце. Еще день — и под той скалой я встречусь со
своими!..
Расчет Овсянникова оправдался полностью. На нас, оборванцев, ни­
кто не обращал внимания. Иногда просто прогоняли, иногда кормили,
давали хлеб, сухари, даже сахар. Скучающие от безделья артиллери­
сты долго расспрашивали: откуда мы, куда путь держим, есть ли у нас
родители? Пока Теленок рассказывал им всякие небылицы, я считал
количество стволов.
Орудия были хорошо замаскированы — в тридцати шагах их трудно
было отличить от окружающих скал и кустарников. С артиллерийских
позиций были видны три ряда окопов, соединенных между собой ходами
сообщения.
Мое внимание привлекло одно странное обстоятельство: к передо­
вым позициям беспрерывно подъезжали подводы, груженные боепри­
пасами. Обратно они возвращались порожняком. Но ведь ни боев, ни
даже перестрелок не было. Белые к чему-то готовились...,
В самый разгар нашей беседы с артиллеристами неожиданно подъ­
ехал на коне полковник в сопровождении двух офицеров и солдата.
Увидев нас, он остановил коня.
— Где ваш офицер? — спросил он у вытянувшихся перед ним сол­
дат.
29

— Поручик Никольский уехали в штаб,— ответил высокий артилле­
рист с двумя нашивками на погонах.
— А эти как попали сюда? — полковник хлыстом указал на нас.
— Сами пришли...
— Разумеется, сами, не с неба же свалились! — Он обратился к
сопровождающему его пожилому офицеру.— Видите, капитан, что тво­
рится? В двух шагах от передовой свободно разгуливают переодетые
большевистские лазутчики, а наши доблестные воины, вместо того, что­
бы задержать их и немедленно отправить в штаб, делятся с ними пай­
ком... Взять немедленно!
Молодой офицер и солдат спешились, подошли к нам.
— Дяденька, вы зря на нас думаете! Мы — мирные!.. Хлебушка со­
бираем на дорогу,— захныкал Теленок.
— Молчать! — грозно прикрикнул молодой офицер и указал на зем­
лянку.— Марш сюда!
— Обыскать и допросить,— сказал полковник по-французски.
Неужели попался? Страха я не чувствовал — не расстреляют же нас
они без всяких причин. Но задержать могли, а это хуже всего.
Нас втолкнули в полутемную, пахнувшую сыростью землянку. Сол­
дат с карабином.встал у дверей. Я шепнул Теленку:
— Не говори, если спросят, что мы встретились недавно. Сюда при­
шли вместе потому, что слыхали, будто около солдат кормиться легче...
В ответ он хитровато подмигнул: нечего, мол, учить — сам знаю.
Вошел офицер.
— Ну-с, господа путешественники, покажите, что у вас есть!
Теленок молча вытащил из сумки хлеб, сухари, несколько кусков
сахара и разложил все это на столе перед офицером.
— А еще что?
— Ничего больше нет,— ответил Теленок.
— Обыскать!
Стоявший у дверей солдат подошел, пошарил по нашим карманам
и протянул офицеру нож Теленка.
— Больше ничего нет, ваше благородие!
— Рассказывайте по очереди, откуда, куда держите путь и, главное,
что делали здесь? Только правду,— офицер повысил голос.— Преду­
преждаю, солжете — расстреляем!
— Из Таганрога я, батька ушел на фронт, не вернулся... Мамка по­
мерла, остался один... Мы вольные — куда хотим, туда и идем!
Пока говорил Теленок, я обдумывал свой ответ.
— Родился в Ростове-на-Дону... Сирота... Знаю, что в Тифлисе жи­
вет брат мамы... Пробираюсь туда,— сказал я, когда офицер обратился
ко мне.
— Да... Хорошо выучили урок, отлично!.. А теперь не скажешь ли,
почему выбрали для ваших увеселительных прогулок именно прифрон­
товую полосу и, в частности, расположение артиллерии?
— Около солдат кормиться легче — они добрые, хлеб дают,— ска­
зал я.
— Опытный комиссар вас проинструктировал! Как его фамилия?
— Кого?
— Не понимаешь? Ничего, поставят вас к стенке как большевистских
шпионов, тогда поймете!
— Вы нас не пужайте, господин офицер. Мы давно напужанные! —
Теленок дерзко посмотрел на офицера.
— Молчать! — рявкнул тот и опять обратился ко мне:— Вижу, ты
разумный парень. Расскажи мне всю правду. В награду получишь хоро­
шую одежду и двести рублей денег.
30

— Мне бы хоть пару ботинок — ходить больно,— я показал на свои
ноги.
— Дадим тебе настоящие английские ботинки — им сноса нет. Итак,
рассказывай.
— О чем, господин офицер?
— Кто вас подослал, с какой целью?
— Я же говорил, мы сами по себе.
— Врешь!
— Зачем мне врать? Нас никто не предупредил, что сюда нельзя...
— Что ж, раз вы не цените хорошего отношения, черт с вами! Отпра­
вим в контрразведку, там заговорите, голубчики, заставят,— офицер
повернулся и вышел.
Мы с Теленком переглянулись — первая гроза миновала. Когда сов­
сем стемнело, к нам в землянку вошел солдат. Он молча зажег коп­
тилку, поставил на стол два котелка с дымящимися щами, положил
большой кусок хлеба и ложки.
— Вот это жизнь! — воскликнул Теленок.— Как в ресторане,— ша­
мовку доставать не нужно, сами подают! — Он потянул к себе котелок
и с жадностью стал хлебать щи.
Мне есть не хотелось. В голову лезли мрачные мысли. Завтра ночью
наши придут в назначенное место, будут ждать меня. Не дождавшись,
вернутся обратно. Потеряв связь со своими, я надолго застряну у белых.
Комиссар решит: подвел нас Ваня, не сумел выполнить задание!.. Убе­
жать? По дороге в контрразведку убегу, решил я. А там будь что будет!..
Голос Теленка вывел меня из этих размышлений.
— Ты поешь и не бойся! Выкрутимся, вот увидишь...
Я заставил себя проглотить несколько ложек щей и лег на земляной
пол. Теленок растянулся рядом.
— Оно, конечно, хорошо жить на готовых харчах, но страсть как не
люблю сидеть взаперти!.. У старухи на что лафа была, и то не выдер­
жал,— говорил он задумчиво.— А однажды со второго этажа сиганул.
Дело было в Грозном — облавку устроили, ну и посадили нас, беспри­
зорников, в участок. День сидим, второй сидим—-тоска заела. Мы с корешом залезли на окно и со второго этажа — р-раз! И — ходу! Ногу ма­
лость повредил. Месяц целый хромал — ничего, обошлось!..
Лежа рядом, мы тихо разговаривали. Теленок рассказывал про свое
детство — как жил у самого моря, помогал отцу рыбачить. Потом отца
забрали на войну.
— Мамка пошла раз со стариками сеть тянуть, простудилась, слегла
и через три дня померла. Взяла меня к себе тетка, мамкина сестра, злющая-презлющая, каждым куском попрекала, дармоедом называла. Рас­
сердился я, ушел от нее. Про папку ничего не знаю, пропал он у нас
еще в первый год войны, не пишет. Может, в плен попал, вернется
еще...— Теленок вздохнул и умолк.
Незаметно заснули, прижавшись друг к другу. Утром солдат вывел
нас на прогулку, дал воды умыться, принес еду и опять оставил одних.
Меня охватило уныние. Лучше бы уж повели в контрразведку— может,
по дороге удалось бы убежать...
После обеда в землянку вошел новый офицер. Он был молод, высо­
кого роста, в очках. По двум золотым пушкам на его погонах я дога­
дался, что это и есть тот самый поручик Никольский, про которого
вчера спрашивал полковник.
— Здравствуйте, орлы! — весело поздоровался он с нами и сел на
табуретку.— Как отдохнули?
— Ничего...— Теленок поднялся с земли.
Офицер достал из серебряного портсигара папиросу, закурил.
— Давно пожаловали в наши края?
31

— Вчера... На хуторе помогали кукурузу убирать, за это нас кор­
мили. Работа кончилась — прогнали. Решили добыть на дорогу хлеба и
обратно в город,— уверенно говорил Теленок.
— Чем же думаете в городе промышлять?
— Известное дело — чем бог пошлет...
— Все ясно! Блохин, накормите пацанов, дайте им буханку хлеба
и отпустите на все четыре стороны,— обратился поручик к солдату с на­
шивками.
— Приказано отправить их в штаб и сдать контрразведке,— ответил
тот.
— Выполняйте мой приказ! Они и без того достаточно намытари­
лись. Нашему полковнику везде шпионы да лазутчики мерещатся. Помоему, он не доверяет даже собственной жене.— Офицер встал.— По­
ешьте и поскорее убирайтесь,— иначе нарветесь на неприятности...
Я ликовал в душе — не ждал, что так легко отделаемся!
И вот мы снова шли полем. Я все думал, как бы уйти от Теленка, не
вызывая подозрений. Он оказался догадливее, чем я предполагал.
— Когда ты попросил у офицера ботинки, я хотел дать тебе по
морде,— вдруг заговорил он.
— За что?
— Думал, продажный ты,— сболтнешь лишнее...
— Что же, по-твоему, я мог сболтнуть? У меня ведь секретов ника­
ких нет!
— Ладно, это не мое дело... Как мы решим — пойдешь со мной или
останешься?
— Не знаю...
— Хочешь, иди своей дорогой. Я братве скажу, что тебя задержали.
— Пожалуй, так будет лучше...
— Ну, будь здоров! Желаю тебе хорошей фортуны...
— Спасибо, Миша! Ты настоящий парень, мы с тобой еще встре­
тимся!
— Может, и встретимся.— Теленок достал из сумки буханку, отло­
мил большой кусок, протянул мне и, не сказав больше ни слова и не
оглядываясь, зашагал к своим...
Мне стало жаль его. Парню снова предстояло скитаться по белу
свету в поисках куска хлеба. Что-то ждет его? Скажи я ему слово, и он
с готовностью пошел бы к нам — я в этом был почти убежден. Но в дан­
ных обстоятельствах «почти» было мало. В тот день я колебался, но по­
том на опыте убедился, что поступил правильно. Разведчику нельзя
давать волю чувствам, иначе он погубит себя и провалит дело. Враги
ведь тоже не простачки!
Долго размышлять было некогда: нужно было спрятаться и до­
ждаться ночи. Не долго думая, забрался в стог сена, замаскировался и
вскоре заснул. Проснулся от страшного зуда — блохи! Высунул голову
и ахнул: на небе уже мерцали звезды.
Вылез из своего тайника и пошел к Верблюжьей горе. Примерно
через час был на месте. Залег между скал, затаился.
Время тянулось нестерпимо медленно, и, чтобы хоть чем-нибудь за­
нять себя, я стал спрягать сложные французские глаголы. Вспомнил
маму, наш чистенький домик, свою кровать за ширмой, этажерку с кни­
гами. Сейчас все это казалось далеким сном... Небо затянуло облаками,
поднялся ветер, луна скрылась. Это хорошо — в темноте нам легче будет
добраться до своих.
Наконец раздался троекратный крик совы и еле уловимый шорох.
От радости у меня сильнее забилось сердце. Наши!..
— Ванюша, ты здесь? — от неожиданности я вздрогнул. Рядом со
мной лежал разведчик, парень с длинным чубом.

— Здесь! Я давно вас дожидаюсь.
— Пошли!..
На этот раз их было двое.
Минут сорок, может быть час, мы ползли никем не замеченные.
В ту войну не было осветительных ракет, а о мощных прожекторах и по­
нятия не имели. Добрались до «ничейной» земли и вздохнули — отсюда
до наших окопов рукой подать, метров пятьдесят, не больше. Вдруг вы­
глянула луна, стало светло, как. днем. Произошло это так неожиданно,
что мы инстинктивно прижались к земле, замерли. Положение наше ос­
ложнялось еще тем, что кругом не было ни кустов, ни ям — все, как на
ладони. Наблюдатели белых, если, конечно, они не спали, легко заме­
тили бы нас.
Ветер гнал облака на запад. Небо совсем очистилось, и луна, словно
нам назло, залила ярким безжизненным светом всю долину. Время шло.
Оставаться дольше на этой ничем не прикрытой местности становилось
опасным.
Старший подал сигнал двигаться. Но не успели мы проползти и де­
сяти метров, как застрекотали пулеметы. Пули со свистом ложились
совсем близко. Мы снова замерли.
Заговорили и наши пулеметы. Завязалась перестрелка.
— Попробуем короткими перебежками,— громко сказал старший.—
Федя, пошли!
Разведчик, лежащий метрах в пяти от меня, не отозвался. Старший
подполз ко мне.
— В чем дело, почему не побежали?
Я показал на Федора.
— Федя, а Федя?
Никакого ответа. Старший сказал:
— Придется тебе одному... Я Федора подберу, видать, ранило его.
Как смолкнет пулемет, пробеги метров пять и ложись. Смотри, во
время стрельбы не двигайся!...
Как я перебежал это короткое расстояние, показавшееся мне беско­
нечным, не знаю. Помню только, что свалившись в первый попавшийся
окоп, долго не мог выговорить ни слова. Через несколько минут спрыг­
нул в окоп и старшина. Лицо и руки его были в крови. Он нес на себе
Федора.
— Что, Вася, зацепило? — спросил пожилой боец, и я, наконец, уз­
нал, как зовут моего чубатого спутника.
— Нет, ничего. Федора, кажись, убило!..
Пожилой боец расстегнул Федору гимнастерку, послушал сердце
и сказал:
— Готов...
Присутствующие красноармейцы обнажили головы. Василий сидел
на дне окопа, жадно затягивался табачным дымом. Потом, как бы отве­
чая на свои мысли, вслух произнес:
— Ничего, гады! Вы у меня за Федю еще получите.— Он поднялся.—
Цошли в штаб.
В штабе нас ждали. Комиссар вышел навстречу. Выслушав доклад
разведчика, он поблагодарил его за успешное выполнение задания, ска­
зал, что Федора похоронят завтра с воинскими почестями, и, отпустив
Василия, повел меня в комнату. Там сидели командир полка и Овсян­
ников.
— Рассказывай о своих приключениях! — Овсянников хлопнул меня
по плечу.
Я передал все подробности встречи с беспризорниками, рассказал,
как мы были задержаны с Мишей-Теленком.
Потом попросил лист бумаги, карандаш, сел за стол и сперва нари£3
3
Москва №2

совал «ничью» землю, отделяющую наши позиции от белых, начертил
три ряда окопов, соединенных между собой ходами сообщении, круж­
ками обвел места примерной стоянки кавалерийских частей, нарисовал
склад и позиции артиллеристов, рассказал, как они замаскированы, и
под конец добавил, что под скалой стоят три броневика.
_ Какие еще броневики? — командир полка так заинтересовался
моим сообщением, что даже привстал и нагнулся над моим рисунком.
Я объяснил и сказал:
— По-моему, белые к чему-то готовятся. Они все время подвозят к
передовым боеприпасы. Подводы возвращаются оттуда порожняком.
Мои собеседники переглянулись, но промолчали.
Мне задавали бесчисленные вопросы — даже о внешности задержав­
шего нас полковника спросили. Я отвечал, как мог. По оживленным,
улыбающимся лицам комиссара, командира и Овсянникова я понял,
что они остались довольны.
— Молодец, Иван! Ты сообразительный парень. Запомни мои
слова— быть тебе разведчиком,— сказал Овсянников.
А комиссар расстегнул ремень и протянул мне наган с кобурой.
— Спасибо, ты хорошо выполнил задание! Дарю тебе револьвер.
Носи его с честью! — Комиссар нагнулся и неожиданно поцеловал
меня.— Иди переоденься и хорошенько отдохни. Скажешь политруку,
что я даю тебе отпуск на три дня.
Я так был рад подарку, что даже забыл поблагодарить комиссара.
Схватив наган, побежал в соседний дом, где оставил свое обмундиро­
вание, переоделся и пошел к себе в часть.

РАДОСТИ И БЕДЫ
По ночам к расположению нашего полка подтягивали артиллерию с
других участков фронта, подвозили боеприпасы. Пушек было не так
много, но по тем временам и три-четыре батареи считались грозной
силой.
На третьи сутки после моего возвращения, на рассвете, артиллеристы
открыли ураганный огонь по окопам белых. Когда огонь перенесли
вглубь, чтобы подавить тылы, поднялась пехота. С криком — «Смерть
белым гадам!» — мы выскочили из окопов, бросились вперед. Белые,
основательно потрепанные артиллерийским налетом, не выдержали на­
тиска и дрогнули.
Пробегая вдоль цепи, я увидел около пулемета Костю-Волчка и по­
махал ему винтовкой. Костя что-то крикнул в ответ, но из-за шума я не
расслышал. Мы заняли первые ряды окопов, взяли пленных и готови­
лись к новому броску, как вдруг показались казаки. Крутя шашками
над головой, подбадривая себя дикими криками, они скакали прямо на
нас. Наше командование предвидело этот маневр и заранее подготови­
лось к нему, разместив кавалерию и пулеметы.
Пули в упор косили всадников и коней. Оставив много убитых и ра­
неных, казаки повернули обратно.
Воспользовавшись замешательством противника, не давая ему опом­
ниться, наши части сделали еще один бросок и заняли вторые и третьи
линии окопов. Отступление белых превратилось в паническое бегство.
Не помогли и броневики, два из которых были подбиты нами, а третий,
не вступая в бой, укатил назад.
Преследуя врага, наша рота подходила к тем складам, где три дня
назад солдат бросил мне и Теленку буханку хлеба.
Охрана складов бежала, и мы без боя захватили большие и очень
нужные нам трофеи. Чего только не было в этих забитых до отказа
34

бревенчатых коробках! Сгущенное молоко, белая мука, крупа, консервы,
табак, даже вино. В вещевых складах — новенькие английские шинели,
ботинки, подбитые гвоздями, обмотки, белье. В складах за проволочным
заграждением — штабеля снарядов, винтовки, ящики с патронами и
гранатами. Словом, несметные богатства!
К вечеру бой стих...
Я уже говорил, что наш полк назывался горно-стрелковым. Соответ­
ственно этому названию нас перебросили для преследования врага в
горах.
В последующие дни крупных боев не было — только мелкие стычки.
Бывало, снимем боевое охранение белых в ущельях или других трудно­
проходимых местах и снова двигаемся вперед. Одно плохо: по ночам в
горах было холодно, и мы мерзли. Обозы тоже не успевали за нами —
дорог никаких, узкие тропинки, а на лошадях много не подвезешь.
Часто приходилось довольствоваться черными сухарями. Зато настрое­
ние у всех было приподнятое: впереди Кавказ с его теплом, богатыми
садами. А там, глядишь, и войне конец!..
На стоянках, во время отдыха, я по-прежнему читал бойцам газеты
и книги. Порой мне казалось, что мои товарищи гордились мной. Слух о
моем пребывании в тылу у белых распространился среди бойцов, а на­
ган, полученный от комиссара, подтверждал, что побывал я там не зря.
Однажды вечером, у костра, я рассказывал бойцам о французской
революции XVIII века. Подошел комиссар, все вскочили.
— Садитесь, садитесь, товарищи! Послушаем Силина,— сказал он
и сел рядом со мной.
— Всем, кто шел против революции, особенно был ненавистен друг
народа Марат,— продолжал я пересказывать книжку, которую дал мне
политрук.— Вот они и подослали к нему одну девицу, звали ее Шар­
лотта. И она заколола Марата в ванне...
— Вот стерва! — воскликнул командир нашего отделения, бывший
шахтер Акимов.— Что же, у них Чека не было? За одной девкой не
смогли уследить!
— Дело, конечно, не в одной Шарлотте Кордэ,— вмешался комис­
сар.— Монархисты организовали заговор, а у революционеров не было
опыта, они не знали, как бороться с врагами.
Завязался разговор. Комиссар наш много знал — он рассказал не­
мало интересных эпизодов из эпохи французской революции.
Уходя, он позвал меня и, когда мы отошли от костра, спросил:
— Скажи, Силин, ты никогда не думал о вступлении в партию?
Это было неожиданно — я не знал, что и ответить.
Между тем комиссар продолжал:
— Отец твой был большевиком. Сам ты — рабочий, хорошо воюешь.
Кого же принимать, как не таких, как ты!.
— А дед?.. Вы же знаете, он настоящий буржуй...
— Но ведь ты с ним не жил!
— Вступить в партию... Не знаю,— растерянно сказал я — Это было
бы для меня счастьем!.. А кто захочет поручиться за меня?
— Поручимся за тебя я, Акимов или Кузьменко. Думаю, товарищ
Овсянников тоже не откажет. Вот анкета — заполняй, напиши заявле­
ние, краткую автобиографию и принеси мне. Об остальном позабочусь я.
В анкете не было трудных вопросов, и я легко заполнил ее. Автобио­
графию тоже написал — жалел только, что получилась она очень уж
короткой. А вот над заявлением долго корпел — никак не мог найти
нужных слов. Слова попадались все простые, будничные, а мне хотелось
найти такие, которые хотя бы в известной мере выражали мое волне­
ние, радость, гордость... Пошел к Акимову за советом.
— Заявление написать? Это мы можем!.. Бери бумагу, пиши, он
35
3*

начал диктовать.— «Я, боец второй роты первого^ батальона 2-го горно­
стрелкового полка Рабоче-Крестьянской Красной Армии, Иван Силин,
желая бороться за полную и окончательную победу мировой революции,
прошу принять меня в ряды РКП (б)»... Написал?
— Написал.
— Добавь еще: «Смерть буржуазии! Да здравствует мировая рево­
люция и наш вождь Ленин!»
Так я и написал...
Во время очередного привала в горах состоялось открытое* партий­
ное собрание. Кроме коммунистов пришло много беспартийных бойцов.
Обсуждали и мое заявление. Вначале все шло гладко, но когда я рас­
сказал о своих буржуях-родственниках, получилась заминка. В роте был
у нас один красноармеец, Чижом его звали, зловредный такой, всем он
был недоволен, все критиковал. Он поднялся и заявил:
— Товарищи, что это у нас получается? Мне, потомственному про­
летарию, отказывают,, а буржуйских родичей в партию принимают?
— Тоже мне, потомственный пролетарий нашелся,— обрезал его
Акимов.— Два года с анархистами путался!..
Слово взял политрук роты.
— Факт, что наша партия классовая, чужакам и примазавшимся
элементам двери в нее закрыты. Только Силин не чужой. С дедом бур­
жуем не жил — раз; хлеб его, добытый эксплуатацией, не ел — два; и
три — он свою преданность революции доказал делом, добровольцем
пришел к нам и хорошо воюет.
— Молод еще! — крикнул кто-то с места.
— Хорошенькое дело! Воевать не молод, а в партию вступать мо­
лод! Нескладно получается. Я предлагаю голосовать,— сказал наш ко­
мандир Кузьменко.
Все коммунисты голосовали «за».
Отныне я принадлежал той партии, в рядах которой боролся мой
отец. Можно ли было ожидать большего счастья! Будь жив отец, он без
сомнения сказал бы: «Молодец, сынок!» Я был так взволнован, что не
знал, как унять нахлынувшие на меня чувства. Ушел в горы, долго ка­
рабкался по кручам, долго сидел на скале в полном одиночестве, мыс­
ленно беседуя с отцом...
Наконец-то мы спустились с гор в долину и заняли большой город.
Первые дни обстановка в нем была более чем сложная. Белогвардейцы,
не успевшие удрать, творили всякие бесчинства, убивали ходивших в оди­
ночку красноармейцев и командиров, поджигали продовольственные
склады. Бандиты, воспользовавшись общей неразберихой, грабили мага­
зины, лавки. Кем-то была взорвана водокачка. Школы и больницы не
работали. По ночам город погружался в темноту. Хлеба не хватало.
Около походных кухонь с утра толпились голодные.
Был организован ревком. На фасаде большого здания на одной из
главных улиц появилась вывеска: «Городской комитет РКП (б)».
Ревком ввел осадное положение. После восьми часов вечера хожде­
ние по улицам воспрещалось. На стенах расклеили первый декрет рев­
кома, предлагавший населению сдать оружие и предупреждавший бан­
дитов, что они будут расстреливаться на месте. Однако порядок восста­
новить не удалось — грабежи и убийства продолжались.
Меня и Акимова вызвал к себе комиссар.
— Вы как коммунисты временно командируетесь в распоряжение
Чека,— сказал он.— Помогите чекистам ликвидировать контрреволюци­
онные заговоры, саботаж и бандитизм. Действуйте решительно, но с
умом, умейте отличать врагов от друзей. Мы сюда пришли не на один
день, вот нам и нужно освободиться от всей нечисти.
36

Пошли мы в Чека, к председателю, товарищу Васину.
Средних лет человек, с усталым ливдм, опухшими от бессонницы
глазами, прочитав направление, выданное нам комиссаром, пытливо
оглядел нас, усмехнулся. Вид у нас был неважный. Оборванные, гряз­
ные, словно только что вышли из кочегарки. В горах, около ночных
костров, обмундирование наше основательно потрепалось. Хуже всего
было с сапогами. Ботинки, в которых я ушел из дома, давно износились.
Я получил сапоги, но скоро подошвы отлетели, и мне пришлось подвя­
зать их бечевками, фактически я ходил босиком. Но, главное, нас му­
чили вши, от них не было никакого спасения. Раз в неделю ходили в
камеры, раздевались догола, всю одежду отдавали дезинфицировать,
а через день проклятые вши опять заводились, и все тело начинало зу­
деть от их укусов.
— Рад вашему приходу, садитесь,— сказал товарищ Васин и пока­
зал на кожаные кресла, стоявшие перед его письменным столом.—
Людей у меня мало, а работы хоть отбавляй. Белогвардейцы давно
свили гнездо в этом городе — целых два года отсиживались — и, уди­
рая, оставили хорошо законспирированную организацию. Теперь они
стараются гадить нам чем только могут. Бандиты и грабители заодно
с ними. Мало этого: еще дашнаки-меньшевики и эсеры шевелятся.
Скоро, конечно, мы всех их скрутим — они и пикнуть не посмеют!.. На
сегодня вам такое задание. Возьмите с собой двух красноармейцев,
садитесь в фаэтон и поезжайте по городу— будете следить за поряд­
ком. Держитесь поближе к базару. Увидите, где бандиты грабят, за­
держивайте их. Будут сопротивляться — расстреливайте на месте!..
Вечером старший комендант даст вам ордера на арест — тут мы нащу­
пали нескольких главарей, нужно изъять их. При обыске ищите ору­
жие, золото. Задержанных доставите сюда. Вопросы есть?
Мы молча переглянулись. О чем тут спрашивать? Нужно идти —
выполнять приказ. Мы встали.
— Нам бы помыться,— смущенно проговорил Акимов.
— Да, помыться вам необходимо! — согласился Васин.— Но при­
дется потерпеть. Свою душевую сооружаем, завтра-послезавтра будет
готова. Тогда и помоетесь.... В общежитии вам дадут койки. Паек тоже
получите.
Мы вышли. На улице, у дверей Чека, день и ночь дежурили по на­
ряду городские извозчики. Взяв с собой выделенных комендантом крас­
ноармейцев, мы сели в первый попавшийся фаэтон и поехали по городу.
— Хороша работенка!.. Целый день катайся на извозчике и полу­
чай паек,— пошутил Акимов.
На улицах мы ничего особенного не обнаружили и только к вечеру,
когда уже собрались возвращаться, заметили какую-то подозрительную
возню около мануфактурного магазина. Подъехали. Два не внушающих
доверия парня торопливо грузили на подводу мануфактуру.
Акимов велел извозчику остановиться. Мы вышли из фаэтона.
— Что тут происходит? — грозно спросил Акимов.
— А ты что за цаца? — один из парней с перебитым носом и наглым
рябым лицом не торопясь подошел к Акимову.
Подозревая неладное, я направил на него наган и крикнул:
— Руки вверх, стрелять буду!
— Полегче! — он быстро сунул руку в карман.
Акимов вовремя заметил это и, не давая бандиту выхватить оружие,
ударом кулака свалил его на мостовую. Второй попытался удрать и,
убегая, крикнул:
— Сенька, полундра! Чекисты!..
Акимов выстрелил, и он растянулся на земле. Бандита, лежавшего
у ног Акимова, красноармейцы обыскали, забрали у него кольт, нож,
37

связали руки и вместе с раненым посадили в фаэтон. Мы с Акимовым
вошли в магазин. Никого. Черный ход, ведущий в узенький дворик, от­
крыт настежь. Остальные грабители успели скрыться.
Разгрузили подводу. Всю мануфактуру внесли обратно в магазин
и — стали в тупик: что делать? Замки на дверях сломаны, вокруг ни
души.
Акимов разыскал дворника и велел ему заколотить двери магазина
досками. Дворник заколебался.
— Давай, давай быстро! И чтобы без разговоров у меня!..— Аки­
мов поднес к носу дворника кулак.— Всю ночь дежурить будешь. Про­
падет хоть метр ситца,— кишки выпущу! Понял?
— Хорошенькое дело! Что же мне— с бандитами воевать? — Двор­
ник пожал плечами.
— Служил ты верой-правдой хозяину, послужи немного и народу,
ничего с тобой не сделается!
Вернувшись в Чека, сдали арестованных бандитов коменданту, со­
ставили подробный акт о происшедшем. Закусили на скорую руку и,
получив ордера на арест, поехали по указанным адресам...
Так началась наша работа в Чека.
Последующие дни спали урывками. По ночам я ходил с Акимовым
на операции, днем допрашивали задержанных по подозрению. Серьез­
ных дел мне пока не поручали. Составлял протоколы допроса, писал
короткие заключения: «Освободить» или «Провести дополнительное
следствие».
Среди допрашиваемых оказался благообразного вида старичок, с
седой, коротко остриженной головой. Когда красноармеец ввел его ко
мне в комнату, я поморщился: нашли кого задержать! Александру Ни­
колаевичу Золотареву, по его словам, было шестьдесят два года, женат,
детей не имеет. По социальному происхождению — мещанин, по специ­
альности — инженер-механик, служил в саперных частях в чине капи­
тана. В политических партиях не состоял. Верующий.
Я заглянул в список задержанных и, не найдя против фамилии
Золотарева особых отметок, спросил его:
— За что вас задержали?
— Вам виднее... Впрочем, в наши дни беззакония человеческая лич­
ность подобна червяку: раз — и задавили.— Он поднял голову, и наши
взгляды встретились, В его поблекших глазах было столько ненависти,
что я невольно насторожился.
— Отвечайте коротко и по существу — за что вас задержали?
— Не знаю!..
— Как вы очутились в этом городе?
— Случайно... застрял...
— Не успели удрать?
— Не понимаю.
— Посидите в подвале недельки две, тогда, может быть, поймете!
Подвала у нас не было, мне просто хотелось попугать его. Но из
этой моей наивной затеи ничего не вышло.
Старичок вскочил на ноги.
— Вы слишком молоды, чтобы пугать меня! — выкрикнул он.—
Можете сажать в подвал, даже живым закопать в землю — больше ни
единого слова от меня не услышите!
Красноармеец увел Золотарева, а я сидел, не зная, что мне делать.
Кто он — враг или всего лишь обозленный интеллигент? Как до­
искаться истины? Ни опыта, ни знаний, чтобы разобраться в этом, у
меня не было. Пошел к председателю, рассказал ему о своих сомне­
ниях. Васин внимательно выслушал меня.
38

— Отложим до завтра,— сказал он.— Соберем агентурные данные
о твоем Золотареве, тогда и решим.
Утром он послал за мной.
— Ты прав в своих подозрениях: Золотарев не тот, за кого выдает
себя. Он птица высокого полета. На, почитай.
«Золотарев А. К., дворянин, кадровый офицер царской армии. Слу­
жил в частях Каледина. В наш город приехал недавно, общался с бело­
гвардейской верхушкой. Есть основания предполагать, что оставлен по
специальному заданию. Накануне прихода Красной Армии переоделся
в гражданскую одежду и переехал на новую квартиру. Задержан был
недалеко от водокачки в день взрыва. При обыске ничего подозритель­
ного не найдено»,— было написано в справке секретно-оперативной
части.
Васин позвонил и приказал ввести старика.
— Поговорим с ним по душам!.. Ты побудь здесь, послушай,—
улыбка Васина как бы говорила: учись.
— Господин Золотарев, вы, кажется, сказали нашему следователю,
что больше ни единого слова не произнесете. Не так ли?
— Он угрожал мне.
— Понятно! Вы рассердились и в сердцах сказали это необдуманно.
— Допустим...
— Но сейчас, я надеюсь, вы ответите на некоторые вопросы?
— Пожалуйста, я готов.
— Вы утверждаете, что ваша специальность — инженер-механик?
— Да.
— Какой институт окончили?
— Петербургский политехнический.
— А не кадетский корпус? Может быть, просто запамятовали? Вре­
мени прошло немало...
Молчание.
— Хорошо, оставим это. Скажите, кто еще, кроме вас, принимал
участие в подготовке взрыва водокачки?
— Это ложь! — крикнул Золотарев.
— Не горячитесь, будем говорить спокойно. Один из непосредствен­
ных участников взрыва, Лешка-Кривой, нами задержан. Он называл
вашу фамилию. Хотите, устроим вам с ним очную ставку?
Снова молчание.
— Ну что же, можем избавить вас от этой неприятной встречи...
Мы сохраним вам жизнь при одном непременном условии: вы подробно
расскажете о полученных вами заданиях, перечислите своих сообщни­
ков, покажете места, где хранится оружие и взрывчатка. Не тороплю
вас с ответом. Возвращайтесь в камеру, обдумайте и, когда захотите
поговорить со мной, дайте знать дежурному. До вечера времени много.
Считаю необходимым предупредить вас: если не исполните мою про­
сьбу, то сегодня, не позднее двух часов ночи, вы будете расстреляны.
Идите.
Мы остались вдвоем, и я спросил Васина, правда ли, что существует
человек по имени Лешка-Кривой, и действительно ли он называл Золо­
тарева?
— Допрашиваемого иногда следует поставить в тупик, но говорить
ему явную ложь— не дело,— ответил Васин.— Лешка-Кривой — уго­
ловник. Его арестовали. Имеются веские улики его участия во взрыве,
но он пока упирается, язык не развязывает. Ничего, теперь дело пойдет
гладко. Золотареву не захочется умирать!
И верно: Лешка-Кривой развязал язык, и под давлением его пока­
заний Золотарев вынужден был признаться в своих связях с белогвар­
дейским подпольем.
39

Дня через два мы с Акимовым получили задание произвести обыск
в комиссионном магазине.
— Холодное оружие, изделия из золота и серебра заактируйте и
возьмите с собой. Магазин опечатайте сургучной печатью,— проинст­
руктировал нас комендант и выдал ордер на обыск.
Войдя в магазин, мы ахнули: тьма всякого барахла!
Обыск затянулся. Все эти колечки, брошки, серебряные портсигары,
кинжалы, старинные пистолеты нужно было рассортировать, подсчитать
и составить им подробную опись.
Работу закончили поздно вечером. Золотые и серебряные безде­
лушки ссыпали в наволочку. Кинжалы и пистолеты положили в мешок.
Я достал спички, чтобы развести сургуч.
— Погоди,— сказал Акимов. Не отрываясь смотрел он на вися­
щие под потолком хромовые сапоги, офицерские френчи, брюки-галифе
из добротного сукна. Потом перевел взгляд к полкам, на которых было
разложено мужское и дамское белье. Я сделал вид, будто не понимаю,
о чем он думает, и отвернулся.
— Может, рискнем? — шепотом спросил он.
Я молчал.
— Возьмем по паре сапог, по смене белья, брюки, френч. Помоемся,
переоденемся во все чистое. Надо же нам когда-нибудь избавиться от
проклятущих вшей! — убеждал меня Акимов.
И я согласился...
Одежду и белье мы подобрали по размеру, примерили сапоги и за­
вернули все в клеенку, боясь, как бы вши не переползли на чистую
одежду.
Сдав мешок с оружием коменданту, а золото и серебро кассиру Чека,
мы пошли в парикмахерскую — остриглись наголо. Спустились в душе­
вую и долго мылись. Переоделись во все чистое, а грязные, вшивые
лохмотья бросили в топку.
У тети Вали, коменданта нашего общежития, попросили свежие про­
стыни, наволочки, одеяла и наконец-то легли в чистую постель.
Утром сотрудники по всякому пустяковому поводу заходили ко мне.
Разговаривая, они как-то странно косились на мою новую одежду.
Я делал вид, будто ничего не замечаю, но чувствовал себя прескверно.
Постепенно до моего сознания дошла вся ошибочность, вся непоправи­
мость нашего поступка. В двенадцать часов меня вызвали к председа­
телю. В приемной уже сидел Акимов. Высокий, плечистый, он выгля­
дел молодцом в хромовых сапогах и офицерском френче. Но вид у него
был встревоженный.
Мы ничего не сказали друг другу. Сидели молча, стараясь не встре­
чаться взглядом.
Васин принял нас в кабинете стоя. Сурово спросил:
— Где были вчера?
— В комиссионном магазине,— ответил я.— Произвели там обыск...
— А заодно решили принарядиться? Скажите, вы кто такие — че­
кисты или бандиты?
Акимов не стерпел обиды. Шагнув вперед, он проговорил звенящим
голосом:
— Товарищ председатель! Оскорблять нас, называть бандитами вы
не имеете права!.. Я с семнадцатого года в партии большевиков и тре­
тий год проливаю кровь за советскую власть!
— По-видимому,— сказал Васин,— вы рассуждаете так: раз я про­
ливаю кровь за советскую власть, значит, мне все дозволено. Захочу —
сошью себе соболью шубу, золото и серебро добуду, реквизирую бур­
жуйскую квартиру и буду жить припеваючи. Благо, прав много и черт
мне не брат!.. Не так ли?
40

— Нет, не так! — сказал я.--Кроме одежды, которую вы видите на
нас, мы ничего не тронули — ни серебра, ни золота. Они нам ни к чему.
А переоделись потому, что нас вши заели, полтора месяца в горах вое­
вали...
— Проверим, тронули вы что-нибудь или нет,— уже немного мягче
проговорил Васин.— Если взяли только одежду, строго накажем.
Если обнаружим, что к вашим рукам прилипло еще что-нибудь,— рас­
стреляем как грабителей.— Он позвал коменданта и приказал ему по­
садить нас под арест до выяснения дела.
Комендант отобрал у нас личное оружие и, запирая дверь камеры,
проворчал:
— Доигрались!.. Не ожидал от вас таких художеств...
Акимов никак не мог успокоиться. Шагая по тесной камере между
нар, он ругал коменданта.
— Тоже мне, честный нашелся!.. Буржуйского добра ему жалко,—
пошел ябедничать! Подумаешь, какое преступление — двое бойцов ге­
роической Рабоче-Крестьянской Красной Армии переоделись в чистое!
Дайте им обмундирование — они тряпки не тронут! А тут сразу — под
арест. Нет, как хочешь, Силин, я жаловаться буду.
— Кому будешь жаловаться? Да ведь Васин и прав, хотя малость
погорячился... Надо бы ему сперва выяснить дело, а затем принимать
решение. Не кипятись, к вечеру все выяснится...
Так беседовали мы с Акимовым, не скрывая свою горечь и обиду.
Особенно тревожиться, казалось, не было причин. Кроме одежды, мы
ничего не тронули, и все же стыдно было перед товарищами-чекистами.
Одни нам сочувствовали: проходя мимо камеры, они останавливались,
передавали через решетку несколько папирос, кусок хлеба. Другие —
явно нас презирали.
Ночью, когда мы лежали на голых нарах, я вдруг с ужасом поду­
мал: что, если хозяин комиссионного магазина, перед тем как покинуть
город, присвоил себе кое-что ценное и увез с собой?
Я разбудил Акимова и поделился с ним своими опасениями.
— Могло и такое быть,— сказал он.— Не с пустыми же руками
удрал он!.. Как это мы об этом раньше не подумали? Сверят с кни­
гами — бац, чего-то не хватает!.. Вот тогда уж нам никакого доверия
не будет... Может, комиссару сообщить? Он-то знает нас как облуплен­
ных, заступится...
— Не хватало, чтобы в полку узнали о нашем позоре! — запроте­
стовал я.
Ревизия магазина затянулась на три дня. С каждым днем, с каж­
дым часом наша тревога усиливалась. На вопросы нам отвечали одно­
сложно: «Проверяют»...
Акимов побледнел, осунулся, не спал. По целым дням расхаживал
па камере, о чем-то думая. Иногда останавливался передо мной, говорил:
— Если обнаружат недостачу, факт — шлепнут нас с тобой, и пра­
вильно уделают... Не шали, имя чекиста не пачкай! Жаль, собачьей
смертью придется подыхать. Умереть в бою за трудовой народ— совсем
другое дело. А тут — как последний ворюга!..
Я пытался успокоить его, но и сам места себе не находил. Напишут
маме: «Ваш сын расстрелян как грабитель»... Она умрет с горя, а дру­
зья в мастерских отрекутся от меня... Эти думы не покидали меня ни
днем, ни ночью. На новые сапоги, френч и галифе я и смотреть не мог.
Я бы их выбросил, если б было во что одеться...
На третий день, вечером, нас повели к Васину. Мы стояли перед ним,
низко опустив головы, ждали приговора.
— Ваше счастье, что по книгам все сошлось!..
41

Не успел он произнести эти слова, как Акимов схватил меня в свои
могучие объятия, стал кружить по кабинету.
— Живем, Ванюша! Мы еще докажем...
— Отставить! — сердито крикнул Васин, но я заметил в его глазах
затаенную улыбку.— Даю вам за ваши художества десять суток ареста.
Днем будете работать, ночью сидеть в камере. Одежду и сапоги, что
взяли в магазине, отнесете обратно, положите на место. Можете идти!
Мы не двигались.
— В чем дело?
— Товарищ председатель!.. Товарищ Васин! Не можем мы выпол­
нить ваш приказ,— смущенно пробормотал Акимов, сразу утратив всю
свою веселость.
— Как это не можете?
— Да ведь мы всю свою одежду сожгли в топке,— объяснил я.
— Ничего не знаю и знать не хочу. Сумели взять чужое, сумейте и
возвратить.
И все-таки он сжалился над нами — велел дежурному позвать
завхоза.
— Выдайте этим орлам по паре белья, гимнастерки, брюки и, какие
найдутся, сапоги,— приказал он завхозу.
Часа не прошло, как мы переоделись и все взятое отнесли обратно
в магазин. У меня словно гора с плеч свалилась: снова почувствовал
себя человеком...
А еще через несколько дней нас отозвали в часть, которая готови­
лась к выступлению.

ПОБОРОТ СУДЬБЫ
Выступили на рассвете.
На пригорке Акимов повернулся и, в последний раз взглянув на
окутанный утренним туманом город, вздохнул.
— Что, расставаться жалко? — пошутил я.
— Пропади он пропадом!.. Нигде я таких бед не терпел, как в этом
проклятущем городе!..— он махнул рукой, отвернулся. А вечером его
ранило.
Утром я разыскал Акимова. За ночь лицо шахтера осунулось, глаза
потухли, он тяжело дышал. Держа его горячую руку в своей, я старался
успокоить его:
— Не унывай, Аким Нестерович! Поправишься — вернешься к нам.
Мы еще повоюем!..
— Нет, Ваня... Был конь, да изъездился. Я, кажись, отвоевался...
Боюсь, как бы не повезли в тот город, где мы с тобой отличились.—
Устав говорить, он закрыл глаза, замолчал.
Я сунул ему под подушку две банки сгущенного молока, найденные
в окопах белых, пачку махорки.
На душе было скверно, хоть плачь. Нет ничего тяжелее, чег^ проща­
ние аа фронте с раненым другом...
Возвращаясь, встретил Шурочку. Свежая, раскрасневшаяся от ут­
реннего холода, она покрикивала на санитаров, торопила их.
— Копошатся, как старые бабы! Пошевеливайтесь!..
Увидев меня, Шурочка всплеснула руками.
— Ваня, и ты здесь!.. Уж не ранило ли тебя опять? — Она подошла,
обеспокоенно, ласково заглянула в глаза.
— Нет, друга провожал...
— Ты меня забыл совсем!
— Времени, Шурочка, нет!
42

— Вот и плохо, что нет! Сегодня жив, а завтра... Видишь, сколько
народу покалечило,— она указала на палатки, около которых лежали
раненые.— Ты, миленький, приходи! Вином угощу, шоколадом — раз­
ведчики столько натаскали — жуть!
— Спасибо, приду...
Через несколько дней со мной случилось то, чего я никак не ожидал.
Во время привала, когда бойцы, пообедав, отдыхали в защищенной
от ветра лощине, к нам подъехали комиссар и начальник политотдела.
Слезли с коней, подсели к нам. Завязалась обычная в таких случаях
беседа. Красноармейцы интересовались положением на других фрон­
тах, спрашивали, скоро ли конец войне, как насчет мировой революции?
Комиссар отвечал, а потом спросил:
— Нужно, товарищи, подумать о политруке. Ваш погиб в бою за
рабоче-крестьянское дело как настоящий большевик. Хороший был то­
варищ, скромный. Но его не воскресишь...
— Да, мертвых не воскресишь,— сказал пожилой коммунист Семе­
нов, назначенный командиром нашего отделения вместо Акимова.
— Кого выберем политруком? Какие есть на этот счет соображе­
ния? — комиссар ждал ответа бойцов.
— Силина,— раздались голоса.
Я не верил своим ушам. Но поднялся Семенов и сказал:
— Правильно! Иван подходящий парень, не подкачает. Грамотный,
политически подкованный. И в бою не подведет.
— Что ж, я с вами согласен,— поддержал Семенова комиссар.—
Товарищ Силин хоть и молодой и в партии недавно, но успел на деле
показать, чего он стоит. Будем надеяться — со временем из него полу­
чится хороший политработник. Есть другие кандидатуры?
— Нет,— ответили бойцы.— Силина давай!
— Будем голосовать. Кто за то, чтобы члена Российской коммуни­
стической партии большевиков Ивана Силина избрать политруком вто­
рой роты, прошу...
Я вскочил на ноги, стал отказываться.
— Подумайте, товарищи, какой из меня политрук?! Лучше выберем
другого — вон сколько хороших партийцев!..
Бойцы смеялись. Раздались голоса:
— Хватит, все ясно!.. Голосовать, голосовать!
— Итак, самоотвод Силина не принимается. Кто «за», прошу под­
нять руки!..
Я никак не мог опомниться. Неужели я на самом деле — политрук
целой роты? От страха и волнения я даже вспотел...
— Поздравляю тебя, товарищ Силин! — начальник политотдела по­
жал мне руку.— Вечерком зайдешь ко мне, потолкуем...
Хлопот и забот у меня стало так много, что трудно и перечислить.
Следи, чтобы кашевары вовремя приготовили обед и ужин. Заботься о
сапогах и портянках, чтобы на марше никто не натер ноги и не отстал.
Ругайся с начпродом, думай о ночлеге и топливе. Организуй политбеседы во всех отделениях, снабжай политбойцов и агитаторов свежими
газетами, литературой. Кончился марш, наступила ночь, бойцы поели и
спят себе спокойно, а ты проверяй посты, занимайся кучей всяких дел:
напоены ли, накормлены ли кони, получены ли боеприпасы, как с фу­
ражом. Обеспечь, чтобы утром, к подъему, были хлеб и кипяток. Поздно
ночью с командиром уточняешь по карте маршрут роты. Пишешь политдонесение. Отмечаешь в дневнике дела на завтра...
Единственным утешением было то, что политруку полагался конь.
Что греха таить,— я гордился этой привилегией. Приятно молодому
парню проезжать по деревне или городу верхом на коне во главе ко­
43

лонны, рядом с командиром и ловить на себе восторженные взгляды
детворы, парней и в особенности девушек!..
С моим другом Костей-Волчком встречался я редко. На марше или
во время отдыха увидимся, перекинемся несколькими словами и ра­
зойдемся. После собрания, на котором меня выбрали политруком, он
сам пришел ко мне, и мы проговорили до самого рассвета.
— Молодец ты, Иван! Здорово, что тебя избрали политруком,—
сказал он.
— Хлопот много,— пожаловался я.
— Ничего, зато на коне ездишь! Везет тебе. Комиссар наган пода­
рил, а теперь — конь. Еще немного, глядишь, комиссаром станешь!..
А меня назначили командиром пулеметного расчета. Кончится война,
поеду в военную школу. Давай вместе махнем!
— Нет, я военным быть не хочу... Вот консерваторию окончить — это
дело. Или университет. И писать статьи, как наш комиссар. Умная
башка!.. Скажу тебе по секрету — я по музыке скучаю. Лежу по ночам
и в уме все играю... Костя, ты письма из дому получаешь?
— Чудак, кто станет мне писать, разве тетка? Да она неграмотная
и особенно горевать не будет, если я не вернусь...
— Мама мне не пишет... Скоро семь месяцев, как мы уехали из
дома и — ни одной строчки...
— Письма застревают!.. Один наш боец получил от жены письмо,
написанное в прошлом году.— Костя поднялся.— Мне пора, пойду...
Я долго не мог уснуть. Почему не пишет мама, что случилось? Не
заболела ли она? Решил запросить Ростовский военкомат, пусть узнают,
что с мамой, и напишут. Ведь пишем же мы в другие военкоматы по
делам наших бойцов...
Осень вступила в свои права. Вершины гор побелели. Дул пронзи­
тельный ветер. За ночь земля покрывалась тонким слоем инея. Холод
донимал нас.
Фронта, по существу, не было. Армия белых разлагалась, таяла.
С каждым днем увеличивалось количество перебежчиков. Обманутые
солдаты переходили к нам в одиночку и целыми группами. И все же мы
продвигались медленно. Враг, сколотив небольшие отряды из офицеров,
националистов и кулаков, избрал новую тактику — нападал на части
Красной Армии из-за угла. Во время похода — чаще по ночам, на стоян­
ках,— банды конных головорезов делали неожиданные наскоки, разру­
шали мосты, устраивали завалы, рубили спящих бойцов, сеяли панику
и бесследно исчезали в горах. Приходилось все время быть начеку.
Однажды, в яркий солнечный день, я ехал рядом с Кузьменко во
главе колонны. Неожиданно где-то впереди началась беспорядочная
стрельба. Пришпорив коня, я поскакал, чтобы выяснить в чем дело.
Вдруг чувствую — что-то ударило меня в правую ногу, повыше колена.
Не обращая внимания, догнал шедших впереди разведчиков, спросил —
почему стреляли?
Ко мне подошел разведчик Василий.
— Налетели, сволочи, вон с той горы! Одного нашего убили, дру­
гого ранили — и исчезли... Разве их догонишь? — Увидел кровь на моих
брюках, сказал: — Да вы ранены, товарищ политрук!
Особой боли я не чувствовал — ногу жгло, кровь обильно просачи­
валась сквозь сукно.
— Обойдется! — Мне не хотелось показаться неженкой разведчикам,
в особенности Василию.
— А все же перевязать не мешает. Ребята, нет ли у кого бинта? —
спросил он у товарищей.
44

Бинта не оказалось. Не слезая с коня, я ножом разрезал брюки, до­
стал из кисета табак, смешанный с махоркой, насыпал на рану, оторвал
рукав сорочки и туго завязал. О таком своеобразном способе лечения
мне рассказывал в свое время Пахомов.
— Обследуйте тропинки, чтобы колонна случайно не попала под
огонь! — приказал я разведчикам и повернул обратно — доложить ко­
мандиру.
Решили послать на помощь разведчикам одно отделение с пулеме­
том и сделать короткий привал.
— А ты отправляйся к санитарам,— посоветовал Кузьменко.
— Ерунда,— я махнул рукой.— Из-за каждой царапины обращаться
к санитарам! Хороший пример для бойцов...
— Загрязнишь рану, хуже будет.
Я не послушался Кузьменко и жестоко поплатился за это. Нога на­
чала нестерпимо болеть. Знобило, кружилась голова, я с трудом дер­
жался в седле.
Кузьменко, заметив мое состояние, приказал двум бойцам снять
меня с коня, уложить на носилки и отнести в санитарную повозку.
Увидев меня на носилках в полуобморочном состоянии, Шурочка
разволновалась. Нога сильно распухла, сапог снять не удалось — его
разрезали ножом. Обрабатывая рану, Шурочка бранила меня:
— Сумасшедший! Ну можно ли насыпать в открытую рану махорку,
да еще завязать грязной тряпкой? Это же форменное самоубийство!..
Забинтовав ногу, она дала мне йапиться и решительно сказала:
— Дело дрянь: пуля застряла, а рана загрязнилась. Придется от­
править тебя в госпиталь.
— Что ты, зачем в госпиталь!.. У нас в полку есть свой доктор, позови
его. Полежу у тебя в повозке дня три и встану.— Я говорил с трудом,
начинался жар.
Шурочка покачала головой.
— Ладно уж, пошлю за врачом, посмотрим, что он скажет...
Ночь я провел в бреду, часто терял сознание. Шурочка не отходила
от меня, вытирала пот с лица, поила водой, поправляла подушку, давала
какие-то капли. А врача все не было. Он пришел на следующий день
утром, осмотрел рану и, нахмурив брови, пробурчал себе под нос:
— Да...— и приказал немедленно отправить меня в госпиталь.
Шурочка успокаивала меня:
— Ничего, миленький, ты не волнуйся! В госпитале опытные врачи,
они быстро вылечат. И вернешься обратно к нам.
— Не хочу в госпиталь!..
— Мало ли что — надо! Доктор и так отругал меня — почему не от­
правила еще вчера.
Ногу будто сверлили острым железом. От боли замирало сердце.
Я кусал губы, чтобы не кричать, и покорно ждал своей участи — гос­
питаль так госпиталь...
Меня положили в такую же люльку, как недавно Акимова. Впе­
реди лошадь, сзади лошадь, а между ними укрепленный на палках бре­
зент. От каждого толчка я стонал. К вечеру потерял сознание. Очнулся
в госпитале на операционном столе.
Около меня хлопотали люди в белых халатах. Доносились обрывки
фраз: «Гангрена... загрязнение... Ампутация неизбежна... Пулю извлек...
ставьте тампон... Подождем до утра»...
Утром мне стало чуточку легче, но нога горела, а голова была такой
тяжелой, что я не мог даже приподнять ее.
Ко мне подсел врач в белом халате, с черной бородкой. Достал часы,
пощупал пульс и, посмотрев табличку с записями температуры, спросил:
— Ну-с, как мы себя чувствуем?
45

— Плохо,— ответил я.— Жарко, нога сильно болит...
— Рана ваша сама по себе пустяковая, но вы загрязнили ее. Н а­
чалась гангрена. Надеюсь, понимаете, что это означает?
Я кивнул головой.
— Хотя это и неприятно, но я обязан сообщить вам, что ногу при­
дется ампутировать выше колена.
— Не дам! — крикнул я не своим голосом.
— Успокойтесь, вам нельзя волноваться,— доктор погладил меня
по голове.
— Не дам! — повторил я и отбросил его руку.
— Дружочек, иначе нельзя. Лучше остаться без ноги, чем умереть.
Со временем сделают вам искусственную ногу, вы и хромать не будете...
— Не дам!
Доктор встал.
— Советую хорошенько подумать!.. Дорог каждый час. Если ган­
грена распространится на брюшную полость, никакая ампутация не по­
может,— сказал он и ушел.
Мою койку обступили выздоравливающие. У кого забинтована го­
лова, у кого пустой рукав, а кто ковыляет на костылях.
— Ты, друг, не упрямься!..
— Жить без ноги лучше, чем умереть...
Я молчал. Разговоры утомили меня, я задремал.
Проснулся от прикосновения чьей-то руки. Полная пожилая сестра,
нагнувшись, марлей вытирала пот с моего лица.
— Проснулся!— обрадовалась она.— Сейчас измерим температуру,
посмотрим, как у нас дела.
Пока я держал термометр под мышкой, сестра завела со мной дип­
ломатический разговор.
— Мать-то есть у тебя?
— Есть...
— И, конечно, она тебя любит. А ты хочешь причинить ей горе!
— Не понимаю...
— Ты же умный, не упрямься, согласись!
— Хватит говорить об этом! Не хочу быть инвалидом!..
Сестра покачала головой, достала термометр.
— Держится... Тридцать девять и восемь!.. Ты понимаешь, что это
значит?
Я молчал. На меня напало такое безразличие, что ни о чем не хо­
телось думать, ничего не хотелось слышать. Санитары подкатили к моей
койке узенькую тележку, положили меня на нее и отвезли в опера­
ционную.
На столе ногу разбинтовали.
— Посмотрите,— сказал мне бородатый врач и, видя, что я этого
сделать не в силах, велел сестре приподнять подушку.
Я взглянул и ужаснулся — не нога, а толстое бревно, похожее по
цвету на сырую говядину.
— Видели? Долг обязывает меня предупредить вас еще раз. Поло­
жение крайне опасное, почти безнадежное,— решайте.
— Нет, нет и еще раз нет!
— В таком случае, подпишите эту бумагу. Здесь написано, что вы
категорически отказываетесь от ампутации. Тем самым я снимаю с себя
всякую ответственность...— Врач помялся и решительно добавил: —
Всякую ответственность за вашу жизнь. Это, конечно, не значит, что для
вашего спасения мы не предпримем всего, что в человеческих силах. Но
за благополучный исход не ручаюсь.
Дрожащей рукой я кое-как расписался. А вдруг и вправду подписы­
ваю себе смертный приговор?
46

С этого дня началась борьба за мою жизнь.
Три раза в день возили меня в операционную, и врачи подолгу кол­
довали надо мной, ножницами резали разлагающиеся, но еще живые
ткани, рану заливали чем-то таким, что сердце замирало и круги шли
перед глазами. Я часто терял сознание. Временами хотелось умереть —
лишь бы избавиться от непрекращающейся боли.
Высокая температура начала спадать только на шестой день. По гла­
зам окружающих я понял, что дело идет на поправку, хотя никто ничего
определенного не говорил. Боль тоже понемногу утихала — я мог уже
шевелить пальцами раненой ноги.
Жизнь постепенно возвращалась ко мне. Первым признаком этого
были воспоминания. Все недавно пережитое с мельчайшими подробно­
стями воскресало в памяти. Хотелось поскорее возвратиться к товари­
щам, к Шурочке. Она представлялась мне сейчас красивой, доброй,
необыкновенно привлекательной. А вот поселок, милый моему сердцу
домик наш и даже мама— странное дело — вставали в памяти словно
в каком-то тумане...
И еще я любил представлять себе, как, закончив войну, поеду в Мо­
скву, отправлюсь в консерваторию и скажу: «Мои пальцы одеревенели
потому, что долго держали винтовку. Мой слух притупился потому, что
вместо музыки я слушал орудийную канонаду. Прошу вас, примите
меня в консерваторию!» Потом рисовал себе картину: я стал музыкан­
том, выступаю в лучших концертных залах страны. Слушать меня при­
дут комиссар, Овсянников, Костя и непременно Шурочка — все они бу­
дут восторгаться моим талантом. Акимов покачает головой, прищурит
глаза и скажет: «Вот, оказывается, ты какой! И такого парня чуть не
расстреляли из-за паршивой пары сапог»...
Во время очередной перевязки врач, наконец, сказал:
— Вы родились под счастливой звездой, опасность миновала, рана
затягивается.
Я поблагодарил его и спросил:
— Помните, доктор, как вы уговаривали меня согласиться ампути­
ровать ногу?
— И правильно уговаривал!.. На моей практике из сотен случаев
гангрены выздоравливали единицы. Не думайте, победило не ваше
упрямство — хотя и в нем вам отказать нельзя,— а молодость и силь­
ный организм. Вы долго будете жить!..
Рана моя затягивалась, но на правую ногу ступить было нельзя.
Дали мне костыли, я тихонько ковылял по палате и с тоской думал: ко­
гда же, наконец, вырвусь отсюда и догоню свой полк?..
Этот день наступил скорее, чем я предполагал. В госпиталь непре­
рывным потоком поступали больные тифом и, чтобы освободить для них
место, выписывали всех выздоравливающих. Выписали и меня...
День был теплый, солнечный. От свежего воздуха закружилась го­
лова, пришлось сесть на ступеньки госпитального крыльца. Куда идти?
Чужой город, ни родных, ни знакомых. В кармане — ни гроша...
Однако на что-то нужно было решиться. Не сидеть же до вечера на
ступеньках госпиталя и чего-то ждать. Собравшись с силами, я спустился
на дорогу, что вела в город. В палате я сравнительно легко орудовал ко­
стылями, но здесь, на мощенной булыжником дороге, в ямах и рытви­
нах, передвигаться было трудно. А до города — целых два километра.
К счастью, скоро меня догнала подвода. Возчик придержал коня и
предложил сесть.
Кое-как взобравшись на подводу, я положил костыли и разлегся на
сене, но тут же пожалел об этом: подвода тряслась и подпрыгивала,
каждый толчок отдавался в ноге, причиняя нестерпимую боль.
— Останови, пожалуйста! Лучше я сойду,— попросил я возчика.
47

— Почему сойдешь?
— Не могу — нога болит.
— Ай-ай-ай, нехорошо! Пешком совсем трудно.— Старик цокнул
языком, покачал головой. Положив около своего сидения охапку сена,
он накрыл его мешком и предложил мне сесть.— Держись за доску,
больной нога пусть висит,— посоветовал он.
Я пересел. Нога хоть и болела при толчках, но не так сильно —
можно было терпеть.
Въехали в город. Он показался мне пыльным, грязным и каким-то
старым. По обеим сторонам узких улиц и кривых переулков тянулись
высокие заборы, за ними, как за крепостной стеной, глинобитные, одно­
этажные дома с плоскими крышами. Навстречу нам медленно шагали
нагруженные до отказа ослики, поднимая облака пыли, проезжали
фаэтоны. На улицах шумели дети, неистово кричали торговцы.
Миновали окраины. Возчик остановил коня и спросил:
— Куда пойдешь?
— Сам не знаю...
— Первый раз приехал?
— Из госпиталя я.
Старик задумался.
— Гостя уважать надо,— наконец проговорил он.— Пойдем домой.
Еды мало — вино есть, пить будем!
— Спасибо! Лучше в военкомат пойду. Скажи, как туда добраться?
— Пря мо пойдешь, налево пойдешь, спросить будешь.
Я слез и, мало что поняв из его объяснений, медленно заковылял по
мостовой.
В центре города улицы были шире, дома — двух-, трехэтажные,, с
балконами. Нижние этажи из гранита, верхние — из серого и розового
туфа.
Рассматривая их, я увидел стеклянную вывеску красного цвета —
«Городской Комитет РКП (б)». «Почему бы не зайти?»— мелькнуло в
голове, и я зашел.
В большой комнате сидели две девушки. Одна, совсем молоденькая,
двумя пальцами стучала на пишущей машинке. Другая, чуть постарше,
в красной косынке, писала за столом.
— Вам кого, товарищ? — спросила она, взглянув на меня.
От этого простого слова — «товарищ», а главное от того, как оно
было произнесено, сразу потеплело на душе.
— Откровенно говоря, сам не знаю. Я коммунист, сегодня выписался
из госпиталя. В этом городе никого не знаю, вот и зашел...
— И правильно сделали! Лучше всего вам поговорить с секретарем
горкома товарищем Брутенцом... Садитесь, он скоро освободится.
Не прошло и трех минут, как мы непринужденно беседовали. Я рас­
сказал девушкам, как был ранен, как мне хотели отнять ногу.
Машинистка принесла чайник, разостлала на столе газету, поставила
три жестяных банки из-под сгущенного молока. Секретарша вынула из
ящика стола коробочку с сахарином и пригласила меня пить кипяток.
— Извините, товарищ, чая и сахара у нас нет!
Я, в свою очередь, вытащил из кармана шинели завернутый в бумагу
хлеб, разделил его на три доли.
— Не нужно! Мы дома, паек получаем,— запротестовала машини­
стка.— Ешьте, пожалуйста, сами!
— Пировать, так всем вместе! Если бы еще соли...
— Есть и соль.
Хлеб, посыпанный солью, запивали горьковатым от сахарина ки­
пятком.
Из кабинета секретаря горкома вышел посетитель. Я вошел.
48

— Выписанный из госпиталя после ранения политрук второй роты
2-го горно-стрелкового Красной Армии полка Иван Силин!
Внимательно просмотрев мои документы, секретарь дружески пожал
мне руку и указал на стул.
— Садись, товарищ Силин! Чем могу быть тебе полезен?
Рассказывая вкратце о себе, я разглядывал секретаря. Красивый,
молодой — лет двадцати пяти. Немного усталое, смуглое лицо. Черные
непокорные волосы падали на широкий лоб и, разговаривая, он часто
откидывал их рукой назад.
— Все нормально! Куда же обращаться коммунисту в твоем положе­
нии, если не в партийную организацию? — сказал он, выслушав мои
рассказ.— Давай подумаем вместе, как быть дальше? Ехать тебе на
фронт, по-моему, рановато. Только обузой будешь. Не лучше ли задер­
жаться у нас? Поправишься, научишься ходить без костылей, дого­
нишь свой полк. А мы за это время узнаем, где он находится.
Я молчал. Мне очень хотелось поскорее добраться до своих, но сек­
ретарь был прав: действительно, что я буду делать на фронте с такой
ногой? Отлеживаться у Шурочки в санитарной повозке?
— Так и сделаем! — Он задумался и добавил: — Устроим тебя в
лучшем виде, не беспокойся!
Снял телефонную трубку, куда-то позвонил.
— Говорит Брутенец! Имею просьбу — пришли, пожалуйста, ко мне
проворного парня из твоих сотрудников... Нет, совсем не то. Нужно
устроить одного фронтового товарища... Совершенно верно, думаю, ни­
чего особенного не случится, если буржуи подкормят его... Хорошо, жду.
В ожидании «проворного парня», Брутенец ознакомил меня с обста­
новкой в городе.
— У нас здесь, как, впрочем, во всем Закавказье, скопление контр­
революции всех видов и оттенков,— начал он.— Дашнаки, меньшевики,
бывшие офицеры, даже анархисты. Царские чиновники, люди так назы­
ваемых свободных профессий — адвокаты, журналисты, врачи с солид­
ной практикой. Первые, понимаешь, никак не хотят примириться со
своим банкротством, ненавидя нас, сопротивляются, гадят на каждом
шагу. Вторые считают себя солью земли и не хотят, чтобы ими управ­
ляли малограмотные рабочие и солдаты. Был у меня на днях один та­
кой — журналист. Длинные волосы до плеч, пенсне с золотой цепочкой.
«Я,— говорит,— в Европе учился, тремя языками владею, сотрудничал в
столичных газетах и журналах. Моими статьями зачитывались, а теперь
малограмотный редактор, не державший в руках даже Вольтера, бра­
кует мои статьи да еще грозится выгнать из редакции...» — По всей
вероятности, вы пишете не то, что нужно,— говорю ему. Он на дыбы:
«Что значит не то, что нужно? Где священные права личности, где сво­
бода слова? Неужели вы так наивны и думаете, что я стану писать по
вашему заказу?» Вот какими типами мы окружены, не говоря уже о
буржуазии, торговцах! Этим легче расстаться с жизнью, чем со своим
добром... А тут еще национальный вопрос, религиозные предрассудки...
Все, все нужно перестроить заново, а людей грамотных, проверенных —
раз-два и обчелся!..
В кабинет вошел молодой человек в кожаной куртке и отрапортовал:
— По приказанию председателя явился в ваше распоряжение!
— А, Левон!.. Хорошо, что прислали именно тебя. Ты ведь знаешь
всех местных богатеев наперечет.
— Конечно, знаю!
— Познакомься с товарищем Силиным. Он — фронтовик, ранен, се­
годня выписался из госпиталя. Ему нужно отдохнуть, поправиться. Мо­
жешь устроить его в богатый дом, где бы его сытно кормили?
_ Еще бы! — молодой человек крепко пожал мне руку.
4*

.Москва N° 2

— Отлично! Предупреди хозяев, чтобы они ухаживали за нашим
товарищем как следует... Впрочем, тебя учить не надо!..
— Все понятно! — Левон хитровато подмигнул мне.— Можно идти?
— Да, идите.— Секретарь горкома, прощаясь со мной, сказал: —
Дней через десять — пятнадцать зайдешь ко мне, тогда и решим, как
быть дальше. Не спеши — тебе прежде всего нужно поправиться.
Вышли на улицу. Левон был мой ровесник — может быть, на год-два
старше. Родился и вырос он в этом городе, участвовал в подпольной ра­
боте молодежной организации, сидел при белых в тюрьме. Сейчас он ра­
ботал в Чека оперативным уполномоченным. По его словам — работа
хоть и хлопотливая, но интересная.
— Знаю я один богатый дом, где все мужчины удрали, остались жен­
щины,— сказал он, приноравливаясь к моим шагам.— Шесть комнат, об­
становка— лучше не надо! Продуктов тоже припрятали достаточно —
хватит надолго. А главное, все говорят по-русски. Когда-то это считалось
здесь признаком образованности, культурности. Ты будешь жить у них,
как у Христа за пазухой!
— Что ты!.. Неудобно! — Весь этот план с «буржуйским домом» мне
решительно не нравился. Я не представлял tсебе, как это я ворвусь в
чужой дом, стану в нем жить. Как меня встретят? Как я себя буду чув­
ствовать среди чужих, заведомо враждебных людей?
— Неудобно? — усмехнувшись, переспросил Левон.— Они разбога­
тели на нашем труде. Мы в подвалах ютились, а они во дворцах роско­
шествовали! Теперь пусть немного потеснятся. Очень даже удобно!
Поднялись на второй этаж большого дома с балконами, выходящими
на центральную улицу, Левон громко позвонил. Я стоял рядом, как об­
реченный...
Дверь открыла благообразная седая женщина в черном платье.
— Вам кого? — лицо старухи выражало страх и растерянность.
— Вас! — Левон, не дожидаясь приглашения, вошел. Я последовал
за ним.
Миновав переднюю, где стояли большие зеркала, мы очутились в про­
сторной комнате. Тяжелые шторы на высоких окнах были опущены. На
полу — большой ковер, вдоль стен — мягкие кресла под чехлами, диван,
сервант, полный хрусталя, посредине — круглый стол, застланный плю­
шевой скатертью, на стенах — картины. В дальнем углу я увидел кон­
цертный рояль, при виде которого у меня забилось сердце.
— Я из Чека, вот мой мандат! — Левон протянул старухе документ,
но она даже не взглянула на него.— Привел к вам командира Красной
Армии. Он ранен и будет жить у вас до полного выздоровления.
— Не понимаю, почему именно у нас?.. Для раненых есть госпи­
таль! — Старуха говорила срывающимся от волнения голосом.
— Все это мы знаем без вас! — оборвал ее Левон.— Наш товарищ
нуждается в усиленном питании, и ничего страшного не случится, если
вы немного потеснитесь и поделитесь с ним продуктами, которых у вас
и без того слишком много. Это даже справедливо, ведь ранили-то его
ваши друзья!
Поняв, что возражать бесполезно, старуха молча опустила глаза,
как бы показывая, что покоряется грубой силе. Только легкий румянец,
выступивший на бледных щеках, выдавал ее волнение.
Опираясь на костыли, я стоял около дверей, готовый немедленно уйти,
и проклинал себя за то, что согласился пойти с Левоном. Между тем мой
спутник становился все настойчивее.
— Покажите, где он будет жить!
— Зачем вы спрашиваете меня? Выбирайте сами — вы ведь хозяева...
Левон пропустил мимо ушей слова хозяйки. Он бесцеремонно ходил
по квартире, открывал двери комнат.
50

— Вот здесь ему будет хорошо! — услышал я его голос.— Иван, иди
сюда, взгляни на эту комнату.
Я нехотя пошел. Комната, которую выбрал для меня чекист, каза­
лась очень уютной, хотя обставлена была скромно. Никелированная кроадть под тюлевым покрывалом. У окна маленький письменный столик,
два удобных кресла, зеркальный шкаф, тумбочка, на полу коврик.
— Ну как, нравится?
— Может, не надо? — шепнул я ему.— Может, лучше нам уйти?
Левон свирепо посмотрел на меня и, скорее для старухи, чем для
меня, громко сказал:
— Решено, обоснуешься здесь! — повернувшись к хозяйке, доба­
вил:— Думаю, обойдемся без недоразумений. Вы понимаете меня?
— Еще бы!..
— Ну, бывай здоров. Устраивайся, а я буду каждый день навещать
тебя. Да, запиши мой телефон. До свидания! — Он кивнул хозяйке и
ушел.
Мы со старухой стояли и молчали. Она не смотрела на меня. Я бо­
ялся поднять глаза на нее. Я представлял себе, каким жалким кажусь
ей — худой, обросший, на костылях, в измятой шинели, провонявшей
дезинфекцией...
— Разрешите прежде всего узнать ваше имя и отчество,— спросил
я наконец у нее.
— Сусанна Христофоровна.
— Не обращайте внимания на моего товарища,— продолжал я.—
Стеснять вас не собираюсь и комнату эту не займу. Побуду у вас не­
сколько дней — где вам будет удобно, и уеду на фронт. Не стал бы во­
все тревожить, но, к сожалению, положение у меня безвыходное: город
чужой, знакомых нет...
Моя речь произвела впечатление — черты лица у старухи смягчились.
— Здесь живет моя старшая дочь. Она привыкла к этой комнате.
Если не возражаете, то рядом есть другая...
— Пожалуйста, мне все равно!..
Комната оказалась чуть поменьше, но такая же уютная и светлая.
— Нравится?
^
— Право, мне совестно, что стесняю вас,— ответил я.
— Ах, боже мой!.. Весь мир перевернулся вверх дном! Я давно пере­
стала чему-либо удивляться!..
Появилась еще одна полная пожилая женщина.
— Ашхен, затопи ванну, пусть молодой человек выкупается. Он не­
которое время будет жить у нас,— распорядилась старуха и ушла.
Из разговора с Ашхен я узнал, что она младшая сестра хозяйки, по­
теряла мужа и, видимо, живет в этом доме на положении бедной родст­
венницы.
— Принесу тебе покушать — подкрепись, пока вода согреется,— ска­
зала Ашхен. Она показалась мне доброй, отзывчивой.
На столе появились румяные булочки, сливочное масло, сыр, горячее
молоко, сахар. Я давно не ел таких вкусных вещей и вмиг проглотил все.
Ашхен дала мне белье, лохматое полотенце и позвала в ванную. Раз­
мером в большую комнату, ванная была выложена кафельными плит­
ками. На подставке — губка, душистое мыло. Я влез в ванну и долго
нежился в теплой воде.
Позже, лежа в мягкой постели, под теплым одеялом, я подумал, что
буржуям жилось, да и теперь еще живется неплохо!..
(Продолжение следует)

ВЛАДИМ ИР

осинин

ПОДВОДНЫЕ БОЛЬШАКИ
ПОЭМА

1
! окачиваясь валко на песке,
Извилистой прибрежною тропой
Спускались танки медленно к реке,
Как грузные слоны на водопой.
Горячие, в мазуте и пыли,
Литые свои хоботы задрав,
Они к воде притихшей подошли,—
Ни брода, ни мостов, ни переправ.
Раздалось басовитое: «Глуши!»
Моторов шум порывисто заглох.
И в жарких башнях — ни одной души,
Все высыпали разом на песок.
И шлемофоны сбросили, вздохнув
(Как чистые заливы голубы!),
И черпали пригоршнями волну,
Плескали на лицо и на чубы.
Немножко отдышались: «Ста-но-вись!»
И строили, и рыли до зари.
И то была обычная их жизнь —
Проста и нелегка, как буквари.

2
Его больше всех любил генерал.
Ему, как себе, во всем доверял.
Единственный в части он был ветеран,
Начальник разведки — Табачный Иван.
Семь орденов капитан имел.
Горел и тонул, подрывался,— а цел!
Ходить не умел — все бегом да бегом.
Побелела тужурка от солнца на нем.
Всегда впереди —
И в пургу и в дожди.
«Глаза он и уши»,— как кто-то сказал...
Табачного вызвал к себе генерал.
В голосе еле заметная дрожь:
— Задача серьезная... Сам поведешь.

52

з
По селам шумно: Ку-ка-ре-ку
Прошло. И снова тишина.
Да из-за леса через реку
Дорожку бросила луна.
Спускай машину и спокойно
Держи равненье на луну.
И наплевать тебе на волны,
И на любую глубину!
Но дан приказ другой. Танкисты
Пойдут по дну. И вдалеке,
На берегу на том бугристом,
Машины выйдут в ивняке.
Разведав берег, тут же надо
Подать сигнал, чтоб под водой
Пошла железная армада,
Готовая с размаху в бой.

4
Песок, песок. Идут с уклона —
Уже ни волн и ни луны.
Да ярче кажутся плафоны.
Приборов дрожь. Погружены.
По лицам пот катится градом.
Густой в наушниках басок:
— Ну как там, Лебедев?
— Порядок!
И вновь песок, песок, песок.
Он верит сильному мотору,
Своим мозолистым рукам...
Взглянул на стрелки:
«Выйдем скоро».
Река бурлива, глубока.
Протяжно траки заскрипели,
Машина встала на дыбы.
Закрыв проход в кремнистой щели,
Скала уставилась, как бык.

Правый рычаг — поворот,
Левый рычаг — поворот.
Фрикционы рычат.
Где север, где юг?
Сам черт не поймет.
Сбиться с пути — беда.
— Товарищ капитан, дальше куда?
— Прямо, механик! —
И снова молчат.
Может, идут
Не вперед, а назад?
В пропасть сползают.
— Задний ход!
Остановиться —
Ил засосет,
Песком занесет...
Промедление — смерть.
Над танком
Тяжелая крутоверть.

5
— Что ты притих, герой? —
Заряжающий
Рядовой
Петр Щелчок,
Маменькин сынок.
Впервые попал на такие ученья,
Сегодня его боевое крещенье.
И может, будет оно последним.
Танк отсырел, как ледник.
С дивизией не связаться:
С кронштейнов сорвана рация.
Страшна
Могильная пустота...
Глядит он на капитана,
Как на Христа.
Вдруг —
Мягко падают вниз —
От грунта оторвались.
Сердце уходит в пятки.
— Что там, Лебедев?
— Все в порядке.
Но двигатель сллолк. Свет погас.
Темень, хоть выколи глаз.
И у Щелчка поджилки дрожат.
— Лебедь, ты больше всех виноват...
— А ты не рано ли нос опустил?
Сотни у нас лошадиных сил!..
Да мы с тобой океаны даже
Пройдем, если Родина нам прикажет!
— А я и не струсил. Я просто так...
— Какой ты, Петя, еще чудак!
Табачный на них посмотрел в упор.
Хорошие парни.
— Отставить спор.
Я командир: и вина — на мне.
На фронте за глупость ставят к стене.
Если доверены жизни людей,
Не только на смерть их вести умей.
Вы для меня— как родные сыны.
Этим родством мы и сильны.
Я тоже на фронте был рядовым,
Не раз умирал, а остался живым.
Однажды такой же, как я, капитан,
Слабея от ран,
Тащил меня под огнем,—
Осколки сидели во мне и в нем.

Прошли мы передний край.
Живы и я и он.
«Сам погибай,
А товарища выручай»,—
Таков у солдат закон.
— А где ж он теперь?
— Уже генерал.
На задание нас посылал.
И если б он знал, что мы с вами в беде
Каждую яму ощупал в воде.
Он верит: не зря мы служили с ним,—
В воде не утонем, в огне не сгорим!
А Лебедь,
Ослабив слегка шлемофон,
В мгновенье
Увидел, как сказку, сон.

6
... Подводного царства встали ворота.
Стража копья скрестила: стой!
— Откуда, зачем и кто ты?
— Пусть выйдет сам Водяной.
А не то пройду на стотонном коне.
Совсем немногое нужно мне:
Пресной воды глоток.
Командир изнемог,
Друг погибает,
Щелчок.
Если им пресной воды испить,
Очнутся и будут жить.
И мы вернемся в свой полк родной.
— Хорошо,— сказал Водяной.—
Ты царства мне, сержант, не мути.
Зачем торопиться, сержант, погости.
Эй, слуги! — И к суше руки простер:
— Все для гостя с почтенной земли...—
Перед ним расстелился ковер,
Танцовщицы застенчивые прошли.
Вина выносят богатыри.
Шкуры, нейлон, перлон...
— Все, чго захочешь, сержант, бери.
— Что вы?! — танкист смущен.—
Друзья увидят: нажил без труда.
Мне простая нужна вода.

То женщины и фонтан,
То свет в огне и крови...
Но знал ■механик, что все — обман:
Веки открой — и живи.
Пытался открыть — не хватило сил...
Возникла долина. Бой.
Гром— и до неба всплыл
Красный столб световой.
Расплылся — и солнце затмил.
Все разметал, сокрушил.
А Лебедь в танке — живой!
В наушниках гулко: «Вперед!»
По дымной и черной земле,
Не по земле — по золе
Он вихрем машину ведет.
Дым на сто верст погустел.
Ни выстрелов, ни врагов.
Пополам раскололась степь,
Реки выплеснулись из берегов.
А танков колонны и слева и справа,
За ротой рота, за взводом взвод.

53

Вот так вулканная лава
Идет.
Ее не сдержать, не остановить.
Лучше ее не будить.

7
— Слышите! Слышите, как
Подрагивает земля?
— Танки пошли! — до боли в ушах
Слушают. Гул и лязг.
— Лебедь, фары включи,
Может, заметят издалека.
Шевельнулись усами лучи —
Засветилась река.
И увидели: над головой потолок.
Кремнистые глыбы торчат.
Побледнел, заикнулся Щелчок:
— Не выйти, наверно, назад...
— Отставить, Щелчок! Нервы — в комок!
Может, не это увидим, Щелчок...
Разума не теряй,
Раньше смерти не помирай.
Улыбнулся солдат.
А вокруг темнота.
Глядит он на капитана,
Как на Христа.
Отец не вернулся с войны.
Командовал ротой,
Танкист.
Верил, достойными станут сыны.
Отец его был коммунист.
Разве победа давалась легко?
Сколько в танках сгорело их!
И пепел смешался на веки веков —
Капитанов, сержантов и рядовых.
Щелчок
Достал бумаги клочок,
Старательно вывел несколько слов,
Положил у сердца. Теперь Щелчок —
Ко всему на свете готов.

8
На спидометре — больше ста.
Долго ль бродят они по дну?
Мертвая пустота.
Холодно. Клонит ко сну.
Чихает до слез капитан.
Колени свело, ломит виски.
Вот бы перцовки стакан!
И вновь через булыжники и пески.
Иван ты Иваныч! Неужто попал
В загадочный чертов капкан?
Сегодня ждал тебя утром вокзал,—
Пропал твой курорт, капитан!
С учений вернутся полки домой,
Встретят жены усталых мужей.
Его только спросит: «А где же мой?»

54

Туманно ответит кто-нибудь ей,
Мол, задержался... Жена и сын
Сердцем почувствуют — что-то не так.
Услышат: танк не вернулся один,
Ивана Табачного танк.
Будут заживо хоронить...
Заряжающий к люльке приник головой:
— Сколько сумеем прожить?
— Сколько придется!
— А я — как больной.
Пьяным таким не бывал никогда.
Встать, наверное, не смогу.
— Я тоже. Но верю: сдастся вода.
Еще попляшем на берегу...

9
— Смотрите, смотрите! — Лебедь
привстал.—
Солнце! Восход это или закат?
Солнце, солнце! — он закричал.
— Спокойно. Очнись, сержант.
А где-то над головой —
Над водой, над землей
Светило солнце. Или луна.
Синь или дождь проливной,
Ветер или тишина.
Люди.
Радости.
Мир забот,
Напряжения и труда.
И все это с ними в глубинах живет,
Частицей жизни попало сюда.

***
Сколько они не ели —
Сутки или недели?
Животы к позвоночнику приросли.
Как рыба без воды,
Они без земли.
Без земли, где хлеба растут,
Где цветы, где ручьи звенят,
Где березы тянутся в высоту,
Где дороги и песни солдат.
Если даже и станет танк
Мавзолеем братским для них,
Под водой будут слышать они
Гул гвардейских атак,
Шепот трав на полях родных,
Посвист спутников и ракет,
Спасской башни торжественный бой.
Да, для тех, знать, и смерти нет,
Кто каждою клеточкой
Связан с землей.
— Лебедь, ты слышишь меня?
— Иван Иваныч!.. А как Щелчок?
— Я-то? Я — как броня!
— Значит, порядок.—
И он как мог
Сорвал шлемофон, отыскал рычаги.
— Ну-ка, Лебедь, включить помоги!
Двинулись!
Тихо пошли, пошли...
Силы двигатель набирал.
— Эй, броня, не пыли!
— Мы нынче подводники, хлопцы. Аврал!
Быть по своим местам!
Жить, пока живы... А там...

Строем отправимся в рай!
Братцы, не унывай!
Раньше смерти не помирай.

— Па-па! —
Волна серебрится.
Лунный свет. Бледные лица.
И никого нигде.
В реке водолазы ищут машину...
Посланы письма родным.
И женщина,
Взяв за ручонку сына,
В беду не веря,
Пошла по дорогам лесным,
Пошла по ребристым тракам,
Глаза до боли заплакав,
К прибрежным пескам помятым,
Где ученья вели солдаты.
— Ва-ня! —
И снова надрывное:
— Па-па! —
Но берег будто оглох.
Волна загребает, как лапой,
В глубины засасывает песок.
Ворочает и ровняет,
Работа у ней одна —
И сложная и простая
Во все времена.

В гору,
В гору,
В гору ползут.
И сердце тянется ввысь.
Смерть осталась под ними, внизу,
А там — над ними —
Жизнь.
Немножко,
Немножко еще.
Танк будто повис.
Мягкий кивок.
И облегченно пошел...
Под гусеницами песок.
Капитан вздохнул,
Опустил рычаги.
Педаль выскочила
Из-под ноги.
— Иван Иваныч! —
Молчит.
К сердцу приникли —
Стучит!
— Скажи хоть слово,
Глаза открой.
Не страшны нам с тобой
Ни вода, ни пекло, ни бой.

и
Где ели стоят, как ракеты,
И волны грохочут у скал,
С того, подводного, света
Танк тяжело выползал.
В водорослях и иле.
В форме своей боевой.

Что это там?
Привстань, посмотри.
Мираж
Или отблеск зари?
Отблеск зари!

И люди люки открыли
И любовались зарей.
К волне припадали губами,
Делились куском сухаря.
И улеглись под дубами
Три русских —
Три богатыря!

10
— Ва-ня! —
Как крыльями птица,
Эхо бьет по воде.

в

Владимир суковский

ЯК ОР Ь
'етер странствий над бухтами.
Синие тени.
Спит во мгле горизонт, затуманен и бел.
Выйди к морю, прохожий,
спустись по ступеням.
Здесь великой России
последний предел.
Там, внизу,
Где ржавеют тяжелые трапы,
Где у доков подолгу блуждает рассвет,
Врылся намертво в землю
железною лапой
Старый якорь, истлевший
Под бременем лет.
Так лежит он, забытый, в затоне портовом,
На краю необъятной российской земли*
Русским мастером
в кузнице русской
откован,
Чтоб у берега в штормы
Хранить корабли.
Век ему иль полвека,
Кто скажет об этом?
Только ведает дно да морская трава,
Как носили тот якорь
по белому свету
Корабельные клюзы
Не год и не два,
Как сгибали его океанские бури.
Только русский характер попробуй согнуть!..
Как ржавел он во льдах
и тонул в Сингапуре.
Да спасла якорь цепь,
Не дала утонуть.
И на рейдах чужих,
Где туманы густые,
Острием рассекая зеленую гладь,
Одного лишь страшился:
вдали от России,
Где-нибудь на чужбине
Остаться лежать.
Поклонись же, прохожий, любви той матросской
И на якорь старинный взгляни, не забудь...
Я хотел бы вот так же
к земле этой жесткой,
Возвратившись из странствий,
Щекою прильнуть.
И в родимом порту
Не пришельцем, не гостем
Я хотел бы вот так же
Россию обнять,
В землю эту вцепиться
железною горстью,
Чтоб ее никогда,
никому
не отдать!

@
56

ВАДИМ СЕМЕРНИИ

БАЛЛАДА О МОЛЧАНЬЕ

ОЛШчШ! олчанье может быть ответом —
и положительным и нет;
молчанье может стать приветом,
когда ты дерзость ждал в ответ...
Молчаньем друга поминают,
склоняя тяжесть головы,
и сразу четко понимают,
что не вернешь его, увы...
Мне не забыть одно молчанье...
Вы помните,
однополчане?
Он, отступая, был солдатом.
Он прикрывал отход друзей —
один остался с автоматом,
с гранатой, с совестью своей.
Я слышал залпы за спиною:
в него, и он —
и, значит, жив!
И вдруг толкнуло тишиною,
внезапной, резкою, как взрыв...
И дальше все — одно молчанье...
Так встанем же,
однополчане!

Анатолий

Медников

Берлинская
TfTPMb
В эту весну на опаленной войной земле Германии стояли светлые,
ясные дни.
Чем дальше на запад, тем становилось теплее. В начале апреля уже
бывало жарко, хотя порой задувал прохладный, пахнущий мокрой зем­
лей ветерок.
В зоне так называемого «Большого Берлина» тоже цвели деревья,
даже и те, чьи ветви были поранены и обрублены осколками снарядов и
мин. Но сосновых лесков уже не было — их оттеснили в сторону заводы,
пригородные поселки и железнодорожные пути. На окраинах города
царил запах разбитого бетона, пролитого масла, запах пыли, камня и
железа.
В один из апрельских дней на восточной окраине Берлина появилась
грузовая машина обычного на фронте зеленого цвета, с брезентовым
шатром, туго натянутым над кузовом.
Это была машина с аппаратами звукозаписи, ставшая для нас,
группы московских радиожурналистов, в дни взятия Берлина радиола­
бораторией, где мы прослушивали готовые записи на пластинках, и на­
шим «радиотанком», который въезжал в еще горящие кварталы, где
только что отгремел бой.
За те месяцы, что мы провели в Германии, наша машина прошла по
дорогам войны сотни километров.
Мы подходили с микрофоном к бойцам, штурмующим дома, которые
гитлеровцы безуспешно пытались превратить в свои последние крепости,
и к шоферам, везущим на передовую боеприпасы, на минуту остановив­
шимся где-нибудь у обочины дороги.
Мы записывали рассказы танкистов и повозочных, рассказы бе­
женцев.
Мы давали микрофон и немцам, проклинавшим Гитлера и его на­
цистское государство, которое принесло немецкому народу такие бед­
ствия и страдания.
Думалось тогда: пройдут годы — вырастет поколение, для которого
берлинская битва предстанет уже далекой историей. И вот где-нибудь
на вечере воспоминаний зазвучат голоса бойцов, сражавшихся в Бер­
лине. Тогда добрым словом помянут и нашу работу.
58

Эта книга коротких рассказов о последних днях войны в Берлине не
претендует на полноту картины и хронологически последовательное из­
ложение всех событий.
Я воспроизвожу по памяти главным образом то, что наблюдал сам.
Эпизоды военной поры, картины и живые сценки, запечатлевшие самые
разные стороны жизни,— все они в какой-то мере воссоздают неповтори­
мые черточки героического времени, показывают последние дни фашист­
ского режима, рисуют облик наших воинов, завершивших весной
1945 года в Берлине великую войну.

Вечная память
То, о чем будет рассказано сейчас, произошло еще до взятия немец­
кой столицы, на дальних подступах к ней, в то время, когда в марте и
апреле 1945 года наши войска готовились к последнему штурму на Бер­
линском направлении.
Мы начали свой долгий путь по дорогам Германии, прилетев на само­
лете в Познань, чтобы двигаться дальше к фронту на попутных машинах.
Познань — большой, красивый польский город, город широких пло­
щадей с острыми каменными пиками готических соборов, город высо­
ких домов, узких улиц и горбатых мостов, перекинутых над полновод­
ной Вартой, город, опаленный прокатившимся на запад валом войны,—запомнился мне в те дни трагической и торжественной церемонией похо­
рон в братской могиле советских танкистов и польских патриотов.
Но прежде я увидел Познаньскую каменную крепость, старинный
крепостной вал и мощную стену, возвышающуюся над городом.
Мы въехали через полуразвалившиеся ворота во двор Познаньской
цитадели, напоминавший обширную, мощенную камнем площадь. Всюду
виднелись воронки от снарядов и рваные дыры на серых стенах, словно
бы тронутых плесенью старости.
В Познаньской крепости немцы ожесточенно сражались уже после
того, как сам город был освобожден мощным ударом наших войск.
Вначале наше командование не предпринимало решительных штур­
мов цитадели, ибо войска, овладев городом, стремительно выходили к
рубежам самой Германии. Но затем пришел черед разгромить и гарни­
зон крепости, который хотя и находился в полном окружении, но всетаки мешал налаживанию нормальной жизни в городе.
После ряда атак Познаньская цитадель капитулировала, а коман­
дующий этой группировкой генерал-лейтенант Тоннель застрелился.
Многие бесславные защитники крепости остались лежать в ней —
трупы в подвалах, раненые на полу, в больших комнатах со сводчатыми
потолками. Потом сюда свезли раненых гитлеровцев со всего города, и
«несокрушимая» крепость быстро превратилась в лазарет, что само по
себе выглядело символически.
Когда мы приехали в крепость, здесь еще размещался лазарет, в ко­
тором многие двери были выбиты артиллерийским обстрелом, а стены,
даже внутри комнат, носили следы автоматных очередей.
В необычного вида палатах вдоль узких щелей бойниц, как вдоль
окон, выстроились ряды железных кроватей. Раненые, умытые, перевя­
занные, лежали на этих койках под серыми одеялами. Кое-где кроватей
не хватало, и их заменяли наскоро сколоченные нары.
Около раненых суетились наши санитарки, сестры. В операционной,
оборудованной в одной из комнат крепости, врачи медсанбата работали
59

днем и ночью. Гитлеровские солдаты и офицеры в равной мере получали
медицинскую помощь, и наши врачи оказывали им такое же внимание,
какое оказывали бы своим, если бы наши, а не немцы, лежали сейчас в
Познаньской цитадели.
Но я погрешил бы против правды, если бы утверждал, что раненые
гитлеровцы выглядели так же, как наши солдаты. Нет, это были в боль­
шинстве своем обросшие, исхудавшие люди, с глазами, полными страха
даже теперь, когда они убедились, что врачи лечат их, а не убивают, не
мучат, как мучили и убивали гитлеровцы наших раненых и пленных.
Даже теперь, когда мы подходили то к одной койке, то к другой, ра­
неные приподнимали головы, и нервный блеск глаз, раболепно-услуж­
ливое выражение вызывали неприятное чувство.
Я обошел почти всю крепость. Не помню, сколько там было раненых
гитлеровцев. Тысяча? Две? Стоны, вздохи, крики, запахи йода, лекарств,
крови,— в общем тяжкое зрелище даже для нас, людей ко всему при­
ученных фронтом.
С чувством облегчения мы выехали из ворот крепости. Вскоре наша
машина очутилась на одной из городских площадей. Здесь мы остано­
вились, привлеченные необычной картиной.
В центре площади, окруженной разрушенными домами, был разбит
небольшой круглый скверик с редкими деревьями и множеством цветоч­
ных грядок. Посреди скверика на желтоватой земле, вблизи уже гото­
вых могил, стояло четырнадцать гробов. Это было бойцы польских от­
рядов Сопротивления, погибшие в последние дни от рук гитлеровских
головорезов, шайки которых еще бродили вокруг города.
В скверике около темно-серых гробов собралось сравнительно не­
много людей. Это были друзья и родственники, они пришли проводить
в последний путь славных патриотов. Убитые горем женщины в черных
платьях и траурных черных накидках плакали около могил.
Церемония захоронения затягивалась. Оказалось, ждут машину с
фронта. Она должна была привезти погибшего в бою нашего танкиста
Героя Советского Союза старшего лейтенанта Максима Петрова.
Вскоре к скверику подошел забрызганный грязью «студебекер».
В машине сидели танкисты части полковника Павла Марковича Шаргородского. На плечах они пронесли гроб и бережно опустили его в
центре скверика.
Командир танка «Т-34» геройски погиб на немецкой земле. Но его
товарищи решили похоронить Героя в Польше.
Я не знаю, была ли на то воля самого Петрова, хотя вряд ли перед
боем танкист думал о смерти. Но так, видимо, решили его боевые
друзья. И вот машина с гробом прошла почти двести километров от ли­
нии фронта до Познани.
— Пусть наш Герой лежит в теплой братской земле Польши,— ска­
зал тогда Шаргородский.
Зияла глубоким провалом могила. Танкисты выстроились в круг,
и тишину разорвала резкая дробь выстрелов — подняв автоматы к небу,
воины траурным салютом прощались со своим другом.
Это был салют дружбе, скрепленной кровью, кровью бойцов, проли­
той на русской, на польской, на немецкой земле...
Вскоре по всему скверу выросли земляные холмики, усыпанные цве­
тами. Польские женщины припали к свежим могилам. Их бережно под­
держивали опустившиеся на одно колено танкисты. И польские музы­
канты заиграли траурный марш Шопена.
— Вечная, светлая память тебе, герой Максим Петров, пусть тебе,
уроженцу Смоленщины, польская земля станет пухом, пусть вырастут на
могиле цветы. Мы отомстим за тебя! — сказал Шаргородский.
60

...Через час мы уже ехали из Познани на машине танкистов, они то­
ропились на фронт. И сидя на скамейке, протянутой вдоль борта «студебекера», рядом с хмурыми танкистами, я долго думал о похоронах и
был во власти того глубокого, сильного, не передаваемого словами
чувства, которое охватило меня в этом маленьком познаньском скверике.
Братская могила в центре города! И трупы гитлеровцев в Познань­
ской цитадели! Смерть и смерть. Но одна славная, а другая бессмыслен­
ная...
Мы ехали к фронту на машине, где еще недавно стоял гроб. Было
что-то глубоко волнующее, символическое и в этом. Война шла к концу,
но наши люди все еще гибли во имя мира, во имя свободы и своей Ро­
дины, и Польши, и Германии.
Долгое время все в кузове молчали. Я сидел рядом со старшим сер­
жантом танкистом Павлом Синичкиным. Он был башенным стрелком
в экипаже Петрова.
Уже другие солдаты, отвлекаясь новыми дорожными впечатлениями,
разговаривали между собой, уже кое-кто негромко смеялся, вспоминая
о чем-то забавном, а Синичкин все еще с застывшим от горя лицом си­
дел у заднего бортика и, откинув край свободно висевшего брезента, не­
отрывно смотрел на дорогу.
Он воевал с погибшим Петровым почти два года в одном танке и лю­
бил командира, как брата. Несмотря на погоны старшего сержанта и
два ордена «Красной Звезды» на гимнастерке, этот волжанин с худой
мальчишеской шеей, веснушками, рассыпанными по лицу, и нахмурен­
ными белесыми бровями выглядел юношей с еще угловатыми и резкими
движениями.
— Обидно помирать в четырех шагах от победы! — сказал он на­
конец, впервые обращаясь ко мне.
— Да, конечно.
В этот момент нас незримыми нитями связывала и глубокая печаль,
и то состояние невольного возбуждения, которое охватывает всякого сол­
дата, подъезжающего к линии фронта.
Синичкин поднял на меня глаза. Немногое выражало это мое сочув­
ственное «конечно», но, должно быть, танкисту было сейчас важнее всего
почувствовать в искренности интонации человеческую теплоту сопережи­
вания. Похоже, он оценил мое внимание к его сердечной боли.
— Скоро пересечем границу Германии,— сказал он.
Я молча кивнул.
Анатолий Медников учил­
— А там снова
ся в Военно-инженерной ака­
войной запахнет!
демии,
позже — в Литера­
турном институте.
С минуту мы по­
В годы войны был на
фронте, в полковой развед­
молчали.
ке. Во время боев за Бер­
— А какой был
лин
был корреспондентом
Московского радио.
человек наш коман­
С 1947 года начал печа­
дир!— снова вздох­
тать очерки в журналах:
«Октябрь», «Огонек», «Мо­
нул танкист.
лодая гвардия», «Москва»,
в различных сборниках и
— Да, я слы­
альманахах.
шал,— хороший.
Первая очерковая книга
«Немеркнущие огни» вышла
И опять наступи­
в 1949 году. Затем появились
книги о людях нашей инду­
ла пауза. Синичкин
стрии: «Покорение Дона»,
словно бы давал мне
«Свет в Жигулях», «Веду­
щий стан», «В наши дни»,
время получше за­
«Крылья» и повести: «Су­
пруги Проскурины», «Слу­
помнить его слова.
чилось в Сосновске». В на­
— Германия, Гер­
стоящее время закончил кни­
гу
«Берлинская
тетрадь»,
мания, чужая ты
часть рассказов из которой
сторонка!
мы печатаем в этом номере.
61

Мне казалось, танкист все еще думал о смерти своего командира.
А он думал и о нем и о боях на немецкой земле, связывая их в одном
воспоминании, как нам вспоминаются слова песни вместе с музыкой,
неотделимые друг от друга.
Эта музыка звучала в его сердце так громко и, должно быть, так
теснила грудь, что Синичкин теперь уже молча ударил кулаком по краю
брезента, свисавшего с верха шатра кузова.
...А машина наша тем временем двигалась по земле Польши. Посте­
пенно наступали сумерки. Приближалась Германия. Надо ли говорить,
что уже предчувствие этого держало нас, еще ни разу не пересекав­
ших границы неметчины, в состоянии необычного и непередаваемого
нервного напряжения.
Нам повезло. К первому километру немецкой земли машина танки­
стов приблизилась засветло. Я никогда не забуду этой минуты.
«Студебекер» подошел к обычной развилке дороги, расходящейся
на две стороны. Слева виднелся реденький сосновый лесок, освещенный
предзакатным солнцем. Высокие сосны словно бы плавали в желтовато­
янтарном дыму.
Прижавшись к краю асфальтовой ленты, застыла колонна грузови­
ков. Шоферы в зимних, некогда белых, а сейчас уже серых полушубках,
измазанных маслом и копотью, столпились у передней машины и что-то
обсуждали.
У перекрестка на середине дороги стояла высокая девушка-регули­
ровщица с погонами сержанта, в новенькой, ладно пригнанной по фигуре
шинели. Она взмахивала флажками.
В ней было что-то необычное. Может быть, та особенная энергия и
даже лихость, с какой она работала флажками, или уж очень явственно
подчеркнутое в каждом жесте сознание своей ответственности и
власти — хозяйка военной дороги!
И то, как она резко поворачивалась всем туловищем на скрипящих
каблуках, и то, как посматривала на шоферов,— все это должно было
говорить каждому, кто видел регулировщицу:
«Смотри! Это не обычный дорожный перекресток, это граница
Польши и Германии!»
Еще мне запомнился наш танк, стоящий неподалеку, и рядом с ним
машина-техлетучка. Что-то случилось с мотором, танк на ходу ремонти­
ровали. Из-под лобовой его части торчали ноги в кирзовых грязных са­
погах. Сам танкист лежал на разостланном брезенте, тело его изогнулось
в напряжении, и кирзовые сапоги почти касались белой черты, проведен­
ной через асфальт,— черты границы.
Такое можно было увидеть только тогда и только там, на этом пере­
крестке! Солдатские сапоги, касавшиеся черты границы, пожалуй,
красноречивее всех слов говорили о том великом свершении, которое
обозначалось словами: «Мы в Германии!»
Но все это я разглядел и запомнил позже. В первую минуту, при­
знаться, еще не зная, что мы выехали к границе, я взглянул на перекре­
сток и не заметил в нем ничего особенного.
— Она! — сказал Синичкин и толкнул меня в бок, когда машина
встала в хвост длинной очереди.
Танкист показал рукой на сосну, растущую за кюветом. К сосне была
прибита небольшая дощечка с надписью: «Германия».
Дощечку эту можно было бы и не заметить. Зато рядом висел при­
битый к столбу лист фанеры. Крупными черными буквами на нем было
выведено:
«Вот она, Германия!»
И еще один транспарант стоял у дороги:
«Товарищ! Ты въезжаешь в логово фашистского зверя».
62

Германия! Мы в Германии!
Трудно передать то чувство, с которым я прочитал эти плакат*ы на
первой полоске немецкой земли! Как я ни готовился к встрече с грани­
цей, а все же почувствовал в тот момент, что от волнения у меня горло
свело спазмой. И стало жарко в шинели. Я распахнул ее.
Пользуясь остановкой, танкисты вылезли из кузова, чтобы немного
размять ноги. Они разглядывали местность, и мне казалось, смотрели
больше не на самую дорогу, машины, ремонтируемый танк, а на лесок,
лесок, подбежавший к обочине, так похожий на наш смоленский или
подмосковный...
Мы все тогда на этом перекрестке искали вокруг какие-то яркие при­
меты чужой стороны и, не находя их, удивлялись, что и лес и дорога —
все такое обычное.
— Так, значит, вот она? — спросил я танкиста.
— Да, Германия! — кивнул Синичкин.
Бывает, что человек скуп на слова и в большом горе, и в большой
радости.
Не знаю, как другие. Не знаю, что говорили они друзьям, попутчи­
кам в эту первую минуту, ступив на немецкую землю. Но мы... мы
больше молчали.
Прошло минут пять, не более. Пробка, образовавшаяся на пере­
крестке, быстро рассосалась благодаря энергичным действиям регули­
ровщицы. Можно было двигаться дальше, и мы снова влезли под шатер
кузова нашего «студебекера».
Поплыла назад потемневшая лента дороги, отодвинулся реденький
лесок, и сам перекресток готов был исчезнуть из вида, когда Синичкин
привстал на скамейке. Он бросил последний взгляд на границу и мах­
нул рукой в сторону еще видневшейся полоски польской земли, приняв­
шей прах командира танка.
— Максим, прощай! — сказал он.— Вечная память!
Он еще долго не садился на скамейку и все стоял у трясущегося зад­
него бортика машины, крепко уцепившись рукой за край брезента.
Так мы въехали в Германию. В ту минуту мне все представлялось
необычным и полным глубокого значения. И эта машина, где стоял гроб
Героя, и его похороны в Познани, и стремительное приближение к гра­
нице, и перекресток с сердитой, плавно машущей флажками регулиров­
щицей, и сумерки над лесом, и танк у черты границы...
Впечатления случайные и, казалось бы, мало связанные между со­
бой, в душе они лепились в одно настроение глубоко торжественной ра­
дости, и печали, и горя, и счастья вместе.
Вскоре зашло солнце. Теперь «студебекер» набирал километры,
летя по темной дороге, вдоль темной стены лесов.
Что увидишь ночью на военной дороге? Только сигнальные фонарики
в руках регулировщиц, темные силуэты танков и пушек, скрежещущих
по асфальту, да изредка тусклые цепочки огней по сторонам, в неведо­
мых нам селениях.
Пришла ночь, еще по-весеннему прохладная. Кругом стояла ти­
шина— ни взрыва, ни выстрела. Только рев нашей машины вызывал
ответное эхо, и мне казалось, что это лес шумит, как большое озеро
под ветром, шумит и приносит запахи влажной земли, сосен и старой
прелой листвы.
Шофер, ведущий наш «студебекер», часто включал сильный свет, вы­
хватывая из темноты то кусок дороги, то лес, то бок кузова пронося­
щейся мимо встречной машины.
И вот в этом-то шоферском пренебрежении к строгостям светомаски­
ровки, в этом пренебрежении к вражеской авиации и была новая и вер­
ная примета «спокойного неба» и приближающегося конца войны.
63

Плацдарм на Одере
До Берлина — несколько десятков километров. Таково расстояние
подмосковных дачных мест от самой Москвы, и одно это сравнение сразу
дает почувствовать близость немецкой столицы.
'
Шоферы встречных машин утверждали, что отсюда ночью уже видно,
как наша и союзная авиация бомбит город.
Сегодня, двадцатого марта, утром мы впервые увидели Одер, вспу­
ченный весенним паводком. Река катила свои тусклые воды, похожие на
расплавленный свинец. Наша машина остановилась у пустынного бе­
рега, неподалеку белел деревянный мост через реку, недавно наведен­
ный саперами и способный пропустить даже колонну танков.
Сразу же бросались в глаза многочисленные белые «заплаты» из све­
жего теса и бревен, потому что через каждые два-три часа над этим един­
ственным здесь мостом появлялись немецкие бомбардировщики.
Саперы чинили мост под двойным огнем: с воздуха и с земли. Артил­
лерия противника вела огонь с той стороны реки по нашему одерскому
плацдарму, и огонь этот не утихал ни днем ни ночью.
Машина остановилась у моста. Мы решили проскочить на тот берег.
И попали на мост как раз во время очередного налета авиации. Послы­
шался тоскливый вой сирены. Девушка-регулировщица в забрызганной
грязью шинели, но в чистом зеленом берете, запоминающемся по рез­
кому контрасту с ее видавшим виды обмундированием, что-то сердито
закричала нашему шоферу.
Машины, еще не выехавшие на мост, шарахнулись в стороны. Регу­
лировщица погрозила нам маленькими кулаками и как-то совсем подетски в нетерпении стала топать ногами.
— Не стоять! Вперед!
Ее высокий голос срывался на крик. Он словно бы с трудом проби­
вался сквозь нарастающий рев моторов. Приближались немецкие бом­
бардировщики.
Наша машина сделала стремительный бросок вперед, и мы вылетели
на западный берег. А в это время рядом с мостом уже вздымались в
небо высокие столбы воды и остро пахло горячим металлом.
Вот и плацдарм! Отводим машину в укрытие и пробираемся по ле­
систо-болотистому участку земли, километра три в ширину и около пяти
в длину.
Мы взбираемся на высокую насыпь, она вся изрыта землянками. На
обратном скате ее — земляные укрытия для лошадей. Меланхолические
артиллерийские битюги мерно жуют овес, косясь на воду, по которой
шлепают пули и осколки от мин вздымают фонтанчики. Лошади спо­
койны, словно бы стоят в обычных конюшнях, где-нибудь в глубоком
тылу. А ведь от этой насыпи до немецких окопов всего километр с
небольшим.
По гребню насыпи мы добрались к маленькому белостенному домику,
едва ли не единственному на плацдарме и вообще чудом уцелевшему на
открытой местности, простреливаемой артиллерийским и минометным
огнем. В домике расположился узел связи. Я позвонил оттуда командиру
части по полевому телефону.
— Здравствуйте. Мы хотим записать на пленку рассказы героев боев
за плацдарм. Дайте нам таких людей.
— Сколько?
i — Человек пять-шесть.
— Сколько? — удивленно переспросил полковник.— Да вы знаете,
дорогие товарищи, в какую дивизию вы приехали? Черниговская, Вар­
шавская, ордена Ленина, Суворова, гвардейская!..
64

— Знаю, знаю. Но у нас мало времени. Да и не хотелось бы отрывать
от дела сразу много людей.
— Ладно,— смягчается полковник,— бог с вами! Пришлю пятерых,
самых отчаянных.
Через полчаса в белый домик пришли не пять, а пятнадцать солдат и
офицеров, все с оружием, прямо «с передка».
Здесь, на узкой полоске земли, на маленькой нашей территории,
окруженной со всех сторон окопами противника, странно слышать о том,
что есть где-то передний край, а следовательно, есть хоть маленький,
но свой тыл.
Но такова уж психология людей на войне: солдат, сидящий в око­
пах своей роты, считает «тылом» землянку командира батальона, хотя
до нее, порой, не больше сотни метров. Для командира батальона штаб
полка в километре от переднего края — тоже «тыл». И это даже в том
случае, если противник ведет по штабу полка огонь более сильный, чем
по блиндажам батальона. А уж штаб дивизии для полков — тыл глубо­
кий, даже если они расположены рядом, вот как здесь на плацдарме.
Мы расставили нашу аппаратуру, но первые же слова, сказанные в
микрофон, заглушаются выстрелами наших гаубиц. Трясутся стены до­
мика, подпрыгивает аппарат звукозаписи.
— Нет, здесь работать нельзя,— заявляет в отчаянии наш радиоопе­
ратор Алексей Спасский.
— Но и пушки передвигать некуда,— резонно отвечает ему офицер,
старший группы,— впереди немцы, сзади река.
Но вот выход найден. Мы посадили всех героев боев в нашу машину
и снова летим через переправу на восточный берег, в поселок. Здесь, в
километре от Одера, сохранилось несколько каменных домиков.
Нам отвели комнату, где на столах лежат карты и полевые сумки
живущих здесь политработников соединения.
И началась запись. Солдаты, в выгоревших гимнастерках, украшен­
ных рядами медалей и орденов, с карандашами и ручками в руках, со­
средоточенно раздумывают над белыми листами бумаги. Мучительно
подбирают фразы для начала.
Рассказать о своем подвиге нелегко, для иных это труднее, чем совер­
шить сам подвиг.
Конечно, в сознании не сразу укладывается, что слова, сказанные в
толстую короткую трубку с выпуклой металлической сеткой, здесь, в этой
деревушке на берегу Одера, будут затем услышаны по всей стране, в
самых дальних уголках родины. Но странное дело. Все — и рядовые и
офицеры, люди, показавшие чудеса самообладания в бою, сейчас вол­
нуются и мнут в огрубевших пальцах листки бумаги с текстом вы­
ступления.
Сначала говорил подполковник Андрей Смирнов — командир полка,
первым переправившийся через Одер, высокий худощавый офицер с
большим открытым лбом и глубоко посаженными умными глазами.
В последних боях он был слегка контужен, но в госпиталь не поехал, ле­
чился в тылах своей части. Может потому, что я знал об этом, мое вни­
мание все время привлекала его улыбка — мягкая, мечтательная улыбка
спокойного, отлично владеющего собой человека.
Он сидел перед микрофоном по-военному подтянутый, и его свежевыглаженный френч здесь на плацдарме свидетельствовал о той особой
военной аккуратности и привычке следить за собой в любых, самых тя­
желых условиях войны, которую приятно наблюдать на фронте.
Смирнов негромко, но достаточно ясно, почти не заглядывая в свой
конспект, рассказал нам об эпизодах недавно прошедшего сражения.
Даже в те дни, даже нам, много повидавшим на дорогах войны, эпизоды
эти уже казались легендарными.
65
5
Москва № 2

Вот рассказ Смирнова.
„
Q
«Наш полк шел в авангарде дивизии, наступавшей от Ьислы. за
последние три недели полк прошел с боями километров триста, шли дни
и ночи, почти не зная отдыха в своем движении на запад.
Где-то за сто километров безнадежно отстали тылы, но фронт, как
пружина, продолжал распрямляться, наступая и наступая. Дивизия, об­
ходя большие города, шла лесами, полевыми дорогами, на ходу кром­
сая немецкие коммуникации и разбивая отдельные вражеские части.
Они метались по развороченному, как муравейник, немецкому оборони­
тельному поясу.
— Вперед, к Одеру! — Наш полк не знал другой команды.
Мы шли и ехали на автомашинах, на дрожках и велосипедах. В се­
лениях не задерживались больше часу. Случалось и так, что полк дви­
гался впереди отступавших немецких частей, что и с флангов нас тоже
окружали бежавшие гитлеровцы.
Отбрасывая в сторону непрошеных соседей, полк рвался вперед. Мы
словно бы соревновались с гитлеровцами в беге к Одеру. И мы пришли
первыми.
Батальоны вышли к реке на рассвете. Тускло мерцал в предрассвет­
ной дымке синеватый, уже подточенный водой лед Одера. На западном
берегу стояла тишина: ни выстрела, ни шороха.
Я напряг слух — лишь вдалеке очень глухо слышалась орудийная
канонада — это с востока подходили к реке отступавшие немецкие части.
Вот тогда-то я и решил не ждать, пока подойдут основные силы.
Дивизия на пятьдесят километров вырвалась вперед, а полк продвинулся
еще дальше. Не стал я ждать и пока вскроется лед или перебравшиеся
на западный берег немцы всполошат находящиеся там заслоны.
— Здесь рвать Одер! — приказал я.
Батальоны выскочили из леса на хрустящий, ломкий ледок. Сол­
даты бежали не останавливаясь, не оглядываясь. Успели перетащить пу­
леметы и легкие противотанковые пушки. Потащили 76-миллиметровые — полковые, и лед начал ломаться. Одна пушка утонула, и черная
полынья образовалась на этом месте.
Когда в штабе армии получили мое донесение о том, что полк фор­
сировал Одер, то сначала просто не поверили. Ведь основные силы
армии еще вели бои за восемьдесят — сто километров от рубежа реки.
Потом они получили второе наше сообщение с просьбой помочь авиа­
цией. Немцы атаковали нас на плацдарме. Вот тогда поверили. Но са­
молетов тотчас выслать не могли, потому что фронтовая авиация в это
время перебазировалась на размытые весенней хлябью аэродромы и
была частично парализована. Пока летчики осваивали временные взлет­
ные площадки — широкие гудронированные дороги,— время шло.
На плацдарме же события развертывались очень быстро. Не прошло
и часу, как над полком, едва успевшим зацепиться за небольшой кусок
прибрежной земли, уже повисли черной тучей «мессершмитты» и «хейнкели». Семьдесят четыре часа продолжалась эта первая, почти непре­
рывная «утюжка» с воздуха.
Вскоре подошли танки и вражеская самоходная артиллерия. Трое
суток продолжались танковые атаки. Трое суток почти непрерывно
немцы контратаковали полк, пытаясь сбросить в воду, смять, разда­
вить наши батальоны, оставшиеся без тяжелого оружия, с ограниченным
боезапасом, почти без артиллерии.
Мы потеряли более половины людей, полк пятился к реке. Вся боло­
тистая низинка была устлана грудами рваного металла — это валялись
разбитые танки. Но когда мы увидели сзади себя, метрах, пожалуй, в
68

сорока, не больше, мутную воду Одера, то здесь уж точно вросли в
землю. Ни шагу назад! Стояли на смерть! И выстояли!»
Так рассказывал подполковник. Я заметил, что он все время посмат­
ривает в окно на видневшуюся вдали серую полоску Одера, а за ним и
темную линию берега — плацдарм.
Рассказы других солдат и офицеров дополнили картину поистине
ожесточеннейших боев на этой малой пяди земли. Дорогой ценой было
заплачено за то, что мы вступили на западный берег Одера в марте
1945 года.
Окончив записи, мы вновь поехали на плацдарм. Нас тянул к себе
этот гребень насыпи. Смирнов двигался впереди, пока мы прошагали
по насыпи из конца в конец.
Прошло уже недели две, как закончились бои. Полк глубоко и на­
дежно закопался в землю, подтянулись тылы, и началась привычная
жизнь в обороне. Но память солдат еще цепко держала все подробности
недавнего сражения. И подполковник признался мне, шепнув на ухо, что
по утрам, когда после ночных заморозков оттаивает почва, ему до сих
пор кажется: чуть заметно попахивает кровью эта болотистая землица
нашего заодерского плацдарма.
*

*

*

Мы прожили вблизи Кюстрина несколько дней. Каждую ночь я на­
блюдал, как на западный берег по мосту переправы, стараясь не шуметь,
проходили новые полки, тянулась артиллерия, накапливались в лесах
танки.
...Это случилось в одну из темных, безлунных ночей. Я стоял непода­
леку от моста, когда к нему подошла колонна танков. На западном бе­
регу огненной стрелой поднялась в небо осветительная ракета и, взор­
вавшись, осыпалась дождем мелких световых брызг.
Вдруг в раскрытом люке одного из танков я увидел бойца, лицо ко­
торого напомнило мне Синичкина, танкиста из экипажа погибшего Героя
Советского Союза Петрова.
Я окликнул его. Это был действительно Синичкин, и, кажется, он
тоже узнал меня. За те несколько мгновений, пока падающая ракета
освещала местность, Синичкин пристально смотрел на меня, потом при­
ложил руку к своему темному ребристому шлему.
— Туда? — спросил я, показывая рукой в сторону моста.
Синичкин кивнул. Говорить ему было некогда. Когда танк медленно
и осторожно сполз с насыпи на полотно моста, старший сержант вы­
прыгнул из Люка и пошел впереди машины.
За первым танком, как стадо черных слонов, на переправу взошли
другие машины, и даже сквозь рокот моторов было слышно, как заскри­
пели бревна и мост напрягся от огромной тяжести.
До самого кануна наступления сюда все подтягивались войска, и
можно было только удивляться тому, как плотно они «вписались» в гео­
метрию плацдарма, какое множество полков, артиллерии, танков смогло
разместиться на этом, казалось бы небольшом, кровью отвоеванном
клочке заодерской земли.
*

*

*

...Это началось на рассвете 16 апреля. За час до начала штурма во
всех дивизиях и полках был зачитан приказ командующего фронтом.
В нем ставилась задача: «разбить противника на ближайших подступах
к Берлину, захватить столицу фашистской Германии — Берлин и во^
друзить над ним знамя победы!»
Ночь выдалась безлунная, но с ясными звездами. Около четырех ча­
сов, в преддверии рассвета, в один и тот же миг тишину разорвал залп
67
б*

двадцати двух тысяч артиллерийских стволов. Началась едва ли не са­
мая мощная артподготовка из всех, какие проводили наши войска перед
взломом вражеской обороны.
Первый раскат был подобен грохоту землетрясения. Ухо уже не вос­
принимало отдельных звуков в сплошном реве и дрожании воздуха. Ни
о каких записях на пластинку не могло быть и речи. Микрофоны «не вы­
держивали» шума, игла звукозаписывающей аппаратуры прыгала на
пластинке.
В этом штурме нашим командованием была применена ночная под­
светка прожекторами. Они были расставлены через каждые двести мет­
ров вдоль всей линии фронта.
Зажглись прожектора, и в синем трепетном свете бойцы увидели, что
стало с немецкой обороной: груды развороченной земли, клочья изо­
дранной колючей проволоки, обломки разбитых блиндажей, расщеп­
ленные деревья!
Потоки света, идущие от наших траншей, упирались в немецкие
укрепления, как бы старательно обшаривали их.
Скоро в штурм включилась авиация. Удар с воздуха осуществляли
четыре тысячи самолетов, шедших волнами.
Заработали «катюши», по небу пролегли полосы огня, словно кто-то
заштриховал его темным и красным. И чем сильнее разгоралась артил­
лерийская канонада, тем светлее становилось небо над Одером.
Я не знаю, что чувствовали гитлеровские солдаты, сидевшие в окопах
на западном берегу, какому богу молился командовавший в этот день
группой армий «Висла» генерал-полковник Хейнриц.
Гремел справедливый бог возмездия — советская артиллерия. Спа­
саясь от сокрушающего огненного вала, солдаты противника зарывались
в землю, в глухие норы своих землянок и блиндажей.
Но жители Берлина, услышавшие громовые раскаты, не знали, воз­
можно, о начавшемся наступлении. Берлинцы, случайно оказавшиеся
на улице в этот ранний час, должно быть, со страхом и суеверным ужа­
сом взирали на громадное огненное зарево от багряного солнца, на час
раньше срока всходившего на востоке.
Напрасно уцелевшие еще типографии противника печатали воззва­
ния Гитлера «К восточным бойцам», в которых бесноватый фюрер пред­
сказывал провал нашего наступления. Напрасно Гитлер патетически
вопил о том, что «большевистский натиск будет потоплен в море крови
и это приведет к перелому в войне!»
В конце третьего дня боев исход борьбы на Одере был решен, и наши
войска ринулись к Берлину...

«Говорит Б е р л и н ! »
Городок Штраусберг — в сорока километрах от Берлина. Волна боев,
стремительно прокатившихся здесь, обошла город, почти не затронув
этот небольшой островок из аккуратных домиков, узких улиц и множе­
ства садов, пышно расцветших в апреле.
Штраусберг прилепился к озеру, поросшему по берегам высокими
соснами. Статные силуэты деревьев отражались в воде. Шум берлин­
ского сражения лишь изредка докатывался до Штраусберга слабым гу­
лом. И город, к нашему удивлению, в эти дни сохранил довоенную свою
тишину, ласкающую слух.
Здесь, заняв несколько кварталов, огороженных полосатыми шлаг­
баумами, разместился штаб Первого Белорусского фронта. А по берегам
68

живописного озера, в густой тени парков, расположились фронтовые
госпитали.
В^Штраусберге находился узел прямой высокочастотной связи с Мо­
сквой. Это было так называемое «ВЧ». Оно-то и привязывало нас прочно
к этому городку, ибо каждый день на рассвете мы приезжали на маши­
нах в Штраусберг, чтобы передать по прямому проводу в Москву записи
на пластинках, наши корреспонденции и очерки.
Тут, должно быть, пришло время немного рассказать и о самой нашей
группе, экипаже «радиотанка». До сих пор для краткости я употреблял
отвлеченное местоимение «мы», уже одним этим как бы объединяя всех
нас одной мерой чувств, виденья и переживаний. В основном, это так
и было.
Но вместе с тем «мы» — это был коллектив, составившийся в послед­
ние месяцы войны из людей разных и по возрасту и по жизненному
опыту.
«Мы»^— это был писатель Михаил Семенович Гус, в годы войны ра­
ботавший в немецком отделе и принимавший активное участие в радио­
пропаганде из Москвы для гитлеровского тыла; журналист М. С. Шалашников, оператор А. М. Спасский, я и наш шофер Корпуснов Михаил
Иванович, рядовой из армейского автобата, прикрепленный к нам на
весь период «операции» по записям исторических событий.
Корпуснов — рабочий-металлург из Подмосковья — провел за баран­
кой всю войну, тысячи километров прошли колеса его машин по фронто­
вым дорогам от Москвы до Берлина. В городе Электростали его ждала
жена и двое мальчишек.
Это был серьезный человек, немногословный, смелый, с доброй от­
зывчивой душой, и его отцовскую ласку чувствовали немецкие ребя­
тишки, постоянно крутившиеся вокруг его машины. У Михаила Ивано­
вича был в машине свой продовольственный «склад-тайник» — ящик,
смонтированный под скамейкой в кузове. Оттуда он и доставал гостин­
цы для ребятишек — хлеб, сахар, консервы.
Конечно, мы не всегда находились вместе. Но уезжая на разные
участки фронта, в разные районы Берлина, нередко по нескольку дней
не видя друг друга, мы все-таки всегда собирались у прямого провода
связи с Москвой.
С осени сорок первого я воевал солдатом и только после тяжелого
ранения летом сорок третьего попал в тыловой госпиталь, а уж оттуда
в редакцию московских «Последних известий». Немецкий снайпер под
Рославлем перебил мне правую руку, и, хотя кость срослась, кисть дол­
гое время не действовала, и это вынуждало меня учиться писать левой
рукой.
Кстати говоря, этим обстоятельством в значительной степени и объ­
яснялось то, что в те дни я предпочитал ручке микрофон, через кото­
рый можно было «наговаривать» статьи и очерки.
В Москве, дежуря по ночам в редакции и составляя для эфира
утренние выпуски «Последних известий», я, откровенно говоря, не пред­
полагал, что мне еще раз доведется побывать на фронте, и именно на
Берлинском направлении.
Но однажды ночью у меня дома раздался телефонный звонок, и то­
гдашний руководитель редакции, ныне покойный Евгений Михайлович
Склезнев, осведомился, как я себя чувствую.
— Нормально,— сказал я.
— Тут есть возможность съездить на фронт. Больная рука не поме­
шает?
— Нет, а куда ехать?
— В западном направлении.
— Еду, готов,— сказал я, не раздумывая.
69

Надо ли писать о том, с каким нетерпением каждый день радиослу­
шатели всей страны ожидали сведений с Берлинского направления, рас­
сказов о том, как идет штурм главной цитадели гитлеровцев.
На рассвете двадцать второго апреля наша группа собралась у теле­
фона «ВЧ». Мы только что приехали из районов боев. Уже завязыва­
лись первые схватки в северо-восточных пригородах Берлина.
Шел бой за автостраду. Ее широкий бетонный пояс охватывал весь
район «Большого Берлина».
Гитлеровцы отчаянно цеплялись за автостраду, она открывала ши­
рокие подступы к городу.
Положение на фронтах в эти дни складывалось следующим образом:
Первый Белорусский шел к Берлину с востока, одновременно начали
наступление войска Первого Украинского, прорвав вражескую оборону
по нижнему течению реки Нейсе между Мускау и Губеном. Танки мар­
шала Конева неудержимо рвались дальше на запад. 21 апреля перешел
в наступление и Второй Белорусский фронт. Армии маршала Рокоссов­
ского обходили Берлин с севера.
Эти радостные вести мы и собирались передать в Москву по прямому
проводу, подкрепив корреспонденции документальными шумами боев
на окраинах Берлина.
Как обычно, в наших сообщениях события огромного, поистине все­
мирно-исторического значения перемежались с фактами, наблюдениями,
приметами, может быть менее значительными, но тем не менее харак­
терными для этих дней.
Двадцать второго апреля мы узнали, что два дня назад Гитлер «от­
метил» свой день рождения, и это известие, переданное по радио, уди­
вило нас своей нелепостью. Берлин уже горел со всех сторон, уже смы­
калось огненное кольцо вокруг города, а Гитлер счел нужным оповестить
несчастных берлинцев о своем празднике, который многие годы отме­
чался как праздник всей «империи».
Воистину, в подвалах имперской канцелярии справляли «пир во
время чумы», ибо тысячи обманутых людей продолжали гибнуть в
тщетной попытке задержать наступательный шквал советских войск.
Хотя бои уже продвинулись в город, гитлеровцы продолжали бешено
обороняться. Еще действовал переданный по радио приказ немецким
артиллерийским частям — стрелять по своей отступающей пехоте оско­
лочными снарядами. На отчаянные просьбы командиров частей — раз­
решить отход — командование неумолимо отвечало: «Держитесь при лю­
бых обстоятельствах. Кто отойдет, тот будет расстрелян!»
В оперативной сводке, переданной всем частям, Геббельс откровенно
сообщал, что «немецкие войска на Эльбе повернулись спиной к амери­
канским войскам, чтобы помочь берлинцам в их грандиозной битве за
столицу».
Подбадривая остатки своей гвардии, Геббельс приказал развесить
по городу плакаты: «Берлин был и остается немецким!», «Новые силы
подходят, Берлин сражается под командованием фюрера!», «Каждый
взмах твоей лопаты — смерть советским танкам!»
Как узнали мы позже, в дни, когда наши войска приблизились к во­
сточным пригородам Берлина, все иллюзии Гитлера рухнули. В своих
приказах он теперь осыпал армию, эсэсовцев, весь народ страшными
оскорблениями, обвиняя всех в предательстве, в непонимании его величия
и целей.
Гиммлер и Геринг уже покинули Берлин, надеясь завязать переговоры
с западными державами. Кейтель и Иодль пытались организовать контр­
наступление на Берлин, используя свою 9-ю армию, отходившую от
Одера, и печально известную 12-ю армию генерала Венка, на которую
Гитлер возлагал последние надежды.
70

Эта армия, стоявшая на западе от Берлина, все еще держала оборо­
нительные рубежи на реках Эльбе и Мульде. Обе армии должны были
соединиться южнее Берлина. Фашистских генералов не оставляла бре­
довая идея попытаться освободить Берлин и Гитлера извне.
А тем временем наши солдаты уже проникли на Берлинераллею, пер­
вую улицу старого Берлина. Они видели вокруг постройки дачного типа,
сады, огородные парники. В земляных капонирах противник разместил
орудия, в том числе и зенитные, превращенные в противотанковые, едва
прикрыв их маскировочными сетями.
Я видел захваченные орудия. На одном из орудийных щитков было
написано мелом по-русски «Учтено!» и стояла дата учета. Кто-то из
хозяйственных наших бойцов во время боя, на бегу умудрился все же
произвести учет захваченным военным трофеям.
Бой прокатился дальше Берлинераллеи. Наши саперы уже ставили
свои знаки на домах, и странно было видеть начертанное мелом русское
«разминировано» рядом с немецкими буквами на вывесках, намертво
вделанных в стены:
«Идеальное молоко».
«Автомобили «Оппель».
Ох, в эти дни в Берлине нельзя было сыскать «идеального молока»
и любого молока вообще! Загнанные в бетонные щели берлинцы мечтали
лишь о сохранении своей жизни и куске хлеба.
Бой шел от дома к дому. На вопрос, где же линия фронта, можно
было услышать: «А вон там, товарищ, за углом!»
Старший сержант Павел Сидоренко, темноволосый статный украинец
с Полтавщины, сказал, показывая на большой дом, где на верхних эта­
жах засели гитлеровцы.
— Взорвать все к чертовой матери — дело пустяковое, да они, гитле­
ровские сучьи сыны, заложников там заховали. И держат. Двести душ
русских и поляков. На жалость бьют, на человечество! А мы идем впе­
ред, такой дом оставляем в тылу. Сами они потом сдадутся!
Из всех берлинских тюрем в апреле были выпущены и брошены в бой
уголовные преступники, одетые в солдатскую форму. Правда, отъявлен­
ные рецидивисты, бандиты и жулики не горели желанием умирать за
фюрера и предпочитали открытый грабеж магазинов и домов.
Тот же Сидоренко показал мне листовку, которую он обнаружил у
раненого гитлеровца. Это было отпечатанное типографским способом
обращение ко всем немцам недавно созданной гитлеровцами организа­
ции «Вервольф» — «Оборотень».
Вот что там писалось:
...«До тех пор, пока коричневая рубашка на мне, я свирепый охотник.
Мы все принадлежим фюреру, мы подобие волка. Нашим делом остается
охота, к ней мы и стремимся»...
Всегда питавшие пристрастие к пышным титулам, к угрожающе-вы­
спренним наименованиям своих дивизий,— что хотели на этот раз ска­
зать гитлеровцы самим названием новой организации — «Оборотень»?
То, что фашизм вновь обернется новой личиной и в новой шкуре будет
продолжать свое старое дело?
«Вервольф», по замыслу заправил третьей империи, был создан для
длительного подпольного сопротивления нашим войскам, в расчете на
подлую войну из-за угла в освобожденных уже районах Германии.
Вот этот сплав различных фактов, рисующий сложную боевую об­
становку в первые дни третьей декады апреля, и лег в основу корреспон­
денции, которую я ночью прямо в нашем радиотанке наговорил на
пластинку.
Мы нередко прибегали таким образом к помощи радиотехники. Это
избавляло порой от необходимости самому присутствовать при передаче
71

«материала» — ведь от района боев до Штраусберга было не так уж
близко.
Но в это утро я был у аппарата «ВЧ». Помню маленькую комнату в
небольшом белостенном домике и черный аппаратик на столе, такой
миниатюрный и с виду невзрачный, что казалось — он мог служить лишь
для внутренней связи между отделами штаба фронта.
Но ровно через секунду после того, как я снял трубку с рычага, по­
слышался голос человека, удаленного от нас за несколько тысяч кило­
метров.
— Алло, кто говорит? — спросил он сонно.
В трубке что-то слегка дрожало, и тихий, еле различимый гул напо­
минал о расстоянии, отделявшем нас от Москвы.
— Говорит Берлин, здравствуйте!
— Какой Берлин?
— Какой?
Это был странный вопрос. Его мог задать только человек, не пре­
дупрежденный о нашем разговоре с Москвой. Позже выяснилось, что в
аппаратной радиокомитета не было своего аппарата «ВЧ», и мы попа­
дали сначала в особый узел связи, а оттуда нас подключали к обычной
городской сети.
Вы представьте себе, что снимаете в Москве трубку обычного теле­
фона и вдруг кто-то заявляет: «Говорит Берлин!», и это в то время,
когда Берлин еще столица гитлеровской Германии.
— Не валяйте дурака! — зло сказал телефонист.
У нас под Берлином светало, я слышал, как злой дежурный зевнул
в трубку и, кажется, потянулся. Меня слегка знобило от холодного воз­
духа, от того, что я не выспался, устал. Но смех согревает и бодрит.
— Сколько вы знаете Берлинов?
— Мне не до шуток,— обиделся телефонист.
— Нам тоже. Так слушайте: говорит действительно Берлин, тот са­
мый, в котором мы заканчиваем войну. С фронтовым приветом, то­
варищ! А сейчас, пожалуйста, подключите нас к аппаратной звуко­
записи.
— Одну минутку!
Пока телефонист щелкал кнопками, он успел уже в ином тоне, дружески-уважительном, осведомиться у нас о берлинской погоде.
— Подходящая, а в Москве?
— Идет дождик, но тепло. Как у вас там дела?
— Берем Берлин!
— Вот и прекрасно,— перебил нас на этот раз дежурный из нашей
студии.— Здравствуйте, дорогие товарищи! Поздравляем вас с боевыми
успехами. Горячий привет от редакции, от ваших родных, от друзей.
Все ли живы-здоровы?
— Все, все в порядке.
— Тогда наши аппараты готовы, личные дела, просьбы — потом. Сей­
час начинаем работу.
Спасский включил наш аппарат «престо». Я услышал негромкое
шипение магнитофонов в московской аппаратной, и началась работа,
та самая, которую радиотехники называют записью по проводам.
Я надеюсь, что не слишком углубился сейчас в мелкие подробности,
рассказывая о том, как мы передавали наши записи в Москву. Не знаю
только, смог ли я выразить то особое, трепетное волнение, которое охва­
тывало в эти минуты и нас, и тех, кто слушал нас в Москве.
Сейчас многое уже как-то забылось, ушло в прошлое, но в ту весну
любой телефонный разговор, голос с фронта, русский голос из-под Бер­
72

лина — живое свидетельство того, что мы вступили на землю Герма­
нии,— не мог оставить никого равнодушным.
К тому же по прямому проводу слышались тогда голоса бойцов,
артиллерийская стрельба, скрежет танковых гусениц, крики раненых,
вопли немцев — весь шум берлинского сражения мощной симфонией
как бы вливался в этот ранний час в тихую, утреннюю, только что про­
снувшуюся Москву.
Шум этот поражал телефонисток, пугал непосвященных дежурных
и радовал работников редакции.
Как драгоценный, неповторимый голос самой истории, они бережно
«собирали» этот шум до последнего звука, чтобы он обрел вечное суще­
ствование в бороздках пластинок и на лентах магнитофонов.
Обычно мы работали по «ВЧ» с Москвой не больше часа, и прихо­
дилось «прокручивать» наши пластинки, как говорится, в темпе.
Не обходилось и без забавных казусов. Кроме магнитофонов, для
контроля наши передачи еще записывали и стенографистки. В это утро
стенографистка не разобрала в передаче несколько слов. Не зная, что
говорит пластинка, она попросила остановиться и повторить одно место.
Но пластинка продолжала крутиться.
— Алло, алло, стойте, я не разобрала, стойте! — кричала она.
Однако мой голос замолк, лишь когда кончилась пластинка.
— Вы что там, оглохли? — спросил дежурный оператор.
— Нет, все в порядке, сейчас я его поставлю снова,— сказал Спас­
ский.
— Не понимаю, кого поставите снова?
— Автора.
— Как автора, куда?
И только когда в трубке зазвучала корреспонденция с самого на­
чала, операторы в московской студии догадались в чем дело.
В конце связи по проводам мы имели право минут на пять для лич­
ных разговоров с родными в Москве и Ленинграде. Иногда они сами
приходили на студию. В это утро, по нашей просьбе, к аппарату при­
гласили жену Михаила Ивановича Корпуснова.
Корпуснов не слышал голоса жены три года и столько же времени
не видел ее. На разговор ему отвели три минуты.
Конечно, он боялся, что не успеет ^сказать самого главного, пока
жена, почти не давая ему говорить, что-то быстро спрашивала, захле­
бываясь словами, и было слышно, как голос ее рокочет в мембране
трубки.
Михаил Иванович отвечал ей только одним словом: «Свидимся».
— Свидимся скоро, Катя! — повторял он с большой гаммой оттен­
ков, всякий раз по-особому произнося эти слова, то с нежностью, то с
надеждой, то подбадривая жену, то как бы внушая ей что-то важное и
серьезное.
— Ребятишек береги, Катя, свидимся, скоро войне конец, а пока
я заканчиваю разговор из Берлина. Иди домой, Катя! — сказал он,
быстро отрывая от уха трубку, словно бы ему больно было слушать
последний вздох жены.
Сухой ладонью он медленно провел по глазам.
— Ну вот, это лучше любой телеграммы — живой голос! Теперь-то
уж она будет ждать с легким сердцем,— сказал я Корпуснову.
— Да, точно! А что ей скажешь за три минуты? Главное — что жи­
вой, а остальное приложится,— сказал он, немного смущенный нашим
вниманием к нему.— В общем, горячее спасибо!
Еще дежурный по студии в Москве, используя последние секунды
связи, торопливо договаривался с нами о следующей передаче, еще не
остановился звукозаписывающий аппарат «престо», и мы просматри­
73

вали свои записи — не забыли ли чего? А уже за стеной домика заро­
котал мотор.
Это Михаил Иванович Корпуснов сидел в кабинке и короткими
гудками нетерпеливо звал нас в машину. Он понимал, что в эти дни
каждая минута, которую мы могли провести в Берлине, была потря­
сающе интересна и неповторима.
Одним словом, пора было ехать к переднему краю, в Берлин, где
военная обстановка менялась с каждым часом.

Коллекция артиллериста
Двадцать третьего апреля в девять вечера Москва салютовала вой­
скам, прорвавшимся к Берлину, двадцатью артиллерийскими залпами
из двухсот двадцати четырех орудий. Далеко на востоке, в тихом небе
Москвы, гремели орудийные раскаты в честь берлинского сражения, а
у нас на западе орудия били еще по самому Берлину.
Дивизион подполковника Клименко занял боевые позиции в бер­
линском пригороде. Орудия они закатили в окопы, вырытые в мягкой
земле, покрытой тонкой зеленой шубкой дерна. Вокруг виднелись акку­
ратные белостенные домики в окружении курчавых садов. Было странно
видеть, как стволы пушек высовывались из садовых зарослей, словно
темные остовы упавших деревьев, чудом застрявшие в кустах черемухи
и малины.
Пока орудия не вели огня, в садах было тихо, как в мирное время
в любой дачной местности. Если только не обращать внимания на взви­
вавшееся к небу пламя пожаров над газовыми заводами в Венсензее
да на гул самолетов, пролетающих над кольцевой берлинской авто­
страдой.
Командир дивизиона — высокий офицер со строгой кадровой выправ­
кой, в очках, которые придавали его лицу сердитое выражение, и моло­
дой круглолицый лейтенант, командир топографического взвода, си­
дели на терраске одного из дачных домиков и пили чай.
Сквозь разноцветные стекла терраски был виден сад, чугунная кра­
сивая изгородь и темная дыра входа в землянку около цветочной
клумбы. Над входом виднелись торцы бревен наката, какому и пола­
гается быть в землянке близ переднего края.
Случись артиллерийский налет противника, все бы полезли в блин­
даж, но сейчас подполковнику, конечно, было куда приятнее сидеть на
терраске за широким столом, с краев которого свисали карты района
«Большого Берлина».
— Хотите чаю? — предложил мне Клименко.— На войне сейчас пе­
рерыв.
Я прислушался: немцы действительно не стреляли.
— Перерыв, так точно. Я заметил, они в это время завтракают,—
вставил лейтенант и улыбнулся, должно быть довольный тем, что его
наблюдение никто не оспорил.
Стакан с крепко заваренным чаем стоял прямо на листке карты.
Клименко пил не торопясь, позванивая ложечкой, как человек, кото­
рому приятны эти минуты, ибо впереди день, полный тяжких забот.
Чаепитие, однако, не мешало ему легкими уверенными штрихами сине­
красного карандаша делать пометки на листе, резче проявлять высотки,
низинки, наносить на карту ориентиры, облегчающие прицельную
стрельбу, одним словом, как говорят артиллеристы,— «поднимать
карту».
74

— Ты уже привязался в этом населенном пункте — Берлин? —
без всякой иронии спросил Клименко у лейтенанта.
— Привязался, товарищ подполковник,— быстро ответил лейтенант, ибо как командир топографического взвода он, первым делом, на
новой боевой позиции производил топографическую ориентировку на
местности и сообщал ориентиры командирам батарей. Все это и назы­
валось — «привязаться».
— Здесь вам, топографам, легко, в хороших ориентирах нет недо­
статка. Правда?
— Так точно,— звонко ответил лейтенант.— Я к заводской трубе
привязался и к шпилю вокзала, хорошо видны!
— Да уж тут населенный пункт — Берлин,— снова серьезно сказал
Клименко.— Сообщил данные на батареи?
— Так точно!
Лейтенант с запоздалой поспешностью вскочил со стула.
— Сиди, сиди! — махнул рукой Клименко.
Новенькая гимнастерка лейтенанта, золотые его погоны, которые он,
видимо, не торопился менять на фронтовые зеленые, и эта манера вся­
кий раз отвечать подчеркнуто уставным «так точно» — все выдавало в
командире топвзвода вчерашнего курсанта.
— Прозоровский нарисовал панораму?
— Заканчивает.
— Поторопи! Но только вежливо, понял? Может быть, это послед­
нее его произведение. Пусть уж постарается,— сказал Клименко.
— Так точно, мы постараемся, товарищ подполковник.
Лейтенант козырнул и, круто повернувшись на каблуках, сбежал со
ступенек террасы. Я видел, как он нырнул в землянку.
— Вы записали голоса наших деток? — спросил Клименко.
Улыбка веселыми искорками мелькнула за стеклами его очков, и
суровое лицо командира дивизиона потеплело. Мне это понравилось.
Уж если лицо не хорошеет от улыбки, то подчиненным такого офицера
наверно тяжело воевать.
— Записали или нет?
Дело в том, что подполковник наблюдал долгие мучения Спасского,
пытавшегося увековечить на пластинках грохот залпов по Берлину.
Сначала мы установили наш аппарат около огневых позиций. Но при
первом же выстреле не только игла соскочила с бороздки, но и сам ап­
парат едва не свалился с подставки на вздрогнувшую землю.
Тогда мы отъехали метров за двести. Однако и здесь звуковая волна
оказалась слишком сильной. Несколько раз, отступая все дальше и
дальше, Спасский менял свою «позицию», пока, наконец, не отъехал
так далеко, что уже совсем не видел батарей.
Все это, конечно, вызывало сдержанные улыбки артиллеристов. Все
они, хотя и сочувствовали нашим «техническим» трудностям, но больше
гордились мощью и звучными голосами своих пушек.
— Признаться, испортили несколько пластинок,— сказал я подпол­
ковнику.— Но не беда. Зато ваших деток хорошо услышат в подвалах
имперской канцелярии.
— Уж это будьте уверены! Видали, какие надписи бойцы делают на
снарядах: «По Берлину!», «Получай, Гитлер, гвардейский подарок!»,
«Добьем фашистскую гадину!»... И в общем все рецензии в таком духе.
И все дойдут по адресу.
— Ваша часть давно воюет? — спросил я.
— С начала. Как это сказано у поэта Твардовского? Вот точно не за­
помнил. Кажется, так: «Как от западной границы до своей родной сто­
лицы, а там снова до границы, а от западной границы вплоть до враже­
75

ской столицы мы свой делали поход!» Я лично в этом полку воюю от
Москвы. Там служил кадровую.
Пока Клименко ;рассказывал о пути полка, из землянки вылез лей­
тенант и с ним немолодой боец с большой красивой кожаной папкой в
руках. Папка была похожа на те, что носят художники, выезжая пора­
ботать куда-нибудь на лоно природы.
Быстро войдя на террасу, боец привычным движением вытащил из
папки большой лист ватманской бумаги, аккуратно расстелил его на
столе, прикрепив края кнопочками. Затем он отошел назад и, наклонив
голову чуть влево, потом чуть вправо, слегка прищурившись, издали по­
смотрел на лист. При этом он легко вздохнул, что можно было принять
за знак удовлетворения или же авторской тревоги.
— Товарищ подполковник, приказ выполнен,— доложил он.— Вот по­
любуйтесь, может быть, для нас последний в этой войне передний край!
Лейтенант, стоявший рядом, от удовольствия даже по-мальчишески
зацокал языком.
— Ты сохрани ее, Прозоровский! — сказал он.
Лейтенант выглядел моложе Прозоровского лет на пятнадцать, но
обращался к нему как к сверстнику; не замечал разницы в возрасте,
должно быть, и сам Прозоровский.
— Вот он — населенный пункт Берлин! — бесстрастным тоном повто­
рил командир дивизиона полюбившуюся ему фразу.— Да, Берлин, Бер­
лин! Ну поглядим, что ты тут нарисовал? — сказал он, наклоняясь над
листом.
Ватманский лист, принесенный Прозоровским, оказался панорамой
переднего- края, с обозначенными огневыми точками противника, с сек­
торами обстрелов и квадратами для огневых налетов.
Одним словом — это была обычная панорама, которую артиллеристы
рисуют для себя на всякой новой боевой позиции.
Но сразу же бросались в глаза две особенности, делавшие эту пано­
раму совершенно необычной. Первая — здесь изображался Берлин, вто­
р ая— он был нарисован настоящим художником.
Да, я видел перед собой не обычную схему с условными знаками и
линиями, долженствующими изображать селения, поле, лес. Нет. На па­
нораме вырос большой, опаленный огнем город, мрачно освещенный
желтым заходящим солнцем. Точнее, та его часть, которую можно было
увидеть в натуре с наблюдательного пункта артиллеристов.
Теперь я внимательно разглядел Прозоровского. Он стоял около
стола, оперевшись на него одной рукой, и смотрел на панораму. Пряжка
ремня, не туго затянутого, сдвинулась у него набок, и в том, как он не­
брежно носил обмундирование, безошибочно угадывался человек с глу­
боко укоренившимися «штатскими» привычками.
Лицо Прозоровского, худощавое, с немного запавшими глазами, по­
казалось мне усталым. Время от времени мягкая мечтательная улыбка
сгоняла выражение озабоченности и печали.
Позже я узнал, что у Прозоровского горе. А пока он спокойно и вы­
жидательно смотрел на командира дивизиона, видимо уверенный в том,
что сделал свою .работу хорошо.
— Садись, садись, Борис Глебыч,— с лаской в голосе, уважительно
сказал ему Клименко.— В ногах правды нет. Я знаю, ты всю ночь не
спал. До вечера мы тебя не будем беспокоить, если только не побеспо­
коят немцы.
— Ничего. Вы знаете, я, хлипкий интеллигент, на фронте научился
спать под грохот канонады, как говорится. Мертвым сном. Даже самому
удивительно,— улыбнулся Прозоровский.
— Значит, совесть чиста.
76

— И заботы не’мучают, товарищ подполковник. Рядовой боец! А на­
чальство, как говорят у нас, никогда не спит, оно только отдыхает.
— Вот именно,— покачал головой Клименко.— Можете идти, все!
Он взялся за карандаши, кивком головы отпустив лейтенанта Про­
зоровского, и в мимолетном его взгляде, брошенном в мою сторону, я
уловил желание комдива остаться на террасе одному. Он хотел, должно
быть, сосредоточиться над панорамой Берлина.
Прозоровский, узнав, что мы земляки, пригласил меня в блиндаж.
Как приятно было встретить под Берлином человека, закончившего в
Москве архитектурный институт, много лет проработавшего в разных го­
родах страны и возводившего в столице одну из станций метрополитена.
...По чистой случайности Прозоровский не успел аттестоваться в
военкомате и получить офицерский билет. До войны ему было все не­
досуг заняться этим делом, в сорок первом архитектор пошел в народ­
ное ополчение рядовым, а уже оттуда, рядовым же, попал в артиллерий­
ский полк.
Он рассказал мне, что здесь не раз задумывались над тем, как при­
своить офицерское звание человеку с высшим образованием. Но для
училища младших лейтенантов он уже не подходил по возрасту, а в
полку Прозоровский не занимал командной должности, которая бы да­
вала право на такое звание. Кстати говоря, по своему удивительно мяг­
кому характеру и полному неумению командовать и распоряжаться
людьми, Прозоровский и не подходил к такой должности.
Рядовой в топографическом взводе, он однажды удивил артиллери­
стов своим мастерством, рисуя панорамы, и с той поры утвердился в
штабе на внештатной должности художника.
Воевал Прозоровский, как и Клименко, от Москвы до границы и
дальше, медаль «За отвагу» поблескивала на его новой гимнастерке,
которая висела на Деревянных плечиках в углу блиндажа над койкой
художника.
— Присаживайтесь, мой друг, дорогой земляк, прямо на эту кровать,
она и троих выдержит,— сказал Прозоровский, когда мы влезли в блин­
даж. Он освещался керосиновой лампой, смастеренной из медной сна­
рядной гильзы. Света было достаточно. Красноватые блики растекались
по стенам из березовых бревешек. Я догадался, что артиллеристы «бе­
резовые стены» возят с собой.
— Память о России,— пояснил Прозоровский,— и как-то мило освет­
ляют они землянки здесь в Германии. Боже ты мой, ведь когда-то я при­
езжал в Берлин в командировку! — неожиданно вспомнил он.— Жил в
гостинице около Александерплаца. Ходил в оперу на Унтер-ден-Линден.
Могло ли мне тогда прийти в голову, что я буду в землянке в берлинском
пригороде рисовать панораму для стрельбы по Александерплацу?
— Прозоровский развел руками.— Это не под силу даже могучей фан­
тазии романистов-классиков!
— Жизнь сложна, Борис Глебыч,— сказал я.— Знаю и по своему
малому опыту. Сложна, между прочим, тем, что полна удивительными
неожиданностями. Для некоторых даже и сама война оказалась роковой
неожиданностью.
— Не для меня, нет! Я никогда не строил никаких иллюзий, думая о
фашистах. Я внутренне содрогался при мысли о возможности какоголибо компромисса с ними и вообще оттого, что они живут на свете.
— Но в военкомат для аттестации вы все-таки не нашли время зайти?
— В военкомат? Ай да! Вы поймали меня на слове. Грешен! Но, чест­
ное слово, нет худа без добра. Вот рисую панорамы. Когда надо и стре­
ляю. Там за нашей границей случалось, что штаб в полном составе шел
в атаку с автоматами и гранатами. Вы же знаете. И ваш покорный слуга
не праздновал труса.
77

Сказав это, Прозоровский нагнулся и полез под койку. Оттуда он
вытащил фибровый чемодан и, щелкнув замками, открыл его. ^
Чемодан на фронте мне всегда казался вещью из другой, мирной
жизни. Я сам воевал солдатом, кстати говоря, некоторое время служил в
артиллерийском полку, мне ли не знать, что все скромные солдатские
пожитки укладываются в удобный заплечный мешок. Поэтому я не без
удивления взглянул на Прозоровского.
— Для панорам,— коротко пояснил он.
В чемодане Прозоровский хранил и, конечно, с большим трудом
таскал за собой эту коллекцию картин, которые он рисовал под Мало­
ярославцем и Вязьмой, на Днестре и у Рославля, в верховьях Днепра и
в Смоленских лесах, в Полесье и под Варшавой, на Одере и под Бер­
лином.
Я устроился на кровати, широко расставив ноги, а Прозоровский,
бережно, один за другим вынимая из чемодана, укладывал листы на мои
колени.
— Сколько их у вас?
— Много, мой друг! Вышла бы картинная галерея. Правда, вы не
видите здесь людей. Но все они в моей памяти связываются с этими
пейзажами, живые и мертвые.
Я спросил, сохранилась ли у Прозоровского квартира в Москве,
чтобы после войны разместить там на стенах это необычное собрание
картин.
— Квартира сохранилась, но пустая. Неделю назад я получил из
дома письмо. Жена попала под трамвай. И погибла. Вот вам судьба!
Я четыре года воюю и жив. А она там, в Москве...
Прозоровский встал, чтобы я не видел его глаз, наполнившихся сле­
зами. Вышел из блиндажа. Вскоре вернулся.
— Простите. Нервы уже стариковские — не держат. Я не говорю о
том, что мы прожили двадцать лет душа в душу. Но во время такой
войны попасть под трамвай. Как все это ужасно нелепо и горько!
Я выразил Прозоровскому свое самое искреннее сочувствие.
— Не будем больше об этом. Мои панорамы вам понравились. Спа­
сибо. Они нравятся и в полку. Я не Левитан, конечно. Но, поверьте, ста­
рался вложить в эти пейзажи всю свою любовь к России, всю нежность,
всю душевную силу. И мне кажется, эти картины не просто расчетные
панорамы, они эмоционально помогали воевать нашим артиллеристам...
...Я уехал из дивизиона Клименко вскоре после того, как батареи от­
крыли огонь по Берлину. От выстрелов лопались оконные стекла и дро­
жали стены. Надо было напрягать голос, чтобы собеседник, стоящий
рядом, мог что-либо понять. Именно в этот момент уставший Прозоров­
ский лег отдохнуть в своем блиндаже.
К сожалению, я не встречал его больше на дорогах войны. Не ви­
дел и в Москве. И мне не хочется думать, что эти пейзажи, созданные
бойцом-художником, увиденные таким необычным способом — через
наблюдательную щель в блиндаже или в окуляры стереотрубы, что эти
картины земли нашей, польской и немецкой могли затеряться где-нибудь
в пожитках артиллериста, вернувшегося с войны.

Встречи на дороге
Об этом хочется рассказать кратко. И не только потому, что можно
исписывать страницу за страницей, полные боли и гнева. Об этом надо
писать кратко еще и потому, что слова бессильны выразить всю бездну
муки и горя, потому что, как сказал поэт еще в годы войны: «Об этом
нельзя словами — огнем, только огнем!»
78

Я имею в виду наши встречи с людьми, угнанными в Германию из
всех стран Европы. Их было свыше пяти миллионов. Значительную часть
своих пленников гитлеровцы согнали в Берлин. И вот теперь, в послед­
ние дни апреля, колонны беженцев двинулись из города. Они выходили
из горящих кварталов, из домов и улиц, по которым стреляли пушки,
из самого пекла боя. Началось бегство народов Европы из Берлина.
Мы видели эти толпы беженцев и раньше, на всех дорогах восточной
Германии, но особенно много их было вблизи немецкой столицы.
Как раз в эти дни в одном из полицейских управлений в Альт-Ландсберге, среди брошенных гитлеровцами бумаг, мне попался в руки доку­
мент, о котором сейчас нельзя не вспомнить. Это были «Указания по об­
ращению с иностранными рабочими из гражданского населения, нахо­
дящимися в Империи». Пожалуй, особого внимания заслуживают эти
«Указания» в отношении так называемых «восточных рабочих» — совет­
ских людей.
Вот краткие выдержки из этих правил:
«Восточные рабочие носят знак «ОСТ» (прямоугольник с бледно-го­
лубой окантовкой, на синем фоне белыми буквами написано слово
«ОСТ»).
Восточных рабочих содержать в закрытых лагерях, построенных спе­
циально как лагери для рабочих, под постоянной охраной.
На мелких сельскохозяйственных предприятиях или в одиночных хо­
зяйствах может быть разрешено помещать рабочих вне лагеря, в хорошо
запирающемся помещении, где есть немец-мужчина, который может
взять на себя функции контроля.
Половая связь между немцами и восточными рабочими запрещена и
карается для восточных рабочих смертью, для немцев — отправкой к кон­
центрационный лагерь.
Восточные рабочие имеют право пойти к врачу только в сопровож­
дении немцев».
«Права на свободное время восточные работницы не имеют»,— гово­
рится в особой памятке домашним хозяйкам об'использовании восточ­
ных работниц в городских и сельских домашних хозяйствах.
Посещение ресторанов, кино, театров и других заведений запре­
щается.
Не разрешается также посещение церквей...
Одежда, как правило, восточной работнице не предоставляется.
«Русский неприхотлив, поэтому его легче прокормить без заметного
нарушения нашего продовольственного баланса. Его не следует баловать
или приучать к немецкой пище...»
...Я захватил с собой этот листок, на котором ясно обозначился отпе­
чаток каблука — кто-то наступил на бумагу, валявшуюся на полу,—
и несколько раз принимался читать ее, когда мы встречали колонны бе­
женцев.
Они шли пешком, катя перед собой нагруженные вещами тачки, дет­
ские коляски, некоторые ехали на велосипедах или семьями на телегах,
запряженных одной или парою лошадей.
У мужчин и женщин были серые, худые, изможденные лица, уста­
лость серой пеленой лежала в глазах, глубоко ушедших в глазницы.
Только у очень маленьких детей не было на костюмах разноцветных
полосок, изображавших эмблему национального флага. Но юноши и де­
вушки, мужчины и женщины, на рукавах ли пиджаков, на пальто, на
шляпах,— всюду прикрепляли цветные ленты и повязки. Такие же
флажки, привязанные к тонким древкам, развевались над телегами, над
детскими колясками, над рулями велосипедов.
Обилие этих флажков сначала удивляло нас. Но потом мы поняли, что
люди, уходящие с немецкой каторги, были счастливы уже одной возмож­
79

ностью прикрепить к костюму эмблему национального флага своей ро­
дины.
Фашизм пытался уничтожить их национальное и человеческое досто­
инство в своем адском котле лагерей, пыток, смерти. И надо ли удив­
ляться тому, что теперь эти разноцветные повязки на рукавах стали сим­
волом обретенной свободы, надежды, Символом национальной гордости
для всех, кто уходил с немецкой земли на свою родину.
Мы видели, как бредущие по дороге поляки и французы, бельгийцы
и итальянцы, болгары и венгры, чехи и словаки радостно махали флаж­
ками нашим танкам и машинам, как с трудом передвигающие ноги, смер­
тельно уставшие люди, часто и тщательно поправляли свои повязки на
рукавах.
И трудно было без волнения наблюдать эти глубоко символичные
жесты, и сердце щемило болью, когда мы проезжали мимо, казалось,
бесконечно текущих колонн беженцев...
...Это произошло на дороге под Берлином уже под вечер, когда наша
машина остановилась около танка, свернувшего на обочину.
Танкист, водитель машины, без шинели, в испачканной маслом гимна­
стерке, держал за руку худенькую черноволосую девушку. Рядом стояли,
очевидно, ее подруги. Девушки были в сапогах и ватниках, с заплечными
мешками.
Я услышал русскую речь и подошел к этой группе. Меня поразило
лицо танкиста, от волнения оно покрылось пятнами.
Сначала я подумал, что танкист, которого девушка называла Васей,
неожиданно нашел свою жену или сестру — полонянку. Это случалось
нередко здесь, на военных дорогах Германии.
Девушки тотчас ответили на мое приветствие улыбками, а танкист был
так поглощен рассказом той, чью руку крепко сжимал в своей ладони,
что д’аже не повернул головы.
— Как мы жили, Вася, ты спрашиваешь? Жили хуже чем собаки! —
говорила она не торопясь, словно бы диктовала письмо, и голос ее, креп­
кий, мелодичный, был слышен далеко.
Я подумал тогда, что этой русской дивчине с таким голосом, звенящим
молодой силой, было особенно тяжко жить и говорить всегда полушепо­
том в гитлеровской неволе.
— Ты спрашиваешь, Вася, как кормили? — продолжала она.— Суп
давали такой зеленый, что его никто не мог есть. По двенадцать часов
работали голодные. Придет начальник или немка-надсмотрщица и подго­
няет: «Мари, арбайтен, шнеллер, шнеллер!»
Танкист промолчал, а Мария, вздохнув, добавила:
— Будили на работу в два часа ночи. Открывается дверь — полицай
огонь зажигает и кричит: «Ауфштейн!» — это значит — вставать. Сразу
же вставали и выходили на двор. Стоим час. Начинают нас считать.
Ждем. Идет дождь, или мороз. Мыслимо — все босые.
— Босые,— повторил танкист и тут только обернулся ко мне. Него­
дующим взглядом он как бы призывал меня быть свидетелем этого горест­
ного рассказа полонянки.
Ай, Вася, знаешь, у меня от думок иссох мозг, и глаза от слез не
видели ничего, когда я о доме вспоминала!
Мария заплакала.
— О доме,— снова тихо повторил танкист.
— Вот у меня даже газетка есть ихняя. Про наших девчат курских
описано. Я перевод знаю, Вася,— поторопилась добавить Мария, потому
что танкист взял в руки мятый, уже слегка пожелтевший лист газеты
«Франкфуртенцейтунг» с выражением такой брезгливости на лице, словно
тотчас хотел выбросить эту газету в канаву.
И Мария, должно быть по памяти, перевела заметку:
80

«Рабочие оккупированных советских областей стоят в лагере, ограж­
денном колючей проволокой. Этих людей, привезенных из Курского рай­
она в Германию, нужно, разумеется, держать в строгости, следить за
ними, ибо нет никакой гарантии, что между ними нет большевиков, спо­
собных к актам саботажа. Их ближайший начальник поддерживает авто­
ритет при помощи кнута...»
— Кнута! — сказал танкист. Он схватил и вторую руку Марии, слегка
притянул ее к себе и спросил: — Так Катя была не с вами?
— Нет, Васенька, я же говорила, разлучили нас. В другой лагерь
увезли.
— Жива?
— Пока мы вместе были, так она болела немного, Васенька. Худень­
кая такая стала, руки — как у девочки. На лице только что одни глаза
остались.
— Не найти мне ее. Где тут встретиться. А если ты встретишь,
скажи — жив, мол, будет Берлин брать!
— Милые вы наши, как мы вас ждали! Ничего нам не надо, только бы
своих русских увидеть!
Мария снова всплакнула, и на глазах ее подруг появились слезы.
— Вот мы и пришли!..
Сказав это, танкист отпустил руки Марии и бросился к танку.
Я узнал, что Мария — подруга жены Василия и они односельчане.
Танкист появился снова с тремя банками консервов, сахаром и бухан­
кой хлеба...
— На дорожку.
— Что вам-то останется?
— Берите, вам говорят. Солдат жив остался, старшина его накормит.
Это вам от всего экипажа.
Девушки долго отказывались со слезами благодарности, но Василий
решительно втиснул им в руки свои подарки. Затем его позвал командир
танка.
— А ну, девчата, шагом марш в Россию! — с улыбкой крикнул он, и
танк тронулся дальше по дороге, а девушки некоторое время бежали ря­
дом, распахнув ватники, и махали косынками, пока боевая машина не
ушла далеко, оставив в воздухе легкое сизое облачко бензинового дыма.
Mbj тоже двинулись вслед за танками. Метров через пятьсот нам по­
палась на дороге колонна пленных гитлеровцев. Это была очень длинная
колонна, хвост ее загибался за поворотом шоссе.
Пленные уныло шаркали ногами, колонна неохотно плелась на восток.
Танк, где водителем сидел Василий, поравнялся с головой колонны.
И вдруг гусеницы танка круто повернули вправо. Гитлеровцы, идущие
в первой шеренге, взмахнув руками и теряя пилотки, панически кинулись
в сторону, прямо в канаву. Видимо, решили, что танк гусеницами раз­
давит их.
Мощная машина прошла очень близко от головы колонны, но танк
свернул влево и с резко увеличенной скоростью помчался вперед.
Колонна остановилась, ряды ее смешались. Убежавшие с бледными
лицами вылезли из канавы. Многие крестились.
Я не знаю, что произошло в танке. Но я могу допустить, что тоскую­
щий по своей жене водитель, после рассказов подруги, проникся такой
ненавистью к гитлеровцам, что мог сгоряча и повернуть танк к колонне.
Но в то же мгновение он взял себя в руки, включил третью скорость и
поскорее проехал вперед.
Или же водитель свернул в сторону, просто объезжая что-то?
Все это догадки.
Но всем нам, наблюдавшим это мимолетное происшествие на дороге,
6

Москва № 2

81

было ясно одно: гитлеровцы допускали возможность такой мести. Они
знали, что заслужили ее бесчисленными своими злодеяниями. Ведь не слу­
чайно пленные всякий раз исподлобья, с затаенной дрожью провожали
взглядами каждый наш танк.
Немудрено! Они-то, нацисты, о наших людях судили по меркам своей
гнусной морали, своих разнузданных инстинктов.
Да, они сильно испугались, эти вчерашние вояки Гитлера! Испуга­
лись и долго не могли прийти в себя. Но прошло минут десять, смолкли
хриплые резкие голоса, и колонна пленных вновь вяло и медленно попле­
лась на восток...

Танкисты
Танки стояли на тротуарах у стен домов, используя их как-укрытия от
артиллерийского обстрела. Часть готовилась к бою. А пока люки башен
были открыты и танкисты бродили по мостовой около боевых машин или
же в комнатах первого этажа дома, чьи разбитые окна зияли темными
провалами.
Я не помню названия этой небольшой улицы где-то неподалеку от
Силезского вокзала. По ней, как и по десятку других, двигались толпы
беженцев — женщины с застывшим страхом в глазах, хмурые старики и
притихшие, молчаливые дети. Они покидали кварталы, где уже кипел или
куда приближался бой.
Где найти краски, какими словами передать это смешение пестрого,
контрастного, хаотичного, кажущегося диким в своем сочетании?!
Грудные младенцы на руках у закутанных в платки женщин, высоко
поднятые стволы танковых пушек! Старик, присевший отдохнуть на склад­
ной стул, и рядом забрызганные грязью гусеницы танков!
Наши солдаты-танкисты в грязных черных шлемах или с открытыми
головами спокойно сидели прямо на танковой броне машин с зажатыми
между колен котелками. Ни близкий грохот снарядов, ни свист минных
осколков над головой не мешали им есть с аппетитом. Санитарки с бе­
лыми повязками на рукавах наскоро перебинтовывали легкораненых,
отказавшихся уйти с передовой в медсанбат.
А толпы беженцев все шли и шли, забивая тачками мостовые, люди
скапливались на перекрестках, панически бросались из стороны в сто­
рону, когда вблизи разрывался тяжелый снаряд. Беженцы, конечно, ме­
шали танкистам, но танкисты помогали женщинам и детям поскорее вы­
браться из зоны огня.
И наши воины делали это, сознавая, что в толпе, пестрой, многона­
циональной, многоязыкой, просачивались в наши армейские тылы вме­
сте с детьми и женщинами также матерые эсэсовцы. Они меняли воен­
ный китель на штатский пиджак, но прятали в карманах пистолеты и
гранаты. И потом эти гранаты нередко разрывались около наших ку­
хонь и санитарных палаток.
*
Утро стояло мягкое, теплое, солнечное. В такие ясные дни даже на
фронте людям не думается о плохом, о смерти.
Но тем самым танкистам, что на броне своего танка запивали греч­
невую кашу, колбасу и консервы трофейным немецким вермутом, тем, что
разговаривали, смеялись, пытались объясниться с немецкими женщинами,
зная два-три слова, но используя пальцы и улыбки, тем, что писали домой
письма, устроив тетрадь у себя на коленях, тем, кто в эти минуты уха­
живал за нашими девушками-санитарками и регулировщицами,— всем
им предстоял через полчаса тяжелый, кровопролитный бой. И, конечно,
не всем было суждено из него вернуться живыми.
Я искал в восточных районах Берлина танкистов полковника Шарго­
82

родского и нашел их на этой улице. Полк основательно поредел за время
последних боев. Особенно тяжелым был штурм Зееловских высот, пре­
вращенных немцами в глубоко эшелонированную линию обороны. Но
боевой дух танкистов не сломили ни усталость, ни потери в людях и тех­
нике.
Чтобы убедиться в этом, не было нужды заглядывать в сводки политдонесений. Правда, бой всегда есть бой! Он тяжел повсюду. Видеть наших
убитых на улицах Берлина было, быть может, еще больнее именно потому,
что тут от Победы наших людей отделяли буквально метры, какие-нибудь
несколько кварталов. И все-таки в берлинском сражении было много осо­
бенного, неповторимого.
Здесь все воины находились во власти той всепоглощающей, пьяня­
щей радости, о которой еще Пушкин сказал: «Есть упоение в бою и
бездны мрачной на краю!»
Я искал на улице танк Павла Синичкина. «Тридцатьчетверка» со вмя­
тинами на боку притулилась около стены дома. Когда я узнал номер ма­
шины, колонна танков уже начинала понемногу вытягиваться на исход­
ные позиции для атаки.
Обычно танки накапливаются для наступления ночью, под прикрытием
темноты. Но сейчас у противника осталось мало противотанкового ору­
жия, а с фаустопатронщиками боролись наши автоматчики. Поэтому
танки продвигались днем, используя для маскировки громоздящиеся к
небу развалины и немецкие баррикады из разбитых автобусов, трамваев,
поваленных столбов, баррикады, которыми гитлеровцы оплели почти все
улицы.
Синичкин сидел на тумбе у тротуара, как на скамейке в парке, и чи­
тал «Красную звезду». Пачку газет только что принесла девушка — боец
из полевой почты.
Заглянув через плечо танкиста, я прочел на газетной полосе сообще­
ние о том, что 25 апреля первым советским комендантом в немецкой сто­
лице назначен командующий армией генерал-полковник Н. Э. Берзарин.
Он опубликовал свой первый приказ. В нем говорилось, что советское
командование гарантирует мирному населению безопасность и жизнь,
приказывает продолжать снабжение жителей продуктами по определен­
ным нормам.
Почувствовав, что кто-то остановился за его спиной, Синичкин резко
обернулся. Он узнал меня.
— Ну, как жизнь молодая, старший сержант? — сказал я.
— Я старшина теперь и командир танка,— поправил он и протянул
руку.
— Тогда поздравляю дважды!
— Да вот живем,— отвечая на мой вопрос, сказал Синичкин,— живем
очень даже интересно, в городе Берлине назначен комендантом наш гене­
рал, а фашисты безобразничают, все стреляют!
— Нехорошо себя ведут,— в тон ироническому голосу танкиста ска­
зал и я, усмехнувшись.
— Стреляют, и, как говорится, каждую пулю здесь можно поймать!
Я сказал Синичкину, что в наших руках уже больше половины Бер­
лина и в освобожденных районах с каждым часом все увереннее нала­
живается мирная жизнь, кое-где открылись магазины.
— Ясно, ясно! Берлин — большая деревня! — Синичкин усмехнулся.—
Уж раз сюда пришли, то войну свалим, это точно.
— Берлин взят в кольцо, осталось несколько дней сражений, не
больше,— высказал я свое предположение.
— Это верно, вы только мне объясните, чего они тянут, фрицы, чего
не сдаются, неужели еще надеются?
— А как ты сам думаешь?
83
6*

— Пощады не ждут, потому так,— сказал танкист уверенно. Вот
я раньше думал — они только над нашими людьми лютуют, а своих жа­
леют. Так нет! Сколько сейчас тут мирного народу гибнет зря!
Синичкин показал на беженцев.
— Кого им жалеть, старшина? Хоть на день, хоть на час хотят про­
длить свою власть, пусть даже над одним районом города. И плевать им
на то, что еще несколько тысяч солдат, женщин и детей погибнут на этих
улицах.
— Конечно, разве это люди? Звери! — покачал головой Синичкин,
Наш разговор на этом прервался, водитель танка начал пробовать
стартер, мотор загудел низким, натруженным басом.
— В бой?
— Вроде того! Прощайте! Нет, лучше — до нового свидания.
Синичкин, прежде чем надеть на голову шлем, крепко пожал мне руку.
— Не замечаете? Мы с вами встречаемся часто, то вот в Польше,
потом на Одере, теперь в Берлине. Не миновать увидеться у рейхстага.
Там по сто граммов фронтовых выпьем за Победу!
— Не миновать, должно быть. Ну, счастливого боя!
«Тридцатьчетверка» тихо тронулась вдоль улицы, мимо окон и балко­
нов, с которых свисали белые флаги. Некоторое время Синичкин стоял в
люке, открытый по пояс, и смотрел вперед. Он что-то кричал своему води­
телю, и тот осторожно объезжал нагруженные чемоданами тачки, ко­
ляски и велосипеды беженцев.
Проводив Синичкина, я пошел разыскивать наблюдательный пункт
Шаргородского. Он разместился временно на чердаке уцелевшего восьми­
этажного дома. Стереотруба наблюдателей выглядывала из овального
окошка двумя металлическими рожками. К ней прильнул сам командир
танкового полка, осматривая улицы близлежащего квартала.
Шаргородский, высокий, монументальный, привыкший к резким дви­
жениям и крупному шагу, чувствовал себя чрезвычайно стесненно в тем­
ном чердачном помещении. Под его ногами все время звенело какое-то
стекло, он задевал плечами об углы шкафчиков, трельяжей, которые
убежавшие жители, должно быть пряча, затащили на чердак.
— Заходите, заходите в мой антикварный магазин! Нашей прессе —
боевой привет! Вам, москвичу, нравится этот пыльный городок? — спро­
сил полковник, на секунду оторвавшись от стереотрубы.
Даже и сейчас, в бою, Шаргородский не расставался со своей ирони­
ческой манерой сдабривать шуткой и улыбкой каждое слово. От природы
человек веселого характера, он прочно усвоил эту манеру.
— Я на этот Большой Берлин не сменяю нашу солнечную Одессу.
Хмурый город! Тепла в нем не чувствую, вот как-то душу не греет,— ска­
зал Шаргородский.
Я промолчал, думая, что разговор помешает полковнику вести наблю­
дение. Но Шаргородский со свойственным ему южным темпераментом и
боевитостью танкиста любил, должно быть, делать сразу два, а то и три
дела. Во всяком случае, он продолжал говорить со мной:
— Вы посмотрите: улочки узкие, а дома, как скалы в ущелье! Куда
там танку, тут и человеку солидному развернуться негде, в особенности
если его фигура отпечатана, вот как моя, крупным шрифтом!
Я сказал с улыбкой, что понимаю полковника как танкиста. Здесь в
Берлине, в муравейнике развороченных улиц и разбитых домов, танкам
вести бой было очень трудно, любой фаустник, высунувшись из подвала,
мог поразить машину снарядом, сам оставаясь неуязвимым.
— Ох уж эти босяки-фаустники! Среди них много юношей из «Гитлерюгенд», почти мальчишки. Им бы геометрию зубрить в школе да дев­
чонок за косы дергать. А сейчас они — «воины своего фюрера»!
— И озлобленные, упорные,— вставил я.
84

1— Эти сволочи растлевали и молодые души. Но Гитлер мальчишками
много не навоюет. Пока сопляк — с фаустпатроном, он петушится, храб­
рится, а забери оружие — уже и слюни распустил. Но, конечно, в Бер­
лине дерутся и отчаянные головорезы, матерые волки — эсэсовцы. Мы
всех бьем, без разбора.
Некоторое время полковник молчал. Он что-то разглядывал в трубу,
водя ею из стороны в сторону. Берлинские улицы плыли перед его взо­
ром, перечерченные сеткой координат, тонкими линиями квадратов с на­
несенными на них делениями. Человек, смотрящий в стереотрубу, не раз­
личает архитектурных особенностей города — перед ним лишь боевая
цель.
Около полковника, скрестив под собой ноги и напряженно согнув
спину, сидел молодой солдат — радист. Почти касаясь лбом стенки сво­
его передатчика, он звонким юношеским голосом, точно перекликаясь в
лесу, вызывал танкистов, выкрикивая в маленький микрофон:
— Алло, алло, я Ландыш! Я Ландыш! Вызываю Звезду! Рядом со
мной находится товарищ третий, он вызывает Бугрова. Настраивайтесь на
нашу волну. Как вы меня слышите, прием, прием!
Радист связывался с командиром танкового батальона, тот находился
в это время в боевой машине, пошедшей в наступление.
— Дай мне Бугрова, дай скорее! — бросил радисту Шаргородский.
Он почти выхватил у солдата наушники. Должно быть, голос комбата
звучал глухо, прерываемый свистом, шипением, обрывками чьей-то немец­
кой речи.
— Бугров, это третий, ты меня слышишь, а я тебя еще и вижу, вижу,
как ты гусеницами утюжишь площадь. Давай вперед, милый, посылай
мальчиков вперед, и мы накажем всех берлинских фрицев.
Бугров докладывал обстановку: немцы подкатили противотанковые
пушки, ставят на прямую наводку. Сильный огонь ведут фаустники. Один
наш танк загорелся. Комбат просил огневой поддержки.
— Все знаю и вижу, Бугров! Действуй, обходя батарею с флангов.
Пушки без людей не стреляют. Дай им прикурить гвардейского огонька!
Я видел, как за нашими танками устремились автоматчики, они ста­
рались держаться ближе к машинам, чтобы огонь противника не смог их
отсечь, отбросить назад.
— Не отрывайся от пехоты,— приказал Шаргородский,— сектор
шесть перед тобой — возьми его, я тебе помогу. Понял?
Я не слышал, что ответил Бугров, его машина шла вперед, рация
на ходу, должно быть, работала неустойчиво. Тем временем Шаргород­
ский по телефону связался «с большим хозяином», он звонил командиру
корпуса, прося артиллерийской поддержки.
Говорить ему было трудно. Над чердаком нашего дома свистели мин­
ные осколки, время от времени с тяжким уханием, сотрясая все здание,
вблизи ложились тяжелые снаряды, и тогда столбы дыма, поднимаясь
в небо, заполняли чердак удушливым запахом гари.
Бой разгорался. Полковнику стало жарко, он сбросил шинель, рас­
стегнул воротник гимнастерки.
Батальон Бугрова продвигался вперед. Пробивая другим дорогу, на
большой скорости шла машина Синичкина, и то, что на этой берлинской
площади произошло с нею, я частично увидел сам, об остальном, уже
после боя, рассказали танкисты Шаргородского.
Эсэсовец, вооруженный фаустпатроном, стрелял из окна полуподваль­
ного этажа. Он послал снаряд в левую гусеницу танка Синичкина. Через
секунду ствол танковой пушки, описав в воздухе дугу, замер, точно учуяв
противника. И первым же выстрелом фаустник был уничтожен.
Однако танк потерял маневренность. Он мог вращаться только на
одной гусенице вокруг оси по часовой стрелке. Это, видимо, учел другой
85

фаустнйк. Он выстрелил и разорвал снарядом правый трак. Танк замер
на месте.
Следующий снаряд разорвался около башни, заклинив ее и ранив
стрелка. Гитлеровцы хорошо пристрелялись по неподвижной цели. Танки
батальона прошли далеко вперед, а Синичкин со своей машиной остался
на площади.
Он в танке был сейчас один, способный вести бой, ибо ранило и во­
дителя.
Осмелев, эсэсовцы поползли к «тридцатьчетверке». Им казалось, что
беспомощный танк превратился в мертвую груду металла, что экипаж
танка погиб.
Но Синичкин не думал сдаваться. У него оставался автомат, запас
гранат. Танкист встречал гитлеровцев автоматными очередями. Он стре­
лял из открытого люка, бросал оттуда гранаты, вел огонь через смотро­
вую прорезь на передней стенке танка, вновь быстро возвращался к люку,
и эсэсовцам казалось — внутри танка не один, а по меньшей мере трое
танкистов, яростно сражающихся.
Так продолжалось долго, несколько часов. Вся мостовая вокруг танка
была уже изрыта воронками. Над «тридцатьчетверкой» свистели трасси­
рующие пули. Они были видны даже днем и казались короткими огнен­
ными черточками, рассекавшими воздух.
Трассирующие пунктирные траектории сходились на танке — это вра­
жеские автоматчики искали на его броне уязвимые места. Как им хоте­
лось поставить в конце трассирующего пунктира свинцовую точку — убить
Синичкина!
И действительно, временами казалось, что танкист убит, танк не отве­
чал огнем минуту, другую. Тогда гитлеровцы подползали все ближе и
ближе, еще мгновенье — и они овладеют танком!
Но тут-то в люке появлялась голова Синичкина и его рука, метавшая
гранаты.
Огонь противника на площади был так силен, что наши бойцы не
могли подползти на выручку Синичкину. Он по-прежнему дрался один.
Шесть атак чередовались одна за другой. Синичкин отбил все атаки.
Его ранило в правую руку, он сам перевязал себя и продолжал бой.
Его ранило в ногу, в плечо. Синичкин все еще дрался!
И только через несколько часов, когда подошел второй танковый ба­
тальон части Шаргородского, товарищи вытащили из танка потерявшего
много крови, ослабевшего Синичкина и унесли героя на носилках в сани­
тарную роту.

На станции метро
Партийное бюро части заседало в отбитой у гитлеровцев станции
метро. Узнав об этом, я решил пробраться к входу в подземную берлин­
скую железную дорогу.
Сопровождавший меня солдат сказал, что в вестибюле метро идет сей­
час прием в партию.
— Почему именно в метро?
— Тихо там. Опять же бомбы, снаряды или пуля — не достают. Место
подходящее.— Он добавил, что участвовавшие в атаке метро бойцы и
офицеры после боя за эту станцию и подали заявления в партию.— Так
что разбирают их, можно сказать, на месте происшествия.
Без провожатого я бы ни за что не нашел входа в метро, издали почти
86

незаметного, заваленного камнями, мотками колючей проволоки и проти­
вотанковыми «ежами».
Просто мне бы не пришло в голову, что эта яма среди мостовой с раз­
битыми каменными ступенями, ведущими вниз, с короткими стенами бе­
тонных парапетов, напоминавшими иные московские общественные убор­
ные, что это и есть вход в берлинскую подземку.
Мой провожатый, на всякий случай вскинув на руку автомат, полез
по ступенькам вниз, я за ним. Мы натолкнулись на труп гитлеровского
солдата. Он лежал, широко раскинув руки, словно пытался закрыть узкий
проход в метро.
Вдвоем мы оттащили тело в сторону, и мой провожатый пробурчал
что-то насчет нерадивости «похоронной команды», не успевавшей уби­
рать трупы на берлинских улицах.
Сказать, что берлинское метро показалось мне скромным сооруже­
нием, значит — выразиться мягко. Оно выглядело мрачным подземельем
с устоявшимся запахом сырости, ржавчины, размокшего цемента, гари и
дыма, которые еще не выветрились после боя.
Лестница оказалась короткой. Вскоре я вступил на серый пол пер­
рона станции, по обеим сторонам которого пролегали пути. Над головой
висел сравнительно невысокий купол потолка.
Сейчас на перроне было темновато. Дневной свет проникал сюда со
стороны выходной лестницы. В потолке зияла воронка, пробитая бомбой,
через нее тоже сочился свет.
Слева на рельсах стоял пассажирский вагон метро, в него затащили
небольшой столик для секретаря, остальные члены бюро сидели на про­
долговатых диванчиках. Держа автоматы у ног, тесно прижавшись друг
к другу, разместились те, кого вызвали для приема.
Вагон освещался переносными электрическими лампами, и, право,
казалось, что он вот-вот тронется с места и покатится по рельсам в пу­
гающую глубину темного тоннеля, к центру Берлина.
Секретарь партбюро — немолодой майор, подперев ладонью щеку и
поглаживая пальцами седеющий висок, слушал сержанта, рассказываю­
щего свою биографию. Она была несложной.
Геннадий Бажуков закончил в Перми семилетку» пошел работать на
механический завод, а вечером учился в заочном техникуме. Он хотел со
временем стать авиационным инженером. Двадцатого июня он сдал вы­
пускные экзамены, двадцать второго началась война, и Геннадия при­
звали в армию.
Потом учебный полк, формировка, фронт, госпиталь, опять форми­
ровка, опять фронт, и так несколько раз.
Сейчас сержант сильно тер ладонью выпуклый, шишковатый лоб,
стараясь вспомнить еще какие-нибудь выдающиеся факты из своей био­
графии, но ничего, должно быть, не приходило ему в голову.
— Все обычно, товарищ майор! Биография еще не наросла. Как гово­
рится, только заложил фундамент.
— Ты уралец?
— Точно,— оживился Бажуков и произнес это таким радостным то­
ном, словно выискал в биографии еще одну свою заслугу — он уралец!
— Расскажи, как участвовал в последних боях? — спросил строгий
майор.
Последним боем для Бажукова был бой за эту станцию, и прежде чем
начать рассказывать, он оглянулся на перрон, на стены вестибюля, испещ­
ренные следами пуль и осколков.
— У них тут фаустники сидели, товарищ майор,— сказал он и посмот­
рел в темноту, словно бы мог и сейчас заметить там гитлеровских сол­
дат — А в тоннеле — автоматчики. Мы со света, они из темноты, товарищ
майор, следовательно, мы плохо их видим, они нас хорошо.
87

— Ты рассказывай не мне одному, а всем,— поправил майор сер­
жанта, который смотрел ему в лицо.
— Есть!
Бажуков отступил чуть назад, чтобы видеть всех членов партбюро.
— Конечно, по этой причине были потери с нашей стороны,— закон­
чил он свою мысль.
Я обратил внимание на то, что все сидевшие в этом вагоне участники
боя за станцию сейчас слушали сержанта с острым вниманием людей,
узнававших что-то необычное и очень интересное. В глазах слушавших
постепенно разгорался веселый огонек возбуждения. Конечно, каждый
мысленно вспоминал и заново переживал эпизоды только что окончив­
шегося боя.
Бажуков стал говорить громче, быстрее, энергичнее, торопясь и про­
глатывая окончания фраз.
— Сильно били немцы! Мы ползком — но-пластунски. Да место ров­
ное, не спрячешься. Пулемет наш с мостовой сверху через воронку стре­
лял. Мы попросили артиллеристов — вкатите пушку семидесятишести в
метро. По ступенькам ее спустили, а сами за лафетом прятались. Спу­
стили на руках.
— Понятно,— кивнул майор.— Вон она!
Как это я сразу не заметил орудие в подземном вестибюле! Правда,
там темно, а пушка стояла не на перроне, а ниже, прямо на рельсах. Уди­
вительно, как вообще могли спустить ее в метро наши солдаты, спустить
на руках, под пулеметным огнем!
— Ну, значит, из нее ахнули разок, другой. Прямо в тоннель. Ох,
и загрохотало же там! Ровно все метро обвалилось. Потом мы пошли в
атаку...
Сержант продолжал рассказывать, как он полз по шпалам с автома­
том, как залез в темный тоннель и там, шаг за шагом, стреляя, продви­
гался вперед.
Я вышел из вагона, чтобы пройтись по перрону к началу тоннеля.
Гитлеровцы ловко и многосторонне использовали эти тоннели метро. По
ним они подбрасывали свежие людские пополнения в окруженные сек­
торы, на станциях создавали сильные опорные пункты.
По тоннелям немецкие части выходили из окружения, по ним же вы­
носили раненых и доставляли боеприпасы. А когда наши воины спуска­
лись под землю, они попадали в тоннели, освещенные прожекторами и
простреливаемые перекрестным пулеметным огнем.
За каждую станцию, за каждый тоннель приходилось вести бой же­
стокий, упорный и кровопролитный.
Я вернулся к освещенному вагону. Сержант Бажуков, все так же по­
тирая ладонью выпуклый лоб, отвечал на вопросы. Он рассказывал об
Уставе партии.
Не знаю, отмечено ли в протоколе место, где проходило заседание.
Если бы Гитлер, сидевший неподалеку в подвале имперской канцелярии,
узнал, что в берлинском метро идет прием в партию коммунистов? Ду­
мается, одна мысль об этом могла бы свести его с ума!
Чувствовали ли члены партийного бюро и принимаемые в партию всю
необычность, всю историческую неповторимость этих минут и этого засе­
дания?
Наверняка чувствовали, но не говорили об этом, а лишь внимательно
слушали сержанта и полушепотом переговаривались между собой о вся­
ких насущных боевых делах.
...Заседание партийного бюро части на станции берлинского метро­
политена продолжалось.
88

Во дворе Имперской канцелярии
В Имперскую канцелярию мы попали второго мая к вечеру. Садилось
солнце, и желтое зарево заката, осветившее полнеба, сливалось с огнями
берлинских пожарищ.
Наша машина долго пробиралась через проходы в баррикадах и за­
валы, через воронки от снарядов, кое-где ее приходилось и подталкивать,
пока, наконец, мы не приблизились к длинному серому зданию, занимаю­
щему целый квартал.
Это и была так называемая Новая имперская канцелярия Гитлера —
бывшее центральное правительственное учреждение Германии, главный
штаб гитлеровцев во время сражения за Берлин.
Мне пришло в голову сравнение, навеянное образом, далеким от кар­
тин разрушенного города. Здание Имперской канцелярии напоминало
айсберг, но только не ледовый, а грязный, темный, бетонный айсберг.
Большая часть его не видна, она уходит вниз семью этажами, которыми
оброс этот дом, постепенно углублявшийся в землю.
В этот день, когда повсюду вокруг Имперской канцелярии, еще го­
рели дома, а в ней самой стонали раненые гитлеровцы, когда во многих
комнатах канцелярии тлела и горела мебель, в этот день из подземелья
еще поднимались клубы дыма и удушающей гари.
Говоря честно, спускаться в подземелье было страшно. Кому охота
погибнуть в день капитуляции Берлина! А гитлеровские головорезы
могли, конечно, выстрелить или пырнуть ножом из темного угла и тут
же скрыться в лабиринте полуразрушенных комнат, заполненных таким
дымом и смрадом, что в них немудрено было и задохнуться.
Но все-таки мы решили осмотреть все, что можно было бегло осмот­
реть в еще горящем здании. Нам хотелось побывать там одними из пер­
вых. Мы словно предчувствовали, что на месяц-два это здание станет для
всех приезжающих в Берлин едва ли не главной достопримечательностью,
такой же, как рейхстаг или проспект Унтер-ден-Линден с его Бранденбург­
скими воротами.
Мы долго пробирались к кабинету Гитлера, влекомые любопытством
и тем сильным сложным чувством, в котором была и жажда какой-то
личной мести Гитлеру — хотя бы пройтись своими ногами по его каби­
нету, увидеть своими глазами его труп.
И, чего греха таить, в нас жила извечная людская слабость — тщесла­
вие, я думаю, оправданное в те дни естественное желание добыть в каби­
нете Гитлера какой-нибудь сувенир на память о берлинском сражении,
чтобы показывать его через много лет детям и внукам.
Длинный коридор, который вел к кабинету Гитлера, был полуразру­
шен. Его окна оказались забитыми досками, и кое-где их завалили кни­
гами из личной библиотеки фюрера. Тут было много дарственных
экземпляров: «Дорогому фюреру», а на полу, растоптанные и разорван­
ные, валялись экземпляры «Мейн Кампф».
На одной из этих книжных груд лежал труп человека, внешне похо­
жего на Гитлера. Но это был не Гитлер, а один из его двойников. Ка­
жется, их насчитали шесть штук в коридорах Имперской канцелярии.
Трупы двойников должны были увести наших разведчиков по ложному
следу от трупа самого Гитлера.
Двойники были застрелены после смерти Гитлера, по его приказу.
И мертвый Гитлер продолжал убивать!
Пробраться к дверям самого кабинета оказалось делом нелегким —
пол в коридоре местами провалился, с потолка свисали куски бетона и
торчали металлические ребра балок. Приходилось искать обходные пути
через другие комнаты и кабинеты секретарей и министров фюрера.
89

Сам кабинет — большая прямоугольная комната с высокими окнами
и камином в углу — был сильно разрушен бомбами. В ^нескольких ме­
стах обвалился потолок. На полу, грязном от осыпавшейся штукатурки,
валялась сломанная мебель.
Удивляло, что уцелели почти все бра на стенах кабинета. Кстати го­
воря, здесь исправно действовала своя подземная электростанция, водо­
провод, радиоузел. В то время, как берлинцы жили без воды и света,
гитлеровская верхушка устроилась в подземелье с комфортом.
У дальней стены кабинета валялся на полу большой измятый глобус.
Глобус на массивной подставке обычно находился около письменного
стола. По нему Гитлер любил прикидывать свои планы, здесь он мыс­
ленно размечал маршруты разбойничьих нападений. Глобус вертелся
легко. Гитлер мечтал о мировом господстве.
Теперь глобус валялся на полу, на нем были явно видны вмятины
от ударов сапога. Может быть, это был сапог отчаявшегося эсэсовца, в
последнюю минуту перед смертью проклявшего Гитлера. Или, скорее
всего, русский солдат отшвырнул в сторону громоздкий шар.
Гитлер легко вертел глобус. Теперь глобус разбился, а труп его быв­
шего хозяина валялся неподалеку в бомбовой воронке.
Эта яма, вырытая для Гитлера бомбой могила, находилась во дворе
Имперской канцелярии среди редких деревьев и кустов. Труп обнаружили
в ней через несколько дней, когда были схвачены эсэсовцы, сжигавшие
тела Гитлера и Евы Браун. Они очень торопились, эти охваченные стра­
хом за свою жизнь палачи. Гитлер, облитый керосином, горел медленно,
а грохот русских пушек раздавался все громче!
2 мая мы видели в этом саду, названном самими немцами «садом
самоубийц», много трупов. Приближенные Гитлера выбегали из под­
земелий в сад, чтобы вдохнуть в последний раз свежего воздуха и пу­
стить себе пулю в лоб.
Здесь чуть ли не под каждым кустом лежали самоубийцы. А кустики,
поломанные, пораненные осколками, все-таки тянулись к свету, солнцу и
весеннему теплу. И в «саду самоубийц» в эти майские дни пробуждалась
земля, и здесь цвела сирень. Жизнь заступала место смерти. Это было
естественно. Нормально! — как говорили наши солдаты.
В этот же день во дворе Имперской канцелярии я увидел обгоревший
труп Геббельса. Эсэсовцы не успели его спрятать, может быть потому,
что Геббельс задержался с самоубийством, а бункер его находился ниже
другйх в подземелье, и тело долго вытаскивали во двор.
Своих детей — девочек и мальчиков разных лет— Геббельс отравил.
Сейчас полуобгоревший его труп лежал перед нами на земле. Земля во­
круг казалась черной, словно пропитанной мазутом или бензином. Я уви­
дел характерной формы продолговатый обезьяний череп и короткую ногу
с красной медной пластинкой на каблуке.
Наши солдаты и офицеры с невольным любопытством брезгливо тро­
гали какие-то флаконы, остро пахнущие бензином куски материи и вы­
павшие из карманов Геббельса разноцветные карандаши.
Мне вспомнилась в эту минуту фотография, я видел ее в каком-то
фотоальбоме, прославлявшем заправил третьей империи. Геббельс был
снят там в кругу своей многочисленной семьи. Вокруг папы и мамы си­
дели нарядные девочки с бантами на головах, в белых платьях и стоял
мальчик с крутым лбом и неприятно пронзительными глазами.
...Пойманный в тот же день статс-секретарь Министерства пропаганды
Ганс Фрице рассказал нам, как утром 21 апреля Геббельс проводил свое
последнее инструктивное совещание.
Около пяти тысяч сотрудников министерства лжи и дезинформации
собрались в полуразрушенном помещении бывшего кинотеатра. В зале
90

электричество не горело, лишь тускло мерцали свечи. На большой сцене
для Геббельса было приготовлено кресло.
В черном траурном костюме он проковылял по сцене и погрузился в
слишком обширное для него кресло, заложив ногу на ногу.
О чем говорил Геббельс? Он уже не давал никаких советов своему
аппарату, не учил борзописцев, как обманывать немцев. Нет. Геббельс
только с бешеной злостью проклинал народ, который «предал своих ру­
ководителей», проклинал армию, отступающую на Востоке и сдающуюся
в плен на Западе.
— Что можно сделать с народом, чьи мужчины не могут уже воевать
и чьи женщины беспомощны! — истерично взвизгивал Геббельс. И снова
продолжал ругать немцев, которые якобы сами избрали свою судьбу,
доверив власть в стране нацистам.
Таково было последнее напутствие обер-лжеца Геббельса своим под­
ручным, и оно было равносильно признанию полного краха и разгрома
третьего рейха.
Провожаемый глухим ропотом обалдевших от страха нацистских чи­
новников, Геббельс направился к двери и, в последний раз обернувшись,
вдруг оскалил в циничной ухмылке рот. Потом он хлопнул дверью.
«Если нам придётся уйти, мы резко хлопнем дверью»,— мрачно по­
обещал Геббельс в одной из своих речей.
И вот он хлопнул дверью, убегая из здания кинотеатра в более на­
дежный бункер Имперской канцелярии. Кого испугал этот стук двери?
Только самого Геббельса.

На той стороне
6 мая при ясном свете теплого дня я впервые увидел светло-серую
гладь реки с нежным и мягким именем, которое давно уже связывалось
у нас с представлением о чем-то очень далеком, лежащем в глубине Гер­
мании. Я увидел Эльбу.
Мы подъехали к реке на нашей машине, с тем чтобы оставить ее на
берегу и переправиться на другую сторону.
Здесь, в небольшом тихом городке Ней-Руппин, наш Корпуснов при­
соединил «радиотанк» к длинному ряду других военных машин, стоявших
вдоль узких улиц, на аккуратных площадях и на берегу Эльбы. Это были
машины и танки наших полков, вышедших к Эльбе и здесь, как гово­
рится, закончивших свой поход.
Река казалась пустынной. Несколько пароходов, видневшихся непо­
далеку, стояли на якоре. Их привели сюда по каналам из Шпрее, из
центра Берлина, когда там начались бои.
Это были, главным образом, прогулочные пароходики с ослепительно
белыми бортами, с разноцветными тентами на верхней палубе, с шезлон­
гами и полотняными стульями, разбросанными вдоль леерных огражде­
ний. Казалось, суда приплыли не из Берлина, а откуда-то уж очень изда­
лека, из забытой нами мирной жизни.
То ли вид нарядных пароходиков, то ли солнце, искрящееся на вол­
нах, на круглоголовых поплавках бакенов, то ли просто радостное на­
строение, которое мы привезли с собой,— окрашивало все в празднич­
ные тона.
Городок Ней-Руппин почти не пострадал от войны, его больше опу­
стошили толпы беженцев, в панике бежавшие через мост и деревянные
переправы.
Это драпали на тот берег те, кто предпочитал американский плен об­
щению с русскими, те, кто надеялся «нырнуть на дно» и отлежаться там,
растворившись среди населения многочисленных городов Западной Гер­
мании.
91

Но переправы были разрушены, и теперь уже ни один нацист не мог
здесь перебраться на запад ни по воздуху, ни по земле, ни по воде Эльбы,
ставшей широкой пограничной полосой, по которой стремительно бегали
лишь военные катера союзников.
Мы немного опоздали к назначенному часу, и группа офицеров во
главе с командиром корпуса генералом Цветаевым уже успела перепра­
виться через реку. В одном из городков в глубине Западной Германии
была намечена встреча офицеров советской и американской армий.
Дежуривший на берегу русский старшина взмахнул рукой с красным
флажком и громко свистнул. Его услышали на том берегу, потому что
Эльба здесь не слишком широка. Мы отчетливо видели фигуры амери­
канских солдат.
И вот в берег ткнулась плоскодонная, широкая, металлическая лодка
с маленьким мотором на корме. В ней сидели двое рослых американцев в
их обычной форме: светло-серых курточках и брюках навыпуск. Они
ловко выскочили из лодки, печатая на влажной земле узорчатый след
от подошв своих крупных ботинок.
Американцы-перевозчики взглянули на нас с любопытством, хотя они
уже перевозили русских офицеров. Небрежным движением вскинув ла­
донь к пилоткам, они приветствовали гостей. Мы ответили им тем же
и взглядами, не менее любопытствующими.
— Хорош... Пожалуйста...— сказал один солдат, уже выучивший рус­
ское приветствие. Он показал рукой на лодку.
— Сенкю вери мач! — не слишком уверенные в своем произноше­
нии, ответили я и Спасский по-английски, и на этом церемония нашего
знакомства с солдатами-перевозчиками закончилась.
А через минуту мы уже сидели в лодке, которая широким своим дни­
щем мягко развернулась на воде и быстро двинулась к западному берегу.
Американские солдаты улыбались. Мы тоже. Лодку чуть-чуть качало.
Поворачивался, словно на шарнирах, восточный берег, как бы унося с
собой ряд машин, торчащие над водой обломки бетонных быков-устоев,
разрушенную переправу.
Мы вылезли из лодки, и американцы пересадили нас на открытые ма­
шины с коротким кузовом — полугрузовые, полулегковые, известные
среди шоферов под именем «додж три четверти». На переднем сиденье,
положив на руль крупные темные руки, уселся американский солдат —
шофер негр.
Он сразу же дал нам почувствовать силу бьющего в лицо встречного
ветра, когда машина несется по открытой со всех сторон дороге и на спи­
дометре стрелка дрожит около цифры — сто километров в час!
Если я скажу, что солдат негр лихо вел машину, то выражусь слиш­
ком мягко. Он вел ее на острой грани между дерзким движением и ката­
строфой.
Мы лишь немного сбавляли скорость, как вихрь врываясь на узкие
улочки маленьких западногерманских городков. Здесь шофер срезал углы
так, что выбрасывал машину на тротуар к ужасу разбегавшихся жи­
телей.
Я люблю быструю езду, но, откровенно говоря, тогда подумал: если
в США так ездит хотя бы половина шоферов, то я не удивляюсь бесчис­
ленным автомобильным катастрофам на дорогах этой страны.
Мы продвигались в глубину Западной Германии, минуя небольшие го­
родки и множество селений.
Как непохожи были эти чистенькие, внешне уютные, совершенно мир­
ного вида города, с аккуратно подметенными мостовыми, цветущими скве­
риками на площадях, с нормально движущимися автобусами,— на изра­
ненные, полуразрушенные города восточной части страны, в полную меру
хлебнувшие из горькой чаши сражений.
92

Эти контрасты с тем, что мы видели к востоку от Эльбы, были так
разительны, так ярко зримы, что сами по себе, более чем красноречиво,
Героини ° ^аЗН0М хаРактеРе боев, прошедших на востоке и на западе
В кузове нашего «доджа» сидел американец — военный журналист,
мужчина лет тридцати пяти, худощавый, высокий, с рыжеватыми уси­
ками. Он сопровождал нас, чтобы написать статью или очерк о встрече
офицеров союзных войск.
Это был наш коллега. Чувствовалось, что он расположен к нам и, как
все в те дни, наполнен радостным чувством и окрылен душевным
подъемом.
^Он внимательно разглядывал нас, а мы присматривались к нему и в
той мере, в какой нам позволяла это быстрая езда и слабое знание анг­
лийского языка,— старались завязать разговор.
Фамилия журналиста была, кажется, Смит, типичная американская
фамилия. Он рассказал, что служит сотрудником дивизионной газеты, по
мирной профессии — учитель, в штате Айова его ждут жена и двое детей.
Мы разговорились о военном положении в Германии. После капиту­
ляции Берлина война в стране формально еще продолжалась. Нам стало
известно, что гросс-адмирал Дениц — преемник Гитлера — подписал об­
ращение к немецкому народу и приказ войскам, в котором требовал про­
должать военные действия, а всех, кто прекратит сопротивление, назы­
вал трусами и предателями.
Я сказал Смиту, что гитлеровцы сопротивляются только в районах
своего восточного фронта. На западе они давно уже показали союзникам
спины.
Смит ухмыльнулся и пожал плечами, как бы говоря, что он не отве­
чает за немцев.
— Дениц сказал: они дерутся, чтобы спасти жизнь беженцам.
Смит произнес это тоном, по которому трудно было решить, осуждает
ли он Деница, продолжавшего войну и тем самым обрекавшего на бес­
смысленную смерть германских солдат, или же он снисходительно отно­
сится к действиям гросс-адмирала — фанатического приверженца Гит­
лера. Мне казалось, что второе — ближе к истине.
— Кто эти беженцы? Нацисты? И почему они бегут именно к вам за
Эльбу?
Смит снова пожал плечами.
— Мы их не приглашаем,— сказал он.— И потом, об этом не пишет
моя дивизионная газета.
Может быть, у Смита и было какое-то мнение на этот счет, но сейчас
он отвечал нам, главным образом, улыбкой, уходя от прямых объяснений.
— Для вас война кончилась, а меня еще ждет фронт,— сказал он
немного погодя, с явной грустью в глазах и в голосе. Оказалось, что его
дивизия отправляется за океан, но не в штаты, а на войну с Японией.
Я отметил про себя, что он говорит о наших врагах-фашистах скорее
с любопытством^ чем с отвращением, а главное, без той прямоты и убеж­
денности, которые диктует осознанная ненависть. И это журналист в дей­
ствующей армии, чей долг воспитывать эту ненависть у солдат!
Мы остановились ненадолго в каком-то селении, где наши провожа­
тые уточняли маршрут. Нас провели в штаб, и, разминая ноги, мы погу­
ляли немного по его вестибюлю.
Я не знаю, что это был за штаб. Из двери в дверь и по лестницам
мимо нас шныряли офицеры с папками и таращили глаза на русские по­
гоны, на орденские планки, украшавшие наши выгоревшие гимнастерки.
Союзники союзниками, а все-таки что-то настороженное нет-нет да и
проскальзывало в мимолетно брошенных взглядах.
А затем снова машина, и дрожащая стрелка спидометра, и ветер, с та­
93

кой силой бьющий в лицо, что трудно дышать. Мне потом подумалось:
может быть, неспроста нас так быстро везли по западногерманским доро
гам. Так быстро, что мы не могли толком ничего разглядеть вокруг.
Но было одно, чего нельзя было не увидеть и не запомнить: люди, под­
бегавшие близко к шоссе, что-то кричавшие нам, махавшие нам руками.
Мы быстро догадались — это русские, угнанные гитлеровцами за Эльбу.
Их уже освободили из лагерей, они ушли от своих бывших хозяев, но
союзные власти еще не собирались отправлять их на родину. Это были
наши — русские, их внимание привлекла форма и погоны, которых мно­
гие еще не видели, и все-таки они догадались, что на американских
«доджах» едут советские люди.
Я почти не запомнил город Клетце, ибо пролетел через него с той же
головокружительной скоростью. В памяти осталась только улица из невы­
соких домиков и одноэтажное здание с белыми стенами и палисадником
по фронтону.
Нас провели в зал, где от стены к стене тянулись столы и друг против
друга сидели русские и американские офицеры. Мы опоздали и поэтому
устроились в другом зале, поменьше, куда была открыта дверь.
Многие уже не сидели за столом, а прохаживались по залу, во всех
уголках его слышалась русская и английская речь. Почему-то запом­
нился какой-то огромный коричневый буфет и около него два беседующих
генерала — наш и американский, а рядом переводчик и два писателя —
Иванов и Славин, что-то оживленно обсуждающие.
Опоздавшие, как принято, должны были «догонять» тех, кто уже раз­
горячился и вином и этой встречей. Само угощение нельзя было назвать
обильным — нам дали по пакету так называемого солдатского «НЗ»,
то есть пайка, который хранится на фронте про запас, на всякий тяжелый
случай. Правда, в это «НЗ» входили вкусные галеты, печенье и плитка
шоколада.
Я пишу об этих гастрономических подробностях не из любви к подроб­
ностям как таковым, а потому, что в ту минуту я невольно вспомнил чер­
ные ржаные сухари, которые выдавали как «НЗ» нам, солдатам Запад­
ного фронта, в тяжелые годы начала войны.
Мы были тогда беднее продовольствием, но солдатская храбрость
определяется не количеством калорий, и, как говорится, дай бог амери­
канским солдатам с их шоколадом воевать так, как дрались тогда наши
бойцы!
Все банкеты похожи один на другой и интересны только тем, кто на
них не бывал. Было много речей, улыбок, объятий и взаимных поздравле­
ний с победой. Все это стерлось в памяти. Но когда мы все вышли из до­
мика, чтобы сесть в машины, меня удивил маленький эпизод.
На противоположной стороне улицы стоял взвод солдат, построенных
в две шеренги. Может быть, это была охрана или„скорее, нечто вроде аме­
риканского почетного караула. Солдаты стояли в строю весьма небрежно,
широко расставив ноги, и, пренебрегая обычной военной субординацией,
бесцеремонно разглядывали нашего генерала и офицеров.
Когда генерал отдал им честь, они не вытянулись в строю по команде
«смирно», как следовало ожидать, а наоборот, едва ли не каждый солдат
вытащил свой фотоаппарат и нацелился им на наших офицеров. Цветаев
резко отвернулся, ничего не сказав сопровождавшим его американцам.
Действительно, можно ли представить себе подобную картину в нашей
армии? Строй почетного караула, мгновенно превращающийся в назойли­
вых фотографов?!
Весь обратный путь я проделал в том же «додже», на этот раз замы­
кавшем длинный кортеж машин, несущихся от Клетце к Эльбе. Впереди
двигались два бронетранспортера с солдатами охраны. Грохочущий скре­
жет гусениц издали предупреждал о приближении необычной колонны.
94

Ночная тревога
Стрельба началась внезапно около полуночи. Где-то неподалеку взорвалась ракета, и красный распустившийся ее цветок повис над лесом и
сгорел, растекаясь крупными огневыми каплями. И тотчас, словно по
команде, стрельба усилилась, пулеметные очереди раздавались то
справа, то слева, то впереди нашей машины, остановившейся на дороге
в лесу.
Мы ехали в Штраусберг— на наш пункт прямой связи с Москвой,
чтобы, как обычно, на рассвете передать наши записи.
Самым странным и пугающим было то, что выстрелы не раздавались
в каком-то одном направлении, а блуждали по всему лесу, словно стре­
ляли всюду вокруг нас.
Наш шофер Корпуснов заглушил мотор, и мы вылезли из кузова,
чтобы оглядеться. Ночь была безлунная, но все-таки дорога немного
отличалась от черной стены деревьев, на ней вроде что-то проблески­
вало — просека в лесу открывала чистое, звездное небо.
Прошла минута-другая, стрельба не утихала. В отрывистый стук пуле­
метов вплетались трескучие голоса автоматов, где-то вдалеке, тяжко,
со вздохом ухнуло орудие, а в небе запылали пунктиры красных трасси­
рующих пуль.
Они скрещивались, пересекались и повисали над просекой, как огнен­
ные жгуты, которые тушила бездонная глубина ночи.
Все это могло показаться красивым, но не нам, и не в ту минуту. Мы
не понимали, почему и куда стреляют, и, наконец, мы могли ожидать на­
падения на нашу машину какой-нибудь группы отчаявшихся головорезовэсэсовцев, которые еще бродили в те дни в окрестностях Берлина.
Признаться, мы чувствовали себя в этот момент не очень-то весело.
В таких случаях больше всего тяготит даже не страх или предчувствие
неравного боя, а мучительная неизвестность. Что нам делать: двигаться
вперед, или стоять ждать врага, или идти навстречу ему?
Удивительно мерзостное состояние — попасть ночью в лесу под беспо­
рядочный пулеметный и автоматный огонь! Тот, кто испытал это,— знает.
Прошло минут десять, а мы все сидели с пистолетами в руках около
нашей машины, пока, наконец, не надумали послать «разведгруппу»
к мерцающему в глубине леса устойчивому огоньку. Он был похож на
свет в окошке какого-то домика.
Пошли вперед я и Корпуснов. Просеку переползли, а по лесу двига­
лись осторожно, перебегая от дерева к дереву.
— Большая банда офицеров орудует в лесу, кому еще палить, право
слово!

Корпуснов шепнул мне это, когда мы столкнулись плечами за стволом
крупной сосны.
— Сволочь недобитая, не настрелялась еще за войну,— тихо выру­
гался он.— Прошьют мне пулей мотор, я с кого спрошу?
— Только с домового.
— Какого еще домового?
— Ну, черта лесного. С кого ж еще!
— Ну, гады недобитые, только троньте мне машину! — пробурчал
Корпуснов и оглянулся назад, на дорогу, где, открытая обстрелу, остава­
лась наща машина.
Не без страха мы тихонько подползли к освещенному окну домика и
залегли в густой тени леса, прислушиваясь к смутному говору, который
доносился сквозь приоткрытую дверь. В домике могли быть и наши и гит­
леровцы.
95

— Слышишь, брешут по-ихнему,— шепнул Корпуснов.
— Нет, наши,— сказал я не слишком уверенно.
— А по-моему — фрицы!
— Наши, Михаил Иванович, наши!
— Тогда смотри, двум смертям не бывать, а одной не миновать,—
сказал Корпуснов, поднимаясь с травы. Я не успел схватить его за плечо,
чтобы остановить, как в этот же момент широко распахнулась дверь
дома, и в ярко освещенном прямоугольнике появился человек.
Это был наш солдат, молодой парень без пилотки, в расстегнутой у
ворота гимнастерке, с автоматом в руке. Волосы у солдата разметались
на ветру и были рыжими или казались такими в этом освещении.
Корпуснов замер на месте, но солдат, смотрящий со света в темноту,
не видел его. Зато мы хорошо видели, как он улыбался широко, задум­
чиво, как улыбаются люди своим мыслям, когда их никто не видит.
Солдат вскинул автомат, и Корпуснов грохнулся в траву. Дуло авто­
мата поднималось все выше, выше, солдат даже не обратил внимания на
шум, и вот трассирующая пунктирная линия из светящихся пуль взмет­
нулась высоко в небо, затем падающей широкой петлей захлестнула над
нами вершины вековых сосен.
Солдат дал вторую очередь. Он просто палил в небо. Пораженные, мы
не могли ничего понять.
— Ах ты, дьявол! — крикнул Корпуснов и проскочил в домик, оттолк­
нув солдата.
Я тотчас вошел вслед за ним. Мы увидели небольшую комнату, группу
бойцов, сидевших около стола, в углу катушки связистов и маленький те­
лефонный аппарат. Должно быть, это были тылы какого-то подразде­
ления.
— Ребята, почему такая стрельба в лесу? — спросил Корпуснов,
с трудом переводя дыхание и вытирая пот со лба.— Мы, значит, с маши­
ной там стоим на просеке. Стреляют сильно!
— Стреляют! Это хорошо. Потому, солдат, капитуляция! — сказал тот
самый связист, который стрелял на крыльце и сейчас зашел в дом вместе
с Корпусновым.— Все в воздух садят. Из орудий даже холостыми. С ра­
дости. Куда теперь девать патроны? Салют, братцы, салют!
И связист счастливо улыбнулся, протягивая руку Корпуснову.
Мы бросились со всех ног к нашей машине, к нашим товарищам, ко­
торые еще томились неизвестностью, ожидая нападения банды гитлеров­
цев. А стрельба все продолжалась. Теперь нам казалось, стреляют не
только в Штраусбергском лесу, но и кругом, во все стороны за десятки
километров, во всех селениях, в каждом берлинском квартале.
— Ну что, банда? — тихо спросил меня кто-то из наших из-под ку­
зова машины.
— Какая там банда, война кончилась! Связисты в домике говорят —
капитуляция!
Мы смеялись над нашими страхами, мы кричали, мы пели, и хотелось
плакать от восторга, когда наш Корпуснов, включив на полную силу фары
машины, гнал ее через лес к Штраусбергу.
...А на следующее утро мы узнали, что 7 мая в Реймсе был подписан
предварительный протокол и теперь готовилось торжественное подписание
генерального документа о капитуляции немцев.
Союзники сообщили об этом поздно вечером открытым текстом. Изве­
стие перехватили наши радисты, оно молнией распространилось по ча­
стям, вызвав в ночь с 7-го на 8 мая эту беспорядочную стрельбу по всей
восточной Германии, этот стихийный, радостный, солдатский салют в
честь наступавшего мира.

До ра

Павлова

С овесть
РОМАН
ГЛАВА ПЯТАЯ
I
Если бы история, подобная случившейся, стала известна Якимову
годом раньше, он принял бы решение не задумываясь: тщательная про­
верка, Прошина и Мартьянова — снять, Прошина — исключить из пар­
тии, Мартьянову — выговор за головотяпство.
Так было бы и полгода назад, хотя Якимов и тогда уже ощутил, что
работать ему становится все труднее. Люди, недавно пришедшие к ру­
ководству многими партийными организациями и предприятиями, все
больше его раздражали. Его возмущало их неуемное стремление к чемуто новому, непохожему на каждодневное, неподобающая настойчивость,
требование какого-то особенного внимания к их делам.
Затруднения Якимова были тем более серьезны, что из горкома и ЦК
тоже требовали каждый день чего-то нового и особого внимания к этому
новому, ругали за неумение работать, как будто каждый случай неувязки
уже говорит о неумении, и предупреждали, что дело тормозить не поз­
волят.
Последний разговор с секретарем горкома произвел на Якимова
очень тяжелое впечатление.
В городском комитете обсуждались предложения к Пленуму ЦК по
перестройке работы промышленности. Якимов выступил с речью, со­
стоявшей в основном из глаголов: «...поднять, подтянуть, потребовать,
заставить...» После совещания и произошел этот знаменательный раз­
говор.
Якимов выступил так не потому, что у предприятий руководимого им
района нечего было позаимствовать: каждый коллектив старался делать
свое дело по возможности лучше, и материалов для анализа вполне хва­
тало. Но Якимов последнее время мало бывал на этих предприятиях, ин­
тересовали его в основном показатели выполнения плана, свою же за­
дачу он видел в том, чтобы выругать за срыв плана или, в крайнем слу­
чае, подтолкнуть тормозящих что-то смежников.
Разговор с Прошиным и последующее бюро райкома явились для
Якимова подарком: если другие секретари что-то ищут, сравнивают, вы­
бирают у одного завода — Одно, у другого другое, у проектного ин­
ститута — третье,— он мог представить горкому целое предприятие,
Окончание. Начало — в № 1
7

Москва № 2

97

которое — с небольшими дополнениями — может служить примером
подхода к будущей перестройке.
Но вот вмешался Мартьянов, и все полетело насмарку.
Едучи в городской комитет, Якимов раздумывал: как быть? Сказать
правду? Им давно уже недовольны, его предупреждали, и почти не было
сомнений, что его тут же снимут.
Полуправду? Не поверят.
Да, но если сказать правду, кому он будет сдавать дела? Второму
секретарю? У этого человека нет ни капли решительности, он не имеет
смелости даже на собственное мнение. Третьему секретарю? Этот—
карьерист. Он бойко выступает и может разложить всякого, лишь бы
угодить Якимову. Да и он тоже не руководитель. Району не повезло с
кадрами — нет сильных, волевых работников, на которых секретарь рай­
кома мог бы опереться.
Думая так, Якимов забывал, что он сам подбирал такие кадры, что
от многих инициативных и беспокойных людей он, под разными предло­
гами, освобождал райком, потому что они нарушали привычный стиль
работы, сложившийся годами. Предприятия, на которые эти люди по­
пали, от этого выигрывали, но в райкоме действительно не оставалось
настоящих организаторов.
Если бы можно было услать Мартьянова в командировку на два-три
месяца! Нет, он тут же поедет в горком. Хоть бы он заболел — ногу, что
ли, сломал!
Разговор Якимова с секретарем горкома был коротким. Владимир
Терентьевич сказал, что не мог привести с собой директора, в институте
что-то произошло и секретарь парткома расскандалился с директором до
невозможности.
А что, если начистоту? — мелькнула у Якимова мысль.
Но в это время секретарь горкома сказал:
— Разберитесь, помогите им. Дело они начали хорошее, надо, чтобы
ничто не мешало.
— Одного из них придется, по-видимому, убрать, там дошло до пуб­
личных оскорблений.
— Освобождайте, если без этого не обойтись. Тщательно разбери­
тесь, но не затягивайте. Такие вещи, загнанные внутрь, могут вызвать
тяжелые последствия.
— А в чем же там дело? — спросил находившийся здесь же заведую­
щий промышленным отделом.
— Трудно сказать,— ответил Владимир Терентьевич.— Склады­
вается впечатление, что Мартьянов — как бы это сказать — рвется к
власти.
— Не может быть,— изумился заведующий отделом.— Он произвел
на меня впечатление даже чересчур скромного человека.
— Все меняется. Власть портит людей. Поначалу он и мне таким по­
казался.
— Ну смотрите, вам виднее.
Надо было что-то делать. Но после того, как материалы по институту
вызвали одобрение горкома и — Якимов это почувствовал — укрепили
его сильно пошатнувшийся авторитет, отменить решение бюро было
равносильно самоубийству.
Два дня, назначенные им Мартьянову, прошли, на третий день с утра
Якимов собрал совещание. Когда он вернулся в свой кабинет Мартьянов
уже ждал его.
— Ну чего ты хочешь? — с тоской спросил Владимир Терентьевич.
Я хочу предупредить вас, что завтра утром еду в горком.
Якимов прикрыл глаза. Мартьянов, с настойчивостью, достойной луч­
шего применения, толкает его — на что толкает? Понимает ли он, что
98

Якимов сейчас уже не вправе отменить решение бюро? Не потому, что
это запрещено, ошибочные решения никто не запрещает отменять. Он не
может сделать так потому, что, пойдя на это, он перед всем районом об­
нажит свой промах, а люди склонны все преувеличивать и скажут, что
таков стиль всей его работы.
О реакции горкома лучше и не думать. Ему припомнят сразу все —
и то злосчастное выступление, и мелкие неудачи — у кого их не бывает!
И из-за какой-то чепухи — ну что в общегородском масштабе представ­
ляет собой история в этом институте? — зачерпнется вся многолетняя
деятельность одного из опытнейших партийных работников, он будет
снят, а руководство районом перейдет неизвестно в чьи руки.
А ведь польза от решения уже заметна, люди в районе оживились.
— Василий Константинович,— медленно проговорил Якимов.— Д а­
вай забудем эту историю на несколько месяцев. Ну, несвоевременна она
сейчас, пойми. И по тебе ударит тяжело.
— Я за себя не боюсь и разговаривать на эту тему больше не на­
мерен.
— Так,— тихо проговорил Якимов и более увесисто повторил: — Так.
Совесть свою нянькаешь? Честностью утешиться хочешь?
Такого поворота Мартьянов никак не ожидал.
.— А разве так мало — чистая совесть? — услышал он с изумлением
собственный голос.
Якимов побагровел.
— А ты спросил, куда она чашу весов потянет, твоя совесть, кому это
будет на пользу? Тебя не дело заботит. Ты отмыться хочешь, а на дело
тебе наплевать. И в душе еще, наверное, умиляешься:— вот, мол, до чего
я храбрый — пру на секретаря райкома в одиночку! Вот ты какой!
С каждым словом голос Якимова звучал все громче.
— Бюро райкома должно знать..,— начал Мартьянов.
Якимов снова перебил его.
— Ты что мне диктуешь? Ты, мож,ет быть, еще ЦК продиктуешь,
какие вопросы слушать? Говорю тебе в последний раз: ты совершил об­
ман. Я даю тебе возможность дело поправить. Никакого бюро по этому
вопросу не будет, и разоблачений тоже не будет, потому что это нанесет
вред прогрессивному делу перестройки работы предприятий. А все свои
переживания вкладывай в работу. Ну, будем еще говорить? — он при­
стально посмотрел на Мартьянова.
— Будем,— выпрямляясь, произнес Василий.— Я не согласен. И не
понимаю, как вы можете предлагать мне подобное.
— Вот как? Поставить общую пользу, выше собственных пережива­
ний — это ты называешь «подобным»? Какой же ты к черту коммунист?
— Я коммунист не хуже вас,— срываясь, закричал Василий,— и вы
не имеете права...
— Имею. Я тридцать лет в партии...
— Чего они стоят, ваши тридцать лет, если вы покрываете очковти­
рательство...
В кабинете неожиданно наступила тишина. Мартьянов остановился,
подумав: что я говорю?
Тишину прорезал крик Якимова.
— Вон! Вон отсюда!!! — И, словно вдруг овладев собою, Якимов до­
бавил:— Ты хотел бюро, ты его получишь. Завтра. И завтра мы кончим
наш разговор. Теперь я тебя понял. Теперь мне все ясно.
Мартьянов давно ушел, а Владимир Терентьевич все не мог успо­
коиться. Теперь он видел подлинное лицо Мартьянова. В пылу спора бы­
вает всякое. Но Мартьянов посмел оскорбить самое святое — его, Яки­
мова, тридцать лет. Значит, этому человеку ничто не дорого. Значит,
7

99

он действительно карьерист. И не сделать выводов из этого секретарь
райкома просто не имеет права.
И вдруг мелькнуло: ну вот, теперь выход найден. Правильный.
Вполне справедливый. И можно считать, что все тревоги этих дней ми­
новали.
Ночь перед заседанием Мартьянов не спал. До этого он почти не раз­
думывал над правильностью своих действий. Она была очевидна, ведь
его цель — восстановить истину.
Но последний разговор в райкоме вдруг представил все в совершенно
неожиданном свете. Неужели Якимов прав, и он, Василий, только баю­
кает потревоженную совесть? А истина в том, чтобы замолчать проис­
шедшее? Надо разобраться немедленно, ведь от этого зависит ход бюро.
Василий закурил и начал расхаживать по комнате. Совесть. Но по­
чему совесть противопоставляется необходимости? Это же чепуха, но
получается, что необходимо то, с чем совесть не согласна, необходима
бесчестность. Нет, так нельзя. Пойдем с другого конца. О чем идет речь?
Скрыть правду, поскольку она несвоевременна. Но — это производ­
ное. Основное — прославить ложь, поскольку она нужна.
И, хотя это звучит странно, над этим надо поразмыслить, потому что
такова, в сущности, идея Якимова.
«...Вы начали большое дело... оно вдохновило других...»
Пойдем от этого. Да, мы начали. Но мы только начали, а резолюция
выглядит так, словно мы почти закончили и являем собой живой пример.
Кто-то прочтет резолюцию и, конечно, поверит. Поверит и сочтет, что
перестройка — дело простое и быстрое. Поверит и потребует от других
перестройки в те же сроки. Поверит, придет познакомиться и поймет
обман. А какой-нибудь другой Прошин подумает: чем я хуже? И тоже
отрапортует.
Нет, его действия правильны. Этого нельзя допустить. Партия фаль­
шивый пример предлагать не может. Партийная деятельность не может
вступать в противоречие с честью и совестью, и Якимов напрасно на это
нажимает. За грубость свою, за пренебрежение к честному стажу Яки­
мова Василий готов извиниться. Но хочет Якимов или не хочет, ему при­
дется согласиться — решение бюро будет отменено.
Наутро в институт пришла Зуева и передала распоряжение Якимова:
партком не собирать. Пусть люди прямо на бюро выскажут свое мнение.
Мартьянов не решился ослушаться и партком не собрал.
Однако, вызывая членов парткома по два-три человека, он знакомил
их с тем, что будет слушаться на бюро.
Зуева все время неодобрительно на него поглядывала и наконец не
выдержала.
— Товарищ Мартьянов, вы нарушаете указания секретаря райкома.
Василий ничего не ответил и вызвал следующих.
— Я сейчас позвоню Якимову,— внушительно сказала Зуева.
— Любовь Максимовна, прошу вас — не вмешивайтесь в наши дела.
— Смотрите, Мартьянов. Вы плохо представляете себе, чем вы ри­
скуете.
Зуева умела сказать такую туманно-значительную фразу, от которой
становилось не по себе. Но не это смутило Василия. Не исключая Спи­
рина, члены парткома восприняли его рассказ неодобрительно. Баутин
почти дословно повторил сказанное Якимовым.
— Не понимаю, что тебе нужно. Нас хвалят, все довольны, а ты ле­
зешь с какими-то разоблачениями. Да и сам чем-то рискуешь.
— Но мы не заслужили похвалы.
— А ты думаешь, хвалят всегда тех, кто заслужил? Эх, друг! Кто
больше делает — тот больше ошибается, ему — шишки.
100

— Ты неправ, Николай Петрович.
Зато ты-то уж больно прав. Подожди, намылят нам сегодня шею.
Спирин же, понимая правоту Мартьянова и в принципе соглашаясь
с ним, объяснял:
— Василий Константинович, пойми. Ты становишься на пути Про­
шина и Якимова. Прошин — человек мстительный, хотя и мелкий. Но
пойти наперекор Якимову — это пытаться подручными средствами пере­
городить Волгу. Ведь он же тебя сметет.
— Не сметет. Конечно, если вы будете молчать и соглашаться,
дело осложнится. Но и в этом случае на нашей стороне будет правда,
которую не спрячешь. А при поддержке парткома Якимов вынужден бу­
дет принять нашу точку зрения. Да в конце концов Якимов — не само­
держец. Есть бюро райкома, которому и он подвластен. Не выйдет—■
пойдем в горком.
— А ты не преувеличиваешь важность этого дела?
— Если ты так считаешь, то предложи бюро прислать к нам комис­
сию. Главное — не дать это замазать.
Но Спирин, уныло покачав головой, повторил слова Баутина:
— Ну и намнут же нам сегодня шею.
Остальные думали примерно то же.
Поддержка пришла неожиданно. Мартьянов не ждал ее.
Галина Семеновна Завальнюк, выслушав его, вдруг улыбнулась.
— Как хорошо, Василий Константинович.
— Что — хорошо? — растерялся Мартьянов.
— Хорошо, конечно, не происшедшее. Хорошо то, что вы решили не
молчать. Я полностью с вами согласна и считаю, что иначе поступить
просто нельзя.
Но это была слабая поддержка, ведь Галина Семеновна — только
милая скромная женщина.
Один. Быть может, он все-таки неправ? Но он не слышал ни одного
разумного довода, ни одного, кроме доводов трусости и нежелания скан­
дала. Что же, пусть — один. Но на его стороне — правда, и он заставит
бюро признать это.
В назначенное время все приглашенные были в райкоме.
Подождав, пока все рассядутся, Якимов начал.
— Товарищи члены бюро. Возникла настоятельная необходимость в
срочном порядке рассмотреть на нашем заседании дела, происходящие
в настоящее время в проектном институте. Совсем недавно все мы с
удовольствием отметили большие успехи, достигнутые этим коллективом,
причем наше мнение было единодушным и полностью совпало с мнением
присутствовавших на бюро сотрудников института. Недавно ко мне при­
шел директор института товарищ Прошин и поставил меня в известность,
что секретарь парткома Мартьянов, решив приукрасить и без того хоро­
шее положение дел, в своем докладе значительно преувеличил достиже­
ния института, то есть, попросту говоря, обманул бюро. Когда я вызвал
Мартьянова, он представил свою версию происшедшего. По его словам,
Прошин «подсунул» ему данные о завышенном выполнении, по которым
он нам и докладывал. Товарищ Мартьянов сказал, что намерен сообщить
об этом членам бюро и даже в горком. Я думаю, что все эти мысли при­
шли ему в голову, когда он сидел в моем кабинете. Но, может быть, я
и ошибаюсь. Ясно одно: решение, вызвавшее энтузиазм людей не только
в институте, но и в районе, пришлось товарищу Мартьянову почему-то не
по вкусу. Взаимоотношения Мартьянова и Прошина обострились до
крайности. Мартьянов позволили себе старого коммуниста и большого
руководителя Прошина назвать подлецом. В то время, когда весь наш
народ готовится к Пленуму ЦК, всякое преуменьшение достижений рож­
дает пессимизм и является антипартийным. Я объяснил это Мартьянову.
101

Однако он, воспользовавшись малозначительными неточностями в вы­
ступлении Прошина, начал говорить о честности, о партийной этике, не
позволяющей ему согласиться с «дутой славой» института, как он выра­
зился. Думается, что эти действия Мартьянова не являются случайными.
Почти с момента своего избрания он пробовал подмять под себя това­
рища Прошина и даже предложил ему оставить руководство институтом.
В благих начинаниях коллектива — Мартьянов приложил к ним руку,
хотя и не бескорыстно,— он увидел способ поднять себя не только над
массами и хозяйственными руководителями, но пытался преуменьшить и
роль районного комитета партии. Всем нам памятна его защитительная
речь в адрес явного карьериста Сартакова, когда мы не приняли его в
партию. Сартаков и подобные ему — например, сугубо беспартийный ин­
теллигент Гусев — ближайшие советчики секретаря парткома Мартья­
нова. Все это доказывает, что мы имеем дело с перерожденцем, не веря­
щим в силы партии, ставящим себя над партией.
Учитывая, какой вред Мартьянов уже нанес и еще способен нанести,
я ставлю вопрос о снятии его с поста секретаря, выводе из состава
парткома и исключении из партии.
Якимов перевел дыхание и твердо посмотрел на Мартьянова.
Василий сидел выпрямившись. Лицо его было бледно, как у мертвеца,
глаза смотрели прямо. В них не было страха, не было и гнева.
Вот оно что? — словно спросили они Якимова, и тот поспешно отвел
взгляд.
— Слово предоставляется товарищу Прошину.
Прошин, откашлявшись, выпил воды и заговорил.
— Мартьянов поднял руку на успехи коллектива... Мартьянов поро­
чил секретаря райкома... Мартьянов покровительствовал пьяницам
(однажды Василий действительно вступился за рабочего, которого Про­
шин уволил за систематическое пьянство. Заступничество было неуме­
стно, через неделю рабочего пришлось уволить, а Василию — выслушать
от членов парткома немало упреков)... Мартьянов воспрепятствовал ук­
реплению руководящих кадров и не позволил снять Гусева... Мартьянов
убрал из института достойнейшего человека и настоящего коммуниста
Зеленкевича, испугавшись его соперничества. Мартьянов...— И тут Ва­
силий, не выдержав, нажал на гнутую ручку креслица так, что она затре­
щала.— Воевал, но неизвестно, где и с кем воевал, потому что он в совер­
шенстве знает иностранные языки, хотя учить их, судя по официальной
биографии, ему было негде.
Гайдай перебил Прошина.
— Разрешите вопрос.
-— Пожалуйста,— отозвался Якимов.
■
— Почему вы не предоставляете слова Мартьянову?
— Мартьянов получит слово. Продолжайте, товарищ Прошин.
Но Прошин, усевшись, жадно пил воду.
За Прошиным поднялся растерянный Калитин.
■
— Я не знаю, что мне говорить...
— Зачем же вам предоставили слово? — Гайдай не скрывал раздра­
жения.
— Нет, я скажу. Конечно, у нас есть успехи... Большие успехи. Ко­
нечно, у нас есть недостатки... Я уважаю Прошина... Я уважаю Мартья­
нова... И зря, мне кажется, Вениамин Гаврилович так навалился. Мар­
тьянов — честный человек. Он — честный человек и настоящий комму­
нист.
Малахова, Цветаев, Сладких (голоса последнего Василий никогда не
слышал), повторяя тезисы Якимова, размазывая факты, приведенные
Прошиным, твердили одно и то же — поднял руку на успехи коллектива,
ставил себя выше всех...
102

— Теперь дайте мне,— не выдержал, наконец, Баутин.
— Я желаю выступить,— закричала Завальнюк.
— Дайте слово Мартьянову,— требовал Гайдай.
— Слово предоставляется товарищу Спирину.
Павел Филиппович все время молчал, и Якимов подумал, что первого
заместителя секретаря перебивать не станут.
Спирин встал, вытянул руки по швам и вдруг, судорожно сжав ку­
лаки, закричал:
— Мне стыдно, я не могу этого видеть... Владимир Терентьевич, я
сам звонил Прошину накануне того бюро и уточнял сомнительные
пункты. И он мне говорил — да, выполнено, а потом галочки оказались
стерты... Ведь Мартьянов не хотел тогда докладывать, он нам говорил —
надо подготовиться... Он и на парткоме отказывался — Прошин настоял.
Да и мы, члены парткома, виноваты. Говорят, он порочит коллектив.
Спросите коллектив, вам скажут. Нам дутой славы не надо. Мартьянов
ставит себя над партией? Это же чепуха. Он проливал кровь, и вы, Ве­
ниамин Гаврилович, смеете порочить фронтовика... Я согласен с Мартья­
новым. А Прошин — нечестный человек. Ему не место в партии.
— У меня вопрос.— Гайдай встал.— Товарищ Мартьянов, имеете ли
вы награды? Если да, то за что вы их получили?
Василий отвечал очень тихо. Закончив, он попросил:
— Мне бы хотелось выступить по основному вопросу.
— Вы выступите позднее.— Голос Якимова звучал металлом.
— Еще вопрос.— Гайдай не унимался.— Где вы изучали иностранные
языки?
— Я знаю английский и немецкий. Изучал мальчишкой, с друзьями.
— Кто были ваши родители?
— Рабочие. К языкам это отношения не имеет. Мы учили их сами.
— Знаете, в это трудно поверить,— отозвался Строков.— Кто ваши
друзья, где они сейчас?
— Один — Сергей Янчин. Погиб во время войны. Другой — Алексей
Кравцов. О нем я ничего не знаю.
Стало тихо. Слово предоставили Строкову. Сегодня он уже не был
похож на Горького.
— Я не подвергаю сомнению фронтовые заслуги товарища Мартья­
нова, мне не кажется, что он — иностранный шпион, на что здесь на­
мекал товарищ Прошин. Должен сказать, что мне очень не понравилось
выступление товарища Спирина. Какие-то галочки, какие-то пункты, к
тому же — сомнительные. Кто может заставить секретаря парткома вы­
ступить с докладом, если он того не* хочет? Он этого хотел, и преувеличе­
ния родились, конечно, не случайно. К ним приложил руку и товарищ
Прошин. Но пришло в голову — а вдруг проверят? Вот тут и возникло
то, что Владимир Терентьевич называет ненормальными взаимоотноше­
ниями. Кто виноват? Кто был инициатором? Я полагаю, что виноваты
оба. Поскольку к партийному руководителю требования особо высоские — Мартьянова надо снять, а Прошина предупредить. И обоим
по строгому выговору.
Баутин, когда ему предоставили слово, вышел на середину и остано­
вился, глядя на Прошина.
— Я вас всегда уважал, Вениамин Гаврилович. Я и Мартьянову не
раз говорил — не лезь, он — постарше, опытнее тебя, и останутся от тебя
рожки да ножки. Так оно и вышло. Но только, думается мне, что зря
мы даем Мартьянова в обиду. Сегодня он толковал со мной насчет бюро,
насчет работы института — вроде у нас не все гладко. Я его не понял и
выругал. Теперь — понял. Он прав, у нас не все гладко. Если в один день
из человека можно сделать пугало, перевернуть все, что он говорил и де­
лал, и сказать про него — антипартийный, если Вениамин Гаврилович,
103

чтобы замазать свои грешки, намекает, что Мартьянов — иностранец,—
у нас плохо дело. Только странно мне одно — почему вы слушаете его;
Владимир Терентьевич? Мы вас считали справедливым человеком. И об
этом я все время думаю. Что вас связало с Прошиным?
— Осторожней, Баутин,— не выдержал Якимов.
— А почему вам это не нравится? Ведь, по-вашему,— Прошин — че­
стный, а Мартьянов — нечестный. Что ж вы боитесь с честным человеком
оказаться в одной компании? И не покрикивайте на меня. Я здесь тоже
у себя дома.— Баутин пошел было на свое место, но остановился:— Иск­
лючить из партии Мартьянова вы не сможете. Мы этого не допустим.
— Кого вы представляете, что за — мы? Говорите за себя,— впервые
подал голос третий секретарь райкома.
— Это вы можете говорить от себя. А я говорю от рабочих. Они
меня выбирали, от них я и говорю.
— Все ясно, прекратить прения,— крикнул кто-то.
— То есть, как прекратить?— Мартьянов поднялся. Он был все так
же бледен, но голос звучал решительно.— Владимир Терентьевич, я
устал ждать. Вы — разрешите? — И, не дождавшись ответа, начал: —
Я буду говорить о том, что здесь старательно замазывалось — о положе­
нии в институте.
С высоты своего огромного роста Мартьянову виден весь кабинет и
все сидящие. Некоторые отворачиваются от него и стараются не слу­
шать или делают вид, что не слушают. Прошин уткнулся в стол и выти­
рает поминутно лицо и шею. Якимов, наклонившись, шепчет что-то вто­
рому секретарю.
Но говорит Василий Гайдаю:
— Ты слушай и пойми, что здесь происходит. Пойми и то, о чем я про­
молчу,— не испугаюсь, а не захочу вас отвлекать. Мы обязаны поправить
дело как можно быстрее, а для этого должны честно признать, что оно
у нас обстоит плохо. Поэтому решение предыдущего бюро, как основан­
ное на дутых показателях, должно быть отменено. Во всем, что случи­
лось, есть большая моя вина. Я несу за нее ответственность перед пар­
тией.
— Мартьянов сделал паузу и посмотрел на Якимова.
— А теперь — о действиях и об авторитетах. Антипартийно действуют
те, кто, зная правду, прячут ее. Мало того. Они, идя дальше, искажают
ее. Эти люди теряют право на авторитет, и теряют право называться ком­
мунистами. До начала бюро их было трое — я, Прошин. Третий — третий
знает сам.
— Назовите,— истерично закричала Зуева.
— Это не вы, Любовь Максимовна. А исключить меня из партии не
удастся, Владимир Терентьевич. Даже вашей власти на это не хватит.
— Давайте заканчивать.— Якимов поднялся с посеревшим лицом.
— Не понимаю. Заканчивать, когда только начала проясняться суть
дела? Чем мы будем заканчивать?
— Не партизаньте, товарищ Гайдай.
— Вот что, товарищ Якимов. Я эту Звездочку получил за партизан­
ские действия. А вы перестаньте давить на членов бюро. Мне не нра­
вится то, что здесь происходит. Я предлагаю создать комиссию и
серьезно во всем разобраться. Без этого я не считаю возможным при­
нимать какие-либо решения и обо всем доложу в горком.
Якимову не сразу удалось остановить перепалку, начавшуюся между
членами бюро.
Большинством голосов при трех воздержавшихся и одном против —
было принято решение:
«За непартийные действия и плохое руководство освободить това­
рища Мартьянова от обязанностей секретаря парткома и вывести его из
104

состава парткома. Поручить партийному собранию института определить
меру партийного взыскания товарищу Мартьянову».
Членам парткома Прошину, Спирину и Баутину объявлялся вы­
говор без занесения в личное дело, остальным — строгое предупрежде­
ние — за утерю партийной бдительности.
Гайдай записал особое мнение: «Ввиду неясности дела любые реше­
ния преждевременны. Считаю необходимым создать комиссию для глу­
бокого разбора».
Зачитав окончательную формулировку, Якимов поднялся.
— На этом повестка дня исчерпана. Попрошу остаться членов парт­
кома института.
Пройдет немало лет, но Владимир Терентьевич так и не сможет за­
быть это. Ведь он был убежден, что действует исключительно на пользу
дела. Он твердо поверил в то, что перед ним стоит враг. Он поверил, что
от этого врага надо избавиться. Но оказалось, что врага нет. Оказалось,
что на правдивого и чистого человека ополчилась ложь. А главный носи­
тель лжи — это он, Якимов. И, Что самое страшное,— вот-вот ему станет
совсем ясно, что он действует не в интересах дела, а вопреки им. Но что
делать, что делать? Остановить уходящих? Сказать членам бюро — по­
дождите, случилось недопустимое?.. Это пройдет. Все «образуется».
Надо только взять себя в руки.
Якимов поднял голову и взглянул на сидевшего рядом с Калитиным
Василия.
\
— Мартьянов, вы свободны. Идите,— сказал он.
Василий вышел. В приемной закуривал Гайдай.
— Иди-ка ты домой, браток. Выпей чаю, а то и покрепче да ложись.
Завтра — воскресенье, отдохнешь. И главное — не падай духом.
Мартьянов через силу улыбнулся.
— У меня дух только подымается. Не верите? Хотите, гору сверну?
Заседание за дверью было коротким.
Из кабинета вышли угрюмые Спирин и Баутин, за ними— улыбаю­
щиеся Малахова и Прошин.
— Поздравляю вас, Анна Ивановна,— сказал Прошин и пояснил
Мартьянову:— Наш новый секретарь.
Мартьянов, Спирин и Баутин спускались по лестнице. Галина Семе­
новна догнала их.
— А поедем, Василий, ко мне,— приглашал Баутин.
— Не могу. Сын дома один.
— Ну так я к тебе.— И Спирин посмотрел в лицо Василия.
— Спасибо вам, товарищи. Но со мной ничего не случится. И попо­
мните: это — не конец.
II
Не было дня, чтобы Василию так или иначе не вспоминалось со­
брание.
То это была полная намеков речь Прошина, то горячее — пожалуй,
слишком горячее — выступление Галины Семеновны, то сравнения Ма­
лаховой, из которых следовало, что он, Мартьянов, типичный уклонист
влево и вправо одновременно.
Собрание постановило: за неудовлетворительное руководство работой
партийного комитета товарищу Мартьянову объявить строгий выговор.
Иначе и не могло быть: раз райком снял Мартьянова с поста секретаря,
вина его у большинства не вызывала сомнений.
И все-таки его пытались защищать.^ Правда,— не сразу. Сначала,
после невразумительной речи Малаховой, на него обрушились с крити­
кой. Вспомнили слабое внимание к работе партгрупп и недостаточное
103

руководство комсомолом и профсоюзной организацией. Все было спра­
ведливо, и Василий жалел, что слышит об этом так поздно.
Но когда Зуева потребовала исключения Мартьянова из партии и пе­
речислила все приписанные ему грехи, а Прошин поддержал ее, настрое­
ние собрания резко изменилось. Тут заговорили Царев, Галина Семе­
новна Завальнюк и многие, кого Василий знал только по фамилии. И
снова вытирал пот Прошин, и каменело лицо Якимова. Только Мала­
хова, сидевшая рядом с секретарем райкома, по-прежнему сияла своим
блестевшим от возбуждения лицом и, казалось, ничего не понимала в
происходящем.
Но больше всего поразил Василия Усовский.
Председатель собрания, он называл ораторов, следил за регламентом
и, вопреки своим прежним привычкам, никого не перебивал.
Олег Тимофеевич и сам не мог бы сказать, когда и почему он так из­
менился.
Все началось с письма ЦК.
Два месяца назад, прочитав письмо, он взялся за последние тома
Ленина — те, что относились к послеоктябрьскому периоду. И оказалось,
что озадачившие его действия Центрального Комитета соответствуют ле­
нинским принципам. Усовский с новым для себя чувством стал разгова­
ривать с людьми и вчитываться в газеты и снова, и снова убеждался:
оттого, что Центральный Комитет стал ближе к людям, авторитет его
неизмеримо возрастает. Откровенный разговор об имеющихся недо­
статках и коллективно найденные пути их устранения помогают делу
лучше, чем самые замечательные директивы, просто заданные сверху.
Партия шла по ленинскому пути, партия не ошибалась, и это достав­
ляло Усовскому все большее удовлетворение.
Но было отличие в методах, которыми стала работать партия за по­
следние полтора-два года, от методов, практиковавшихся при жизни
Сталина, в послевоенные годы, и Олег Тимофеевич невольно спрашивал
себя — в чем причина? Может, я ошибаюсь? Если — нет, тогда ошибал­
с я — Сталин? От такого противопоставления Усовскому становилось не
по себе, он гнал эти мысли, но они возвращались. Легче было объяснить
себе: если я не ошибаюсь, то ошибался Якимов. Если Якимов ошибался
раньше и вовлекал в это меня, он может ошибиться снова. И нельзя уже
принимать каждое его слово как чистую правду. Надо думать самому
и только потом соглашаться. Надо верить партии, съезду, Центральному
Комитету, но отдельный человек может и ошибиться.
Усовский был приглашен на бюро райкома, состоявшееся в конце
апреля, и ушел с него в состоянии радости и растерянности.
Приятно, что институт так хвалили. Люди действительно несколько
оживились. Только почему он не заметил разительных перемен, о кото­
рых говорилось на бюро?
Он узнал еще до сегодняшнего собрания о снятии Мартьянова и ни­
чего не понял. Но, услышав выступления Якимова, Мартьянова, Про­
шина, Олег Тимофеевич взвился. Вот оно что! Нет, он должен сказать
свое слово.
— Тонйарищи, я помню, что вы отказали мне в доверии. Но я все
равно буду говорить. Да, да, и не перебивайте! Я не люблю Мартьянова,
и мне не за что его любить.— Зал ответил дружным хохотом, а Усовский
продолжал:— И мне не за что его любить, вы и сами это знаете. Но он
был лучшим секретарем, чем я, даже сравнивать нечего. И я должен
сказать вам, товарищи, что я вполне удовлетворен происшедшим.
— Чем ты удовлетворен? — спросил кто-то с места.
— Да,— закричал Усовский,— вы все тоже удовлетворены. Мартья­
нов не пошел на сделку с совестью. Он мог скрыть обман, и мы с вами
106

ничего не знали бы. И потому я считаю, что Мартьянов искупил свою
вину. Предлагаю^ просить райком отменить решение о снятии Мартья­
нова с секретарей. А в назидание дать ему строгий выговор.
Странно выступил главный конструктор. Ничем не мотивируя, он
только сказал, что Мартьянов ставил себя не слишком высоко, а слиш-х
ком низко, и он, Царев, против снятия его с поста секретаря.
Птенцов собирался выступать, а после речи Зуевой от выступления
отказался. В перерыве к нему подошел Прошин.
— Что же ты, Сергей Петрович? — осуждающе спросил он.— Нельзя
всю жизнь прятаться за чужие спины.
Птенцов взглянул на широкие плечи остановившегося рядом Яки­
мова.
— Я тоже так думаю,— заикаясь, ответил он.— А ну как секретарь
райкома похудеет?
— Я не понимаю тебя,— возмутился Прошин.
— Зато я вас понимаю,— отозвался Птенцов и, отойдя от них, попро­
сил папиросу. Последнее поразило окружающих куда больше его запаль­
чивых слов: он славился как ярый преследователь курильщиков.
Мартьянов не знал об этом разговоре. Мартьянов не знал и другого,
что сильно огорчило бы его: вернувшись с бюро райкома, тяжело забо­
лел Гайдай, и его отвезли в больницу. Название болезни было страш­
ным, но врачи надеялись его спасти.
Якимову сообщила об этом Зуева и не поверила себе, увидав, как
просветлело хмурое лицо секретаря райкома.
Когда она ушла, Якимов подумал: дожил. Сначала я только желал
Мартьянову сломать ногу, теперь радуюсь болезни Гайдая. Что со мной
происходит?
У Мартьянова было много, слишком много времени для размышле­
ний.
Все дела он переделал назавтра после собрания. Написал заявление
в горком, где подробнейшим образом изложил состояние дел в институте
и лишь в конце упомянул о том, что касалось его: о разговоре с Якимо­
вым, заседании бюро и решениях. Отвез в отдел кадров института заяв­
ление с просьбой принять его на работу. Теперь оставалось ждать.
День побежал за днем. Сначала Василий ждал звонка из института.
Потом он стал ждать звонка из горкома, из райкома.
Он подсчитывал, через сколько дней письмо попадет к секретарю
горкома, к заведующему отделом, к инструктору. Затем заново пересчи­
тывал все сроки.
С утра он тщательно брился, одевался и усаживался в ожидании
звонка. Его должны были вызвать, иначе быть не могло.
Иногда звонили Спирин, Баутин. Спрашивали о настроении, звали в
гости, обещали заехать сами.
Василий послал письмо Глебу, начал было заявление в Комитет
партийного контроля. Но о чем писать? О том, что его несправедливо
сняли? Он заслужил, чтобы его сняли, правда — не с той формулиров­
кой. О том, что ему несправедливо дали строгий выговор? Но он заслу­
жил и выговор. Не писать же просьбу об изменении формулировки.
Быть может, кто-нибудь думает, что он, Мартьянов, разбит? Ничего
подобного. Никогда еще он не чувствовал себя таким сильным. Да, он
не пошел в горком, как намеревался, потому что он сейчас не секретарь,
а рядовой коммунист. Он терпеливо сидит и ждет^ и будет ждать ровно
две недели. На пятнадцатый день он напишет письмо в ЦК. И рано тор­
жествует победу проходимец Прошин.
Но теперь объявляется другая война. Владимир Терентьевич Якимов.
Вы, секретарь райкома, поддержали неправое дело, зная, что оно непра107

вое. Вы обманули людей, которые вас выбрали. Вы бросили тень на пар­
тию. И вам придется ответить за это.
В размышлениях и ожидании уходили дни.
Удивляло, что от Наташи совсем нет писем, ни одного. Кем-нибудь
увлеклась? А у него при этой мысли не возникло даже обиды, словно она
совсем чужая. Надо бы написать ей. Только куда? Ведь у нее турист­
ская путевка, а маршрута он не запомнил.
Десять дней пробежали незаметно, хотя каждый из них казался бес­
конечным. Мартьянов продолжал ждать. Только случайность могла на
такой срок оставить его без работы, без друзей, без ответа на главньш
вопрос его жизни — сомнений в этом у него не было.
В пятницу Сартаковы возвратились домой позднее обычного. Было
производственное совещание, на котором Марк Яковлевич опять пору­
гался с Птенцовым. Он был возбужден и рассержен и всю дорогу дока­
зывал Надине свою правоту. Надина понимала его и понимала Птенцова, которого ее муж — в который раз! — незаслуженно оскорбил. Но
желания его всегда были чисты, и за это Надина особенно его любила.
Доведя жену до дому, Сартаков отправился в магазин, а Надина,
войдя в квартиру, заметила лежавшее на столе письмо. ~
От Натальи,— подумала она и, решив, что это письмо надо прочи­
тать, пока нет мужа, надорвала конверт.
Да, все было так, как Надина предвидела.
«Мы доехали великолепно, Виталий Степанович очень заботился обо
мне. Мы остановились в роскошной гостинице... Сочи красив, и море мне
очень понравилось, но как одеты женщины... Я выглядел^ пугалом, хотя
Виталий и говорил, что я — самая красивая. Благодаря его помощи я
сшила себе пару новых платьев — в два дня. Это стоило бешеных денег,
их дал Вольский. Я не могла не отблагодарить его...»
Значит, уже отблагодарила.
Удобно устроившись на диване, Надина продолжала читать.
Вот так Наталья! У мужа здесь неприятности, а она едет в Гагры.
Нет, это просто здорово. А я-то всерьез считала себя дрянью!
«...Несколько дней назад Виталий сделал мне официальное предложе­
ние. Я — согласилась. Конечно, я понимаю, что Василию будет тяжело,
он очень любит меня. Но каждый человек ищет себе лучшего. Я знаю,
что все будут осуждать меня. Но ты меня поймешь — что может дать мне
Василий? Я ничего не хотела сообщать до возвращения, но Виталий по­
советовал мне предупредить Василия и тебя заранее. Василию писать я
не могу — он не поверит. Я прошу тебя — сходи к нему и все расскажи,
с самого начала. Я хочу быть перед ним честной. Я очень счастлива.
Кстати, Виталий зовет меня Натали. Целую тебя, пиши. Как твой Марк,
что нового в институте? Твоя Наташа».
Когда Сартаков вошел в комнату, Надина раздраженно сказала:
— Наконец-то!
— Что с тобой, Наденька?
— Прочти,— сказала Надина, протягивая листочки.
— От Мартьяновой? Я не читаю чужих писем.
— Марк, прочти.
Надина подошла к письменному столу и достала из коробки папи­
росу. Сартаков проводил ее удивленным взглядом — она редко ку­
рила при нем — и взялся за письмо.
Надина уселась на стул спиной к мужу.
— Марк,— произнесла она, когда ей показалось, что он уже кончил
читать.— Марк, верь мне, я не такая, как она. И я не думала, что она...—
Надина обернулась.
Сартаков с листочками бросился из комнаты. Надина слышала, как
108

он постучался к Баутиным, слышала его тревожный голос, потом насту­
пила тишина, а потом — тяжелое матерное ругательство Баутина на всю
квартиру.
— Стерва, тварь, гадюка...— Баутин появился на пороге.— Расска­
зывай.
Выслушав Надину, он спросил:
— Где же ты раньше была? — И тут же сам ответил:— Все вы — та­
кой породы. Да не ты ли их и свела?
— Николай Петрович, Надю не трогайте. Это моя жена.
— Да пойми ты, Марк, ведь это удар в спину. Только этого ему не­
доставало. Эх, бабы!
Баутин долго буянил и так поносил женщин, что довел до слез жену.
Надина сидела, как каменная, когда же Сартаков делал попытки оста­
новить Баутина, она глазами показывала ему — не надо.
Часам к девяти Баутин опомнился.
— Ты знаешь, где живут Мартьяновы?
— Я была у Натальи один раз.
— Собирайся.
— Николай Петрович,— вмешался Сартаков,— пусть она останется,
я поеду вместо нее. А может быть, отложим? Ведь Мартьянову и без того
сейчас тяжело.
— Нет, дорогой; Ему еще долго будет тяжело. И нужно, чтобы к
возвращению этой суки он успокоился. Плохо, что он ее любит.
Они долго ехали, и лишь часам к десяти добрались до места.
Василий был дома. Истекал последний день назначенного им самим
срока. Как и прежде, его ничто не встревожило, если не считать квартир­
ной драки.
Сосед, Митька, здоровенный верзила— он работал на каком-то за­
воде, его периодически за пьянство увольняли, потом принимали снова,—
гонялся за женой по комнате и бешено кричал: — убью! (Она спрятала
деньги и, несмотря на угрозы, не хотела их отдавать). Жена выскочила
в коридор, испуганные соседи попрятались по комнатам. Женщина за­
перлась в ванной, и сейчас Митька выламывал дверь.
Василий подошел сзади.
— А ну, прекрати!
Дмитрий обернулся.
— Не лезь, ударю.
— Убирайся отсюда, мерзавец!
Митька поднял кулак. И вдруг все напряжение этих дней поднялось
в Мартьянове.
Пьяный, телом выбив уже слабо державшуюся дверь, влетел в ван­
ную. Приподнявшись, он замахнулся на Василия кочергой. Кочерга уда­
рилась о стену, пьяный свалился навзничь. Василий отнес его в комнату
и положил на кровать.
Вернувшись к себе, Василий долго не мог успокоиться. Шагая по ком­
нате, он обдумывал свое письмо в ЦК. На этот раз эпического изложе­
ния не будет — хватит. Нечего и ждать больше. Возбужденный, Василий
уселся к столу, съел все, что приготовил себе на ужин и завтрак. В этот
момент он услышал, что кто-то в коридоре спрашивает Мартьянова.
Только теперь он почувствовал, насколько все эти дни он ждал хоть
кого-нибудь. Он едва не схватил Баутина в объятья, и появление Сартаковых ничуть не удивило его в первую минуту. Он не знал, как усадить
своих гостей, и сокрушался, что ничего не может предложить им, кроме
пустого чая.
Мартьянов похудел, заметно нервничает и так по-детски обрадо­
вался, что Баутин сразу откинул слышанные им недавно не очень лест­
ные для Василия отзывы и снова сокрушенно подумал:— Эх, бабы!
109

— Надежда, Марк Яковлевич,— обратился он к своим спутникам.—
А прогуляйтесь-ка вы до магазина. Собрался, понимаешь, к тебе — ста­
руха заохала. Взялся сосед сопроводить — жена его навязалась. Так и
получилось, что мы все к тебе ввалились.
Сартаковы ушли. Баутин устроился в старом ободранном кресле.
— Ну, рассказывай.
— А что рассказывать? Это вы расскажите. Как там директор, как
новый секретарь. Чем институт дышит...
— Да, пришел приказ. Прошин теперь директор. Тебе Спирин ска­
зал?
— Он.
Баутин недовольно поморщился.
— Ну да ладно. А ты где работаешь?
Выслушав ответ, Баутин удивился.
— Мы думали, ты не захотел возвращаться к нам. И до сих пор тебе
не звонили?
— Не звонили. Наверное, нет вакантных мест.— Обнажать свои
обиды перед Баутиным не хотелось.
— Мест нет! Для сынков и дочек, для своих и чужих племянников
места есть! Ну, с этим мы разберемся. В горком писал? '
— Сразу. Ответа пока нет. Что-нибудь, видно, мешает. Идет подго­
товка к пленуму, все заняты. Тезисы-то читали?
— Читали. А подготовка к пленуму ничему не должна мешать. Ишь,
заняты! Спокойный ты очень, Василий Константинович. Пора кулаком
стучать — не за себя борешься. Ты думаешь, я выговор свой приемлю?
Если бы Василий рассказал Баутину, что его замучило вынужденное
безделье, что он и сам считает — горкому давно уже пора вызвать его
хотя бы для объяснений,— их роли бы просто поменялись: тогда Баутин
стал бы доказывать Мартьянову, что надо ждать и не волноваться, и
привел бы, наверное, те же аргументы, которые сейчас выдвигал Васи­
лий. Не думая об этом, Николай Петрович ворчливо заговорил, что
Мартьянов забыл друзей, что он— помоложе и, как временно безработ­
ный, мог бы заехать сам, а не гонять его, старика.
— А в парткомиссию написал?
<— О чем?
— Чтобы выговор сняли и секретарем парткома восстановили.
— Не писал и не буду. Это я заслужил.
— Экий ты блажной,— рассердился Баутин.— Заслужил! Пусть дру­
гие решат, заслужил ты или нет. Твое дело — писать.
— Меня и жена блаженным как-то назвала. Только не по такому
случаю.
■
— А жена пишет?
— Как сказать,— отозвался Василий, которому почему-то стало
стыдно, что писем так и нет.
— Слушай, Вася. Я привез тебе горькую весть. Но ты — настоящий
мужчина и выдюжишь. Твоя жена от тебя ушла. Она на юге спуталась с
каким-то профессором и домой — к тебе — не вернется.
— Вы ошиблись, Николай Петрович, этого не может быть...— Васи­
лий ответил почти шепотом, и Баутин увидел, как белеют его губы.
— На, прочти. Остальное доскажет Надежда.
Василий взял письмо. Баутин встал и подошел к висевшей на стене
фотографии. Ему хотелось обернуться, но было страшно, и он медлил.
Он повернул голову на стук. Василий, подойдя к окну, распахнул его
настежь, и в комнату ворвался сырой воздух. Опершись руками о края
оконной рамы, Василий медленно покачивался. Баутин видел только
спину, раскинутые голые руки и темный затылок, казавшийся еще темнее
из-за контраста с белой рубашкой.
110

Баутин подошел сзади.
— Вася,— тихо сказал он.— Ты — выругайся. Ну, поплачь. Не стес­
няйся меня, старика. Я ведь все понимаю.
Василий повернул голову, и Николай Петрович не узнал его.
— Я не буду плакать. Я не буду ругаться. Не бойся, я не пойду уби­
вать. Я просто,— Василий сделал резкий жест рукой,— я просто за­
черкну ее. Навсегда. Но сына — пусть она забудет, что она его родила.
Сына она не получит. Сообщите ей об этом.
— Вася, Василий. Давай отойдем от окна. Простудишься.
Мартьянов закрыл окно, задвинул портьеру.
— Не тревожься, Николай Петрович. Я ничего не натворю. Но хо­
чешь знать, что самое страшное во всем этом? Из-за нее, из-за этой жен­
щины, я прошел мимо настоящего человека. И я все прятался, все верил,
что буду по-мелкому, по-тихому доволен своей судьбой. Будет у меня
жена — не слишком хорошая, но и неплохая, будут еще дети — будет моя
семья.— Василий засмеялся.— Вот оно, Николай Петрович. Глеб был
прав — я слепец, слепец во всем. Я не рассмотрел Прошина, доверился
Якимову, 1я проглядел свою любовь.
В дверь постучали, вошли Сартаковы с пакетиками в руках.
— Ну вот, сейчас чай пить будем. А я чайник поставлю.— Василий
выскочил на кухню.
Потом он что-то говорил, Баутин и Сартаков натянуто смеялись, а
Надина молчала и все тревожнее смотрела на него.
Когда чаепитие закончилось, Баутин тихо сказал:
— Василий Константинович, твоя жена поручила Надежде все тебе
рассказать с самого начала. Она расскажет.
— Я ничего це хочу знать. Меня не интересует начало. А вы, Надя,—
Василий произнес ее имя с явным усилием — он слишком часто слышал
о ней от Наташи и, как ни старался, не мог отделаться от чувства не­
приязни к этой женщине,— напишите ей, что она свободна. Я согласен на
развод. Сына я ей не отдам. Но пусть не пытается вернуться обратно.
Сартаков поднялся.
— Василий Константинович, я хочу, чтобы вы знали, насколько глу­
боко мое уважение к вам. Оно было всегда, последние дни оно только
возросло. Прощайте.
Мартьянов проводил Сартаковых к выходу. Надина остановилась на
пороге.
— Вы имеете право презирать меня, Василий Константинович, но я
заслужу ваше уважение. Еще я хочу сказать вам — верьте, таких, как
Наталья, среди нас очень мало.
Она заплакала и побежала по лестнице.
Баутин по-прежнему сидел в кресле.
— Может быть, вы хотите лечь, или отвезти вас домой?
— Нет, не надо. Говори. Говори о чем-нибудь. Я буду слушать.
— Хорошо. Хотите, я расскажу вам всю историю с Прошиным и Яки­
мовым с самого начала?
Василий ходил по комнате и говорил, говорил яростно, что-то в нем
сейчас появилось похожее на Глеба Зеленкевича, и Николай Петрович,
следя за его мечущейся по комнате статной фигурой, размышлял: кто
его знает... Не выбери мы его в секретари, он сидел и работал бы
тихонько, и мы бы не подозревали, что есть среди нас такой человек. Не
навались на него Прошин, а потом — Якимов, мы считали бы, что это
просто хороший парень, честный и добрый, но не видели бы, из какого
материала он сделан.
И наверное немало есть таких, похожих на Мартьянова, обыкновен­
ных, как все мы, но с такой силищей в душе, которой только надо дать
выход.
111

Далеко за полночь Василий уложил Баутина на свою кровать.
Сам он спать не мог. Погасив верхний свет, он подсел к письменному
столу.
Взгляд его упал на конверт, брошенный на стол. Вот оно, известие от
Наташи. Если бы она умерла, он бы ее оплакал. Если бы она ушла от
него, открыто сказав, что полюбила другого, он бы ее понял.
Он дождался рассвета, сидя у окна, ничего не делая, ни о чем не
думая.
Начиналось утро.
I ll
Утром, придя в институт, Баутин отправился в партком. Анна Ива­
новна Малахова, неумело держа папиросу, читала газету.
Буркнув приветствие, Баутин попросил:
— Анна Ивановна, позовите сюда Спирина и Калитина.
— Зачем они вам?
— У меня важное дело.
Вызвав заместителей, Малахова обратилась к Баутину.
— Что такое случилось, что вы не можете решить со мной?
— Сейчас скажу, пусть они придут.
— Но в чем дело, может быть, позвать Вениамина Гавриловича?
— И это неплохо.
Через несколько минут появились Спирин и Калитин, за ними, поса­
сывая трубку,— эту новую привычку Вениамин Гаврилович перенял у
одного крупного работника,— не спеша вошел Прошин.
— Слушаем вас, Николай Петрович,— произнес он барственно.
Баутин повернулся к Малаховой.
— Анна Ивановна, почему Мартьянов до сих пор не вернулся в ин­
ститут?
— И это все?! — Прошин поднялся.— Простите, Анна Ивановна, у
меня неотложные дела.
— Подождите.— Тон Баутина явно не предвещал доброго.— Я спра­
шиваю — почему Мартьянов до сих пор не на работе?
Малахова испуганно посмотрела на Николая Петровича.
— Я не знаю. Мне сказали, что он устраивается на завод.
— Кто вам сказал?
— Это я сказал,— брезгливо бросил Прошин.— И ведите себя при­
лично, Баутин. Мартьянов всех вас распустил, и вы вообразили, что
партком — это место, где можно кричать на директора!
— Но позвольте,— Калитин приподнялся со стула,— Вениамин Гав­
рилович, целесообразно ли, чтобы грамотный и способный инженерпроектировщик уходил на завод?
— Вот ваша партийность, Андрей Степанович. Сейчас, когда вся
страна обращается лицом к производству, вы сомневаетесь, нужен ли
на заводе грамотный инженер.
— Я уточню вопрос.— На щеках Спирина появились красные
пятна.— Кому нужно, чтобы Мартьянов ушел из института?
— Это что — обструкция? Я сейчас же позвоню в райком.
— А вы не нервничайте, Вениамин Гаврилович. Три члена парткома
спрашивают четвертого — почему вы отказываетесь принять на работу
коммуниста Мартьянова? — Баутин сжал кулаки.
Прошин попятился.
— Хорошо, я отвечу. Мартьянов и так взбудоражил весь институт.
Анна Ивановна обращалась ко мне с этим вопросом. Я разъяснил, что
возвращение Мартьянова поставит ее в очень трудное положение, и она
со мной согласилась. Не так ли, Анна Ивановна?
112

В. ИВАНОВ. Москва

Товарищество
Из серии «Проклятие фашизму»

Всесоюзная
художественная
вЫставка
1961

ГРАФИКА

о.

Свидание под часами
ВЕРЕЙСКИЙ. Москва

И з серии «См оленщ ина»

Куба
ПЕТРОВА, Л. ПЕТРОВ. Ленинград
Из серии «Они хотят быть свободными»
Кения

Женщины мира

А. БИЛЛЬ. Москва

Все надо успеть
Л. ШЕПЕЛЕВ. Москва

И з

серии «С т р о и т е л и Ю го -З а п а д н о го района Москвы*

I

О. СОАНС.

Таллин

Р. БАБАЕВ.

Баку

Юный ботаник

В. ЮРКУНАС.

Б' "

ДО“ РКОЙ

Р. ХАЧАТРЯН. Ереван

За чтением

В. ТОЛЛИ. Таллин

Вечером

Малахова кивнула головой.
— Но мы не согласны,— и Спирин указал глазами на Баутина и Калитина,— и требуем, чтобы Мартьянова вернули в институт.
— Я не подчиняюсь вашим требованиям. Вы посягаете на права ди­
ректора.
— Вениамин Гаврилович, умоляю вас, одумайтесь. Так нельзя, ведь
это гонение за критику. Я понимаю, вы по-человечески обижены на Мар­
тьянова. Но вы же — директор, а институту нужны специалисты. А по­
том, вы — коммунист? — Калитин смотрел на Прошина жалким пре­
данным взглядом.
— Слюнтяй,— бросил Прошин, направляясь к двери.— Опомнитесь,
Калитин, я всегда высоко ценил вас.
Калитин кинулся было за Прошиным, но, остановившись, повернул к
кабинету Царева.
— Ради бога, Роман Антонович, я не могу это перенести. Прошин от­
казывается брать Мартьянова на работу.
Голос Калитинэ дрожал.
Царев молча поднялся и вышел из кабинета.
В институте потом рассказывали разное. Говорили, что Прошин
.заперся и главный конструктор ворвался к нему силой. Говорили, что
Царев кричал так, что в соседних комнатах дребезжали стекла.
Все было иначе.
Когда Царев вошел к Прошину, тот закуривал папиросу, руки его
тряслись. Дорогая трубка валялась на столе.
Главный конструктор соединился по телефону с начальником отдела
кадров.
— Принесите приказ о зачислении Мартьянова ведущим инженером
к Калитину.
— Я этого приказа не подпишу.
— Подпишешь, Вениамин Гаврилович, и не упрямься. Если ты его не
подпишешь, я пойду к Чернолапову — сегодня коллегия в министер­
стве — и расскажу ему то, что тебе хотелось бы от него скрыть. Я покрою
позором свою седую голову, но тебе придется проститься не только с этим
кабинетом. Выбирай.
— Это — шантаж.
— Это не шантаж, а предупреждение. Удивляюсь, почему я не сде­
лал этого до сих пор. Еще одна твоя глупость, и я больше не смолчу.
— Хорошо. Пусть Мартьянов придет ко мне.
— Тебе хочется, чтобы Мартьянов пришел к тебе просителем? Не
искушай судьбу, Вениамин Гаврилович. Он не придет, а ты подпишешь
приказ — и сию минуту.
Через десять минут в квартире, где жил Мартьянов, раздался теле­
фонный звонок.
— Василий Константинович, в понедельник выходи на работу, к Ка­
литину. Ты хочешь, чтобы я к тебе заехал? — Звонил Спирин*
— Не надо, Павел Филиппович. Спасибо за сообщение, скоро уви­
димся. Будь здоров.
Василия только час назад сморил тяжелый сон. Он вернулся в ком­
нату и снова лег, но заснуть не удавалось. Перед глазами маячили На­
таша, Баутин, Надина. Вспомнился Глеб. И зачем он тогда поддался
уговорам Глеба и не поехал в колхоз сам? Не было бы этой истории с
Прошиным и Якимовым, они давно расстались бы с Наташей, и разлука
не была бы, наверное, такой ужасной.
Валя этого бы не сделала.
Теперь он мог думать о ней сколько угодно. Валя этого бы не сде­
лала. Она не предала бы его в такие дни. Она не предала бы его ни в
какие дни. Она была бы с ним в радости и печали, она, может быть, до
з

Москва JSfe 2

113

ожесточения спорила бы по любому поводу и доказывала свое,—но он
не был бы один.
А сейчас остается только сидеть, вспоминать и думать — где ты?
Счастлива ли ты? Долго ли будешь помнить меня — ведь я не заслужил
даже твоей памяти.
Скорее всего не Валя, а его жена и все обстоятельства вместе вы­
жали эти слезы — первые с момента смерти Сергея и, наверное, послед­
ние на всю его жизнь. Но он не мог остановиться и знал, что никогда не
забудет Валю и никогда не простит жену.
IV
Даже самые маленькие ручейки никогда не оканчивают свой путь,
не слившись сначала с таким же ручейком, потом — с маленькой речуш­
кой, а потом, после долгого пути, с величественной рекой, название ко­
торой есть на всех географических картах мира. Если их остановить, то
любая река со временем обмелеет и зачахнет, но это невозможно. Пере­
гороженные в одном месте, ручейки будут искать себе новую дорогу,
может быть, путь их удлинится, но в конце концов они придут к своей
цели.
Мартьянову не повезло. Близился Пленум ЦК; занятые подготовкой
к нему, работники городского комитета партии проводили почти все
время на предприятиях. На тех же, кто в данный день оставался на
месте, сваливалось все, что обычно выполняли десятки опытных работ­
ников. Наверное поэтому инструктор горкома, к которому попало
письмо Мартьянова, начав его читать — а письмо было весьма простран­
ным,— решил, что пишет человек, ошибочно не приглашенный на засе­
дание бюро райкома, и направил письмо Якимову. Получив письмо,
Владимир Терентьевич внимательно прочел его, подивился спокойному
и вполне объективному тону Мартьянова и запер письмо в сейф.
Якимов понимал, что через некоторое время Мартьянов напишет вто­
рое письмо, если нужно — третье, и рано или поздно сигналы его будут
услышаны. Но за это время Прошин — Якимов заставит его это сде­
лать— изменит положение в институте, и Мартьянов окажется по­
просту лжецом.
По предположениям Владимира Терентьевича нужно было задер­
жать события на месяц-полтора. Не сомневаясь, что это удастся, он
готов был даже признать потом, что возведенные на Мартьянова обви­
нения необоснованны, заменить ему строгий выговор простым и нака­
зать Прошина.
Якимов видел перед собой сильный поток, стремящийся к реке, и
этот поток ему удалось — хотя бы на время — преградить, но он со­
вершенно не принимал во внимание маленьких ручейков, питающих ту
же реку.
Мартьянов написал свое заявление в горком во вторник вечером;
Галина Семеновна Завальнюк закончила свое вечером в среду.
В тот же адрес пришло анонимное, написанное явно измененным по­
черком послание из одной фразы: «В проектном институте директор
Прошин подтасовал факты и свалил все на секретаря бюро Мартья­
нова». Его послал изнывающий от страха перед собственной смелостью
начальник планового отдела Хохлов.
Но это было не все.
Когда на пятый день пребывания Гайдая в больнице к нему, нако­
нец, допустили его товарищей, Петр Александрович отдал своему заме­
стителю два маленьких листочка, похожих на аптечные бланки. В основ­
114

ном там перечислялись дела по заводу. В конце было написано: «По­
звонить Кирееву и попросить его ознакомиться с делом Мартьянова,
секретаря проектного института, которое разбиралось на бюро райкома.
Якимов странно вел себя, и все вместе производит очень тяжелое
впечатление». Киреев — инструктор горкома — часто бывал на заводе и
хорошо знал Гайдая.
Через день после собрания Птенцов передал в секретариат министра
пространное заявление о системе и методах руководства институтом со
стороны Прошина с ссылкой на факты и документы. Дело Мартьянова
было там основным.
Царев, под строгим секретом, рассказал всю историю приятелю, ра­
ботающему в министерстве. Тайна пошла гулять по кабинетам и до­
стигла ушей Чернолапова. К нему же пришло заявление Птенцова с ре­
золюцией министра: «Назначить комиссию и принять меры».
Когда в горком было переслано из Центрального Комитета личное
письмо Мартьянова к Зеленкевичу с крайне резкой сопроводительной
Глеба, заведующий отделом промышленности уже успел переговорить
с Киреевым и Чернолаповым и выяснить, что заявление Мартьянова
направлено Якимову. Остальные документы были в горкоме.
Это было в тот день, когда Василий снова вышел на работу. В ЦК
он так и не написал. Два дня он провел с Женькой, не зная, как ему
обращаться с сыном теперь, когда он стал ему и отцом и матерью. При­
выкнув обычно баловать мальчика, Василий пытался проявить хоть
чуть-чуть строгости, но у него ничего не получалось. Видно, его настрое­
ние каким-то образом передалось Женьке — к концу дня тот необычно
притих,— и Василий испугался, что ребенок заболевает.
В понедельник Мартьянов вышел на работу. Он с трудом скрывал
волнение. Почти три недели он не был в институте. Как-то его встретят?
Калитин предложил ему работу на выбор: полегче или потруднее.
Василий выбрал потруднее. Сначала он просто рад был сесть на место,
никуда не ходить и ни с кем не встречаться, потом увлекся самим за­
данием, и время побежало.
Надина и Баутин позаботились еще об одном: в субботу весь инсти­
тут знал, что от Мартьянова ушла жена, и знал, как она ушла. Поэтому
Василий, в душе очень боявшийся этого, был избавлен от вопросов о
Наташе.
Люди нашли, что Мартьянов очень переменился: похудел, стал
суровее, даже постарел. Особенно это бросилось в глаза людям, знавшим
его лучше других: Спирину, Галине Семеновне, Цареву, специально за­
шедшему к Калитину, чтобы поздороваться с Василием. Идя в отдел,
Царев собирался, смотря по обстоятельствам, пошутить с Мартьяновым,
отечески пожурить его, посочувствовать, а может быть — и слегка про­
брать.
Однако взглянув на него, он подумал, что это — лишнее.
Это был все тот же Мартьянов, если вглядеться. Но перед Царевым
предстал совершенно другой человек. Такого нельзя согнуть и нельзя
сломать: И обмануть его тоже невозможно,— подумал Царев и еще по­
думал, как слеп был Прошин, начав с Мартьяновым свою подлую игру,
да и Якимов оказался не зорче.
А вспомнив уже у себя в кабинете глаза бывшего секретаря, Царев
сжался, перебрав мысленно свое поведение во всей истории, и решил —
сегодня же поеду к Чернолапову. Пусть не все еще в делах Прошина
ясно, и лишь интуиция подсказывает, насколько тот запутался,— поеду.
Прошин, единственный в институте, не знавший о семейном несчастье
Мартьянова, собирался немедленно отправить его в командировку. То,
что это оказалось невозможным,— Мартьянову не с кем было оставить „
8*

115

ребенка,— привело директора в ярость. Только неожиданный приезд за­
местителя министра заставил его взять себя в руки.
Чернолапов пробыл в институте недолго. Он походил по лаборато­
риям, по цеху, поговорил с Сартаковым, проекту которого придавалось
особо важное значение, поинтересовался общим ходом дела. Он спо­
койно выслушал самоуверенные ответы Прошина и, уже прощаясь,
сказал:
— Я, собственно, заехал в связи с тем, что через две недели ваш
доклад о работе института слушается на коллегии министерства. Завтра
в институте начнет работать комиссия. Из ваших сотрудников мы вклю­
чили Царева и Гусева.
Чернолапов давно ушел, а Прошин то пил воду, то вытирал шею,
пытаясь понять — что это? Хорошо — или плохо? Вверх — или вниз? —
и никак не мог разобраться.
Перед концом рабочего дня Мартьянова позвали к городскому теле­
фону.
Удивленный — кто мог ему звонить,— он взял трубку.
— Здравствуйте, Василий Константинович. С вами говорят из гор­
кома партии. Смогли бы вы сегодня в семь приехать в отдел промыш­
ленности, к заведующему?
Василий ответил — да, и весь напрягся, слушая, что еще ему скажут.
— Тогда мы вас ждем.
Это был тяжелый разговор. Его спрашивали придирчиво, даже су­
рово.
Мало интересуясь, может ли кто-нибудь подтвердить, что именно
директор ввел Василия в заблуждение, от него требовали подробного
рассказа о делах института, о его возможностях и о том, что нужно для
их осуществления.
— В одном Якимов был совершенно прав,— сказал заведующий от­
делом.— В ваших начинаниях есть действительно рациональное зерно,
которое заслуживает всяческого поощрения.
— Согласен. Но предпосылки победы — еще не победа, а я возражал
именно против этой подмены.
Рассказ о разговоре с Якимовым и о заседании бюро был выслушан
в полном молчании.
И снова его спрашивали об институте, о людях, которые в нем рабо­
тают, о том, как руководил партком комсомолом и профсоюзом. Потом
спросили о семье. Он задохнулся и хотел промолчать. Но, помедлив,
сказал, что от него ушла жена. Спросили — почему. Страдая и пытаясь
преодолеть стыд, он коротко объяснил.
Последним был задан вопрос, как сам Мартьянов оценивает нало­
женные на него взыскания. Он ответил, что считает правильным реше­
ние бюро, хотя и не согласен с формулировкой, и полностью правиль­
ным — решение собрания.
— Товарищ Мартьянов.— Заведующий отделом говорил медленно,
видимо обдумывая каждое слово.— Вы понимаете, что факты, изложен­
ные вами, очень серьезны. Если все обстоит так, как вы рассказываете,
Прошиным совершено преступление. Это необходимо тщательно прове­
рить, и через день-два в институте начнет работать комиссия мини­
стерства. Что касается обстоятельств, связанных с действиями секретаря
райкома Якимова, это дело другого рода, и оно будет рассмотрено от­
дельно.
Василий вернулся домой совершенно обессиленный и впервые за по­
следние дни сразу забылся сном.

116

V

В коридоре министерства, около конференц-зала, в котором должна
была заседать коллегия, столпилось много народу.
Прошин, в парадном костюме, стоял в стороне и, попыхивая трубкой,
рассматривал проходивших мимо людей.
Кроме членов ^коллегии, Прошин увидел нескольких директоров
крупных периферийных заводов и преисполнился гордости. Этих очень
занятых людей не вызывали в министерство без особой надобности, и
раз они здесь, им собираются продемонстрировать что-то важное и
поучительное, а именно — его доклад. О том, что эти люди приехали в
Москву по другой причине — в связи с начинающимся скоро пленумом,
он просто не подумал.
Подошли Царев и начальники основных отделов института. Вдалеке
показался Якимов. Прошин не видел его с неделю и был удивлен тем,
как изменился за эти дни секретарь райкома — он был похож на тяжело­
больного. Прошин шагнул было ему навстречу, но Якимова нагнал
Чернолапов, и они вместе прошли в зал.
Можно было начинать, но не пришел еще первый заместитель ми­
нистра, который должен был вести заседание. Вениамин Гаврилович
принялся листать доклад, время от времени поглядывая на дверь.
Он был спокоен, почти совершенно спокоен.
Комиссия проработала в институте дольше, чем предполагалось.
Однако никаких слухов в связи с ее пребыванием не возникло, и можно
было не волноваться. Прошину очень хотелось быть в курсе дел комис­
сии, но это оказалось невозможным: лишь немногие из сотрудников
приходили к нему сами и рассказывали содержание бесед. Вызывать
же людей к себе Прошин не решался.
Вообще, с того дня, как он был назначен директором, положение его
в институте не только не окрепло, как он ожидал, а пошатнулось, и он
чувствовал, что это связано с делом Мартьянова. В день, когда собрание
утвердило Мартьянову строгий выговор, Якимов прямо объявил Про­
шину, что, если через две недели положение в институте не изменится,
он может считать себя снятым с работы и исключенным из партии.
Вениамин Гаврилович, конечно, понимал, что в этом деле Якимов
прочно связал себе руки и угрозы своей выполнить не сможет,— но он
также понимал, что, во имя собственного благополучия, надо хоть попы­
таться что-нибудь сделать.
Он начал н а ж и м а т ь , и у него возникло странное ощущение —
словно он сжимает резиновую подушку. Люди не говорили — нет, но
видно было, что им не хочется выполнять его, Прошина, распоряжений;
они делали порученное им через силу, и ничего хорошего не получалось.
Малахова как партийный руководитель оказалась абсолютно неспо­
собной ему помочь: она собирала совещания парторгов, профоргов, ком­
соргов, начальников отделов и инженерного состава — вместе и порознь,
произносила перед ними правильные речи, но дело от этого не двигалось.
А Якимов звонил не реже, чем через день, и ток его был строг. Ве­
ниамину Гавриловичу страшно было признаться, что дела не улучша­
ются, он подумал: еще одно преувеличение — что это меняет? — и на­
чал рапортовать Якимову об успехах.
Комиссия разбиралась, видно, во всем досконально: тщательно Из­
учала тематический план, методические разработки, план оргтехмероприятий.
Перед ее приходом Прошин успел изрядно подчистить план оргтехмероприятий и представил его членам комиссии. В конце работы комис­
сия указала Прошину на многие недостатки, но это были только
отдельные недостатки, и Вениамин Гаврилович облегченно вздохнул.
т

Он подготовил доклад в тоне скромном, но внушительном и не сом­
невался, что все завершится хорошо. Однако беспокойство грызло его
изнутри, а сейчас, в последние минуты перед решающим событием, оно
начало нарастать с катастрофической быстротой.
Скоро начнется заседание, и все успокоится, ждать осталось совсем
недолго.
Вениамин Гаврилович повернулся к двери и вздрогнул — в зал во­
шел Мартьянов.
Кто его позвал, зачем? — только успел он подумать, как сразу за
Мартьяновым вошел первый заместитель министра, и заседание нача­
лось.
Появление бывшего секретаря парткома настолько ошеломило Про­
шина, что первые слова своего доклада он произнес в явном смятении.
Впечатление получалось очень странное: содержание говорило об
успехах, тон же, голос, вид докладчика были такими, словно он с са­
мого начала в чем-то хочет оправдаться. Чувствуя это, Вениамин Гав­
рилович повысил голос и, перестав заглядывать в отпечатанный на ме­
ловой бумаге доклад, стал говорить по памяти. На некоторых лицах по­
явилось недоумение. Заметив это, Прошин заговорил еще громче. В го­
лове смешалось то, что можно было говорить сегодня, с тем, что он
говорил на бюро райкома. Чувствуя, что запутался, он пытался вы­
рваться из тисков собственного красноречия и после сообщения об оче­
редном достижении начинал лепетать о недостатках.
Лицо и затылок его вспотели, он их не вытирал, у него пересохло в
горле, но он боялся протянуть руку к графину. И он говорил, говорил,
пока председательствующий не произнес:
— Странный доклад.
Прошин остановился и взглянул на большие часы, висевшие на стене.
Он говорил всего двадцать минут.
— Прошу меня извинить. Я неважно себя чувствую...
— Вы, может быть, на этом закончите? А ваши товарищи дополнят в
прениях.
— Нет, я попробую. Мне нужно еще минут пятнадцать.
Вениамин Гаврилович порылся в отчете и перешел к изложению пер­
спектив. Здесь можно было успокоиться, он и успокоился.
Нарочито буднично, словно уже завтра институт начнет выдавать
проекты вот таких заводов-автоматов, обслуживаемых десятком людей,
Прошин произнес вторую половину своего доклада.
Победа была явная, лица многих выражали одобрение.
Слава богу, пронесло,— облегченно подумал Вениамин Гаврилович
и почти спокойно посмотрел на поднявшегося председателя комиссии,
которая проверяла работу института.
— Заводы, о которых говорил товарищ Прошин, являются мечтой
каждого советского инженера,— начал председатель комиссии.— Для
осуществления этой мечты необходима определенная база — материаль­
но-техническая. Такая база в стране есть, и мы ее постоянно расширяем.
Но проектирующая организация тоже должна иметь свою базу. Это —
подготовка специалистов, постановка работ, обобщающих новейшие до­
стижения, и конкретные организационные меры. Должен оговориться
сразу — специалисты института в основном люди высокой квалифика­
ции. Теперь перейдем к остальному.
... Все это еще не так страшно. Конечно, он должен критиковать,
иначе зачем же он сидел у нас столько времени.
... В его соображениях множество ценнейших мыслей. Мы действи­
тельно боимся внедрять новое.
118

... Что ж, бывают и слабые методические планы, у нас — жесткие
сроки, и от этого иногда страдает качество,— Прошин вглядывался в
лицо оратора, пытаясь угадать, что последует дальше.
— Если бы дело было только в том, о чем сейчас говорилось, следо­
вало бы ставить вопрос о слабости товарищей Прошина и Царева как
руководителей. Но это не все. Главное заключается в том, что даже из­
ложенное нам сегодня директором в действительности отсутствует или
почти отсутствует; товарищ Прошин это знает, и он не просто приукра­
шивает положение дел, а сознательно обманывает руководство мини­
стерства— и делает это не первый день.
...Ему, конечно, помогали — он даже поднял отчеты предыдущих лет.
...Неужели я действительно тогда вычеркнул Сартакова из автор­
ской заявки? Это было крайне неосторожно, ведь он был главный изо­
бретатель. Но мои права на участие в авторстве неоспоримы, я же —
директор, следовательно, они работали под моим руководством.
... Да, несколько тем я утвердил в прошлом году без обсуждения на
техническом совете, а чтобы не придирались, велел составить протокол.
А что это обсуждение изменило бы?
... Но с этим можно поспорить! Что значит — я обманывал коллек­
тив, говоря, что все — хорошо, тогда как в действительности было не­
важно? Я никого не обманывал, я старался воодушевить людей; говори
я о недостатках, они решили бы, что я — плохой руководитель. Да и
зачем им знать все подробности?
... Значит, добрался. Оргтехплан составлен действительно бестол­
ково, я сам попался на его непоследовательности. Но он говорит по
основному, первому варианту. О, я дурак! Я же посылал один экземпляр
в министерство четыре месяца назад!
— Таким образом, товарищ Прошин, по мнению комиссии, должен
быть немедленно снят с поста директора, а работа института — корен­
ным образом перестроена.
В зале воцарилась тягостная тишина.
Прошин, подняв голову, посмотрел на утонувшего в кресле Якимова.
Тот сидел с закрытыми глазами, откинув голову.
Все кончено, я погиб, — мелькнуло у Прошина.
— Товарищи,— сказал председательствующий,— руководству мини­
стерства известны результаты работы комиссии. Можно было, конечно,
издать приказ и этим все закончить. Но мы решили все-таки заслушать
товарища Прошина — трудно было поверить в то, что член партии, в
течение нескольких лет находившийся у руководства, превратился в
наглого обманщика. К тому же это — наглядный урок некоторым ди­
ректорам,— он метнул сердитый взгляд в один из углов,— к чему ведут
всякие преувеличения. Основной вопрос сегодняшнего заседания —
наши конкретные предложения о работе проектных организаций к
Пленуму ЦК КПСС.
Утром следующего дня Прошин приехал в институт после начала
работы — ему было страшно встретиться с людьми.
Но, может быть, еще не все потеряно, может быть, Акимов съездил
в горком и все уладил? Ведь это последняя надежда.
Он быстро прошмыгнул в партком.
— Анна Ивановна, я так в вас верил. Неужели у вас не нашлось
хоть слова в мою поддержку?
— Вениамин Гаврилович,— она подняла на него лицо, полное смя­
тения,— звонил Якимов. Он велел не позднее завтрашнего дня обсудить
ваше персональное дело и исключить вас из партии.
— Исключить? Меня? Якимов? Не может быть, вы что-то перепу­
119

тали, Анна Ивановна. Он не может дать такого указания. Ведь вы зна­
ете, он высоко меня ценит.
Прошин пытался говорить с Малаховой ласково, но страх и злоба
на Якимова, которых нельзя было показать, сковывали ему горло.
— Вы можете позвонить ему сами, Вениамин Гаврилович, но он ска­
зал совершенно определенно.— Малахова и сейчас говорила с Проши­
ным извиняющимся и испуганным голосом.
Это только распалило его гнев.
— Он не может исключить меня из партии, Анна Ивановна. Да, я
совершил проступки и заслуживаю взыскания. Но исключить меня
никто — и тем более Якимов — не посмеет!
Вошел Калитин и остановился у двери.
— Вениамин Гаврилович, не Якимов, а мы исключим вас. И не позд­
нее завтрашнего дня. Обманутое доверие не прощают.
— Вот вы как заговорили, Калитин! Что ж, теперь можно, я больше
не директор. Но мне не нужно ваше доверие, мне наплевать и на вас
и на всех, подобных вам. Хотите, я скажу, что я о вас думаю? Вы —
тряпка и подхалим. Теперь вы будете лизать пятки Мартьянову, даже
если он пнет вас каблуком. А если бы ко мне вернулась власть, вы при­
ползли бы ко мне...
Прошин чувствовал, что зарвался и окончательно все портит, но уже
не мог остановиться.
— Убирайтесь отсюда! — тонко закричал Калитин.— Убирайтесь от­
сюда, негодяй! Вы не смеете дышать воздухом этой комнаты! Убирай­
тесь немедленно или я вас вытолкаю!
После того, как партком принял решение исключить его из партии,
Вениамин Гаврилович заболел.
До тех пор, пока врач давал ему больничный лист, он сидел дома.
Он и впрямь чувствовал себя больным.
За что? — спрашивал он себя.— Разве я сделал что-нибудь особен­
ное? Ну, преувеличил. Но не я первый, не я и последний. Мартьянов?
Да, я переложил вину на него. Но что значит потеря для общества
Мартьянова по сравнению с потерей меня? Мне просто не повезло.
В другие дни настроение его менялось.
— Послушай, Лида. А может быть, бросить? Ну, живут же беспар­
тийные, например, Гусев.
— Ты сошел с ума. Как ты тогда получишь руководящую работу?
— Из этого все равно ничего не выйдет.
— Ерунда. Тебе необходимо любой ценой остаться в партии.
За это время были передуманы и подробно обсуждены с женой все
возможные варианты дальнейшего поведения.
И наступил день, когда Прошин пришел на партийное собрание в
последний раз. Инструктор райкома доложил о восстановлении Мартья­
нова на посту секретаря и отмене взысканий, наложенных на членов
парткома.
Речь Вениамина Гавриловича звучала вдохновенно.
Да, он виноват перед партией, и смешно ему оправдываться. Но за
последние дни он столько пережил и перечувствовал— товарищи знают:
после заседания парткома с ним случился сердечный припадок, и он
десять дней лежал в постели — что он понял: он не сможет жить без
партии. Поэтому он просит только о снисхождении.
Вениамин Гаврилович и сам поверил тому, что говорил, и когда на
его речь зал ответил тишиной, в нем вдруг вспыхнула безумная надежда.
— Пусть скажет Мартьянов,— раздался голос.
— Мартьянова! — поддержали несколько человек.
Прошин, не успевший отойти от трибуны, ждал.
Он видел, как из рядов поднялся Мартьянов, и шаги его гулко зазву­
120

чали по паркету. Прошин взглянул в лицо секретаря, на нем не было нл
гнева, ни злорадства, оно словно окаменело в своей усталости, и почув­
ствовал — это конец.
Да, это был конец, и конец бесславный. Прошин ждал разгромных
речей, резких упреков, выражений шумной радости — ничего этого не
было.
Деловито и коротко говорилось — исключить.
Некоторые говорили еще короче — выгнать.
Когда на трибуне появилась Галина Семеновна Завальнюк, Прошин
подумал — только этого не хватало. Что может сказать эта наседка?
Не иначе, как промямлит историю .со снятием Гусева. Но его настроение
быстро изменилось.
— Никто не сомневается в вашей личной честности, Роман Антоно­
вич,— говорила она возбужденно, обращаясь к Цареву.— Но вы лучше
нас знали Прошина. Сейчас вы повторяете, что не могли предвидеть сте­
пени его падения, ссылаетесь на какое-то неудобство критиковать дирек­
тора перед массами. В мелочах это и не нужно. Но ваше умолчание о
большом превратилось в попустительство, в потворство. Хотите знать
правду? В наших глазах вы и Прошин были одним целым. Поэтому, если
вы желаете остаться нашим руководителем,— меняйтесь. Иначе вам
тоже придется уйти.
В зале бурно зааплодировали.
Получил, Роман Антонович! — злорадно подумал Прошин.— Но За­
вальнюк! Кто мог ожидать от нее подобной прыти?
К середине собрания о Прошине вообще забыли.
Один из ораторов заговорил о воспитательной работе с людьми,
другой сказал, что стыдно так встретить Пленум и нужно срочно ис­
правлять положение, а последующие выступавшие просто перешли к об­
суждению насущных дел: заранее критиковали Мартьянова, обрушива­
лись на главного конструктора, давали наказы будущему директору.
Люди мелки,— думал Прошин.— Даже такое событие, как снятие с
работы директора и исключение его из партии,— для них только эпизод.
И вдруг ему стало страшно — не за место, которое он потерял, не за
прошлое благополучие — за жизнь. Долгие годы он говорил — наша
партия, мы коммунисты. Он и сам не заметил, как это приросло к нему,
стало повседневным. И сейчас партия, в которой он привык чувствовать
себя своим, говорит ему: ты — чужой, уходи!
Люди продолжали выступать, сейчас их лица мелькали перед ним,
как в немой кинокартине,— он не слушал. Вот на трибуне появилась Ма­
лахова, ее редкие кудряшки жалко подпрыгивают. А вот — Птенцов.
Что-то с ним случилось... Он как будто стал выше ростом, и вообще он
непохож на самого себя. Он кончил, ему хлопают.
Что будет? Даже Птенцов распрямился, а для него, Прошина, здесь
нет места. Квартира, обстановка — все осталось. На работу он уже почти
устроился и даже на руководящую — небольшую для начала. И всетаки — как он будет жить дальше? Что с ним будет? И, не находя от­
вета, Вениамин Гаврилович продолжал тоскливо задавать себе все тот
же вопрос. Что дальше?
ГЛАВА ШЕСТАЯ

I
Наташа вернулась в Москву в конце мая — в июне Вольский должен
был принимать экзамены.
В Сочи они пробыли недолго. В Гаграх Виталий Степанович снял
121

одну комнату, но на людях он еще продолжал называть Наташу На­
тальей Андреевной.
Их появление на пляже, в ресторане привлекало всеобщее внимание.
Каждый день Вольский что-нибудь дарил Наташе: цветы, безделушки,
купил ей золотые часы и лакированные туфли — счастье пришло на­
конец.
За Гаграми последовал Сухуми, затем — Батуми.
Наташе уже не терпелось приехать в Москву и показаться своим
сослуживцам в новом обличье. Однако в поезде Виталий Степанович,
впервые за время их совместной жизни, заговорил о неприятном.
— Натали,— сказал он,— мне кажется, тебе надо уйти из института.
Я устрою тебя в другое место, работа там будет не менее интересной, но
никто не будет знать ни твоего мужа, ни всей истории. А может быть,
ты захочешь отдохнуть? Я приму экзамены, закончу кое-какие дела, и в
августе мы сможем вернуться в Сочи.
Наташй не прочь была отдохнуть и снова съездить на юг, но ей
совсем не хотелось уходить из института. Уйти, когда она наконец-то мо­
жет поразить всех блестящими переменами?
— Видишь ли, Виталий. Во-первых, я не собираюсь становиться
домохозяйкой. Во-вторых, уйти сейчас — значит, проявить трусость,
а я никого не боюсь, даже Василия. Я не совершила аморальных поступ­
ков— ты не был моим любовником, я не изменяла своему мужу. А то,
что я рассталась с ним и вышла за тебя,— пусть это еще не оформлено,—
это меня не порочит. Так поступают тысячи мужчин и женщин, и никто
не перестает уважать их.
Вольский с грустной улыбкой посмотрел на Наташу.
— Натали, ты взрослый человек, но ты — дитя. Я тоже не нахожу
твои поступки аморальными. Но люди судят иначе. И хотя ты у меня
очень смелая молодая женщина,— он положил руку на ее колено, она
осторожно отодвинулась,— тебе будет очень тяжело. Скажу прямо — я
не решился бы на такой эксперимент.
— Надо уметь подчинять себе обстоятельства. И кроме того, я вижу,
что ты плохо меня знаешь. Если на меня начнут нападать, я сумею за­
щититься.
— Поступай, как знаешь,— непривычно сухо ответил Виталий Сте­
панович и вышел в коридор, а Наташа долго не могла успокоиться и все
обдумывала слова, которые она бросит всяким Птенцовым и Сартаковым, если ее посмеют задеть.
По приезде в Москву у нее снова было хорошее настроение. Квар­
тира Вольского, в которую она вошла впервые, оказалась еще лучше,
чем она ожидала. В столовой все из красного дерева; в буфете — хру­
сталь и серебро, японский чайный сервиз; в гостиной — мягкая мебель,
пианино с подсвечниками, картины в золоченых рамах; в кухне — боль­
шой холодильник. Хозяйство Вольского много лет вела женщина, живу­
щая в этом же доме.
Уложив подарки для сына, Наташа отправилась в ясли. Но была суб­
бота, детей уже разобрали по домам, и она никого не застала. Она реши­
тельно направилась к троллейбусу— в конце концов чего ей бояться?
Рано или поздно ей придется встретиться с Василием, а на сына она
имеет все права. Но троллейбус ушел, а она осталась на остановке.
Только не это. Только не сегодня.
Несколько дней до выхода на работу Наташа провела в хлопотах:
заказывала себе платья, пальто, костюмы, покупала туфли, белье, об­
ставляла спальню. Она не успела даже навестить Надину, хотя собира­
лась сделать это в день приезда. Несколько раз она ездила в ясли, но
дети то спали, то оказывались на прогулке.
Прошла неделя, сына она так и не видела. Последнее посещение ее
122

особенно расстроило — она опять опоздала, и Женьку снова взял Ва­
силий. Дома Наташу ждал Виталий Степанович. Он торжественно пре­
поднес ей обручальное кольцо и брошь с настоящим бриллиантом, свер­
кающим не хуже, чем тот, что она видела в кольце известной актрисы.
В этот вечер у них впервые собрались гости — нечто вроде свадьбы.
Наташа, в специально сшитом для этого случая белом платье, произвела
фурор. Она снова была переполнена счастьем. Уже засыпая, она вспо­
мнила, что так и не повидала своего маленького сыночка, но голова
кружилась, и она быстро уснула.
Воскресенье прошло, как в тумане. Как ни хотелось Наташе повидать
Женьку, она снова не решилась ехать на свою бывшую квартиру и от­
ложила встречу на вечер понедельника. Вольский все пытался отгово­
рить ее от возвращения в институт, но она стояла на своем. Она тща­
тельно обдумала, что оденет, как причешется, и утром отправилась на
работу.
Как ни храбрилась Наташа, но, вступив в лифт, поднявший ее на
четвертый этаж — там располагался их отдел,— она почувствовала же­
лание выскочить обратно и убежать на улицу.
Надина ответила на ее письмо очень коротко: «Муж все знает, он
согласен на развод, ребенка отдавать не хочет».
В ее дружбе Наташа не сомневалась. Но остальные, что скажут
остальные? И самое страшное — встретить Василия.
— Здравствуйте,— сказала она, входя в отдел, стараясь произнести
это как можно веселее и естественнее. И, не дожидаясь ответа, обрати­
лась к Птенцову: — Сергей Петрович! Я вернулась и готова приступить
к исполнению служебных обязанностей,— и она кокетливо улыбнулась.
Птенцов равнодушно поднял голову.
— Я подойду и дам вам задание.— Это было все, что он ответил.
Проходя мимо столов, Наташа, улыбаясь, здоровалась направо и
налево, ей отвечали односложно или не отвечали вовсе.
Не хотят — не надо,— решила она.
Она уселась за стол, раскрыла ящики, достала логарифмическую
линейку, потом, вскочив с места, походкой, заимствованной у одной
кинозвезды, прошла к Надине.
— Надюнчик, здравствуй, сколько времени я тебя не видела.
Она наклонилась, чтобы чмокнуть Надину в склоненную голову, та
резко выпрямилась, и Наташа увидела лицо Надины.
— Прочь от меня. Не подходи. И забудь, как меня зовут.
Надина произнесла это на весь отдел, у Наташи похолодело внутри.
— Надина, что с тобой, успокойся,— тихо заговорила она прыгаю­
щим голосом.
— Явилась, здрассте! Мадам профессорша прокатилась по курортам
и пришла показаться. Как твой старичок? Ты его еще до смерти не ухо­
дила? Не тяни, такие еще найдутся. Пусть платят за красоту твою неоце­
ненную. Только бери дороже. И что ты с Вольским спуталась — не
пойму. Машины у него нет, дачи нет.
Надина говорила в полный голос, почти кричала. Лицо ее криви­
лось от издевательской улыбки. Она стала очень некрасивой, эта На­
дина. Но слова ее были ужасны. Наташа оглянулась, взглядом прося
защиты. Однако кое-кто уткнулся в свою работу и делал вид, что ничего
не слышит, остальные смотрели на Надину с откровенным одобрением.
— Так,— сказала Наташа,— понимаю. Завидуешь. Столько лет кру­
тилась и лучше Сартакова не нашла. Сочувствую, но помочь не могу.
Она с победоносным видом повернулась, прямо перед ней стоял Сартаков.
— Немедленно отойдите от Нади, или я за себя не ручаюсь.
Наташа заложила руки в бока.
123

— Значит, отныне у нас правят Сартаковы?
— Наталья Андреевна,— Птенцов поднял голову,— отправляйтесь на
свое место и прекратите оскорбление сотрудников.
— Здорово! Выходит, я оскорбляю сотрудников?
— Ну и ну! Вот чешет! — с издевательской завистью произнес кто-то
из молодых техников.
— А что ж ты хочешь? Это тебе не какая-нибудь. Это — дорогая,
отозвался другой.
— Молодые люди, надо уметь выражать свои мысли не в столь гру­
бой форме,— наставительно сказал самый пожилой из инженеров от­
дела, после чего воцарилась тишина.
Позднее к Наташе подошел Птенцов и сухо объяснил, что ей надо
делать.
— Сергей Петрович,— гневно спросила она,— что здесь происходит?
— Спросите себя, Наталья Андреевна.
— Но я никому не сделала дурного. Я вышла замуж второй раз —
что здесь страшного?
— Люди имеют собственное мнение по этому вопросу.
— Но вы обязаны защитить меня от оскорблений.
— Позвольте, Наталья Андреевна. Я слышал, как вы оскорбили На­
дину и Сартакова. Больше я ничего не слышал.
— Ах вот вы как? Хорошо. Тогда я ни с кем не буду разговаривать.
Слышите? Ни с кем.
Птенцов, не отвечая, прошел на свое место.
В течение дня к Наташе никто не обращался. Только молодящаяся
Сусанна Евлампиевна, старшая машинистка, увидев Наташу, затащила
ее в уборную и, жарко дыша ей в лицо, с вожделением спросила: — Ну?!
Но у Наташи хватило сил сказать Вольскому, что все прошло спо­
койно.
В последующие дни продолжалось то же.
Повидать сына ей так и не удалось, оказалось, что ясли уехали на
дачу, а на ее вопрос — куда? — уборщица удивленно посмотрела на нее
и ответила, что не знает.
Узнать это можно было у Василия, но Наташа боялась встречи
с ним.
По отдельным фразам сотрудников она догадалась, что с Василием
произошло что-то нехорошее, но что именно — никто не говорил, а спра­
шивать она не решалась, зная, что ей не ответят.
День шел за днем, и ничто не менялось: ее не замечали, словно она
была человеком-невидимкой.
Она уже почти притерпелась к этому. Но оказалось, что и внимание
может вызвать боль. Цветаев, вернувшийся из командировки, встретил
ее восторженным воркованьем.
— Наталья Андреевна, голубушка! Рад, рад вашему счастью! Если
позволите, я хотел бы лично поздравить уважаемого Виталия Степано­
вича!
Так вот кто одобрил ее поступок!
На четвертый день Наташа, плача, рассказала Вольскому правду.
— Натали, немедленно уйди оттуда, я тебя умоляю. Это невоз­
можно выдержать.
Но Наташа не хотела уходить. Как-то она встретила в коридоре Ма­
лахову. Подойдя к ней, Наташа робко попросила узнать у Василия
Константиновича, куда выехали ясли, в которых находится их сын. Ма­
лахова испуганно посмотрела на нее.
— Я не возьмусь за это поручение, товарищ Мартьянова. Спросите
лучше сами.
Анна Ивановна только что вернулась с коллегии министерства и вряд
724

ли вообще поняла, о чем ее просят, но Наташе ее ответ показался выс­
шей формой осуждения.
Самым странным было то, что Василий ни разу не попытался уви­
деться с ней. Она была убеждена, что он, несмотря ни на что, будет
искать с ней встреч, звать ее обратно. Ей была памятна история его
ухода и возвращения. О том, что она сама по поручению матери вызы­
вала из Москвы тетку и собирала родных, она уже успела забыть.
Он мог рассердиться и очень сильно. Но ведь он любил ее, а любовь
прощает все.
Наташа подготовила для Василия сдержанный, полный достоинства
отказ на его мольбы вернуться, однако время шло, а она так его и не
видела.
В один из дней в отделе почему-то было ликование. Имя Мартьянова
повторялось всеми, и Наташа поняла, что Прошин снят с работы и
исключен из партии. Этого добился Василий.
Наташа поняла ход его мыслей и все происшедшее: когда ему сооб­
щили, что она не вернется, он с горя разругался с Прошиным, и Про­
шин подстроил ему какую-то гадость. Но Василий решил бороться. Ведь
он не забыл ее упреков за неспособность чего-нибудь добиться. И, пока
он не добился, он не хотел показываться ей на глаза. А вот теперь он
будет искать встречи.
Отношение сотрудников к Наташе не менялось. И постепенно она
стала чувствовать, что не может справиться с порученной работой:
боясь оскорблений, она ни к кому не решалась обратиться за советом,
своих знаний не всегда хватало, а равнодушие окружающих лишало ее
всякой энергии.
В середине месяца в отделе проводили очередное производственное
совещание. Опять был шум, Сартаков спорил с Птенцовым, другие
сотрудники тоже наскакивали друг на друга, не упоминалось лишь о
ней. Не выдержав, Наташа попросила слова. Мгновенно воцарилась
тишина. На одном столе раскрыли газету, в нее уткнулись сразу три
головы, на другом — появились карманные шахматы. Наташа поднялась
и вдруг почувствовала, что сейчас заплачет. Сдерживая слезы, она ска­
зала, что просит прекратить бойкот, так как ей трудно ни с кем не гово­
рить по служебным делам.
Птенцов выслушал ее заявление, как нечто совершенно обычное.
— Товарищ Мартьянова обращается к коллективу с просьбой пре­
кратить бойкот,— констатировал он.— Как начальник отдела я считаю,
что бойкот вредит работе, и прошу всех в случае необходимости разгова­
ривать с Натальей Андреевной.
Собрание давно закончилось, все разошлись, а Наташа сидела и пла­
кала. Она начала плакать давно, но никто не подошел к ней.
А Василий по-прежнему не искал встреч с ней, и она ничего не
знала о Женьке.
Наташа стала чаще ходить по коридорам, уже не реагируя на то, что
люди отворачиваются от нее, с единственной не вполне осознанной
мыслью — увидеть Василия. И однажды она его встретила. Он стоял
в коридоре и о чем-то говорил с Галиной Семеновной. Вероятно, он
шутил. Наташе показалось, что он улыбается. У нее задрожали ноги.
Ей некуда было свернуть, она приближалась к Василию, не решаясь
поднять глаза. Она все-таки подняла их, поравнявшись, смутно надеясь,
что он отвернется. Но он не отвернулся. Не помня себя, Наташа тихо
сказала:
— Здравствуй.
Он не ответил. Его взгляд был суров и безразличен. Она прошла
мимо и, дойдя до конца коридора, остановилась, чтобы еще раз взгля­
нуть на него издалека. Но он уже исчез в каком-то кабинете.
125

Глаза Василия сказали ей все, но она им не поверила.
Она так долго жила с мыслью, что этот человек — ее собственность,
что она не захотела поверить в это недоброжелательное равнодушие.
Поверить в это было нельзя. В ту ночь, когда она впервые осталась
с Вольским, она не сомкнула глаз. Сначала — руки. Сильные, ласковые
руки Василия. Она никогда не думала, что близость с нелюбимым так
отвратительна. Но это было лишь начало, и она даже не поняла, что
это значит. К месту и не к месту в памяти вдруг воскресали улыбка,
голос мужа... Это пройдет. Я просто привыкла к нему, а потом это прой­
дет,— уговаривала она себя.
Известие о неприятностях Василия должно было вызвать у нее зло­
радство: она это предвидела! Почему же ей стало страшно, и сразу при­
помнилась их нескладная комната, и представился он — одинокий, ни­
кому не нужный, раздавленный своей бедой? Ах да, своей бедой,
и главная беда — она, Наташа. Он — слабый человек, где ему бороться
с Прошиным, а она отняла у него последние силы. Но это просто ж а­
лость, ведь он же не чужой ей, они прожили четыре года.
Все переворачивалось — Прошин снят. Что ж, она рада за Василия,
он, наконец, доказал свою силу.
Он — не любит ее? Теперь она старалась вызвать в памяти улыбку,
которой Василий всегда встречал ее. И, словно это могло помочь, На­
таша повторяла себе: он — любит. Он — любит. Но это не помогало.
Однажды из разговора Цветаева с Птенцовым Наташа узнала, что
Василий собирается в отпуск. Надо было на что-то решаться.
В тот же вечер, когда все ушли, она постучалась в партком. Спирин,
который сидел рядом с Мартьяновым, посмотрел на нее с изумлением.
— Василий Константинович,— звенящим голосом произнесла На­
таша,— у меня к вам вопрос.
Спирин выскочил за дверь, Василий чуть глуховато сказал:
— Садитесь, слушаю.
Нет, опасения ее, кажется, были напрасны. На смуглом лице мужа
появился румянец, а официальным тоном он прикрывает растерянность.
И ты еще пытаешься показывать мне свое презрение? Хорошо.
— Я желаю знать, где находится мой сын и долго ли вы намерены
его от меня прятать.
— Ясли находятся на станции Подрезково.— Василий назвал ад­
рес.— Но предупреждаю: видеться с ним можно только с разрешения
воспитателей.
— Если ты не разрешишь мне видеться с ним, я подам в суд.
— Подавай.— Василий улыбнулся, и даже слепой и глухой понял
бы, с каким презрением относится Мартьянов к сидящей перед ним жен­
щине. Поняла это и Наташа.
^ — Что же ты не спрашиваешь меня, как я живу? — с вызовом спро­
сила она, собирая силы, чтобы выдержать роль до конца.
— Мне это неинтересно.— Ответ прозвучал совершенно равнодушно.
— Врешь! Ты меня любил, и любишь, и будешь любить до самой
смерти. И не прикидывайся безразличным. А живу я очень хорошо.
У меня очень заботливый муж и прекрасные условия, у меня есть все,
что я пожелаю...
— Но мне действительно неинтересно.— И Василий потянулся за ка­
кими-то бумагами.
*
— Я заберу у тебя Женьку!
— Нет.— Василий встал.— Женьку я тебе не отдам, и никакой суд
тебе его не отдаст. А сейчас — уходи, мне противно видеть тебя.
Наташа вскочила.
Жалкий ты неудачник! Я презираю, слышишь, презираю тебя.
126

Я никогда не вернусь к тебе, как бы ты ни умолял меня. Это — наш по­
следний разговор, прощай.
Весь вечер она возбужденно смеялась. Выпила вина, потребовала,
*чтобы Виталий Степанович отвел ее в ресторан. Когда Вольский уснул,
"Наташа встала и, крадучись, вышла в гостиную. Нащупав лампу на ма­
леньком столике, она зажгла свет. Из полумрака выдвинулись мягкие
кресла, выступили из стен картины в тяжелых рамах, тускло блеснуло
на пианино серебро подсвечников. Наташа медленно оглядела все это
великолепие.
Что я наделала? — подумала она.— Что я наделала?
В дверях появился испуганный Вольский.
— Что случилось, Наташенька?
— Виталий, ты умный человек. Ты можешь объяснить мне, что я на­
делала? Мне кажется, я сойду с ума. Что я наделала!
II
В день, когда на бюро райкома Мартьянов был снят с работы, Вла­
димиру Терентьевичу Якимову казалось, что он забудет об этой исто­
рии очень скоро. Было в ней, правда, что-то особенно тревожащее. Яки­
мов принял это вначале только за страх перед разоблачением. Однако
дни шли, и Якимов не только не забывал происшедшее, но оно возни­
кало перед ним снова и снова, и мысли, отказываясь подчиниться, неумо­
лимо терзали его. А когда он запер тяжелый сейф, вложив в него посту­
пившее из горкома письмо Мартьянова, он с отчаянием подумал, что
этот счастливый поворот судьбы совсем его не радует.
Занятый целыми днями, он только вечером, перед сном, мог отдаться
размышлениям вообще— без определенного плана, без необходимости
что-то решать.
В эти ночные часы с ним стало происходить нечто странное. Каза­
лось, в него забрались два человека и спорят друг с другом: один — ти­
хий и робкий, другой — громкий и надменный.
Тихий и робкий едва слышно долбил: — Ты совершил преступление,
ты — обманщик; громкий и надменный решительно отвечал: — Глупости.
Я спас нужное дело для людей, а если от этого кто-то и пострадал, то
на больших стройках и большие отходы.— Но ты все же обманщик,—
не унимался тихий.— И сколько ты ни тверди о необходимости, прислу­
шайся, и ты поймешь: ведь необходимым для тебя оказалось в первую
очерюдь желание похвалиться в горкоме.
Вначале шумные и надменные рассуждения все-таки оказывались
сильнее робких доводов совести, и Якимов, помучившись два-три часа,
засыпал.
Но день шел за днем, ночь за ночью, и сомнения стали подавлять его.
Черт возьми! — гневно спросил себя Якимов однажды.— Неужели я
так и не наберусь смелости разобраться в этом до конца и расставить
все точки?
Но потребовать оказалось проще, чем сделать.
Якимову было бы легче, если бы он мог с кем-нибудь откровенно
поговорить. Однако старых друзей он растерял, а новые не появились.
Сотрудников он к друзьям не относил, они слишком откровенно льстили
ему. С женой они тоже стали чужими, и достаточно давно. Трудно ска­
зать, почему это случилось. Позади почти тридцать лет. Бывало всякое,
но то, чем они когда-то гордились и что оберегали — было их взаимное
доверие. Вместе пережили и гибель сыновей. Их унесла одна бомба.
Но что-то случилось после войны. Он, Якимов, был уже секретарем
райкома. Не всегда было хорошо. Однако ощущение своей необходи­
127

мости для людей, власть, которая каждый раз подтверждала его силу,
придавали уверенность.
А жена работала в райсобесе. Поэтому, да, конечно, именно потому,
что каждый день кто-нибудь на приеме у нее плакал оттого что на
пенсию не прокормишь детей, не проживешь сам, а сил^ работать нет,
одолели болезни или старость,— жена стала пессимисткой.
И постепенно доверие ушло, а потом они просто перестали понимать
друг друга.
Иногда, правда, в последнее время, Якимову приходила мысль, что
не только работа жены сделала ее нетерпимой к нему. Он предпочитал
не додумывать этого до конца.
Посоветоваться с Клавдией? Несмотря ни на что, он знал: ее совет
будет советом друга. Но он представлял себе ее лицо и думал, что это
еще страшнее, чем пойти в горком.
Чем дальше шло время, тем труднее становилось Якимову бороться
с собою.
Давно и безнадежно поняв, что он не сломил Мартьянова,— рано
пли поздно Мартьянов добьется правды, и тогда предстоит ответить за
все,— Якимов не раз думал: не проще ли, ничего не дожидаясь, отпра­
виться в горком и все рассказать? Но все восставало в нем против этого.
Он знал, как он бы расправился с человеком, посмевшим совершить
что-то подобное, и не сомневался, что горком не будет снисходительнее.
Страшась остаться наедине со своими мыслями, Якимов избегал те­
перь столь любимого прежде занятия— торжественно принимать в ка­
бинете— он стал ездить по заводам, фабрикам.
Выспренные речи некоторых руководителей начали вызывать в нем
раздражение, а ведь совсем недавно иной стиль разговора показался бы
ему недопустимым. Он уходил в цеха, беседовал с рабочими.
Когда ему позвонили из министерства и сказали, что институт соби­
раются слушать на коллегии, он понял, что Чернолапову все известно,
а стало быть, известно и горкому.
Но почему его не вызывают в горком и ни о чем не спрашивают?
Почему, когда он бывает там, с ним говорят, словно ничего не произо­
шло? Может быть, до горкома уже дошли сведения о том, что Якимов
изменил методы работы, и это в глазах горкома покрывает его вину?
Он усмехнулся — мысль спасительная — и застыл. Что ему осталось?
Сейчас промолчать, а когда гром грянет, начать лебезить и доказывать,
что он сам не понимал, что делал? И тем окончательно запятнать свою
жизнь?
Он дожил до финала, и какого финала!
Но еще не поздно. Комиссия пробудет в институте не менее десяти
дней. Нужно только опередить ее. Он не будет ничего скрывать, не ста­
нет просить пощады. Жить так, как он живет все это время — презирая
себя,— он больше не может. Он поедет в городской комитет завтра.
Наступило завтра. Он пришел в райком, и его захлестнула волна не­
отложных дел: здесь и там требовалась помощь. На прядильной фабрике
возникли перебои с сырьем; министерство ничего не обещало, план
был под угрозой срыва — и это незадолго до Пленума! И Якимов вместе
с директором бросился в министерство. Он вернулся,— его ждал парторг
инструментального завода. Там при ежегодном пересмотре норм снизили
расценки, не обеспечив повышения производительности труда техниче­
скими усовершенствованиями, и если рабочие начнут работать по этим
расценкам, их зарплата упадет. Якимов поехал на завод и просидел там
до позднего вечера.
Он опять сказал себе — завтра, и назавтра повторилось то же.
Освобожденный своим внутренним решением от тяжести, давившей
его все это время, он, как никогда, чувствовал прилив сил, свою способ128

ностъ решить, помочь, наладить и каждое утро, приходи в райком, снова
говорил себе — завтра.
Время бежало с неимоверной быстротой. Якимов перестал уговари­
вать себя. Понимая, что он работает последние дни, он не в силах был
нарушить этот ритм, ставший сейчас особенно нужным, и думал— днем
раньше, днем позже... Я ничего не скрою. Мне осталось совсем немного.
Когда до заседания коллегии министерства осталось два дня, он
впервые заглянул в то, что ему предстоит,— и ужаснулся.
В день, когда надо было ехать на коллегию, Якимов положил в стол
пачку листков — список неотложных дел, которые будет решать его пре­
емник. Простившись взглядом с кабинетом, Якимов постоял минуту и
направился вниз.
Он предвидел все. Прошин будет снят с работы, после этого его,
Якимова, вызовут в горком и там отберут партийный билет.
На коллегии никого из горкома не оказалось. Дождавшись перерыва,
Владимир Терентьевич вышел из министерства, сел в машину. Скоро
замелькают улицы его района. Сначала будет новый мост — его закон­
чили в этом году. Потом— пустырь. Там с будущего года начнется
строительство жилого дома. Да ним — красильная фабрика, будь она не­
ладна, отравляет отходами воздух на квартал вокруг.
Значит, он все-таки трус.
— Разверните машину, мне нужно в горком,— сказал Якимов шоферу.
В приемной первого секретаря горкома было пусто. Якимов помедлил, ожидая, что кто-нибудь войдет, потом решительно постучал в дверь.
Секретарь горкома что-то писал. Он поднял голову.
— Якимов? В чем дело?
Владимир Терентьевич, не отвечая, достал из внутреннего кармана
партийный билет. Сняв кожаную обложку, он долго смотрел на него. По­
том, взяв билет двумя руками, он подошел к столу секретаря.
— Вот.
— Что это? — Секретарь горкома вскочил.
— Я пришел... Я отдаю его потому, что недостоин... стал недостоин...
Якимов замолчал. Во взгляде секретаря горкома мелькнуло пре­
зрение.
— Что ж! — он протянул руку.
Остановить сейчас Якимова было невозможно. Он говорил, говорил,
обратившись к креслу секретаря, а секретарь в это время быстро ходил
по кабинету и курил папиросу за папиросой, нервно затягиваясь.
— ...Я хочу, чтобы вы знали, я ничего не скрыл. Я, не задумываясь,
исключил бы из партии — и из общества — человека, сделавшего поло­
вину того, что сделал я.
Якимов замолчал и терпеливо ждал, что скажет секретарь. Тот, по­
дойдя, взял маленькую красную книжку.
Что такое? — мелькнуло у Якимова.— Я отдал его сам?!
Секретарь горкома перелистал билет и протянул его Якимову.
— Решать будет бюро горкома. Вопрос уже включен в повестку дня
на послезавтра. Должен сказать: горком давно был недоволен вами. Но
этой истории я не мог поверить. Не мог,— пока не увидел акт комиссии
министерства. Кого рекомендуете вместо себя?
Якимов не отвечал. Бережно заправив партийный билет в кожаную
обложку, он расстегнул пиджак, положил билет в специальный карман
и, еще раз ощупав, на месте ли билет, застегнул пиджак. Подняв глаза
на секретаря горкома, Якимов улыбнулся.
— Кого рекомендуете вместо себя? — тише повторил секретарь гор­
кома.
Якимов пошевелил губами.
9

Москва № 2

129

— Гайдая,— хрипло произнес он.— Но он очень болен.
— Кого еще?
— Я подумаю. Подумаю и позвоню вам.
— Хорошо.
Через два дня бюро горкома постановило снять Якимова, а рбязанности первого секретаря райкома временнд, до созыва районной парт­
конференции, возложить на второго секретари.
III
Хотя по календарю уже наступило лето — шел июнь — настроение
сотрудников института к моменту возвращения Мартьянова в партком
походило на настроение людей, опьяненных весной.
Избавились от Прошина — наконец-то! Наконец-то простор, свежий
воздух, возможность построить работу, как надо.
А с газетных полос неслось, словно зовя каждого превратиться в го­
сударственного деятеля: — Давай! Давай твои мысли, твои идеи! Они
осуществятся, если онц нужны всему народу.
Обсуждение тезисов к Пленуму ЦК даже в небольших лабораториях
превращалось в дискуссии — как лучше. Немало говорилось о делах ин­
ститута, решать их надо было с новым директором, а назначение его за­
тягивалось. Наконец последовала желанная весть: директор для инсти­
тута найден — Чернолапов.
Они встретились с Мартьяновым дружелюбно. Это не помешало им
тут же крупно поспорить.
Наутро Чернолапов пришел в партком.
— Я думаю, разговоров в повышенных тонах у нас больше не бу­
дет, тем более что вчера, в основном, правы были вы.
— Разумеется, если учесть, что в ваших доводах тоже было до­
вольно много справедливого.
Рассмеявшись, они пожали друг другу руки.
— Что привело вас к нам, Михаил Евсеевич? — спросил Мартья­
нов.— Нащи считали, чтр в министерстве вы вполне на месте.
— Я этого не считал,— отозвался Чернолапов.— Я ведь — конструю
тор и в административные деятели попал недавно. Кроме того, министр
поручил мне подобрать вам директора, и, поискав, я убедился, что,
кроме меня, желающих нет. А так как на мою должность нашлось сразу
несколько человек, то я заключил, что место у вас — более почетное.
Кризис кончился, начиналась работа,
Домой Мартьянова ничто не тянуло, Женька находился с яслями на
даче, и навещать его можно было только по воскресеньям, поэтому Ва­
силий проводил в институте все нужное и ненужное время. А недавно
перед парткомом возникла новая проблема.
На заседании слушали отчет председателя местного комитета проф­
союза.
— Плохо с соцсоревнованием.
— Плохо,— подтвердил председатель месткома,
— Обязательства формальные.
— А что я могу сделать? Основное в институте — проектная работа.
Досрочная сдача проектов. Если бы на год, Ну хотя бы на полгода. А тс
на десять дней. Выполнить такие обязательства при сроке год — ничего
не стоит. Но кому нужен проект на десять дней раньше срока? Предпо­
ложим, кто-то обязывается сдать проект большого завода с опережением
срока на год. Но строить на год раньше завод не начнут, это не запла­
нировано. А за это время проект может морально устареть.— Председа­
тель месткома Толя Игнатенко (Анатолием Федоровичем его называл
130

только Чернолапов) выступать еще не научился и, говоря, отчаянно дер­
гал завязки лежавшей перед ним папки, пока не оторвал их.
— Да, вопрос не из простых. Но если кто-нибудь в два раза сокра­
тит срок разработки проекта, то, за редким исключением, от этого либо
пострадает качество, либо сроки установлены неправильно. Или это бу­
дет сделано за счет других работ,— задумчиво сказал Чернолапов.
— Вот именно,— обрадовался Игнатенко.— Поэтому я и запу­
тался.— И тут же испуганно посмотрел на Чер^црлапова.— Я, това­
рищи, сказал то, что думал. Может быть, так не надо?
— Именно так и надо. Говорить то, что думаешь, то, что всерьез ду­
маешь. А по существу — это дело требует специального обсуждения.
После серьезной подготовки. Вот и займемся!
Но через несколько дней инструктор горкома поинтересовался, соби­
рается ли Мартьянов в отпуск?
— Несвоевременно,— пожал плечами Мартьянов.— Дела только раз­
ворачиваются.
— А вы полагаете, что когда-нибудь все дела будут переделаны?
Об этом же заговорил секретарь райкома.
— Нужно отдыхать, Василий Константинович,— сказал ему и Чер­
нолапов.— Впереди много дела, и вам надо восстановить силы.
Только отключившись от работы, Василий почувствовал, как он
устал.
Первые дни пребывания в доме отдыха он просиживал на берегу
речки, купаясь и загорая, и с удовольствием, не спеша, читал книги. По­
том стал бродить по окрестностям. То забирался в лес, то ходил по по­
лям, лугам или, улегшись в высокой траве, просто смотрел на небо, вды­
хая теплые запахи земли и травы и ни о чем не думая.
Вечерами смотрел кино или гулял по одной и той же аллее. Ему по­
падались парочки. Увидев целующихся, он обходил их стороной, ста­
раясь не спугнуть,
О Наташе он решил коротко и непреклонно — никогда. Последняя
их встреча возбудила в нем гадливость, удивившую его самого,—
неужели он раньше не замечал, как все в ней вызывающе вульгарно —
ее лицо, одежда, манера разговаривать? О последнем разговоре с ней он
старался не вспоминать, им овладевало бешенство. Но не думать о Вале
он не мог. Временами его переполняло ощущение счастья. Она есть. Что
бы ни случилось в жизни, она — есть.
Однако реальная Валя — старый друг, сестра, только так о ней и
можно вспоминать.
Странно и стыдно было признаться, а ведь он мерил ее меркой обы­
вателя. Острота восприятия — надуманно, горячность в спорах, принци­
пиальность— книжно. Даже любовь — кто знает, не изменись так
ужасно жена, он, может быть, и Валину любовь отнес бы к сентимен­
тальному мечтательству?
«Надо только, чтобы ты стал самим собою»,— как-то сказала она...
Да, он переменился, и удивительно, что в этой перемене он словно
глубже осознавал себя самиу! собою. И чем больше он меняется, тем
яснее понимает, что такое Валя.
Дни текли, похожие один на другой. И постепенно их однообразие
начало раздражать. Читая газеты с материалами Пленума, Василин
представлял себе, как воспринимают их в институте, потом начинал
вспоминать, что предполагалось включить в план работы парткома на
июль, ругал себя за то, что не поручил Калитину продолжить работу
с комиссией по соревнованию.
Теперь одиночество тяготило его. Как-то под вечер он спустился к
реке и взял лодку. Мимо него проплывали берега, они еще были осве­
щены заходящим солнцем, а от воды уже тянуло прохладой.
9*

131

• Выбрав отмель почище, Василий подвел к ней лодку, искупался, за­
брался на обрыв и закурил папиросу.
Солнце садилось. Горизонт был затянут серовато-диловой пеленой.
Огромный диск, чуть опустившись в эту пелену, подсвечивал ее, и в том
месте, где пелены коснулось солнце, она отсвечивала красным. Верхняя
часть диска была еще над горизонтом. Огромный огненный шар, каза­
лось, четко разделился на две половины: нижняя — более темная и гу­
стая— багровое море, и верхняя — более светлая и прозрачная — баг­
ровое небо.
А над ними стояла спокойная неяркая голубизна.
Василий до боли в глазах смотрел на солнечный диск, пока он не
скрылся полностью в серо-лиловатых облаках, потом исчезли и послед­
ние красноватые отблески, и сразу стало как будто сыро, особенно тихо
и грустно. Яркость зеленых кустов, примостившихся на другом берегу,
начала меркнуть, издали они уже казались черными.
Спустившись в лодку, Василий медленно поплыл назад. Он забрался
далеко, сюда не забредали даже вездесущие рыболовы, а рыба иногда
всплескивала в воде, образуя маленький, постепенно расходящийся
кружок.
Почему я должен все время бежать от самого себя? — внезапно по­
думал Василий.— Почему я должен тосковать здесь вдали от друзей?
Почему я не могу поехать к Глебу, если он меня ждет, и повидать Валю?
Оттого, что я люблю ее? Но я никогда не скажу ей об этом, если это и
так. А потом мы расстанемся с ней надолго, может быть, навсегда.
Туман сгущался. Он лег сплошной пеленой, и Василий несколько раз
натыкался на маленькие островки.
Наутро Василий уехал.
Поезд, который шел до нужной ему станции, был полон. Василий си­
дел у окна и читал «Daily worker». Соседи по купе, молодые ребята, от­
теснив к углам его и пожилую женщину, сидевшую напротив, распо­
ложились с удобствами и достали домино.
Назойливый стук костяшек и крики «дуплюсь двумя» отвлекали,
и Василий, не выдержав, оторвался от газеты.
— Приятно среди такого общества встретить интеллигентного чело­
века,— сказала женщина, сидевшая напротив. В руках ее была книга.
— Смотри пожалуйста, общество наше не нравится,— озорно произ­
нес сосед Василия и, приподнявшись, так стукнул фишкой, что чемодан,
который лежал на коленях игроков, подпрыгнул, и домино рассыпалось
по полу.
— Вы лингвист? — снова обратилась к Василию женщина.
— Нет, инженер.
— Вы, наверное, сдаете кандидатский минимум?
— Почему? — изумился Василий.
— Обычно литературу не по своей специальности читают только в
этом случае.
— У вас большой опыт, как я вижу?
— Да. Я долго работала библиотекарем в одном из вузов. Впрочем,
я и тут ошиблась. Наши кандидаты в кандидаты предпочитают взять
сразу «New time» и «Новое время» и, раскрыв одну и ту же статью, над­
писать русский текст над английским.
Василий засмеялся, а женщина задумчиво спросила:
— Кто же вы все-таки? Может быть, вы читаете лекции по между­
народному положению?
— Если вас уж так интересует, чем я еще занимаюсь,— я занимаюсь
партийной работой.
— Не может быть! — изумилась женщина.— Партийный работник?
132

Такой молодой и скромный? У нас в институте все они пожилые и очень
важные.
— Ну, это вы зря,— обиделся Василий.
Право, нет. И вы простите меня, старуху, мне хочется кое о чем
спросить вас.
— Пожалуйста.
Видите ли...— Женщина посмотрела на соседей. Затерялись две
фишки, поэтому игра была прервана, и сейчас ребята устраивались по­
дремать на плече друг у друга.— Вы, конечно, интеллигент. У вас ши­
рокие запросы, ‘культура. Но остальные? Когда читаешь наши книги,
подчас кажется, что жизнь людей — это только работа, работа без
конца.. Даже любовь, дружба — самые дорогие для человека чувства —
приземлены. Может ли несчастье в жизни друга заставить человека бро­
сить все и поспешить на помощь? Может ли любовь перевернуть жизнь?
Нет. Но ведь человек рожден для счастья, не для работы?
—* Во-первых, я, очевидно, должен поблагодарить вас за диплом ин­
теллигента, хотя мне так и не ясно, из чего вы это заключили. Во-вто­
рых, мне кажется, вы произвольно связали различные вещи. По-вашему,
интеллигента отличает то, что у него — культура и его жизнь — не
только работа,— заговорил Василий.— Насчет культуры—не возра­
жаю, хотя исключительное владение ею интеллигентами кончается.
А вот о работе... Научные открытия, произведения искусства — ведь это
труд? Тот ничего не создаст, кто не будет поглощен своей работой все­
цело. Да вы это наверное сами наблюдали. Так что не обижайте интел­
лигенцию мыслью, что главное ее отличие — это не работа без конца.
Дальше. Вы говорите: «Любовь, дружба приземлены, их подавил труд.
Человек не бросает все, спеша на помощь другу, любовь уже не перево­
рачивает жизнь». Идите тогда дальше: «Люди измельчали».— Не со­
гласен!
— Но герои классики...
— Каких героев классики вы имеете в виду? Тургеневских? А Инса­
ров? Анну Каренину, Вронского? А чем им было жить, как не чув­
ствами? И потом разве они — любимые герои Толстого? Тогда уж вспом­
ните Нехлюдова из «Воскресения», хотя сам я его недолюбливаю. Жизнь
его перевернула совсем не любовь. Или Болконский...
— С вами трудно спорить...
— В^е сохранилось, и любовь и дружба.— Василий не мог остано­
виться, хотя сам удивлялся своей горячности. Год назад он, вероятнее
всего, ограничился бы просто словами — «Не согласен». Может быть, это
только из-за двухнедельной скуки в доме отдыха?— У людей действи­
тельно прибавилось дел. Но чувства от этого только углубились. Вы
вспомнили Короленко. Не забудьте тогда и Горького, ведь это он ска­
зал, что когда труд — удовольствие, жизнь хороша, потому что труд —
такая же необходимая часть радости, как любовь.
— С вами трудно спорить,— повторила собеседница.— Но я бы с
удовольствием продолжила разговор, если бы не моя станция. Желаю
вам успеха.— И она встала.
— Ну, нам тоже выходить,— раскрыв глаза, произнес сосед Васи­
лия.— Подъем, ребята! — И, обернувшись к Василию, сказал: — А ты ни­
чего мужик.
— А ты изрядно нахальный малый,— рассердился Василий^.
— Есть слегка. Правда, только слегка. Но — ты не обижайся — коечего ты бабусе не досказал. Любовь! Жизнь перевернуть! Убивают из-за
любви и сейчас. Не в этом главное. У нас Ромео с Джульеттой не бу­
дет— феодализма нет. Понимаешь? А любовь у нас есть — настоящая.
Ты чего не досказал? Живут на свете африканцы — черные. Красно­
кожие в Америке сохранились. Обитают, бедолаги, в каких-то резерва­
133

циях, вроде как звери в заповедниках, где запрет на охоту. Что про них
Ромео думал? А граф Алексей Вронский? То-то, что не думали — какое
им дело? А нам — дело. Нам до всего дело... Про дружбу? Я в Индию
поеду, комбинат строить. Там друзей заведу. В Египет на плотину — и
там друзья останутся. Сколько их будет? Пусть бабушка пересчитает.
А фишки — это так, внешнее. Вот этого ты ей не досказал, партийный
работник.
— А ты чем занимаешься? — спросил Василий.
— Работаю на заводе. Но,— и парень вдруг стрельнул белозубой
улыбкой, напомнив покойного Сергея,— собираюсь стать знаменитым
поэтом.
— А хамишь зачем?
Парень помолчал.
— Сам не знаю. Наверное, люблю ошарашить.
— А как же отличить, когда ты бываешь сам собой, а когда «ошара­
шиваешь»? Может быть, у тебя и в стихах так же получается?
За окном побежала платформа, парень двинулся к выходу, остано­
вился.
— Об этом стоит подумать. Прощайте.— И, уходя, крикнул: — А зна­
менитым поэтом я все-таки буду!
Добраться до Глеба оказалось не просто.
Поселок, в котором они с Валей жили, располагался километрах в
двадцати от железнодорожной станции. Василий поискал попутную ма­
шину, но ее не оказалось, и пришлось двигаться пешком.
Он пришел на место под вечер — потный, усталый, с плащом и ру­
башкой, перекинутыми через плечо.
Около крыльца босоногая девчонка с тоненькими белесыми косич­
ками возилась у самовара.
— Скажите, пожалуйста, Зеленкевичи здесь живут?
Она подняла голову.
— Сейчас. Валентина Степанна! К тебе тут, выйди,— крикнула она
в дом.
В деревне все давно угомонились, замолкли даже песни, а Глеб и
Валя продолжали жадно слушать и в паузах настойчиво торопили
Василия.
— Ну, дальше!
Весь следующий день Василий бродил по окрестностям. Зашел в
МТС, ему сказали, что Валентина Степановна уехала за запасными ча­
стями, а главного инженера вызвали в район.
Здесь шла своя жизнь и, видно, нелегкая. Как Василий успел заме­
тить, Глеб сильно похудел, а на вопрос о делах ответил, что много не­
разберихи.
— Планируем одно, нужно другое, а делаем третье. Запутанное
дело, Вася. Всего сразу не решишь.
— Не жалеешь, что уехал?
— Честно говоря, бывает. Особенно вначале, когда узнал о твоей
истории с Якимовым. Видишь ли, я быстро привыкаю к людям, и мне
трудно с ними расставаться. Здесь — хороший народ, но мне до сих пор
снится институт. Однако удирать не собираюсь.
— А как с Валей?
— Очень хорошо. Правда, иногда ссоримся. Оба мы — горячие и не
любим уступать. Она меня воспитывает: учит, как надо обращаться с
людьми. Но быстро миримся.
Василий собирался пробыть у них всю оставшуюся неделю. Он видел,
что Глеб искренне ему рад, а Валя держится по-родственному.
134

Она не стала взрослее и солиднее. По-прежнему бегала вместо того,
чтобы ходить, уговаривала мужа и Василия пойти вечером на деревен­
ское гулянье. Темный загар не шел ей. Лицо ее стало проще, даже гру­
бее. Да, в реальной Вале он не ошибся. Она снова занималась комсо­
мольской работой, допоздна к ней стучались, через прикрытую дверь
слышно было, что она опять кого-то прорабатывает.
И совсем не верилось, что именно о ней думал Василий все послед­
нее время.
— Все — к лучшему,— решил Василий, укладываясь в первый день
приезда на сеновале. Оттого, что. при виде Вали он не испытал потрясе­
ния и только с уважением подумал — умница, он почувствовал облег­
чение— все сразу становилось на место.
Дня через три после приезда, вечером, он вышел на улицу. К Глебу
приехали по делам, и он не хотел мешать.
Было уже темно. Василий уселся на ступеньку крыльца и закурил,
прислушиваясь к частушкам, выкрикиваемым где-то далеко.
Подошла Валя, неся ворох сухого белья.
— Отдыхаешь? — тихо спросила она.
— Отдыхаю.
— Тебе хорошо?
— Да. А тебе?
Она посмотрела на него сверху. Потом взяла руку Василия и, накло­
нившись, провела ею по своей щеке.
—, Что ты? — тихонько спросил он.
— Так просто.— Она ушла в дом. Василий остался сидеть на
крыльце и вдруг поймал себя на мысли, что ждет, когда она выйдет.
Он встал и, дойдя до плетня, прислонился к столбу.
Через некоторое время на крыльце появился Глеб.
— Василий, ты здесь? — позвал он, проводив приезжих.
— Здесь! — отозвался Василий из темноты и, войдя в дом, объявил:
— Завтра уезжаю.
— Что это — вдруг?
— Соскучился, Женьку вспомнил. Надо навестить его.
Уезжать надо было непременно. Оказывалось, с Валей могло прои­
зойти все что угодно: она могла еще подурнеть, потолстеть — это ничего
не меняло — она была живая.
Назавтра Василий уехал. Он простился дома с Валей, крепко пожав
ей руку, а Глеб отвез его на станцию на дребезжащем «виллисе» воен­
ных времен.
Отпуск кончился.
И опять побежали дни. Прошло отчетно-выборное собрание. Мартья­
нов снова был избран секретарем парткома.
Подходила осень. Вернулись с дачи детские ясли. Каждую субботу
Василий забирал Женьку домой, развлекал его, как умел, в воскресенье
днем укладывал спать, а в понедельник отвозил обратно в ясли.
Работа становилась все более напряженной. Мартьянов не имел те­
перь ни минуты свободного времени. Все чего-то требовали, чего-то доби­
вались. И во всем надо было разобраться, найти основное, помочь.
Жизнь Василия вошла в определенный ритм, и казалось, она не из­
менится многие годы.
!V

В один из первых осенних дней Мартьянова вместе с некоторыми
другими работниками района вызвали в городской комитет партии. Бли­
зилась районная конференция, и горком назначил комиссию для обсле­
136

дования работы райкома. Василия включили в группу, которой были
поручены промышленные предприятия.
Руководитель группы, заведующий отделом промышленности, объяс­
нил задачи, подал несколько практических советов и сказал, что, по­
скольку он очень занят, конкретное руководство группой на месте возла­
гается на товарища Мартьянова.
Впечатление о работе района складывалось странное.
С одной стороны — предприятия выполняли и перевыполняли план,
партийные организации на местах пользовались авторитетом.
С другой стороны — работали значительно хуже, чем могли.
Т ам — директор подмял под себя партком, а парторги — от завод­
ского до бригадного — превратились в производственных толкачей;
когда их спрашивали о политико-воспитательной работе, они отвечали,
что главное — выполнение плана, а если рабочий работает хорошо и не
читает газет, то это — минус, но маленький.
Там — парторг развернул во всю ширь агитацию и пропаганду: ком­
мунисты до тонкостей разбирали на семинарах аграрную программу
большевиков в период первой русской революции и спорили о ступенях
познания, производственные же дела обсуждались только на кварталь­
ных партийно-хозяйственных активах. Здесь даже решения июльского
Пленума ЦК умудрились рассмотреть в основном в общеисторическом
аспекте.
На одном заводе комиссия встретилась с картиной, живо напомнив­
шей Мартьянову недавнее прошлое в институте: директор схватился с
парторгом. Было, правда, существенное отличие от того, что происходило
у них: каждый из двоих был заинтересован в лучшем ходе дела, и они
просто по-разному представляли это улучшение. Об их неладах знал
весь завод, знали партком и райком. Однако райком не вмешивался;
члены парткома считали неудобным одернуть того или другого: оба —
хорошие люди; рабочие посмеивались, а дела на заводе были далеко не
блестящими.
Райком мог поправить все это, и результат был бы заметен. Но Яки­
мов ничего не сделал, и с его уходом ничто не изменилось.
Самое хорошее впечатление у членов комиссии осталось от машино­
строительного завода, где раньше парторгом был Гайдай.
В середине работы комиссия натолкнулась на серьезную и неприят­
ную историю.
Началось с недоумения — почему коммунисты мебельной фабрики в
беседах отделываются ничего не значащими фразами или попросту укло­
няются от ответов.
Члены комиссии попробовали походить по цехам без сопровождения
местных руководителей, но это мало что изменило.
— Никто ничего вам не скажет,— сердито ответила немолодая ра­
ботница,— потому что за ворота не хочется.
— Как это понять?
— Так и понять. Идите к Космачеву, он за всех отчитается.
— Народ у нас дисциплинированный, но малокультурный. Вы с на­
чальниками цехов, с парторгами говорите,— сказал секретарь партий­
ного бюро завода Космачев, коренастый человек с низким лбом и жел­
товатыми немигающими глазами.
Ничего не добившись, основная часть комиссии перешла на другое
предприятие, а пять человек остались на заводе — разбираться.
Комиссия вернулась на фабрику перед концом работы.
На заседании партийного бюро директору и секретарю партбюро
было предъявлено обвинение в создании на фабрике обстановки зажима
критики и произвола.
— Факты? — не теряя присутствия духа, спросил Космачев.
136

— Пожалуйста.— Последовал перечень фамилий рабочих и инже­
нерно-технических работников, уволенных в течение последнего года за
критику администрации и парткома.
— Ну и что же? Половина из них — летуны, проработавшие у нас не
больше года, остальные — пьяницы или лодыри.
— Естественно, что люди, не привыкшие к затхлой атмосфере, со­
зданной вами, не выдерживают больше года. Вы зовете их «летунами».
Но от вас уходят рабочие с пятнадцати- и двадцатилетним стажем.
— Так это— пьяницы.
— А где предупредительные взыскания, решения товарищеского
суда? У большей части из них абсолютно чистые личные дела.
— Но увольняет директор.
— А партбюро в это время — спит?
Дальше началась такая грязь,— кто на какие средства строил
дачи,— что представитель горкома прервал заседание. Делами дирек­
тора и секретаря партбюро занялись следственные органы, оба были
сняты с работы, а партийное бюро — за попустительство — распущено.
Если бы не эта история, впечатление о предприятиях района оста­
лось бы в общем неплохим. Однако настоящий успех был только там,
где проявляли инициативу сами организации. Там же, где лишь выпол­
нялись директивы, царило в лучшем случае затишье.
Работа комиссии была закончена, оставалось сдать отчет о резуль­
татах проверки.
Василий был рад, что сможет, наконец, вернуться в институт. По сло­
жившейся традиции замещал его Спирин. Но случилось неожиданное:,
работу парткома фактически возглавила Галина Семеновна Завальнюк,
избранная заместителем по пропаганде.
— Это — сильнейшая женщина,— сказал Мартьянову Спирин в по­
следнюю встречу.— И вообще — ничего не понимаю. Три года был у нас
Усовский. Знаешь, что ему помогло продержаться такой срок? Нам ка­
залось, его некем заменить. Потом появился Зеленкевич, но он хоть ви­
ден издалека. Тебя открыли — ну, случайно. Теперь — Завальнюк. И я
думаю: а сколько же у нас еще таких скрытых руководителей?
Наладилось кое-как у Мартьянова и дома. Ему помогала по хозяй­
ству Антонина Ивановна, жена усмиренного им однажды соседа.
Муж ее после знаменитой драки стал смотреть на Василия с большим
уважением, а однажды даже пришел к нему в гости.
Василий в это время ужинал.
— Садись, поужинаем.
— Сесть могу. А пол-литровку не поставишь?
— Не поставлю.
— Вообще не пьешь или мною пренебрегаешь? — вопрос был задан
вполне вежливо.
— Иногда, под праздник, выпью, а сейчас — нет настроения. С то­
бой — в особенности.
— Честно! — И было непонятно, обидела соседа откровенность или
только огорошила.
— Честно. Хулиганов не люблю. И таким, как ты, просто бы пить
не давал, раз не умеют держать себя.
— А ты, пожалуй, в гневе пострашнее меня будешь!
— Я ни разу не поднял руку на человека, тем более — на женщину.
— Разве женщина — человек? Это ж — баба. Курица — не птица...
— Старо. Так что если ты зашел выпить —не обессудь, не будет.
— Да нет. Просто поговорить захотелось. Удивляет меня, как ты
тогда не испугался. Я ведь — страшный, пьяный, я знаю, со мной никто
в это время не сладит...
— А что мне бояться? Я немцев бил.
13?

— Э, браток, Я тоже немцев бил. Был я в морской пехоте под Ленин­
градом. Слышал* наверное? Тогда я был человеком*
— А сейча^ — не человек?
— По правде говоря, нет. Ты думаешь, я сам не понимаю? Все пони­
маю. Я, когда из армии вернулся, красивый был. За Тосей майор ухажи­
вал, а она вышла за меня. И вот — я ее бью. Детей — бью. С работы
меня гонят. Берут, правда, обратно, но когда-нибудь перестанут. Ну не
могу я с собой сладить. Дам слово на заводе, Тосе скажу. Неделю дер­
жусь— потом сначала. Говорят, это болезнь. Она неизлечимая. Что я с
ней поделаю? Вот и покоряюсь,
— А если я тебе такое средство предложу: ты напьешься, я тебя —
по физиономии. И жалеть не буду: один раз — нос набок сверну, другой
раз — глаз разрисую? Как?
— Чудной ты человек, Василий Константинович. Инженером рабо­
таешь?
— Вообще — инженер. А сейчас — секретарь парткома.
— Секретарь парткома?— от изумления глаза у Дмитрия расшири­
лись, и стало видно, что он действительно был хорош собой, когда под
глазами не было мешков, а лицо не было серым, как пыль.— Если ты
секретарь парткома, то какое право тьд имел меня трогать?
— То есть, как это?
— Секретарь не имеет права бить. Он должен увещевать словами.
Василий расхохотался.
— Значит, ты меня — кулаком, а я тебя — словами? Неплохо приду­
мано.
— Я тебе серьезно говорю. Ты должен меня воспитывать. А за зубо­
тычины я могу на тебя заявление написать.
— А ну, пиши.
— И напишу.
— Давай, давай. Только предупреждаю. Каждый раз перед пьянкой
пиши заявление. Потому что после — не сможешь.
— Погоди. Но ведь ты — не должен? Коммунистам же запрещается
драться.
— Это смотря когда и с кем. Вот ты был в армии. Как там — комму­
нисты только речи говорили?
— Так то был немец.
— А ты пьяный тоже вроде немца, фашиста. Детей и женщин бьешь,
всю квартиру держишь в страхе, не работаешь.
— Ну уж это ты — зря. Я — фашист?! А если я обижусь?
— Это было бы неплохо. Может быть, кое-что бы понял. Давай-ка
лучше чаю попьем.
Антонина Ивановна потом говорила соседкам:
— Не знаю, что с ним Василий Константинович сделал. Только он
пришел сам не свой, все молчал, потом Андрейку спрашивает: «Сынок,
я фашист?» А тот решил, что отец опять пьяный, да как заревет...
С тех пор Дмитрий время от времени наведывался к Василию.
Иногда он расспрашивал о политике, рассказывал о своем заводе.
Видно было, что он относится к Мартьянову с большим доверием и
не знает, как его выразить. Оно проявилось недели три назад при самых
неожиданных обстоятельствах.
Как-то вечером, когда Василий расположился почитать газету, дверь
открылась, и в комнату вошел Дмитрий — в пальто, накинутом на заса­
ленную спецовку.
— Василий Константинович,— задыхаясь, произнес он.— Я к тебе.
У меня — беда, и если ты мне не поможешь, то мне никто не поможет.
Вначале Василий решил, что сосед пьян и только потом разглядел,
что Дмитрий не пьян, а просто бледен.
138

— Что случилось?
Слушай. Вчера у нас была получка, и я решил угостить Мат­
веича, Матвеичем звался мастер, в бригаде которого Дмитрий рабо­
тал, чтобы он подкинул работенку повыгоднее. Он согласился. Мы
после работы зашли, взяли пол-литра на двоих, закусочки. Потом я про­
водил его до трамвая, а сам — домой. Приехал рано, часов в восемь, и,
чтобы добавлять не потянуло, залег спать, да и проспал до утра.
Сегодня мне выходить в вечер. Прихожу к четырем, смотрю — народ
что-то шепчется, и все показывают на меня. Я никак не пойму в чем
дело, потом, во время смены, вызывает меня начальник цеха.
Я пошел. Прихожу, сидит там какой-то. Начальник цеха спраши­
вает: — Вы, Чегодаев, вчера после работы Матвеича видели? Я подумал,
что они дознались, о чем мы договаривались, а так как за это не похва­
лят, думаю — какое им дело? И говорю: — Нет, не видел. Сразу домой
поехал.— Это вы врете,— штатский влезает.— Вы с ним в пивной вече­
ром были.— А я говорю: — Ну, если и были — тогда что? — Вот вы нам
и признайтесь, чем вы его ударили и куда дели его деньги? — Я ничего
не понимаю, спрашиваю: — Кто — ударил? Какие деньги? — Вы, говорит,
не прикидывайтесь. Около двенадцати ночи ваш мастер был найден из­
битый, в бессознательном состоянии и без денег. Это сделали вы.— Как
же, говорю, я сделал? Я его посадил на трамвай, а сам домой поехал.
И все время дома был.— Это мы разберемся. А сейчас переодевайтесь
и пойдемте со мной.— Я, когда в раздевалку шел, меня и озарило:
я ведь тихо домой пришел и сразу лег спать. Никто меня, кроме Тони,
не видел, а ей не поверят. А раз я — пьяница, дерусь, с Матвеичем на
людях ругался и однажды даже погрозил ему — каюк мне. Я схватил
пальто и — другим ходом из раздевалки. Пролетел проходную и прямо
к тебе.
— Ты сошел с ума,— закричал Василий.— Немедленно— марш на
завод!
— Да я сейчас обратно. Ты только скажи* что вчера меня видел —
тебе поверят. А если ты откажешь — кончено.
— Немедленно на завод! Да ты понимаешь, что ты наделал? Ты же
сам себя губишь! Убежал от милиции, домой — это же улики против
тебя.
Василий кинулся надевать пальто*
— Боишься, что убегу?
— Быстрее.
Они в молчании добрались до завода. Оперативный уполномоченный,
узнав, что Дмитрий сбежал, уже успел уйти в милицию. Василий потре­
бовал, чтобы дежурный по заводу удостоверил добровольное возвраще­
ние Чегодаева, и они отправились в отделение.
После короткого разговора со следователем Василий убедился, что
худшие опасения Дмитрия были вполне основательны: было уже запи­
сано, что Чегодаев — пьяница и дебошир, и угрожал мастеру, и что все
руководство завода и рабочие бригады уверены: избиение и ограбле­
ние— дело его рук. Трудность дела усугублялась тяжелым состоянием
мастера.
Через день, поразмыслив, Василий снова поехал к следователю. Тот
считал, что дело совершенно ясно, и уже собирался передавать мате­
риалы в прокуратуру, и неожиданное вмешательство Мартьянова озада­
чило его.
— Вы сами не отрицаете, что Чегодаев пьянствовал и избивал свою
жену. Отчего же вы сомневаетесь в его вине?
— По двум причинам. Во-первых, он не труслив и имеет совесть.
Если бы избиение мастера было делом его рук, он бы не стал это скры­
вать. Во-вторых, он — не вор. На ограбление он не способен.
139

Дело затянулось. Дмитрий находился в заключений, следователь
искал улик и ждал, когда врачи разрешат допросить мастера. И каждый
день, возвращаясь домой, Василий вспоминал эту историю и со страхом
ждал, что мастер подтвердит вину Дмитрия.
Так и сегодня. Закончив, наконец, обследование предприятий и ре­
шив, что теперь-то он сможет отдохнуть, он вспомнил соседа, и снова в
нем зашевелилась тревога.
И что за жизнь такая,— подумал Василий.— Вечно что-нибудь забо­
тит. Наступит ли когда-нибудь покой? А хочу ли я его, этого покоя?
— Должен сказать, Василий Константинович, что ваша группа в
основном хорошо справилась со своей задачей. Теперь вы получили
представление и о районе в целом, и о сложности руководства им, разо­
брались, в чем были недостатки, а иногда и прямые ошибки районного
комитета партии. Не так ли? — С этого заведующий отделом промыш­
ленности начал назавтра разговор с Василием.— Но ваш анализ работы
райкома не полон. И мне не ясно, решили вы сознательно воздержаться
от выводов, которые сами собою напрашиваются, или просто не до конца
все продумали.
— Не совсем вас понимаю.
— Попробую пояснить. Из справки видно, что райком работал зна­
чительно хуже, чем мог. В чем причина? В том, что Якимов не хотел?
Был нечестен? А если хотел, то что ему мешало?
— Мы не рассматривали вопроса с этой стороны.
— А как же можно иначе? Если бы дело шло просто о нечестном или
неспособном человеке, все было бы понятно: такого достаточно снять
с работы, и положение исправится. Но Якимов сильный руководитель,
работал много лет и производил впечатление субъективно честного чело­
века — за исключением случая с вами и Прошиным,— хотя это исклю­
чение тоже говорит о многом. Вы сами отмечаете, что с уходом Якимова
по существу ничего не изменилось. Значит, для того, чтобы ликвидиро­
вать вред, нанесенный им, надо разобраться в первопричинах его дей­
ствий.
— Но ведь об этом пишут и говорят поминутно, это же — ясно: от­
рыв от людей, превознесение себя, нежелание ни с кем считаться.
— Все это вместе называется нарушением норм — ленинских норм —
партийной жизни. Отчего вы этого не написали?
Мартьянов помедлил.
— Когда такие вещи видишь рядом с собой, их не сразу распознаешь.
Все кажется — у нас этого быть не может.
— Вот в чем и дело. Не следует шуметь по пустякам, но и близору­
кость недопустима.
— Пожалуй, вы правы. А теперь я свободен?
— Еще нет. Теперь необходимо отредактировать отчет, потом мы
пройдем к секретарю горкома, надо познакомить его с материалом.
Они отправились к секретарю горкома, возглавлявшему всю комис­
сию. Там оказался и первый секретарь.
Закончив обсуждение отчета, стали расспрашивать Василия: не тя­
нет ли его обратно к инженерной работе.
— Как вам сказать... раньше бывало. Вначале мне даже казалось,
что партийная работа — скучное дело. А теперь я настолько втянулся,
что ни о чем другом не могу думать. Так что еще два-три года порабо­
таю, если не прогонят.
— Отчего же два-три года?
— Дальше надо менять. Во-первых, я отстану как инженер, а отста­
лый инженер в партийные работники не годится, во-вторых, привыкну,
а привыкать нельзя, теряешь ощущение ответственности. Кроме всего
140

прочего, я вижу причину бед Якимова и в том, что он поверил в свою
несменяемость.
Первый секретарь горкома, взглянув на Мартьянова, что-то хотел
сказать, потом, словно перебив себя, спросил:
— Вас избрали на районную конференцию? Тогда мы с вами встре­
тимся.
Лишь за неделю до районной конференции завотделом отпустил Ва­
силия в институт. Последние дни он водил его то на заключительное со­
вещание всей комиссии, то на пленум райкома, где обсуждались тезисы
доклада секретаря.
— Не понимаю,— сказал Мартьянов, прощаясь с заведующим отде­
лом.— Зачем нужно, чтобы я участвовал в решении всех вопросов, ко­
торые обсуждались в последние дни? Я — рядовой секретарь парткома
рядовой организации.
— Мы собираемся рекомендовать вас в члены бюро райкома.
— За что? — испуганно спросил Василий.
Завотделом расхохотался.
— Вбт именно — за что? Об этом мы скажем в нужное время.
В фойе клуба, в котором происходила районная партийная конфе­
ренция, было шумно и тесно.
Пробираясь между стоящими и поминутно здороваясь — за время
работы в комиссии он перезнакомился с доброй половиной районного
актива,— Мартьянов, наконец, увидел Баутина и Спирина, но его оста­
новило очередное приветствие.
Аркадий Герасимович Строков подошел, издалека протягивая руку.
— Рад поздравить вас, Василий Константинович. Должен сказать,
я не сомневался в вашем успехе. И то, что Якимова сняли, вполне зако­
номерно. Уж очень возмутительно он себя вел. Ну, а как вы сейчас? Вы­
глядите вы молодцом.
Покровительственный тон Строкова неожиданно напомнил Прошина
в первые дни работы Василия в парткоме.
— Ничего,— ответил Василий.— А вы, наверное, сегодня выступите?
— Обязательно. Конференция должна знать, как Якимов давил на
членов бюро.
— Стоит ли? Говорить об этом при всем районном активе?
— Вы ли это, Василий Константинович?
— Безусловно. Я только вспомнил ваш же совет.
— Обстоятельства меняются. Тогда Якимов был руководителем,
и выступление против него означало подрыв авторитета партии.
— Значит, по-вашему, партийно критиковать только снятых руково­
дителей?
— А вы — за критику всех руководителей?
— Я — за критику любых непартийных действий, от кого бы они ни
исходили. А с вами небезопасно разговаривать, как здорово вы меня
перетолковали!
— Я ничего не перетолковываю. И категорически возражаю против
вашего намека на меня лично: мы с Гайдаем всегда протестовали про­
тив якимовских методов.
Прозвенел звонок. Так и не добравшись до своих, Мартьянов вер­
нулся— он был избран в президиум. .
Доклад секретаря райкома, с необходимым количеством цифр и ци­
тат, был принят без подъема,— слишком крепко оратор был прикован
к отпечатанным листкам. Все, что касалось Якимова, было произнесено
бесцветной скороговоркой и настолько сжато, что понять что-либо было
нелегко. Даже здравица в честь советского народа была прочитана по
бумажке. Поэтому настроение у присутствующих было спокойно-благо­
141

душное. После перерыва председательствующий предоставил слово
Якимову.
— А здорово его скрутило,— сочувственно сказал Мартьянову сосед,
пожилой рабочий.
Василий не ответил. Последний раз он видел Якимова на коллегии
министерства, похудевшего, со страдальческой складкой над бровями,
но все еще сурового и величественного.
Якимов? Седой, с лицом, туго обтянутым шафранной кожей?
Да, он. Подымающийся по ступенькам медленно, но прямо.
Первые слова он произнес тихо, словно пробуя голос.
Но вот он заговорил о прошлом и будущем района,— на трибуне
снова стоял властный и сильный руководитель. И все оборвалось —
Якимов заговорил о себе. Видимо понимая, что он в последний раз вы­
ступает перед такой аудиторией, он не щадил себя. Все накопленное за
прошедшие месяцы он выкладывал с такой проникающей откровен­
ностью и горечью, что слушать его было тяжело,— Якимов судил
Якимова.
Только взрыв мог бы оказать на ход конференции действие, подобное
этой речи.
Все, что Василий пережил и перечувствовал много дней назад, было
неизвестно большинству делегатов, хотя давящую руку Якимова они
ощущали постоянно.
И это выплеснулось за один час. Доклад секретаря райкома был за­
быт. Обсуждение работы района, его будущего превращалось в обсуж­
дение прошлого. Всплывали новые факты, новые имена, и Якимов с
ужасом припоминал: действительно, Мартьянов был не первый, кото­
рому он пытался зажать рот, были и другие, так ловко им ошельмован­
ные, что им отказали в доверии личные друзья.
Назывались хорошие скромные работники, которые за небольшие
достижения были подняты на щит, а потом, поверив в необыкновенные
свои заслуги, зазнавались. И виноват в этом был Якимов.
И Якимов слушал, как страдали целые организации от безликих и не­
способных секретарей, удерживаемых на своих постах его, Якимова, ав­
торитетом.
И Якимов узнавал, что его именем и поддержкой пользовались про­
сто нечестные люди.
А он-то думал, что, за исключением истории с Мартьяновым, он был
безупречен. Но когда, когда вступил он на этот путь? Почему так слу­
чилось? Шесть месяцев спустя он впервые услышал слова «культ лич­
ности Сталина». Тогда к нему и пришло полное осознание обстоятельств,
сделавших его таким. К чести его, Якимов, поняв это, не искал виновных,
зная, что от него в значительной степени зависело — поддаться этому
течению или остаться верным ленинским заветам.
Первый секретарь горкома обернулся к Мартьянову.
— Василий Константинович, мне думается, вам надо выступить. Вы
сейчас знаете положение в районе и можете подробно рассказать о нем.
А то все обсуждение начинает сползать только на дела Якимова. Да и
общая картина представляется более мрачной, чем есть на самом деле.
Василий кивнул головой.
Впервые он стоял перед такой массой людей, и сотни глаз смутили
его. Не зная, с чего начать, он немного помолчал и негромко произнес:
— Товарищи!
Он отыскал в зале Чернолапова, Спирина и Баутина и рассказывал
им о том, что предстало перед комиссией, обследовавшей промышленные
предприятия. Он видел, что губы Спирина непроизвольно разъехались
в улыбку, что Баутин кивает головой каждой законченной им фразе, как
бы желая сказать — правильно, Вася, а умное, холодное, всегда с не­
142

большим налетом иронии лицо Чернолапова стало незнакомо напря­
женным.
Он закончил так же просто, как и начал, и, обернувшись к председа­
тельствующему, тихонько сказал: — У меня — все,— и вдруг зал взо­
рвался аплодисментами.
Выступление Мартьянова заметно изменило настроение конферен­
ции. Речи стали спокойнее, о недостатках в работе Якимова по-прежнему
говорилось много, но уже появилось ощущение того, что это — в про­
шлом.
Первый день конференции закончился поздно.
Василий и все члены делегации института вышли на улицу вместе.
— Это ты, Вася, спас Якимова, а то выкинули бы его из партии, как
камень с дороги,— сказал Баутин.
— Да, Василий Константинович, вы сегодня отлично выступили,—
поддержал Чернолапов.
— Берегитесь теперь, Михаил Евсеевич. Вот овладею я ораторским
искусством, и, чуть что не по мне,— я вас на собрании буду громить,—
засмеялся Василий.
— Это вам по должности положено. Но только думается мне, что
наши с вами дороги разошлись.
— Как это? — удивился Василий.
— А так. Вижу вас секретарем райкома.
На лице Мартьянова выразилось такое неподдельное удивление, что
Чернолапову и остальным стало ясно: мысль эта для Василия — полней­
шая неожиданность.
Да, она была неожиданной. Но припомнилось сразу все, что говори­
лось ему в горкоме, и последние дни его пребывания там, и он скорее
почувствовал, чем понял,— Чернолапов не ошибается.
— Вы меня сразили,— честно признался он Чернолапову.
— А что вас смущает? Большому кораблю — большое плавание.
— Какой я большой корабль? — рассердился Василий.— Ростом я
большой — это единственное, что во мне крупного.
— Сердце у тебя большое,— тихо сказал Баутин.
— Сердце, сердце. Корабль. Да вы понимаете, что я просто не спо­
собен, не потяну?
— Потянешь, только дверь перед нами не закрывай. Ты что — сла­
бее Якимова, что ли?
— Слабее. У него — опыт. Гайдай тут нужен, а не я.
За три дня до районной конференции Дмитрий Чегодаев вернулся
домой. На радостях он выпил «чуть-чуть и больше не хочет»,— сообщила
Василию сияющая счастьем Тоня,— и пришел к Василию.
— Все, Константиныч,— торжественно объявил Дмитрий.— Больше
ее, проклятую, в рот не возьму — без тебя. А ты, может, со мной выпьешь
за мою радость? Мне ведь следователь сказал, что это ты дело повернул.
— При чем здесь я? Твой мастер сообщил, что напал на него не ты.
— Все равно я тебе обязан, и никогда не забуду этого. Только найди
ты мне занятие на вечера, а то будет свободное время — опять запью.
Василий помолчал.
— Вот что, друг,-- наконец сказал он.— Возможно, мне сейчас по­
лагается умилиться и составить план, по которому ты будешь перерож­
даться. Но умиляться я не умею. И плана составлять не буду. Но кое-что
тебе скажу. Тебе далеко за тридцать, а у тебя нет ничего, кроме армии,
чем бы ты мог гордиться. Ты здоровый и умный мужик, и имеешь только
четвертый разряд. Как это терпит твоя рабочая совесть — не понимаю.
И еще. Уважает ли тебя кто-нибудь, кроме жены? Тех, кто боится твоих
кулаков,— я не считаю. Об этом ты подумай. А так — хочешь читать —
143

книги на полке, бери. Соберешься учиться — приходи, я помогу всегда.
Но за ручку тебя в нормальную жизнь никто не втащит — ты все должен
сам.— И, заметив напрягшееся лицо Дмитрия, сказал: — Обидеть тебя
я не хотел, но высказал все, что думаю.
— Я не обижаюсь,— отчужденно отозвался Дмитрий. И немного по­
годя добавил: — Суров ты, брат. Но наверное твоя правда.— И, уходя,
остановился у книжной полки.— Скажи хоть, что взять поинтереснее.
— Возьми «Поднятую целину».
Назавтра, возвратившись вечером, Василий нашел Дмитрия у себя.
— Печь, понимаешь, дотапливаю,— сказал Дмитрий.— И читаю за­
одно. А то ребятишки покою не дают.
Поэтому, войдя сегодня во двор своего дома и увидев свет, Василий
не удивился.
Он открыл дверь, и первое, что бросилось ему в глаза,— необычно
чисто убранная комната. Взгляд его побежал дальше. На диване сидела
Наташа.
Она повернула голову навстречу Василию и поднялась с места.
— Вася,— едва слышно сказала Наташа,— я пришла.
— Вижу. Зачем пришла?
Он не спеша сбрасывал с себя пальто и шапку, пытаясь унять дрожь.
— Я совсем пришла.
Наташа почти шептала. Ее глаза умоляли, в них уже начали скапли­
ваться слезы.
— Значит, как в голову взбредет? Сначала — совсем ушла, потом
совсем пришла?
Василий пытался говорить спокойно, иронически, но против воли го­
лос его прерывался, звучал хрипло и совсем не шутливо.
— Нет, я — окончательно. Я знаю, как я виновата перед тобой. Но
я не могу без тебя жить, без тебя и без Женьки. Если ты прогонишь
меня, я уеду куда-нибудь далеко, и ты никогда больше обо мне не
услышишь.
— А кто тебя держит? Уезжай.— И Василий сам удивился, на­
сколько ему действительно стало безразлично, где будет Наташа и что
с ней произойдет.
— Я знала, что ты скажешь. Но я все-таки надеялась — может быть,
ты пожалеешь меня, простишь?
— Мне — тебя жалеть! Пожалеть можно человека, попавшего в беду.
Тебя? Ты же сама выбрала свою дорогу.
— Но я попала в беду, Вася. Если бы я понимала, что я делаю.
Я никогда не думала, что пожалею о тебе. Сколько же мне пришлось
пережить, когда я поняла, что люблю тебя, что мне никто не нужен,
кроме тебя,— знаменитый ты или обыкновенный. И Женька. Я каждый
день вижу его во сне и хожу в ясли, но воспитательницы мне говорят —
приходите в субботу, а в субботу ты забираешь его домой... Вася, не
прогоняй меня. Я искуплю свою вину, ты никогда не услышишь от меня
плохого слова. Вольский хорошо ко мне относится, он жалеет меня. Он
говорил — не ходи, Мартьянов тебя не примет, ты слишком его оскор­
била. Он был прав, но я все-таки пошла, потому что я не могла иначе.
— Ты — смешна.— Василий еще пытался говорить спокойно.— Как
будто дело в оскорблении. Ты оскорбила меня? Не то слово. Я видел, что
ты — плохая жена. Я только не знал, что ты еще и плохая мать. Но и
это не главное. Говорят, любовь прощает все. А я — не люблю. Ты мне
не нужна. Твой вид вызывает во мне отвращение. Так что ты зря при­
шла. Твои вещи в шкафу, можешь их забрать. И пожалуйста, уходи по­
быстрее, я и без того устал.
— Не уйду! — Наташа закричала и громко заплакала.— Не уйду,
я не могу уйти! Васенька, не гони меня. Мне ничего не нужно. Только
144

быть с тобой и с Женькой. Я умру без тебя. Если ты прогонишь меня,
я брошусь в реку, прыгну под поезд, я не буду жить...
Наташа приблизилась к Василию, протягивая к нему руки, пытаясь
обнять. Василий оттолкнул ее и, отвернувшись, отошел в сторону. У него
прыгала челюсть, он стиснул зубы и невидящими глазами смотрел в
стену. Наташа за его спиной всхлипывала. Он ждал, что сейчас раз­
дастся стук двери и она, наконец, уйдет.
— Вася, у нас есть сын, Женька. Я знаю,.как ты его любишь. Ты —
женишься, но даже Валя не заменит ему матери. Потом, когда он под­
растет, я уйду. Но сейчас...
Откуда она знает о Вале? — подумал Василий, а Наташа все продол­
жала что-то говорить.
— ...Помнишь, у нас было собрание. Ты меня не видел, я сидела в
углу. Ты говорил, и все смеялись твоим шуткам. А я начала плакать.
Ко мне подошла Галина Семеновна. Она ругала меня, а я плакала от
счастья, что со мной разговаривают. Она сказала — может быть, он про­
стит вас, он добрый, пойдите к нему. Ведь вы обязаны это сделать, у вас
сын. Но я боялась. Только не думай, что я полюбила тебя сейчас. Я лю­
била тебя всегда. Только я слишком поздно поняла это. Я все думаю
о маме. Она хотела помочь мне, а я не слушала. Теперь я понимаю цену
счастья. Я уеду, но где бы я ни была, Вася, я вернусь, только позови
меня.— Наташа шагнула было к двери, но снова остановилась.— Нет,
я не могу идти, у меня нет сил. Ну разреши мне переночевать здесь хоть
одну ночь. Завтра я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь.
Только сейчас Василий заметил, что он стоит перед портретом Елены
Евгеньевны и смотрит на ее красивое, похожее на Наташино, лицо.
А что сделала бы ты? Ты бы простила. Я? Нет, не могу.
— Оставайся,— не оборачиваясь, ответил Василий.
Он вышел из комнаты и отправился к Чегодаевым, но у них уже все
спали. Он долго стоял в пустой кухне, потом зашел в ванную и пле­
скался в холодной воде.
Когда он вернулся в комнату, Наташа уже лежала, на диване.
Василий погасил свет, разделся и лег. Сна не было. Выкурив подряд
три папиросы, он повернулся набок и закрыл глаза.
Он услышал, как Наташа встала с дивана, а через секунду почувст­
вовал ее дыхание у своей постели.
— Вася,— шепотом позвала она.
— Прочь! — закричал он.— Прочь от меня, или я тебя ударю.
Она тихо плакала, потом замолкла.
Слабый я человек,— с тоской думал Василий.— Ну зачем я разре­
шил ей остаться? Пусть уходит, она не нужна мне. И какой же из меня
будет секретарь райкома? Мысли его приняли другое направление, от
них бросало в жар и в холод. Ночь отсчитывала часы, а он, как некогда,
спрашивал себя — смогу? Нет.
Наутро Василий едва успел к началу'заседания конференции.
Результаты выборов в состав пленума райкома должны были стать
известны назавтра. Василий не остался на концерт, который давался
для делегатов.
Надо полагать, на этот раз ее нет,— думал он, приближаясь к дому.
Но в окнах снова горел свет.
Поеду к Спирину.— Он дошел до остановки троллейбуса и остано­
вился. А что будет дальше? Опять снимать комнату, потерять сына? Он
повернул обратно.
Довольно. Сейчас ей придется уйти — и окончательно.
Полный недоброй решимости, он открыл дверь. За столом сидела
Наташа и кормила Женьку. Женька, размазывая кашу по тарелке, по­
вторял:
10

Москва Лг2 2

U5

— За маму, за папу.
Увидав Василия, он соскочил со стула и подбежал к нему.
— Папочка!
Потом Наташа мыла Женьку и укладывала его спать, а он, не в силах преодолеть обилие впечатлений, кричал из кроватки:
— Мамочка говорит, я каждый день буду дома спать!
Василий поужинал и ушел к Чегодаеву учить его играть в шахматы.
Вернулся он поздно, Наташа еще не ложилась.
— Мне — уходить? — спросила она, глядя на него испуганно блестящими глазами.
Василий безнадежно махнул рукой.
— Но учти,— сказал он громко и тут же понизил голос, взглянув на
спящего сына.— Все, что я сказал вчера, остается в силе. Ты мне не
нужна.
Не один месяц пройдет, прежде чем Наташа обнимет Василия. Она
будет целовать его, как никогда не целовала раньше, а он в это время
будет вспоминать старинное слово «постылая» и впервые поймет его
горький смысл.
Люди, подглядев их мучения, будут удивляться: — оба молодые,
красивые, и чего им недостает? А те, кто знает всю историю, будут со­
чувствовать ему и ей, но так и не смогут придумать, чем же им помочь.
Жизнь есть жизнь.

Районная партийная конференция закончила работу. Конференция
признала правильным решение бюро горкома о вынесении Якимову стро­
гого выговора с предупреждением.
Через день на пленуме районного комитета партии было избрано
бюро райкома.
Первое заседание бюро райкома открыл секретарь городского ко­
митета.
— Товарищи, на повестке дня один вопрос: выборы секретарей
районного комитета партии. Горком считает целесообразным рекомен­
довать на пост первого секретаря товарища Мартьянова Василия Кон­
стантиновича.
Мартьянов молчал. Все доводы, которые он имел в запасе, были
исчерпаны. Он повторял их в горкоме и ЦК.
...— Товарищ Мартьянов, о вашей скромности нам известно. А неве­
рие в свои силы будет мешать. Вас рекомендует горком,— сказали ему
в ЦК.
— Но я лучше знаю свои силы, чем горком. Там меня видели всего
полтора — два месяца. А вы спросите тех, кто знает меня давно.
— Мы спрашивали. Спрашивали членов вашего парткома, спраши­
вали Чернолапова, Якимова, Гайдая. Спрашивали тех, к кому вы при­
ходили как руководитель комиссии. Мы получили однозначный ответ —
может. Что вы теперь скажете?..
— Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы первым секре­
тарем райкома избрать Василия Константиновича Мартьянова?
Василий смотрел прямо перед собой. Он видел поднятые руки и чув­
ствовал, что волнение, не покидавшее его все последние дни, достигает
предела.
— Избран единогласно. Товарищ Мартьянов, поздравляю вас и же­
лаю успеха в работе. А теперь займите свое место и продолжайте вести
заседание.
148

V

Мартьянов ждал Царева с утра, но тот не пришел.
День в райкоме был напряженным, как обычно. За четыре месяца
Василий уже успел привыкнуть к темпам, без которых тут не обойтись;
научился решать в один день массу вопросов, запоминать на ходу мно­
жество сведений. Начал понемногу привыкать и к новым для себя мас­
штабам. Но полноценным работником он все еще себя не чувствовал и
нередко с сожалением вспоминал институт. Взаимоотношения с людьми
складываются нормально. Не без споров, но это, наверное, неизбежно.
Был, правда, случай, когда он выгнал человека. Этот человек при­
шел, подал руку, назвался, потом, усевшись поудобней, раскрыл блок­
нот и начал; «Такого-то числа, там-то, такой-то сказал, что новая метла
чисто метет, а потом вы будете бюрократом похлеще Якимова».
— Это что такое? — растерялся Мартьянов.
— Подрыв авторитета партии,— сформулировал посетитель.
— Уходите отсюда — и немедленно.
— За что? Меня выслушивали с интересом.
Сегодня совещание следовало за совещанием, но Василий нет-нет да
вспоминал о звонке Царева, пытаясь догадаться, о чем будет говорить
главный конструктор. Может быть, о том, о чем сейчас в институте го­
ворят все — о цехе? Или Царева обидело назначение Птенцова его за­
местителем, хотя всякому ясно, что Роман Антонович болен, работать
не может и нужно готовить ему замену? (Выдвинул Птенцова Чернолапов. Партком с этим согласился, но при обсуждении Птенцову пришлось
услышать немало неприятного.)
Царев пришел вечером, когда в райкоме почти никого уже не было,
и, взглянув в его потухшие глаза, Василий подумал, что вероятнее всего
речь пойдет о персональной пенсии.
Царев, усевшись в кресло, молчал, и Василий спросил:
— Ну, а что вы думаете о предложений парткома передать цех кон­
структорскому бюро?
— Оно совершенно правильное, хотя на Завальнюк сейчас ополчи­
лись все — и Баутин, и Калитин, и даже Гусев. Цех нам не нужен. Он
ведь остался от тех времен, когда у нас были свои конструкторские от­
делы. Вы тоже пришли бы к этому. И хотя мы старательно оборудовали
цех, работает он в основном не на нас, а на соседнее конструкторское
бюро. Только ничего из этой затеи не выйдет.
— Почему же? — удивился Мартьянов.
— Министерство не согласится, ведь конструктора — чужие. Да по­
нятно, почему это не нравится и нашим: большинство рабочих работают
у нас по десять — пятнадцать лет. Передать цех — все равно что вырвать
здоровый зуб. Надо развивать конструкторские отделы.
— Да, трудное положение,— отозвался Мартьянов, поняв, что Ца­
рева привело не это.— А как здоровье, Роман Антонович?
— Василий Константинович,— с натугой сказал Царев.— Я пришел
к вам... Сейчас вы поймете, почему я пришел. У меня был друг. Работал
он в Наркомсвязи. Он был членом партии, тоже с девятнадцатого года,
знал я его, как себя. В тридцать седьмом году, в декабре, он рассказал,
что у них что-то происходит странное. Арестовали несколько человек
по обвинению в шпионаже, а люди производили самое хорошее впечат­
ление. Мы вместе еще порассуждали о том, как здорово враги маски­
руются. Через два дня, утром, ко мне прибежала его жена. «Валерий
ночью арестован. Что за что — ничего неизвестно». Она умоляет: «По­
моги, узнай». Я позвонил к ним в парткрм, мне сказали, что по показа­
ниям тех, кто был арестован до него, Валерий входил в их группу. Не
могу вам передать мое состояние. Наверное, в ту минуту мне легче было
10*

147

умереть. Во мне только вспыхнула страшная злоба, как коварно он об­
манывал меня столько лет! И вечером, когда его жена снова пришла, я
сказал ей: «Не ходи ко мне больше...» Когда я вспоминаю, как она ры­
дала, у меня начинается сердечный приступ. Больше я ее не видел.
Стороной я узнал, что она тяжело заболела. В тридцать девятом году
кое-кого выпустили, но не Валерия. Потом жена его умерла. Сын пошел
добровольцем в армию, был ранен, кончил университет. Говорили, что
он — талантливый физик. Но работы по специальности он не получил,
стал преподавателем в школе— и запил. Я думал обо всем этом без
конца. Позднее я стал понимать* что поступил жестоко по отношению
к ни в чем не повинной женщине, но это было все, что я понял.
Царев поднял голову и придвинулся к Мартьянову.
— Василий Константинович, Валерий был у меня на той неделе. Он
отсидел восемнадцать лет, а теперь полностью реабилитирован как
невинно пострадавший. Из тех, кто был арестован вместе с ним, часть
людей погибла, и сейчас они реабилитированы посмертно. Валерий вос­
становлен в партии и вернулся на работу. Он очень мало рассказывал,
как было там. Единственное, о чем он говорил, что все они просились
на фронт.
Я до сих пор не могу опомниться. И чем больше об этом думаю, тем
мне становится тяжелее. Скажите мне что-нибудь.— Царев закурил
папиросу, руки его тряслись.
— Что я могу сказать, Роман Антонович? — проговорил Василий.—
Я знаю немногим больше вас. Конечно, то, что пережил ваш друг,
страшно. Я думаю, что это были все-таки отдельные ошибки. Трагиче­
ские, но частные.
— Виновные должны понести наказание. За гибель невинных. За
искалеченную жизнь их детей. За мою поруганную-совесть.
— Роман Антонович, что виновные уже наказаны, в этом я не сомне­
ваюсь. А совесть...— Мартьянов помолчал.— Я грехов не отпускаю. Тут
ничего не поделаешь.
Царев поднялся.
— Валерий счастлив тем, что он свободен и восстановлен в партии.
Мне этого мало. Я хочу знать, как это могло случиться. Валерий —
не один, и я — не один. Партия должна сказать свое слово.
— Я постараюсь ответить вам, Роман Антонович. Мы обязательно
еще с вами встретимся.
Трудное дело,— размышлял Василий, идя домой.— И надо будет
обязательно поговорить об этом в горкоме подробнее. В тридцать седы
мом — тридцать восьмом годах было арестовано много руководителей.
Но ведь некоторые сознавались. Вероятно, были и ошибки. Уже прихо­
дили несколько человек вставать на учет — такие же случаи, как с дру­
гом Царева.
Назавтра Мартьянов в горком не попал. Наутро были вызваны
парторг и директор одного из заводов. Предстоял неприятный разговор.
Для работников завода был отстроен новый жилой дом, и при распре­
делении жилплощади оба — и парторг и директор — получили по отдель­
ной квартире.
Парторг пришел первым, директора задержал второй секретарь рай­
кома.
Пожилой, не слишком здоровый человек, парторг, видимо, догады­
вался о цели вызова и заранее смотрел на Мартьянова просительно.
Но Мартьянов словно не замечал этого. Не спеша расспрашивал, сколько
квартир в новом доме, сколько нуждающихся на заводе, кого обеспечили
в первую очередь, когда будет достроен следующий дом. Услышав, что
через год, повеселел:
148

— Ну вот. Через год мы отпразднуем ваше новоселье.
— Василий Константинович, лучше сейчас...
Мартьянов посмотрел на него.
— Вы сдаете первый дом с довоенных времен. Первый за пятна­
дцать лет. Неужели вы нуждаетесь больше всех?
— У меня очень сыро, а у жены ревматизм,— умолял собеседник.—
Сыну четырнадцать лет, и все в одной комнате. В квартире четыре
семьи, везде тесно. Чтобы поговорить,— в ванную с женой запираемся.
— Я все понимаю. Но вам дают квартиру из трех комнат. Вы не
находите, что сейчас это для вас многовато? Давайте отложим, ведь
вы — парторг.
— Мне хоть домой не являйся. У жены больное сердце.
— Но вы не обеспечили жильем и двадцати процентов больных с
более тяжелыми условиями.
Прощаясь, парторг сказал:
— Я знал, чем это кончится. Но ничего не поделаешь.— И вышел
подавленный.
Директор был настроен по-боевому. Он молчал только первые две
минуты, потом перебил Мартьянова:
— Вот что. Сейчас не военный коммунизм. И агитировать меня не­
чего, я сам всякого сагитирую. Пока вы, простите, пищали в пеленках,
я брал Перекоп. Вы гоняли кораблики в лужах, а я строил заводы. Имею
я право хоть в старости пожить по-человечески?
’ Снова Мартьянов начал говорить, но директор снова перебил его.
— А вы поработайте с мое. У меня три ордена, сын погиб на фронте,
я каждый год в санатории нервы лечу, а у соседа по воскресеньям с семи
утра радио гремит. Ну?
— И все-таки вы можете подождать. Вас только двое, и у вас пре­
красная комната. Ваш авторитет...
Их прервала секретарь. Войдя, она сказала:
— Звонили из больницы. Сегодня к Гайдаю можно.
—■ Вызовите машину, через десять минут выеду.— Мартьянов снова
повернулся к директору.— Ваш авторитет...
— Мой авторитет побольше вашего. И хватит об этом. Я заслужил.
Понимаете, за-слу-жил.
— Значит, орденов за заслуги мало? — Василий и не пытался скрыть
раздражение.— И нужна немедленно взамен прижизненного памятника
отдельная квартира?
— Я пожалуюсь в горком! — закричал директор.
— Куда хотите. Я везде скажу, что я против.
Спускаясь по лестнице, Василий зло подумал: этот бы не только
жену товарища выгнал. Он бы еще что-нибудь «подозрительное» о друге
припомнил.
Конечно, он имеет право на спокойную жизнь. А вот совесть — совесть
у него поизносилась,— размышлял Василий уже в машине и тут же по­
думал, что надо специально заняться строительными организациями.
То, что он, Мартьянов, делает сейчас, это даже не полумера. Недаром
готовится специальное постановление. Нужно строить. Строить как
можно больше. Строить как можно скорее. Это сейчас самое главное.
За неделю, что Мартьянов не видел Гайдая, тот мало переменился.
— Как видишь, жив курилка,— едва слышно сказал Гайдай и даже
попытался улыбнуться.— Думал перед операцией, что конец. А жив,
и врачи говорят — буду жить.
— Да помолчи ты, тебе надо силы беречь.
— Берегу, Василий, жизнь впереди. Какие это люди — врачи!
— Лучше буду говорить я. Про дела — хочешь?
Что бы ни делал Мартьянов потом в этот день — настроение было
149

приподнятое. Гайдай будет жить! И удивительный человек
сил хва­
тает пока только на шепот, а уже про свой завод, про то, что парторг,
кажется, заболевает «манией величия» и надо срочно его «лечить», про
жилье и детские сады... Врачи предупредили, что Гайдай еще далеко
не здоров, и Василий не рассказал о разговоре с Царевым. Да, в гор­
коме необходимо поговорить обстоятельно. Сегодня уже некогда, но
завтра он обязательно туда поедет.
Собираясь уходить домой, Василий вдруг вспомнил полученный вчера
ответ на последний запрос об Алексее: «В списках служивших в армии
в период Великой Отечественной войны не значится». Что за чепуха? Как
мог Алексей не служить в армии?
Василий попросил разыскать нужный номер и сел к телефону.
— Да, этот ответ по форме возможен,— ответили ему и спросили: —
Скажите, а разыскиваемое лицо не могло служить в войсках МВД?
. Василий с трудом дождался утра. В Управлении кадров МВД все
записали и обещали сразу же сообщить.
Мартьянов вернулся в райком — было назначено совещание. В гор­
ком он поедет позднее.
После совещания вошла секретарь и вручила бумажку. «Товарища
Мартьянова, разыскивающего Алексея Николаевича Кравцова, просят
прибыть к четырем часам. Пропуск заказан».
Зашедший по просьбе Василия секретарь парткома новой организа­
ции Бурцев (эта организация недавно переехала из другого района во
вновь выстроенное помещение) терпеливо ждал.
Василий поднял голову и, увидев его, счастливо засмеялся.
— Простите,— сказал Василий.— Я, кажется, нашел своего друга.
Давайте договоримся так: я приеду к вам завтра утром, и мы как сле­
дует познакомимся. Ладно?
— Ладно,— улыбнулся Бурцев.— Будем ждать.
Машина летела по средней полосе. Василий не мог заставить себя
войти в общий поток. Четырнадцать с половиной лет вдруг сжались до
одной минуты. Сейчас. Сейчас он увидит Алексея. Не увидит сейчас —
увидит скоро. Услышит о нем. Я слишком размечтался. Все-таки вряд ли
это звонил он. «Разыскивающего Алексея Николаевича Кравцова». Не
разыскивающего, а разыскавшего. Сейчас.
Но в комнате, номер которой был указан на пропуске, сидел генерал.
Сухо поздоровавшись, он показал на кресло:
— Прошу.
Комната была небольшой. Свет от настольной лампы падал на Ва­
силия, оставляя собеседника в тени.
— Чем могу служить?
— Я разыскиваю Алексея Николаевича Кравцова.
— Вы его родственник?
Какой безжизненный голос!
— Нет. Мы — друзья с детства. Я видел его в последний раз в сорок
первом году.— Василий невольно заговорил по-армейски коротко.
Генерал помолчал, потом сказал:
— Кравцов служил у нас. Я знал его. Он был очень дельным и энер­
гичным работником.
— Был?
— Да. Был.
Свет мешал Василию. Генерал, заметив это, слегка повернул лампу.
— Его нет в живых.
Василий несколько минут сидел молча. Он хотел спросить об обстоя­
тельствах гибели Алексея, но Алексей, по-видимому, служил в разведке,
150

и эти обстоятельства могут и сейчас еще составлять тайну. Да и очень
уж неприветлив хозяин комнаты*
Василий поднялся.
Кравцов был мне больше, чем брат. Я искал его около восьми лет.
Я все надеялся, что он —*жив.
Генерал снизу посмотрел на Василия. И не сказал ни слова.
“ У меня ничего не осталось от Алексея. Может быть, есть какаянибудь ненужная фотография из личного дела?
Генерал выдвинул ящик стола, достал оттуда фотографию.
— Возьмите.
На карточке был Алексей. Подполковник. Ордена, две Золотые
Звезды. Он возмужал по сравнению с тем, каким его знал Василий.
Уже вкладывая фотокарточку в бумажник, Василий увидел на обрат­
ной стороне пометку: XII — 1945.
— Фотография сделана после войны? — удивленно спросил он.
— Да.
—* Значит, Алексей пережил войну?
— Да.
— И умер — после?
— Да.
— А где умер? Здесь? — быстро спросил Василий.
— Да.
— Автомобильная катастрофа?
— Нет.
— Что же тогда? — Василий подался к генералу.
Генерал смотрел теперь в упор.
— Он был расстрелян.
— Что-о?!.
— Алексей Николаевич говорил о вас и о втором друге, летчике, ко­
торый погиб. Вас он искал в Ленинграде. Кравцов был выдающимся ра­
ботником, его очень ценили. Он был лично известен высшему командо*
ванию армии и руководству страны. После войны он работал у меня.
В тысяча девятьсот сорок шестом году он был неожиданно переве­
ден в другое управление с большим повышением. Это управление кури­
ровал лично Берия. Нам почти ничего не было известно о работе этого
управления, но даже и малое, что мы знали, настораживало. Я сказал
об этом Кравцову. Он ответил:
«Мне давно непонятно, как случилось, что масса старых коммунистов
оказалась врагами народа. Теперь я это узнаю».
Мы перестали встречаться. Весной тысяча девятьсот сорок седьмого
года, в мае, Кравцов неожиданно пришел ко мне ночью. Он сказал мне...
Он сказал, что Берия — преступник и окружил себя преступниками. Он
сказал, что договорился о приеме у одного из секретарей ЦК. Примут
его завтра утром. Я спросил — понимает ли он, чем рискует? Ведь Бе­
рия может узнать об их разговоре. Алексей мне ответил: «Жить с тем,
что я знаю, и молчать — я не могу. Его руки — в крови невинных. Пока
Берия имеет власть, произвол угрожает каждому». Больше я его не ви­
дел. Потом, когда мы разбирали дела Берия и его банды, я узнал: в тот
же вечер Кравцов был арестован. Его обвинили в том, что он — англий­
ский шпион. Он молчал. Он молчал в течение всего следствия. Тогда в
ход были пущены лжеулики и лжесвидетели из окружения Берия. Крав­
цов был приговорен к расстрелу. За день до казни его допрашивал Бе­
рия. Точное содержание их разговора неизвестно. Известно только, что,
когда Алексея выводили, он сказал Берия: «Ваш час пробьет, вы будете
прокляты народом. Правду не расстреляешь». Кравцов реабилитирован
посмертно. Мы, его сослуживцы, обязаны ему еще больше, чем другие,—
151

он поддержал честь чекистов Дзержинского, поддержал страшной ценой.
Я прямо обязан ему жизнью. Уже одно то, что он работал у меня, ста­
вило меня под подозрение. Он сумел отвести от меня удар. Как — этого
я не знаю. Василий Константинович! Придет время, вы узнаете много
больше. Я рассказал вам об Алексее, чтобы вы знали, каким он был.
Дни бегут. Уже пошел февраль, и скоро начнется XX съезд партии.
Мартьянов избран на него делегатом.
Он занят по-прежнему. Даже больше прежнего. И он очень пере­
менился — как-то сразу. Знавшие его потихоньку удивлялись: до этого
бывала иногда в Мартьянове медлительность. Разговорчивостью он^ ни­
когда не отличался, но был терпелив к многословию других. Сейчас
он словно отмечает каждую минуту. Это не торопливость, нет, это —
другое. Кажется, что он в одну жизнь хочет прожить две жизни. Он стал
очень суровым.
Мартьянов бывает в райкоме определенные, всем известные часы.
А дальше — ищи его где-нибудь. Впрочем, где его искать — он преду­
преждает. Но чаще всего он находится в новой организации. Что это
такое — мало кто знает: организация номер такой-то.
Организация номер такой-то. Василий впервые приехал туда после
той ночи. Директор Иванов и секретарь парткома Бурцев водили его по
новому светлому зданию, почти целиком занятому лабораториями.
Мартьянов выслушивал пояснения молча. Зашли к конструкторам.
Директор представил ему лучших работников, сказал, что сейчас
они заняты конструктивным оформлением прибора, и, сделав неопреде­
ленный жест в сторону большой доски, укрепленной вертикально, со­
брался идти дальше. Но Мартьянов молча подошел к доске и долго
стоял перед ней. Потом обернулся к стоящему рядом.
— Вот здесь,— он ткнул пальцем в какой-то узел.— Мне однажды
встретилось такое соединение.— Он достал карандаш и стал чертить на
краю листа.— По-моему, это надежнее.
Это были первые слова, кроме «здравствуйте», которые произнес
секретарь райкома за все посещение.
Конструктор посмотрел на эскиз, позвал кого-то, Мартьянова оттес­
нили в сторону. Что-то шумно обсуждали, потом начальник конструк­
торской группы обратился к Василию.
— Товарищ Мартьянов, а не хотите ли к нам? Сейчас же взял бы вас
ведущим.
На лице Мартьянова что-то промелькнуло.
— Приму это к сведению,— отозвался он.
Позднее они зашли к директору.
— Ваш друг, которого вы искали, тяжело болен? — осторожно спро­
сил Бурцев.
— Нет. Он здоров. Совершенно здоров. Товарищ Иванов,— обра­
тился Мартьянов к директору.— Так в чем же главная цель вашей ра­
боты?
Космос. Слово из научно-фантастических романов. Космос. Оно по­
вторялось почти в каждой фразе директора. Космос. Люди собираются
в космос. Пока еще не сами. Полетят приборы, сначала приборы. При­
боры должны быть очень точными и очень маленькими. Потому институт
и работает в три смены, как металлургический завод. Конечно, институт
решает только маленькую часть всей огромной проблемы. Иванов даже
не знает всех участников. Но это уже не просто исследования, это кон­
кретная задача.
— А как американцы? — спросил Мартьянов.
— Мы их обгоним,— не задумываясь, ответил Иванов.
— Так! Чем может вам помочь райком?
152

— Прежде всего — перевести секретаря райкома в наш конструктор­
ский отдел,— пошутил директор.
— Готов работать в третью смену, если могу быть полезным. Что
более серьезное?
Василий приезжал теперь в институт каждую неделю. Когда он ис­
черпает себя в райкоме, он придет сюда совсем.
Организация номер такой-то. О ней пока приходится молчать. Нельзя
даже намекнуть, что в районе есть такая.
Придет время...
Район велик. По численности населения, по количеству предприя­
тий он превышает иной город. Работать в райкоме совсем не просто,
и с каждым днем дел все прибавляется.
Зуева как-то с плохо скрываемой неприязнью сказала:
— При Якимове были «сплошные безобразия». Его сняли. Отчего же
при вас, Василий Константинович, безобразия только растут? Раньше
случаи превышения власти были единичны. Сейчас мы заняты ими без
конца. Раньше жалоба в райком на зажим критики была чрезвычайным
происшествием. А сейчас люди приходят почти каждый день, и куда там
зажим критики — нам преподносят злоупотребления!
— И вы серьезно считаете, что это — вина Мартьянова? — спросил
член бюро райкома, заведующий кафедрой марксизма-ленинизма в
одном из вузов.
Зуева поджала губы.
— Мартьянов — молодой работник. Я здесь уже десять лет. Мой
опыт — это не так мало.
— Опыт — это хорошо. Но вы причину со следствием путаете. На­
шему бюро, а не Мартьянову— заметьте это себе — досталось трудное
наследство. Зажим критики, злоупотребления — разве они родились
вчера? Давно ли упоминания о нарушении демократии объявлялись де­
магогией? Люди приходят каждый день! А чем это плохо? Не потому
ли они не шли к Якимову, что считали это бесполезным?
Подобным разговорам с Зуевой нет конца. Да если бы только раз­
говоры! Зуева начинает мешать делу. Недавно на одном заводе решили
слить несколько небольших цехов. Это значительно облегчало работу.
Обратились к Зуевой — посоветоваться. Она — запретила. Не какнибудь, а именно — запретила, усмотрев в этом линию на ликвидацию
руководящих кадров. И снова — тяжелый разговор.
Ее спросили, какие у нее были основания для столь тяжелого обви­
нения? В ответ: у меня опыт, а новые работники райкома не понимают,
что людьми надо руководить постоянно, руководить каждым шагом, а не
уменьшать количество руководителей.
— Инициатива снизу? Это демагогия,— заявила она категорически.
Все засмеялись, вспомнив недавний разговор. А отголоски подобных
настроений изредка встречаются и у других.
Если послушать Зуеву, все в районе застопорилось. Но ведь это же —
неправда! На тот завод, где директор схватился с парторгом, была по­
слана комиссия во главе с Калитиным. Оказалось, прав был директор:
оборудование вполне можно модернизировать, а полная замена его —
то, что предлагал парторг завода,— нерентабельна. Прошло только три
месяца, и вот недавно первый этап закончен, и завод увеличил выпуск
продукции. Пока не намного, процентов на десять. Через год они на­
деются закончить все, и тогда выпуск увеличится в полтора раза.
На мебельной фабрике нового директора встретили недоверчиво. Но
в первые же месяцы завод стал работать нормально. Получилась эко­
номия материалов, зарплата людей возросла, и понемногу дело начало
налаживаться.
153

Не все — сразу, главное — тенденция: люди оживляются, пусть не
везде одинаково быстро. Это в сфере моральной. А в материальной? Про­
центы. Они растут. Но это только начало. Глеб был прав: мы стоим пе­
ред новой ступенькой: от просто промышленной державы, конечно, пере­
довой, мощной,— к борьбе за мировое первенство.
А Зуеву придется перевести на другую работу.
Впереди целая жизнь. Может быть, он, Василий, и не пойдет в «кос­
мический», а вернется в свой, обыкновенный институт, без которого тоже
нельзя, как нельзя без хлеба.
Но пока он нужен здесь, он будет секретарем райкома. Все дни
и все ночи. Там, где его сегодня поставила партия. Он не забудет* о
заслугах, хотя бы и прошлых, и о том, что человек чаще ошибается, чем
обманывает. Он всегда будет помнить, что иные богаты мыслями, но
робки, а иные, из желания «ошарашить», скажут то, чего и не думали.
Но в каждом есть свой талант.
Все — людям. Все — для людей.
Он никогда больше не позволит признаться даже себе, что ему
трудно. Он остался за двоих.
В один из первых дней февраля Мартьянов поехал в Кремль. Он ехал
туда впервые — началась регистрация делегатов съезда. Он прошел по
прекрасным пустынным площадям — здесь когда-то ходил Ленин,—
остановился около царь-колокола и сочувственно улыбнулся маленькой
царь-пушке...
Мартьянов зарегистрировался и уже направился к выходу.
— Василий Константинович,— окликнули его.
Это был Иванов.
— Волнуюсь страшно,— признался он.— Меня — и вдруг на съезд.
Ну что я такое? Обыкновенный конструктор.
— Какой вы обыкновенный,— отозвался Василий.— Мне ваше при­
вычное слово до сих пор Жюля Верна напоминает. Если уж говорить
об обыкновенных, то разве я не понимаю, что меня сюда не за мои за­
слуги посылают?
Разговаривая, они вышли из здания.
— Я слышал, что Кремль собираются открыть для свободного посе­
щения,— произнес Иванов.
— Это будет очень хорошо,— отозвался Василий.— Очень хорошо.
— Да, это будет правильно.— Оба замолчали.
— Ну, а у вас? — через некоторое время прервал молчание Васи­
лий.— Вы — скоро?
— Вы же знаете; в чем наши затруднения, Василий Константино­
вич. Скоро только сказки сказываются.
— Да я понимаю, что не все сразу. Но в вашем деле и пятилетка_
завтра. Ну — скоро?
— Скоро,— засмеялся Иванов.— Если и пятилетка — завтра, то
очень скоро.
И, миновав Спасские ворота, они вышли на Крясную площадь.
е

Екатерина Шереметьева

Весной минувшего года, когда я собиралась ехать на Алтай, мне сообщили, что
в июле будет работать научная конферен­
ция по изучению и развитию производи­
тельных сил Горно-Алтайской автономной
области. Общественный научно-исследова­
тельский институт, возникший в ГорноАлтайске, созывал эту конференцию сов­
местно с Институтом экономики Сибир­
ского отделения Академии наук СССР.
Рождение первого в стране Общест­
венного научно-исследовательского инсти­
тута было для меня новостью и радостью.
Больше года назад Горно-Алтайский
областной комитет партии собрал rpyrfny
специалистов разных профессий для ра­
боты по изучению и экономическому обос­
нованию хозяйственных проблем. Группа
расширялась, устанавливала связи с учены­
ми, научными учреждениями страны, за­
кладывала основу для комплексного раз­
вития всех отраслей хозяйства области.
Экономическую группу возглавил один из
секретарей обкома, кандидат исторических
наук Павел Егорович Тадыев. В ней ра­
ботали мои' старые добрые знакомые.
И вот теперь она переросла в Обществен­
ный институт.
Трудно даже мыслью охватить все,
что предстоит сделать этому институту,
объединившему много хороших людей.

«Я ЛЮБЛЮ АЛТАЙ КРЕПКО...»

«Я люблю Алтай крепко, с каждым го­
дом любовь моя растет, и не знаю, чем я
возмещу Алтаю ту радость и счастье, ко­
торым он меня наделяет каждый день,
каждую минуту»,— писал Вячеслав Яковле­
вич Шишков.
Эти слова повторит каждый, кто побы­
вает в горах Алтая, на его реках, озерах,
лугах, в лесах.
Светлая тайга из высоченных, в дватри обхвата, лиственниц с яркой шелкови­
стой прозрачной хвоей. Темными, иногда
черными кажутся среди них островерхая

пихта, кедр с могучей раскидистой кро­
ной. В светлых лесах пышно разрастаются
травы, кустарники, таволга с белыми шап­
ками цветов, алтайская жимолость, голу­
бые ирисы, темно-красные пионы, по­
местному— марьины коренья, желтые ли­
лейники, огненные саранки, белые ветре­
ницы, густо-синие аквилегии. Полон арома­
тов хрустальный
воздух, пронизанный
смягченным светом солнца. Не затрещит
под ногами валежник, не порвут платья за­
росли, не напугают седые бороды лишай­
ника или метнувшаяся с дерева на дерево
белка. Лиственничные леса словно забот­
ливо убраны рукой человека.
Кедр-батюшка — гордость
сибирской
тайги. Густой кедрач на склонах гор ка­
жется толстым, тугим темно-зеленым ков­
ром с чуть проступающими бронзовыми
подпалинами. Тихо в сумеречной тени черневой тайги. Под ногами мягкий, глубо­
кий мох, хрустят шишки, брошенные кед­
ровкой, белкой или соболем. Вздохнешь
поглубже — и словно пьешь из целебного
воздушного моря, насыщенного запахом
смол и трав.
А лесные поляны! Заросли исполин­
ских трав и цветов закрывают человека с
головой. В них можно заблудиться, как в
лесу.
Алтынь-коль — Золотое Телецкое озе­
ро. Много легенд сложено о нем, но ни
легенды, ни многочисленные описания не
дадут представления о буйном, переменчи­
вом нраве этого озера. Никогда не забыть
его, то солнечного и голубого, то взлох­
маченного ветром, черного и грозного, как
штормовое море. Не забыть неприступ­
ные скалистые берега, яркий пляж, вдруг
возникающий возле устья торопливой пе­
нистой речки, грохот Большого Корбу, где
вода обрушивается с высоты десятка мет­
ров, вскипает, взлетает фонтанами брызг.
Недаром по нелегким дорогам отовсю­
ду тянутся на Алтынь-коль туристы —
большими партиями и группами, по двое,
трое и в одиночку.
Совсем близко от Горно-Алтайска, в
лесу, лежит маленькое горное озеро Ая,
круглое с зеленым островком посередине.
155

Издали оно напоминает пруд в старинном
парке. Подойдешь к берегу — каждый ка­
мешек на дне виден сквозь изумрудную
воду. Она кажется холодной, как знаме­
нитая ангарская, которая так вкусно пьется,
но опасна для купания. А здесь вода слов­
но подогрета. Говорят, Айское озеро пи­
тают теплые ключи.
Мечутся стремительные своевольные
реки, пробиваясь через горы, падают, уда­
ряются о камни, наполняют воздух влаж­
ными искрами и мчатся дальше — упругие,
неукротимые, словно крепнут от препят­
ствий.
Можно без конца рассказывать о бо­
гатстве и своеобразии красот Горного
Алтая — удивительного уголка нашей стра­
ны. «Уголка», занимающего площадь в
93 тысячи квадратных километров, то есть
больше, чем Дания, Нидерланды.
Но как мало доступны людям все его
сокровища! Как подступиться к ним?
Вячеслав Яковлевич Шишков, писатель
и строитель, создал проект великолепной
горной дороги — знаменитого Чуйского
тракта. Великолепной и пока единственной
в Горном Алтае.
Дороги, дороги! — это поистине бедст­
вие области. До сих пор есть районы, ко­
торые весной и осенью на месяцы отре­
зает от мира бездорожье.
Дороги! Сколько машин, сколько гру­
зов губят они. То и дело на ухабах вы­
плескивается зерно, кряхтят кузова, с тре­
ском ломаются рессоры. В глубоких вы­
боинах часами, а иногда сутками барах­
таются, буксуют засевшие тяжелые маши­
ны. Во что обходятся государству эти
беспризорные дороги — потеря и порча
грузов, машин, бесконечные простои!
Не только гидростроитель,— каждый,
кому доведется послушать грохот Манжерокского порога, постоять над бешено ки­
пящей бирюзовой Катунью, непременно
подумает: экая силища пропадает! Так по­
думала и я. А потом узнала, что, заарканив
эту силищу, можно получить тридцать три
миллиарда киловатт-часов в год очень де­
шевой электроэнергии. Неистовая Катунь
по своим потенциальным энергетическим
ресурсам превосходит в два с половиной
раза Днепр, топографические и геологи­
ческие условия долины Катуни очень вы­
годны для строительства гидростанций.
Еще в 30-х годах она привлекла внимание
гидроэнергетиков. Была составлена схема
использования Катуни и ее притоков.
Строительство самых дешевых в Сибири
гидростанций на Катуни могло бы дать
мощн/ю энергетическую базу промышлен­
ности, сельскому хозяйству и обеспечить
все бытовые нужды далеко за пределами
области. Катунь стала бы судоходной ре­
кой на протяжении нескольких сот кило­
метров. Как облегчило бы это доставку
грузов и людей при нынешнем состоянии
дорог в . области!
Не надо быть врачом-курортологом,
чтобы представить себе, как хорошо утом­
ленному, а может быть не вполне здоро­
вому человеку подышать этим смолистым
156

горным воздухом, искупаться в теплом озе­
ре, посидеть с удочкой на живописном
берегу, постоять над бурливой порожи­
стой речонкой, заглядеться на голубые
горы в белой пене облаков, побродить по
веселому лиственничному лесу и забыть
обо всех огорчениях, недугах, ощутить,
как снова приливают силы. Специалисты
говорят, что солнца во многих районах
Горного Алтая больше, чем на прослав­
ленном швейцарском курорте Давосе.
Здешние условия на редкость благо­
приятны для круглогодовых климатиче­
ских курортов, домов отдыха, баз туриз­
ма. На горных речках, у бесчисленных
порогов и водопадов воздух наполняют
целебные отрицательные ионы. Маленькое
живописное Айское озеро обладает целеб­
ными свойствами, как и Манжерокское, и
Чибит-коль, и другие озера. Удивительно
приятная на вкус вода «Шоферского» клю­
ча— ее с удовольствием пьешь, пока во­
дитель наполняет радиатор,— содержит вы­
сокий процент серебра, меди, марганца,
относится
к гидрокарбонатно-магниевокальциевому типу. Водами «Святого» клю­
ча, источника «Курловские дачи», «Джумалинского», «Чаган-Узунского», «Куратинского» и многих других местное население
успешно лечит раны, ревматизм, желудоч­
ные, кожные, глазные и другие заболева­
ния. И данные анализов подтверждают це­
лебные свойства вод и грязей. А как бо­
гаты возможности кумысолечения!
А чего только нет в недрах Горного
Алтая! Золото, ртуть, железо, мрамор, пор­
фиры...
Оленеводство области дает больше по­
ловины пантовой продукции нашей стра­
ны. И сколько еще оно может дать!
Пустуют земли в Чуйской и Курайской
степях — там нужно восстанавливать оро­
сительные системы и строить новые. Пло­
щадь залежных, засоренных камнями, за­
росших кустарниками заболоченных земель
в области значительно увеличилась по
сравнению с 1938 годом.
Изучать и осваивать горные районы
дело, конечно, сложное и нескорое. Но
надо. Ведь по природным ресурсам ГорноАлтайская область не только в Сибири, но
и во всей стране одно из самых интерес­
ных мест!
БЕСПОКОЙНЫЙ САДОВОД

Лет шесть-семь назад я познакоми­
лась с академиком М. А. Лисавенко и не
могла не побывать в Горно-Алтайске на
опорном пункте Алтайской плодово-ягод­
ной станции, б котором он так много рас­
сказывал. Заведовал пунктом Теодор Пет­
рович Барабаш. Высокий, худощавый, под­
тянутый, в ослепительно белой рубашке,
он казался нарядным, хотя син^й костюм
полувоенного покроя и сапоги были самой
будничной рабочей одеждой. Взгляд ласко­
вых светлых глаз, внимание, спокойствие
действовали на людей необыкновенно уми­
ротворяюще— как бы ни был возбужден

приходивший к Барабашу человек, он
становился тихим и вежливым.
Осматривая сказочный, раскинувшийся
на высоких склонах сад — это первое дети­
ще Лисавенко,— я глубже познакомилась
с историей и перспективами алтайского са­
доводства.
Обилие солнца, интенсивность солнеч­
ной радиации делают алтайские плоды,
ягоды, овощи, сено особенно богатыми
витаминами. Лучше сибирских ранеток нет
яблок для варения, джема, сока, компота,
вин. И потому Алтаю необходимы плодо­
овощные консервные заводы. А алтайские
ягоды! Недаром академик Лисавенко —
зачинатель и подлинный поэт алтайского
промышленного садоводства — так настой­
чиво борется за расширение ягодников,
так много сил отдает селекции, введению
в культуру дикорастущих.
Нет на свете более душистой, нежной,
сладкой малины, чем алтайская. Лучшей
смородины не найти. Издавна славился ал­
тайский дикий крыжовник. А облепиха, ди­
кая ягода с чудесным вкусом и ароматом
ананаса! Вырастая в суровом климате Си­
бири, она обретает могучую целебную
силу — облепиховое масло лечит самые
страшные ожоги, лучевые поражения и
кожные заболевания, которые не подда­
ются никаким другим средствам. Нужно
оберегать, вводить в культуру, насаждать,
где только можно, облепиху. Она так же,
как черноплодная рябина, будет широко
применяться в медицине,— говорил Барабаш.
Он тогда собирался в горы — осмат­
ривать сады, помогать колхозным садово­
дам, и я обрадовалась, что в машине на­
шлось место и для меня.
— Столько здесь всякого добра! Вы
даже не представляете, сколько добра! —
убеждал в пути Барабаш.— Такой красоты
нигде не найдете!
Слева внизу кипела, извивалась бирю­
зовая Катунь, справа стояли горы — тем­
ные, взъерошенные, покрытые густым
хвойным лесом; вдали, будто огромные
валы разбушевавшегося моря, застыли си­
ние хребты.
— Замечательные леса — зеленое зо­
лото! От них же зависит наше будущее. Да
вот беда — мы их не бережем, не растим.
Альпийские луга— великолепные пастби­
ща, но они запущены, засорены. Молоко
пропадает — как его вывезешь? В недо­
ступных местах нужно переходить на мяс­
ное скотоводство. Несметные наши богат­
ства так мало используются в народном хо­
зяйстве страны! Прямо душа болит! Возь­
мите, например, хмель. Мы его ввозим,
тратим валюту, а в Горно-Алтайской обла­
сти хмеля можно получать столько же,
сколько во всей Российской Федерации.
Ведь он дает здесь рекордные урожаи до
22,5 центнера с гектара, тогда как средний
по стране — около пяти центнеров.
Неустройство, хаотичность хозяйства
Горно-Алтайской области — редкостно бо­
гатой кладовой природы — очень тревожи­
ло Барабаша. Мне так же хотелось пошире

открыть людям двери этой кладовой. Но
как, что нужно сделать для этого?
Я слышала, друзья советовали Теодору
Петровичу не разбрасываться, сконцентри­
ровать энергию и способности на производ­
стве плодов и ягод — деле очень важном
в условиях Сибири. Советовали продол­
жать начатую им работу по изучению эко­
номики садоводства. И надо признаться,
слушая эти советы, я тоже думала тогда,
что самое важное для садовода — обле­
пиха и черноплодная рябина. Тем более,
что жена Теодора Петровича— врач-тера­
певт, первая обратила внимание на лечеб­
ное действие сока и ягод черноплодной
рябины и тщательно изучала новое сред­
ство борьбы с гипертонией и атеросклеро­
зом. Садовод и врач должны вместе про­
бивать дорогу целебной ягоде, привлекать
к исследованию химиков и клиницистов
Омска, Новосибирска, Свердловска, Мо­
сквы, Бийска — посылать им ягоды и сок.
Это — реальное дело. А нелепости в лесо­
пользовании, недостатки в производстве
мяса — их садоводу не устранить.
Барабаш внимательно выслушивал со­
веты, как всегда, шутливо, остроумно при­
знавал их справедливость. Однако не слу­
шался.
Шли годы. Волосы на голове Теодора
Петровича поредели, он стал заметно плот­
нее, но не отяжелел. Так же весело смот­
рели добрые серые глаза. Так же легко
вплетались в разговор острые шутки. Он
по-прежнему заведовал плодово-ягодным
опорным пунктом. Колхозные и совхозные
сады, «подведомственные» пункту, разрос­
лись и улучшились. Он упрямо занимался,
черноплодной рябиной, терпел обывательски-ядовитые выступления недругов и доб­
родушные насмешки товарищей над своей
«одержимостью».
Я знала весь ход работы врача Геновефы Константиновны Барабаш, результа­
ты химических анализов черноплодной
рябины, применения ее в клиниках — это­
му средству борьбы с тяжелыми заболе­
ваниями давно нужно было дать путевку в
жизнь. Но садовод Барабаш с досадой,
горечью подробней прежнего говорил о
«посторонних» вопросах:
— В области у нас 350 миллионов ку­
бометров спелого и переспелого леса, а
мы даем стране в год всего около миллио­
на кубометров деловой древесины и ру­
бим не то, что надо. Нельзя, чтобы каждый
заготовитель хозяйничал, как ему удобнее.
А с кедром, с орехом что делается? А ведь
это такой замечательный продукт!
Мы шли под холодным осенним дож­
дем. Он помешал нам осмотреть новые
посадки в колхозном саду; чернозем тя­
жестью прилипал к ногам. Барабаш вдруг
приостановился и хлопнул в ладоши:
— А разве плохо было бы дарить на­
шим женщинам к 8 Марта собольи палан­
тины, беличьи шубы?
Я промолчала.
— Смех смехом, а сколько добра про­
падает — это ж подумать страшно. И на­
род трудоспособный утекает из села в го­
157

род. И административными мерами тут не
поможешь. Одних не удовлетворяет рабо­
та, других — условия жизни. А без лю­
дей— что может быть хорошего? Есть и та­
кие, что копаются потихоньку в своем хо­
зяйстве, а как поспеет орех — идут в лес.
Собирают хищнически, не жалея деревьев.
Зарабатывают такие тысяч по десять-пят­
надцать за месяц и всю зиму отдыхают,
как на курорте. Вот тут бы нужны админи­
стративные меры. Зачем заготовители при­
нимают орех от частников-шабашников?
Ведь когда орех поспевает, сельскохозяй­
ственные работы уже сворачиваются. Дол­
жны совхозы, а может быть колхозы, лес­
промхозы, орех собирать. Шабашничество
ведь тоже тунеядство.
Я сказал^:
— Энергия у вас неистребимая — горы
бы сворачивать, голова ясная, знаний хва­
тает. А вот работа ваша ро экономике са­
доводства не завершается! Вы- tq , слава
богу, зияете, чтр мешает pap-и садам.
Барабащ прищурился, может быть, от
холодных брызг.
— Многое мешает садам.
— Устраните хотя бы то, что вам до­
ступно.
Барабащ усмехнулся хитро и упрямо,
нагнул голову навстречу косому дождю.
— Я так и хочу.'
Так ведь нельзя же «объять не­
объятное»!
— , А вдруг можно? Не одному, ко­
нечно.
Дождь сыпанул еще хлестче, мы по­
бежали, разговор оборвался. Через не­
сколько дней я узнала, что «объять необъ­
ятное» Барабаш и в самом деле пытается
не один.
Людей, которым до всего есть дело,
набралось в Горно-Алтайске немело.
АРТЕМ АВЕРКИЕВИЧ КУЛИК
И ЕВГЕНИЙ ДМИТРИЕВИЧ МАЛИНИН

Не ПОМНЮ, КОГДФ МЫ познакомили^, но
до этой встречи я ТОЛЬКО и знала об Арте­
ме Ачеркиелине, что он химик, кандидат на­
ук, человек приветливый, приятный в обще*
нии, но застенчивый и не очень разговорчи­
вый. На чтет раз он неожиданно разговор
рился. Оказалось, что химика Кулика, так
же как и садовода Барабаша, тревожит
многое: недостатки в координации раз­
личных видов промышленности и сельско­
го хозяйства области, неправильное исполь­
зование земель, неразведанноеть ископае­
мых Горного Алтая, недостаточный рост
поголовья с к о т а в е д ь
животноводство
здесь ведущая отрасль сельского хозяйстве.
— Из года в год в зимний период в
разных районах области у нас возникали
массовые заболевания телят и ягнят. Слу­
чилось в Майминском аймаке: перевели в
колхозе молодняк на стойловое содержа­
ние. Кормили хорошо: разнотравным гор­
но-луговым сеном, добавляли кукурузный

158

силос и дробленый овес. А на четвертый
день начался у телят кровавый понос.
Меньше чем за месяц пало двадцать голов.
Инфекционной причины заболевания не
нашли, медикаментозное лечение эффекта
не дало. Тогда начали пробовать мы — хи­
мики.
Артем Аверкиевич не сказал мне, что
он вышел за рамки своих служебных
обязанностей, когда, с помощью младших
сртрудников лаборатории, начал лечить
больных телят, подкармливая их микроэле­
ментами.
— Двух не поднимавшихся уже телят
МЫ н а п о и ли И3 бутьтки раствором серно­
кислой меди и хлористого кальция. И вот
эти Двое, а
и другие, всего тридцать
восемь трлят, уже через три-четыре дня
стали поправляться. Теперь мы смелее дей­
ствуем. Определяем содержание микро­
элементов в почвах, в кормах и устанавли­
ваем, где, чем и в каких дозах нужно
подкармливать скот. Теперь мы еще зани­
маемся вопросами увеличения удоев и
жирности молока.
Мы сели под раскидистым манчжур­
ским орехом на скамейке в саду плодо­
во-ягодного опорного пункта. Уж© стем­
нело, сильно запахли цветы, а я все слу­
шала. Я начала понимать, как важно ком­
плексное развитие хозяйства Горного Ал­
тая, как мешает развернуть работу неизученность области и как обидно мало раз­
веданы ее клады. А ведь ежегодно ото­
всюду, из различных учреждений, сюда
приезжают для исследований экспедиции,
отряды, группы. Нередко идут одними и
теми же маршрутами, занимаются одними
и теми же проблемами, тратят силы, время,
огромные средства. Работают они разоб­
щенно, собранные материалы увозят в
Москву, Ленинград, Ригу, Омск, сдают в
качестве «творческих отчетов», а здесь, в
повседневной практической работе, это ни­
кому не помогает.
Евгений Дмитриевич Малинин — преподаватель марксизма*ленинизма в ГорноАлтайском педагогическом
институте
увлек своих студентов не эффектным, не
героическим делом. Во время практики и
даже на каникулах они занимались сбором
сведений о «первой производительной
силе»
о людях в городе и в сельских,
иногда
труднодоступных, бездорожных
горных местностях. Студенты узнавали —
сколько людей не работает в колхозе или
совхозе, расспрашивали каждого — почему
так? Что мешает? Открывались люди, по­
глощенные личным доходным хозяйством,
шабашники, женщины, которые хотели бы
работать, да детишки д о м а а ни ясель,
ни садиков нет.
Вероятно, не очень занимательно сле­
дить и записывать, как проходит рабочий
день ткачихи иди швеи, тракториста, дояр­
ки, лесоруба. Но точное фотографирование
рабочего дня показывало потерю рабочего
времени простои, прогулы, следователь­
но недостатки в организации труда, ослаб­
ление трудовой дисциплины.

Кропотливая работа молодежи послу­
жило материалом при изучении сложной
проблемы использования трудовых ресур­
сов Горного Алтая.
Выявить огромные резервы повышения
производительности труда, без которой
окончательный переход к коммунизму не­
возможен,— бесспорная заслуга. Но не
меньшая заслуга и большое искусство пе­
дагога воспитать молодых так, чтобы они
находили интерес в незаметном бескорыст­
ном труде, если он полезен, нужен людям.
Достигал этого Евгений Дмитриевич Мат
линии личным примером.
ПО ЧУЙОКОМУ ТРАКТУ

По обе стороны мягкими складками
зеленого бархата поднимаются горы. Вдруг
за поворотом, словно прорвав травяной
покров, нависает над дорогой серая ржа­
вая скала, а высоко, на голом камне, как
приклеенные, колышутся от ветра тонкие
березки. Дорога вьется. На солнечном
небе встают силуэтами развалины древнего
замка. Откуда он здесь? Мы подъезжаем
ближе, и развалины оборачиваются нагро­
мождением серо-зеленых скал с ржавчи­
ной и пятнами мхов.
Автобус везет участников конферен­
ции, созванной Общественным научно-ис­
следовательским институтом. Чтобы помочь
горно-алтайцам в их важной и сложной
работе собрались ученые, практики из раз­
ных городов, вплоть до Москвы и Ленин­
града. Гостеприимные хозяева организо­
вали для приезжих экскурсию в горы —
хотели шире познакомить их со своей
чудо-областью.
— Если завтра будет ясно, с перевала
увидите Яломанские балки,— говорит ктото позади меня.
Я вспоминаю холодное солнечное ут­
ро, голубые горы изрезанные черными
ущельями, ослепительно белые пятна нетанэщих снежных вершин. Все вокруг мне
знакомо. Но сколько бы я ни бывала здесь,
меня снова и снова манит этот прекрасный
край. 1
Мой хороший знакомый, излетав все
континенты и страны мира, говорил:
— Почти жалею, что знаю Горный
Алтай. Невольно сравниваешь... и все —
скучнее.
Ученые Новосибирска, Урала, Ленин­
града и Москвы называют Горный Алтай
«спящим богатырем», «жемчужиной», «бо­
гатейшей сокровищницей природы».
...Автобус бежит все дальше. Легкой
дымкой покрылись горы. Голубой Алтай!
Слева скалы наступают на дорогу, тес­
нят нас прямо в бурлящую Катунь. Вне­
запно каменная стена обрывается, и авто­
бус, круто повернув, въезжает в лес —
кр?сностводьные сосны с темной тяжелой
хвоей и яркие лиственницы высотой с
шестиэтажный дом, украшенные нежными
пучками мягких игл.
Впереди меня сидит Валентина Семе­

новна Орешникова — врач Омской кли­
ники, рядом с ней — загорелый человек с
бритой головой на крепкой шее, он лесо­
вод— я слышала его выступления на сек­
ции лесопользования.
— Неужели правда, что наша черно­
плодная так здорово действует при гипер­
тонии? Мы почему-то иронически относи­
лись...
Валентина Семеновна смеется:
— Недаром говорят: нет пророка в
своем отечестве. Нр вот теперь — мы в
Омске, свердловцы и москвичи проверили
со всех сторон вашу черноплодную. Так
что не иронизируйте, а лечитесь.
— И склероз тоже?
— И атеросклероз! И на нервную си­
стему благоприятно действует. И никаких
побочных отрицательных явлений не дает.
Лечитесь! — Орешникова помолчала и за­
говорила неспеша, с л о е н о раздумывая:—
Интересны и опыты Вигорова из Уральско­
го лесотехнического института. По его дан­
ным P-активные катехины, содержащиеся
в плодах и соке черноплодной, способны
связывать и выводить из организма радио­
активный стронций.
И позади меня идет негромкий раз­
говор:
— Об этом говорили на секции: при
мойке и обработке шерсти вес ее умень­
шается на пятьдесят процентов. Если по­
строить у нас шерстомойную фабрику, со­
кратятся наполовину транспортные расхо­
ды. А мы возим шерсть далеко, вплоть до
Московской области.
Это голос Чиндашевой, инженера-эко- *
номиста. Из ее доклада на секции явство­
вало, что легкая промышленность Горного
Алтая работает, в основном, на привозном
сырье. А свое — шерсть, кожи, дубители
для их обработки, лес, пушнина — выво­
зится за пределы области. Сколько встреч­
ных перевозок!
ЭТО Д О Л Ж Н О СТАТЬ
ЗАПОВЕДЬЮ

Я прислушиваюсь к свободно летяще­
му молодому голосу:
•W- Наиболее рентабельно и жизненно
комплексное хозяйство. Но только бревно
нужно брать от леса,— говорит Георгий
Васильевич Крылов,— хотя это — дома, ме­
бель, вагоны, части самолета, фанера, лод­
ки, бумага, пластмассы, кинопленка, искус­
ственный Шелк, синтетический каучук,
спирт... Разумное лесопользование — это
комплекс: древесина, хвоя (в ней витами­
ны, микроэлементы!), конечно, орех. А жи­
вица— великолепный продукт для фарма­
цевтической промышленности, для оптики.
Надо запретить рубить неподсоченный
кедр.
И воспроизводство леса — первостепен­
ной важности дело. Богатства надо расхо­
довать, не истощая их. Чтобы горы остава­
лись зелеными, а реки голубыми. Это дол­
жно стать заповедью для каждого. Это от159

четяиво сказано в законе об охране при­
роды.
Георгий Васильевич сделал на конфе­
ренции содержательный и поэтичный до­
клад о природных ресурсах Горного Алтая.
Биолог и географ, посвятивший жизнь изу­
чению сибирских лесов, да к тому же че­
ловек живой, широких интересов, он мо­
жет очень много рассказать о сокровищах
Алтая.
— Если бы человек стал властелином
тайги, исчезли бы все болезни. Не ве­
рите? Дело ваше. Но вот Мичурин гово­
рил, что будущей пищей человека станут
орехи. Белки и жиры кедрового ореха
особенно хорошо усваиваются человеком.
Калорийность более чем в два раза выше
говяжьего мяса, сгущенного молока, сли­
вок. А витамины? Особенно группы «В».
Кедровый орех — лечебный продукт — вос­
станавливает силы, успокаивает нервную
систему. Вы знаете, еще в 1921 году Ленин
подписал
постановление
СТО — Совета
Труда и Обороны, где было черным по бе­
лому написано: «Ввиду особо важного зна­
чения кедровых орехов в ряде других
дикорастущих масличных — выделить сбор
и заготовку таковых в первую очередь».
Алтайский орех славился на мировом рынке
еще до революции. В нем до шестидесяти
процентов жира, до двадцати процентов
белка. А знаете ли, что мы сейчас соби­
раем его в несколько раз меньше, чем в
1907 году. Огромное количество ореха
гибнет.
Я слушала голос, звенящий молодой
горячностью,
встречала цепкий взгляд
Георгия Васильевича.
Наши номера в гостинице почти ря­
дом. Мы то и дело встречаемся с ним,
с Ниной Григорьевной — его женой и со­
ратником, тоже влюбленной в леса. В их
маленьком номере и полутемном коридор­
чике перед ним всегда людно. К заведую­
щему отделением леса биологического ин­
ститута Сибирской Академии наук прихо­
дят
практики-лесоводы
посоветоваться,
проверить свои наблюдения и опыты. За­
ходят люди других специальностей.
Проблемы леса широко и взволнован­
но подняты на конференции, о лесе заду­
мались многие. Георгий Васильевич отве­
чает каждому и не коротко, а увлекаясь,
захватывает вопрос глубже, полнее, чем
может быть ожидал спрашивающий.
...Солнце все чаще прячется за гора­
ми, в долинах уже легла глубокая тень.
Сильный, острый запах меда врывается в
автобус.
— Да, здесь насчитывается более ста
медоносных растений. И среди них много
лекарственных.— Георгий Васильевич, как
всегда, охотно отвечает на вопрос.— Алтай­
ские меды по своим вкусовым и лечебным
качествам относятся к лучшим медам Со­
ветского Союза.
— Горно-алтайский мед еще в давние
времена получил на Парижской выставке
золотую медаль,— вступил в разговор
Теодор Петрович Барабаш. Его узнаешь
сразу по сильному украинскому акценту

160

и своеобразной мягкой манере говорить,
всегда с оттенком шутки. Он один из пер­
вых организаторов, а сейчас заместитель
председателя научного совета Обществен­
ного института.— База для пчеловодства у
нас замечательная. Если по хозяйски под­
ходить. Зерновые на склонах нерентабель­
ны, это же ребятишки знают. Себестои­
мость в десять — пятнадцать раз выше, чем
на равнинных участках. Место для них
найдется— залежных земель достаточно,
а горные склоны мы заберем под хмель,
сады и другие интенсивные культуры.
И пчелам дадим, можно сказать, отличную
сырьевую базу. А они помогут опылению,
повысят нам урожай. Стыдно ж сказать —
у нас стало в несколько раз меньше пче­
лосемей, чем было в начале столетия...
Автобус заворчал на подъеме, заглу­
шил голоса. Разговоры смолкли. Далекая
черно-сизая вершина, закутанная сирене­
вым облаком, вдруг в одно мгновение за­
лилась червонным золотом и также мгно­
венно потемнела — солнце ушло.
О ЛЕСАХ И «ПОТОМКАХ»
ЛЮДОВИКА XV

Однажды я пришла в столовую ужи­
нать. Рядом со мной сел Сережа — сту­
дент Ленинградской лесотехнической ака­
демии. Он приехал в Горный Алтай на
практику и очень был доволен, что ему
удалось попасть на конференцию Обще­
ственного института и на заседания сек­
ции лесопользования. Я просила его разъ­
яснить непонятные мне специальные выра­
жения, мой земляк ответил обстоятельно.
Мы заговорили о лесах.
Лесоводы на секции повторяли один
за другим: кедр после сплошной рубки на
лесосеке не возобновляется — нет источ­
ника обсеменения, и кедровый молодняк
не может расти на открытых местах, на
солнцепеке. Кроме того, на обнаженных
склонах смывается почвенный слой, ого­
ляются скалы, на которых уже никогда
ничто не вырастет. А заготовители ведут
сплошную рубку, утверждая, что иначе,
при бездорожье и нехватке техники, им не
выполнить план.
Лесоводы говорят: не подлежащие
рубке плодоносящие кедровники необхо­
димо прореживать — под непроницаемым
пологом, без света чахнет молодняк, в за­
гущенных участках падает урожай ореха,
потому что затруднено опыление и солн­
цу доступны только верхушки. От урожая
орехов зависит количество пушного зве­
ря— нашего мягкого золота. А перестой­
ные кедры стоят, теснят друг друга, сни­
жают урожайность, не дают расти смене.
Кажется, детям уже известно, что в
горных лесах, на склонах нельзя таскать
по земле срубленные деревья, это разру­
шает почву, создает участки бесплодия. Но
заготовители волочат хвосты по земле, по­
тому что не располагают механизмами для
воздушной трелевки.

В речи Георгия Васильевича Крылова
очень тревожно прозвучали слова: «Надо,
чтоб запасы зеленого золота не уменьша­
лись, а умножались».
Академик Анучин настаивал: «Меньше
взять, но ничего не потерять».
«Пустыри и гари следует восстанавли­
вать сосной. Под ней отлично развивается
кедровый подрост,— говорил директор за­
поведника из Яйлю— Криницкий.— И это
надо делать безотлагательно. Кедр нужно
сеять. Леса верхнего пояса следует исклю­
чить из эксплуатации».
Мы вспоминали все это. Потом я рас­
сказала Сереже то, что услышала во вре­
мя «перекура» на секции лесопользования.
На лесопильных заводах страны еже­
годно скапливается и пропадает более
20 миллионов кубометров опилок, из ко­
торых можно вырабатывать спирт, сахар и
другие продукты. В лесах остается 75 мил­
лионов кубометров брошенной древеси­
ны — не вывезенной или недорубленной.
(И это делается в нарушение закона об
охране природы!) А ведь именно на таких
захламленных участках возникают губи­
тельные лесные пожары.
— Вы кричите, что у нас прорва леса
и количество его не уменьшается,— зло и
азартно возражал кому-то бритоголовый
человек, в сапогах и синих с красным кан­
том военных бриджах.— Лесные площади
это не лес. Это разные понятия, и путать
их нельзя.
Берем не то, что поспело или переспе­
ло, а то что легче взять. В равнинных райо­
нах истощаем запасы, а в горах... Катунский массив — великолепная лиственница,
но как подступиться без дорог? А кед­
ровники? В Горном Алтае кедр занимает
больше 900 тысяч гектаров. И все эти леса,
кроме нескольких участков Верхне-Бийского подрайона,— нетронутая целина! Гос­
план дает 40— 50 процентов необходимых
капиталовложений. Вот где конференция
нам должна помочь.
— Бездорожье — бич! — говорил
ин­
женер Алтайского совнархоза.— Ведь если
выловить из Бии весь топляк, пожалуй, не
один годовой план можно выполнить.
— Планы, планы! — несколько патети­
чески воскликнул полный, черноглазый че­
ловек из института пушнины.— Золото гу­
бим. В 1940 году соболь вымирал, и его за­
претили бить — правильно! Нужно было
беречь, не давать высоких норм отстрела.
Но сейчас он скоро нас сожрет, честное
слово. В одном Турочакском районе вме­
сто трехсот по плану взяли две тысячи.
А могли еще...
— Ты лучше скажи, кто будет выпол­
нять план, если его увеличить? Кто? Где
охотники? Все чабанами и полеводами за­
делались. Где возьмешь охотников?
Мне вспомнилось, как однажды, неда­
леко от Элекмонара, сидя в тени на кры­
лечке сельского «универмага», я ждала по­
путную машину. Старик алтаец, в заношен­
ном ватнике, подпоясанном ярким куша­
ком, и шапке на меху, прилаживал ставни
11

Москва № 2

на окна магазина. Работал он ловко,. уве-‘
ренно.
— Хороший ты плотник, дед! — сказал
сидевший рядом со мной зоотехник из
Еланды.
Старик легко, но неторопливо встал с
колен и повернулся к нам, держа фуганок
в узловатой руке. Темное, как ствол кед­
ра, лицо, задубевшее от солнца, ветров,
дождей и снега, исчерченное глубокими
морщинами, узкие черные глаза были не­
подвижны и блестели.
— Я говорю: хороший ты плотник! —
громче повторил мой сосед.
Старик еще помолчал, неподвижно
глядя на юношу.
— Рукам работа надо — да? Охота
колхоз не пускал. И условия нет. Рукам
работа надо. Плотник стал.— Он быстро
проговаривал короткую фразу, останавли­
вался, будто складывал в уме следующую,
опять торопливо проговаривал слова и
опять замолкал.
— Охотник, значит, был,— уважитель­
но сказал юноша.— А сколько тебе годов-то?
— Восемь.— Старик помял в , кула­
ке свою жидкую козлиную бородку.—
И два.— И пошел к лесенке', прислоненной
к стене дома.
— У-у-у! — протянул
юноша.— Тогда
уж хватит по тайге бродить.
Старик повернулся.
— Зачем хватит?— Его >глаза - откры­
лись шире.— Колхоз . не пускал. Условия
нет. Зачем — хватит? Дед* тайге -медведь,
брал. Отец — сколько жил — охотник; был.
Зачем — хватит? — Он положил фуганок на
землю, подошел к нам вплотную:— Когда,
война не был, Союзпушнина охотнику ПОС
делал, база... Дом красивый — да? Само;лет с неба все бросал — да? Продукт, па­
трон— снаряжение, табак, керосин.— гог.
рючее — все,— в черных глазах проступа­
ла обида, боль:— Тогда охотник тайга
жил. Очень много зверь брал.. Очень мно;~
го белка брал. Соболь мало был. Сегодня
соболь оч-ч-чень много - есть.— На ,слове
«очень» старик крепко зажмурил глаза,
в полуулыбке обнаружились желтые зубы,
задрожали стиснутые кулаки.— Оч-чень
много. Разный зверь много.— Он уронил
руки, открыл глаза.— Охотник нет. Усло­
вия нет. Колхоз сердится...
Тогда меня поглощали другие вопросы.
Запомнился восьмидесятидвухлетний ста­
рик с юношески-легким телом и ловкими
руками, его острая тоска по любимому
делу.
Теперь я знала, что ПОС — промысло­
во-охотничья станция, что много лет заго­
товкой пушнины занимались Союзпушнина,
Заготживсырье и Кедропром — для них
охотник был основой всей работы.
Вероятно руководство этих организа­
ций допустило серьезные ошибки, но
нельзя не пожалеть, что большой опыт,
накопленный Кедропромом, Союзпушниной и Заготживсырьем в работах по созда­
нию своих хозяйств, остался необобщен­
ным и вовсе не изученным,— говорилось
161

на научной конференции по проблемам
кедра, созванной сибирским отделением
Академии наук в 1959 году.
Может быть, Роспотребсоюз, который
теперь занимается заготовками пушнины,
не в состоянии уделять ей больше внима­
ния— ведь он заготовляет для республики
картофель, овощи, яйца, шерсть, кожу, ме­
таллолом и многое другое. Может быть,
есть и еще какие-нибудь причины, однако
факт остается фактом — слова старого
охотника «условия нет» звучат горькой
правдой и сегодня. Кадры охотников резко
сократились — старики уходят, молодежь
охотничьему мастерству не обучают — тол­
ковому волевому работнику с крепкими
руками найдут дело в каждом колхозе и
совхозе.
— Как же это может происходить? —
спросила я Сережу не потому, что ждала
исчерпывающего ответа от юноши студен­
та.— Неужели это все верно?
Сережа пожал плечами.
— Насчет всех этих дел не могу ска­
зать — не знаю. Наверное, правда. Вот
наш ленинградский дипломант работал в
Чойском лесхозе — здесь, на Чое, знаете?
Так там за четыре года вырублено
1500 гектаров кедровников, получено по
250 кубометров древесины с гектара,
а брошено по 50 кубометров на каждом.
Если бы ее всю использовать, то можно
было бы сохранить 250 гектаров кедров­
ника. А кедр же бесценное дерево!—
И вдруг, будто его ударили, загорелое
лицо потемнело, детские синие глаза с
пушистыми ресницами расширились.— По­
требительское отношение к лесу. Лишь бы
план, лишь бы не было неприятностей, да
еще премию урвать,— он торопливо, сер­
дито прожевал кусок гуляша.— Разве мож­
но у нас терпеть людей, которые работа­
ют по лозунгу какого-то этого француз­
ского короля: «После нас хоть потоп»?
Ведь, понимаете, в сельском хозяйстве и
на заводе плохой хозяин всем ясен через
два, ну, три года. И там новый хороший
руководитель может в год-два-три попра­
вить дело. А в лесу? В лесу очковтирате­
лям куда вольготнее. В лесу бездарное или
бесчестное хозяйничанье станет явным че­
рез пятьдесят лет. И виноватых уж не най­
дешь и не накажешь. Они это понимают!
Но им же наплевать — извините! — что
внуки их проклянут. Ведь еще Энгельс пи­
сал про Месопотамию, Грецию, Малую
Азию, Италию, Кубу... Вырубили леса и по­
губили реки, сделали пустыни... Потреби­
тели!
— Да! Но они не только в лесу! По­
требительство, корыстолюбие, карьеризм,
тщеславие везде вредят хозяйству, разру­
шают человеческие отношения, лишают
жизнь красоты, сушат сердца.
— Ну, ясное дело. Меня дико злит...—
зажав в кулаке стакан, Сережа стукнул им
по столу.— Если парень увлекается мод­
ными брюками, а девушка диковатыми при­
ческами или западными танцами,— их об­
виняют во всех грехах. А это ерунда!
Узенькие брюки, светлая рубашка с
162

изображениями почтовых ящиков, писем,
садовых скамеек, вазочек с цветами и чер­
ных кошек ничуть не дискредитировали
Сережу в моих глазах. Тем более, что я
уже видела на нем сапоги и комбинезон,
побуревшие от рос, дождей и солнца.
— Меня тоже не беспокоят эти юноши
и девушки, если они учатся не ради отме­
ток и дипломов, работу ищут не для той
или иной выгоды, а где интереснее, где
они нужны. Молодое легкомыслие и не­
достаток эстетического вкуса вполне из­
лечимы. Куда опаснее наследники Людо­
вика XV с его лозунгом. Воевать с ними,
Сережа, нужно беспощадно.
Этих людовиков голыми руками не
возьмешь. Не дураки — ухитряются даже
«научный фундамент» подвести.
...В автобусе Сережа подошел ко мне.
— Не помешаю?
— Нет.
Я подвинулась к окну. Он сел, и я жда­
ла продолжения разговора о лесах. А он
сказал:
— На зимних каникулах у нас давали
путевки в дома отдыха. Получила путевку
одна девчонка из нашей группы. Я лично
всегда ее терпеть не мог. Но она, пони­
маете, числилась в передовых — серьезная
студентка, отличница. Приходит в комитет
комсомола ее соседка по квартире и рас­
сказывает, что у нашей «передовой» мать
лежит с инфарктом, отец — моряк — в
плавании, а она собирается в дом отдыха.
Ее сразу на бюро: как это ты, здоровая
девушка, комсомолка, оставляешь больную
мать одну? Неужели не можешь пожертво­
вать для матери отдыхом? А она и гово­
рит: «Почему-то за такие жертвы у нас ни
орденов, ни премий не дают». Все даже
растерялись. Ну, конечно, подняли скан­
дал— таким не место в лесу...
— А в поле, в больнице, в школах?
Сережа помолчал, пожал плечами:
— А куда их девать?
— Вопрос сложный. Надо, чтобы не
вырастали потомки королей на нашей
земле.
КОММУНИЗМ СТАНОВИТСЯ
ДЕЛОМ КАЖДОГО

Германа Александровича Пруденского
сразу заметишь и в толпе. На трибуне
конференции, еще не сказав ни слова, он
завладел аудиторией. Большой, очень ши­
рокий в плечах, крупная голова, высокий
лоб, тяжеловатые черты лица, в глазах
глубокий покой сильной и ясной мысли.
Большие, крепкие, массивные руки лежат
на кафедре. Нот вот они поднялись и уже
кажутся легкими. Художнику, в особенно­
сти скульптору, не найти более захваты­
вающей и более трудной «натуры».
— Коммунизм становится делом каж­
дого,— сказал в своей вступительной речи
Герман Александрович Пруденский.— Пер­
вый в Советском (*оюзе Общественный
научно-исследовательский институт в Гор-

но-Алтайске не является чем-то случай­
ным, а выражает собой одну из законо­
мерностей нашего общества. Обществен­
ное начало все глубже входит в науку,
и это бесспорно прогрессивное явление
современности,— голос у него глуховатый,
говорил он как бы беседуя с друзьями, и
большая аудитория чутко слушала его.
Основная проблема Общественного
института — развитие производительных сил
в Горно-Алтайской области. Это комплекс­
ная проблема. Известно, какое важное
значение в производстве имеют средства
труда, орудия производства. Однако, пом­
ните, Ленин писал, что первая произво­
дительная сила всего человечества есть
рабочий, трудящийся. Вот почему очень
важно, что в плане тем института стоит
изучение народонаселения, изучение пер­
спективного баланса трудовых ресурсов,
обобщение передовых методов труда, во­
просы развития санаторно-курортной базы,
коммунального хозяйства, торговли, обще­
ственного питания, просвещения, здраво­
охранения, культурно-просветительных уч­
реждений и развития национальной куль­
туры.
В словах Германа Александровича от­
четливо звучала гуманистическая устрем­
ленность нашей экономической науки. Все
для человека, все во имя человека!
— В Сибирском институте экономики
и организации промышленного производ­
ства мы начали заниматься проблемой сво­
бодного времени,— рассказывал Герман
Александрович собравшимся в его номере
товарищам.— Это и вопрос борьбы с бес­
полезной тратой времени из-за плохой ор­
ганизации производства и быта. И другой
вопрос,— Герман Александрович слегка
повернул высокую вазу, с удовольствием
рассматривая букет солнечных пахучих ал­
тайских цветов.— К восьмидесятому году
у нас каждый человек будет располагать
ежедневно восемью-девятью часами сво­
бодного времени, которое он сможет тра­
тить, как захочет. Нельзя допустить, чтобы
кто-то захотел убивать свое свободное
время в пьянстве или других уродливых
развлечениях.
Вероятно, слушая Германа Александро­
вича, каждый по-своему думал об одном и
том же.
Незадолго до конференции в совхозе
предгорной зоны, где я уже бывала рань­
ше, мы очень недружески поговорили с
директором.
— Хуже прошлогоднего? Не знаю
уж.— Он пожал плечами.— И почему вы
все про грязь, квартиры, озеленение,
клуб? Да, у меня зерно. За зерно голову
срывают, а это...— он махнул рукой слов­
но отгоняя неприятные вопросы.
— А пьянство? А вспышка инфекцион­
ных болезней у вас в совхозе? За это го­
лову не сорвут? Я читала акт санитарной
комиссии.
Ноздри острого вздернутого носа за­
дышали как жабры.
— Мы навоз и даже мусор убрали с
11*

улиц. Стараемся по силе возможностей.
Но главное у нас — зерно.
Совхоз третий год не додавал стране
зерно. Хотя о директоре все говорили,
что он знающий агроном.
— Из-за текучести рабочей силы.—
Объяснил мне сам директор.
И тут же со стуком широко открылась
дверь. Парень в комбинезоне, в распах­
нутой на груди рубахе сердито сдвинул
тюбетейку на лоб, шлепнул на стол какуюто бумажку, заложил руки в карманы и
отвернулся к окну. Директор глянул на бу­
мажку и откинулся, будто перед ним поло­
жили ядовитую змею.
— Да ты что? Квартиру дадим...
— Не нужна она мне.
— Ну, здрасте! Мамашу хотел выпи­
сать...
— Не надо,— отрубил парень. Он сто­
ял как каменный — невысокий, складный,
руки в карманах, голова поднята, и смот­
рел в окно.
— На что обижаешься? Больше всех у
нас заработал в посевную...
— Я свое везде заработаю. Резолю­
цию поставьте.
— Ты погоди...
— Мне годить нечего.— Парень уперся
руками в стол, угрожающе нагнулся к ди­
ректору.— Сопьюсь я тут у вас,— он рез­
ко выпрямился.— И без резолюции твоей
уйду.
Он хлопнул дверью. Кусок штукатур­
ки прошуршал по отставшим обоям.
Директор взял бумажку, бросил на
стол, опять взял:
— Вот видите? Лучший комбайнер. Со­
пьюсь! Кто велит? Где сознание? Ну, что
можно при такой текучести?..
«В поведении каждого человека,— го­
ворится в Программе партии,— в деятель­
ности каждого коллектива и каждой орга­
низации коммунистические идеи должны
органически сочетаться с коммунистически­
ми делами».
Так должно быть. И за то нужно упор­
но бороться, сегодня, завтра, каждый день.
Много еще нужно сделать, чтобы каждый
хотел и умел трудиться и использовать
свое свободное время по-коммунистиче­
ски. Чтоб кровным делом каждого стала
забота о людях — близких и далеких, даже
о пра-пра правнуках.
РАДИ ЖИЗНИ

— Конференция — праздник, — не­
сколько раз повторял Роман Александрович
Дорохов во время нашей беседы.— По­
думайте, сколько людей пришло к нам на
помощь. А какую поддержку и внимание
мы встретили у наших сибирских ученых:
академика Лаврентьева,
членов-корреспондентов Академии наук Тихомирова,
Кузнецова, Пруденского... Кстати, по ини­
циативе Германа Александровича наша
экономическая группа была преобразована
в Общественный научно-исследовательский

163

институт. Мы, конечно, видели все, что вас
так беспокоит, и много такого, что вам и
неизвестно. Но исправлять-то надо, опи­
раясь на науку, на точный учет — нужны
экономические обоснования.— Роман Алек­
сандрович помолчал, усмехнулся.— Есть
люди, о которых нередко с раздражением
говорят: «До всего ему дело! Конечно,
талантливый, энергичный, но разбрасывает­
ся. За все хватается, всех будоражит». А я
думаю, что именно те, кому «до всего
дело», как дрожжи поднимают вокруг се­
бя все способное подняться. Такие вот
неспокойные коммунисты и приходили к
нам в обком.
$
— Экономическая группа хорошо по­
работала,— сказал Роман Александрович
удовлетворенно.— Теперь, когда она пере­
росла в научно-исследовательский институт,
помощь чувствуется ежедневно, ежечасно.
У нас, у обкома, будто руки стали длин­
нее, умнее. Подумайте: в экономической
группе не было и сорока человек, а сей­
час у нас собралось более трехсот. Это —
праздник.
Мы долго сидели в прохладном про­
сторном кабинете. Я слушала Романа Алек­
сандровича, задавала вопросы, давно нако­
пившиеся и возникшие на конференции,
опять слушала, вспоминала и думала.
— А все-таки нет на свете более силь­
ного и надежного двигателя, чем щедрое
человеческое сердце. И ваш институт яр­
кое подтверждение этому — хорошие люди
собрались, самоотверженные. Я вовсе не
оспариваю положения о материальной за­
интересованности— оно еще живет. Но
ведь мы идем к коммунизму, и сегодня
человек, неспособный на бескорыстный
будничный труд, на незаметную жертву не
ради карьеры, премий и орденов...
— А «ради жизни на земле»?
— Да. На земле, в космосе...— такой
человек не сделает ничего большого.
Роман Александрович усмехнулся.
— Помните, у Гете в «Фаусте»: «Но
без души и помыслов высоких живых пу­
тей от сердца к сердцу нет».
— Конечно же, нет.
— А ведь высокие помыслы — это
идея, которая может стать...
— Материальной силой. Конечно. Если
она овладевает горячими щедрыми серд­
цами.
— А я еще и другое скажу.— Роман
Александрович помолчал, не то вспоминая
что-то, не то подыскивая слова.— Работа в
институте людей изменила. Не стану назы­
вать имен, но некоторые прежде будто
бы имели пристрастие к большим заработ­
кам, а теперь — куда там!— все свободное
время без оглядки отдают нашему Обще­
ственному институту. Другие были замкну­
ты, как мы говорим, индивидуалисты, а те­
перь очень хорошо, дружно с народом
живут. Привлекали мы и таких, что от лиш­
ней скромности сами себе не верили, сил
своих не знали, а теперь осмелели, рас­
крылись, все им по плечу — хозяева ста­
ли.— Роман Александрович задумался, чуть
улыбаясь, и снова заговорил: — Подумай­

164

те, за такой короткий срок сколько сдела­
но! Назовем главное. Собраны планы всех
научно-исследовательских учреждений, ра­
ботающих на территории нашей области.
Теперь-то мы через свой институт сможем
контролировать, координировать эти рабо­
ты, не допускать ненужного параллелизма,
расходов. Сами сможем пользоваться ре­
зультатами всех исследований. Составлен
сравнительный баланс земельных угодий.
Хороший квалифицированный материал.
Вскрыты недостатки землепользования, и
теперь уж можно уверенно планировать.
Получается, что мы в 1962 году перешагнем
некоторые цифры плана 1965 года. Созда­
ли почвенную лабораторию, составляется
почвенная карта. Дальше. Работа Малинина
уже в действии: используем трудовые ре­
зервы в сельском хозяйстве.
Кулик получил значительное повыше­
ние удоев и жирности молока от подкор­
мок микроэлементами. С заболеваниями
телят успешно борется.
Крупные плантации облепихи, черно­
плодной рябины и хмеля закладывает
между Соузгой и Усть-Семой Барабаш.
Изучены многие целебные источники и
горно-климатические факторы. Материалы
по организации в Горном Алтае сибирской
здравницы, баз туризма и горно-лыжного
спорта внесены на рассмотрение правитель­
ства. Опытный комплексный леспромхоз
уже работает. Кстати,— он первый в стране.
Что не изучено — изучаем. Все хозяйство
берем на строгий учет. Наведем порядок.
Приезжайте через год— как раз сорокале­
тие нашей автономной области будем отме­
чать.
ДО НОВЫХ ВСТРЕЧ!

Шел последний день конференции —
обстоятельного разговора ученых и практи­
ков о дальнейшей совместной работе. На­
мечены планы экспериментальных, экспеди­
ционных, лабораторных исследований и
внедрения в народное хозяйство области
уже полученных результатов, а в решениях
конференции по всем отраслям конкретно
указано, кто должен выполнять эти работы.
В перерыве между заседаниями я,
смеясь, спросила Барабаша:
— А как же все-таки экономика садо­
водства? Говорят, работа может получить­
ся на уровне хорошей диссертации.
Он был весь в организационных хлопо­
тах, замученный и праздничный.
— Будет. Теперь будет. Но это ж дело
нужнее. Такое замечательное дело. Как вы
скажете, Вера Степановна, разве ж не за­
мечательное?
Рассеянная от усталости, шума и дви­
жения вокруг, она несколько секунд мол­
чала, потом воскликнула:
— Конечно, замечательное! Молодцы
вы — горно-алтайцы!
Барабаш рассмеялся, на ходу пожал ее
руку и исчез.
Вера Степановна Белоусова — ученый

секретарь объединенного ученого совета
по экономике Сибирского отделения Ака­
демии наук.
Наши короткие разговоры касались,
главным образом, Общественного инсти­
тута, его перспектив, подготовки решений —
итогов работы конференции— того, что в
эти дни целиком поглощало Веру Степа­
новну. Живая, действенная любовь к людям
делала ее нужной, близкой им.
Я переходила от группы к группе. Все
устали — работа была напряженной, но вез­
де продолжалось обсуждение вопросов
конференции.
Вот у буфета пьет лимонад Евгения
Владимировна, или Женя (так чаще ее зо­
вут), Чечегоева. Трудно поверить, что она,
такая юная, уже преподаватель педагогиче­
ского института. Она рассказывала на сек­
ции о целебных источниках Горного Алтая.
Приятно смотреть на нее: маленькая, то­
ненькая, как подросток, лицо смуглое, по­
движное, миловидное, чуть раскосые глаза,
модная прическа.
Женя поставила пустой стакан.
— Вы давно участвуете в работе инсти­
тута, со времен экономической группы?
Она как будто смутилась.
— Нет. Я даже ничего не знала о ней,
пока Теодор Петрович не сказал про экспе­
дицию. Он все организовывал. У меня еще
был отпуск, а дирекция разрешила мне
даже задержаться на две недели. Это,
разумеется, не сказалось на выполнении
моей педагогической нагрузки. Я все вы­
полнила.
— А экспедиция была трудная?
Она чуть повела красивой головкой.
— Не легкая, конечно. И верхом при­
ходилось, и пешком. Руководила экспеди­
цией Галя Оводова. Она тоже химик, толь­
ко работает на, заводе инженером.
...Геновефа Константиновна Барабаш
раскраснелась, глаза блестят — еще чбы! Ее
поддержали свёрдловцы и выступавшие на
медико-биологической секции клиницистыомичи, и представитель всесоюзного вита­
минного института— черноплодная рябина
получила признание.
Подхожу к книжному киоску. Здесь
говорят об исследованиях научного сотруд­
ника института М. А. Мальгина. Левзея
сафлоровидная (маралий корень) была из­
вестна до сих пор как лекарственное рас­
тение, близкое по своему действию на
организм к жень-шеню. М. А. Мальгин
установил, что левзея является в то же
время отличным высокобелковым кормом
для скота, содержит большое количество
каротина и обладает еще одним ценнейшим
свойством— снижает яловость коров. Это
многолетнее растение почти не требует
ухода и может давать урожаи 300— 500
центнеров зеленой массы с гектара на гор­
ных участках, в тех почвенно-климатических
условиях, где кукуруза не произрастает.

Сколько интересных, нужных работ
уже сделано и делается.
В положении об Общественном научноисследовательском институте сказано, что
он объединяет научных работников, специа­
листов народного хозяйства, партийных,
комсомольских работников, руководителей
предприятий и учреждений, а также пере­
довиков производства, изъявивших желание
добровольно и без вознаграждения рабо­
тать над проблемами комплексного разви­
тия производительных сил Горно-Алтайской
автономной области.
В состав института входят ученые Си­
бирского отделения Академии наук СССР
и других научных учреждений, принявшие
на себя безвозмездно научное руководство
проблемами и темами, разрабатываемыми
научной общественностью Горного Алтая.
Все научные исследования выполняются
сверх своих обязанностей по месту работы,
без какой-либо оплаты за труд, и это новая
форма коммунистического труда и творче­
ского сотрудничества ученых с передовика­
ми производства.
Я оглядываюсь кругом. Вот они добро­
вольно и без вознаграждения взявшиеся за
нелегкую работу. Что объединяет их? Что
привело сюда крупных ученых? Что побу­
дило пожилых людей оставить привычную,
удобную рабочую обстановку, вероятно,
плохо спать в поезде, потом два часа ды­
шать пылью в накаленной солнцем «Волге».
Что заставило их войти в работу ГорноАлтайского Общественного института, при­
нять на себя немалую нагрузку и ответ­
ственность? Ни орденов, ни премий они не
ждут, но им, говоря ёловами Горького,
в полной мере доступна самая высокая ра­
дость жизни — быть нужным и близким
людям.
— Первая
конференция — первый
этап,— говорил в заключительном слове
Герман Александрович Пруденский.— Нет
еще фундаментальных итогов, но мы уже
видим важность нашей работы. Институт
будет расширяться, расти и принесет ощу­
тимые итоги, если мы дадим слово рабо­
тать не формально, и чтоб каждая научная
работа шла в жизнь, а не ложилась на
полку.
Наука должна помогать жизни. Поже­
лаем же нашему первому Общественному
научно-исследовательскому институту вы­
полнять свою работу с честью.
Пожелаем и мы. И не только ГорноАлтайскому институту. В нашей стране ра­
ботают общественные конструкторские бю­
ро, общественные группы экономического
анализа, выявления резервов производства,
общественные университеты культуры и
технического прогресса, общественные ин­
ституты технической пропаганды, обще­
ственные советы, комитеты, комиссии. Все
они оказывают огромную помощь стране,
народу, воспитывают добрых людей, даль­
новидных- хозяев.

СтолицА СтРАНЕ
Москва — прославленный на весь мир центр науки и культуры. В нашей
столице сосредоточены семь академий во главе со штабом советской науки —
Академией наук СССР, около четырехсот отраслевых научно-исследователь­
ских институтов, десятки проектных институтов, специальных лабораторий.
В Москве живут, работают, творят известные всей стране и далеко за
ее рубежами ученые, новаторы науки и техники — творцы космических ко­
раблей, создатели новых материалов с невиданными ранее свойствами, иссле­
дователи сокровенных тайн природы, строители замечательных станков с про­
граммным управлением, поточных автоматических линий, полупроводниковых
приборов, вычислительных машин, сложнейшего радиоэлектронного обору­
дования.
Столичные ученые, воодушевленные решениями XXII съезда КПСС, Про­
граммой Коммунистической партии, с готовностью отдают свои знания и силы
народу, великому делу построения коммунизма в нашей стране.
С этого номера журнала мы вводим новый раздел «Столица — стране».
В этом разделе мы будем печатать беседы с учеными, очерки, репортажи,
статьи о работе коллективов важнейших московских институтов, помогаю­
щих развивать ведущие отрасли народного хозяйства страны.
Сегодня мы публикуем очерк Н. Муравиной об Институте прецизионных
сплавов Центрального научно-исследовательского института черной металлур­
гии имени И. П. Бардина.

Н.

Муравина

Металлурги
заглядывают в будущее
«Теоретическая разработка и своевременное практиче­
ское решение новых проблем, выдвигаемых жизнью,—
необходимое условие успешного движения общества к
коммунизму...»
(И з П рограммы

На втором году войны к директору Мо­
сковского отделения Института качествен­
ных сталей и ферросплавов Д. И. Габриэ­
ляну приехал представитель Горьковского
завода. Гость, беспокойно шагая от стены к
стене, рассуждал о фронтовых сводках,
о медлительности союзников. Габриэлян,
устало прислушиваясь к его резкому, то­
ропливому говору, ждал, когда он, нако­
нец, объяснит причину своего приезда.
— Когда же мы перестанем зависеть
от союзников? — строго спрашивал посе­
титель.— Опять не вовремя доставили за­
воду пермаллой. Сорвали выпуск* мин...
— Пермаллой? — переспросил Давид
Иванович.
Гость заметил, как он насторожился, и

166

КПСС)

по-своему истолковал его волнение: Га­
бриэлян, конечно, постарается отказаться
от необычного заказа — и приготовился
к упорной борьбе.
Давид Иванович чуть заметно улы­
бался. Пермаллой! Горьковчанин и не дога­
дывался, что пришел к человеку, годами
занимавшемуся проблемой этого сплава.
Вернувшись домой, Давид Иванович
открыл запертый на ключ нижний ящик
письменного стола, где у него лежали чер­
тежи цеха прецизионных сплавов, спроек­
тированного им накануне войны для под­
московного завода «Электросталь». Он
не прикасался к ним с начала войны, но
постоянно думал и помнил о них. Габри­
эляну казалось, что он не скоро вернется

Д. И. Габриэлян
к своему проекту. Этот час наступил го­
раздо раньше, чем он ожидал.
У людей каждой эпохи есть любимая
профессия. В начале тридцатых годов,
когда Давид Иванович вступил в жизнь,
металлургия привлекала к себе самых му­
жественных, энергичных и талантливых мо­
лодых людей так же неотразимо, как
сегодня, на пороге коммунистического об­
щества, привлекает многих профессия кос­
монавта.
Это были годы рождения советской
тяжелой промышленности. Строились пер­
вые машиностроительные заводы. Их необ­
ходимо было обеспечить отечественной
качественной сталью, из которой делают
тракторы, станки, автомобили. Создание
советской стали было вопросом государст­
венной важности.
Габриэлян поступил учиться в Горную
академию и стал металлургом.
Вскоре после того как он окончил ака­
демию, тогдашний директор объединения
«Спецсталь» Иван Федорович Тевосян
пригласил Давида Ивановича, работавшего
инженером технического отдела, на засе­
дание коллегии Наркомтяжпрома.
Обстановка заседания поразила его
сочетанием деловитости и приподнятости.
Руководители предприятий сидели в
зале. Серго Орджоникидзе в зеленом ки­
теле военного Покроя, обтягивавшем его
широкую грудь, стоя в президиуме, вел
разговор с двумястами слушателей. Он
расспрашивал о выполнении плана, слушал
отчеты, делал замечания. Директора при­

нимали строгую, но справедливую кри­
тику. Когда один из них по привычке стал
оправдываться и перечислять обстоятель­
ства, помешавшие ему в срок выпустить
машины, Орджоникидзе энергичным же­
стом прервал его:
— Садитесь! В вашем выступлении нет
ничего большевистского! Так мог бы вы­
ступать и дореволюционный адвокат на за­
седании у мирового судьи!
Глухим от волнения голосом нарком
заговорил о будущем. Он требовал, чтобы
сделали возможным невозможное... Совет­
ский Союз должен в кратчайший срок
преодолеть расстояние, отделявшее его от
развитых промышленных стран.
После этого незабываемого дня Га­
бриэлян почти десятилетие вместе с дру­
гими специалистами налаживал на заводах
Советского Союза прокатку новых сортов
качественных сталей.
В конце тридцатых годов он почувст­
вовал, что назревает необходимость в ма­
териалах, более совершенных и чувстви­
тельных, чем стали.
Новые направления в технике не «изо­
бретаются» оригинальными умами. Их под­
сказывает сама жизнь. Так было и с пре­
цизионными сплавами. В развитии всего
комплекса технических наук назревали су­
щественнейшие сдвиги. Наши современ­
ники уже вынашивали в те годы замыслы
удивительных приборов, которые сегодня
чутко улавливают сигналы из космоса,
управляют на расстоянии станками, поез­
дами и спутниками, вызывают на экранах
телевизоров отражения далеких предметов.
Существовавшие качественные стали по
своим свойствам были недостаточно проч­
ными для создания этих точных приборов.
Их детали должны были обладать концен­
трированными электрическими, магнитны­
ми, упругими или тепловыми качествами,
не свойственными в отдельности ни одному
из металлов.
Ученые обнаружили, что сплавы метал­
лов, сваренные при определенных темпе­
ратурах и в определенных пропорциях,
приобретают гамму новых технических ка­
честв, которыми порой не обладает ни
один из их компонентов. Удельное электри­
ческое сопротивление, магнитная проницае­
мость, коэффициент теплового расширения,
упругость — у сплавов выше, чем у так
называемых «чистых металлов».
За рубежом накануне войны начали
производить два прецизионных сплава с
особыми физическими качествами: пер­
маллой — железоникелевый сплав с высо­
кой магнитной проницаемостью и перменд юр — высокочувствительный сплав.
У нас в стране прецизионными спла­
вами вначале интересовались лишь элек­
трики, радиотехники, металловеды. Давид
Иванович первым почувствовал, что для
большего успеха новую науку должны воз­
главить металлурги, глубоко знающие
свойства металлов, процессы, происходя­
щие в плавильных печах, при прокатке и
волочении.
Он спроектировал первый цех и ла167

боратории прецизионных сплавов. Но на­
чалась война, и Давиду Ивановичу при­
шлось срочно организовывать производство
патронов.
Заказ Горьковского завода дал ему
возможность вернуться к прежним замыс­
лам...
Заказ этот не был единственным и
случайным. Новые материалы — сплавы с
особыми физическими качествами — тре­
бовались и другим предприятиям. Од­
нажды, когда Габриэлян лежал больной,
к нему домой приехал директор одного
телефонного завода. Он упросил Давида
Ивановича подняться с постели и настой­
чиво, как гипнотизер, повторял ему на все
лады одно и то же слово:
— Надо! Надо! Надо!
Близкий друг — ученый с солидным
именем — предупредил Габриэляна:
— Лучше не беритесь: ведь пермендюр хрупок, как стекло, и в холодном виде
не катается!
— Но ведь в Америке уже варят и
катают пермендюр,— возражал Габриэлян.
Он вспомнил скептиков, сомневав­
шихся в том, что советские металлурги
смогут изготовлять качественную сталь.
Сколько споров и тревог было в 1928 году,
когда на «Серпе и молоте» прокатали пер­
вый стальной лист! И ведь прекрасно
научились!— Так будет и с прецизионными
сплавами!— твердил он себе.
Американцы держали в секрете тех­
нологию производства пермаллоя и пермендюра. Надо было самим разгадать
тайны.
Давиду Ивановичу и его ближайшим
помощникам — Юрию Александровичу Грацианову, Николаю Павловичу Громову,
Алексею Андреевичу Расторгуеву и Ивану
Ильичу Бычкову — пришлось провести ты­
сячи плавок, чтобы «нащупать» технологию
получения пермаллоя в виде холодноката­
ной ленты.
Вскоре они нашли режим термической
обработки, при котором хрупкий пермен­
дюр становится пластичным. Оказалось, что
сплав необходимо подогревать до 870—
890 градусов и закалять.
Вслед за первыми практическими опы­
тами наступило время для научных иссле­
дований. Начались они с испытания магнит­
ных свойств пермаллоя.
Теперь уже невозможно представить
себе, с каким трудом Клавдия Мартья­
нова— выпускница физического факуль­
тета Московского университета — пятнад­
цать лет назад собрала оборудование для
этого «исторического исследования». На
заводском дворе, среди хлама, она нашла
покрытый ржавчиной генератор и старый
мотор. По ее просьбе их вычистили, смон­
тировали и установили на лестничной пло­
щадке возле лаборатории. Баллистический
гальванометр Клавдия одолжила в сосед­
нем институте. Реостаты привезла из уни­
верситета.
Когда была, наконец, готова баллисти­
ческая установка, кольца пермаллоя, заму­
рованные в металлические контейнеры и
168

засыпанные прокаленным асбестом, ото­
жгли в электрической печи при темпера­
туре 1100 градусов.
Отклонения световой стрелки засвиде­
тельствовали, что после отжига пермаллой
приобрел магнитные свойства, которыми
не обладал до термической обработки.
Стрелка физического прибора ясно гово­
рила о том, что металлурги обнаружили
лишь после долгих поисков.
Необходимо было постоянное содру­
жество производственников с ученымифизиками, понимающими природу атом­
ного взаимодействия, происходящего в
сплавах. Это сделало бы поиски более
осознанными, избавило бы от необходимо­
сти проводить тысячи опытных плавок, ру­
ководствуясь одним лишь естественным
отбором между ними, как бывало прежде.
В 1948 году, когда в Москве был орга­
низован Институт прецизионных сплавов,
директор ЦНИИ черной металлургии акаде­
мик Иван Павлович Бардин и Давид Ивано­
вич Габриэлян, возглавивший новый инсти­
тут, пригласили сотрудничать в нем физиков-магнитологов и организовали для них
первую физическую лабораторию.
Вскоре определились три основных на­
правления научной работы. В исследова­
тельских лабораториях металловеды и фи­
зики сообща разрабатывали основы теории
прецизионных сплавов, изучали природу и
строение металлов. Технологические лабо­
ратории совершенствовали уже известные
сплавы, в основе которых лежат железо,
никель и кобальт. И, наконец, в изыска­
тельских лабораториях создавались совер­
шенно новые сплавы на основе хрома, ти­
тана, марганца и других элементов.
На третий год после организации ин­
ститута сотрудники его освоили производ­
ство всех марочных сплавов, изготовляв­
шихся за границей. Но подлинный расцвет
наступил в последние годы, когда четко
обозначилась ясно указанная ныне в Про­
грамме КПСС великая цель создания ма­
териально-технической базы коммунизма,
задача
превращения
промышленности
СССР в технически самую совершенную
и мощную промышленность...
Материальная основа для постепен­
ного перерастания социалистического труда
в труд коммунистический — это автомати­
зация и комплексная механизация.
Стремительное развитие автоматики,
электроники, радиотехники, телемеханики,
атомной энергетики и реактивной техники,
связанных с использованием разнообраз­
нейших точных приборов, вызывает острую
потребность в новых сплавах.
Представители предприятий приходят в
институт со все более сложными и ориги­
нальными заказами. И изыскатели отклика­
ются на зов современности. Они разраба­
тывают такие сплавы, в которых материа­
лизуются самые дерзновенные и фанта­
стические человеческие замыслы. Они со­
здают сплавы для счетно-решающих уст­
ройств, для микролент звукозаписи и стан­
ков с программным управлением; сплавы
для электронно-лучевых трубок телевизи-

любимые книги и вещи. У любителей при­
роды на подоконниках стоят причудливые
колючие кактусы, а на столах — аквариумы
с серебристыми меченосцами и зелеными
водорослями. Художники (при институте
организована студия живописи) украшают
стены лабораторий пейзажами и портре­
тами. Любимые книги и картины, как вер­
ные спутники, помогают им работать. Часто
молодые ученые засиживаются в лабора­
ториях до глубокой ночи — не могут ото­
рваться от захватывающих исследований...
ГОВОРЯЩАЯ ПРОВОЛОЧКА

М. Раевская у электронного микроскопа
онных кинескопов и других чувствительных
механизмов.
...Между молодежью и увлекательными
профессиями существует взаимное притя­
жение, которое, наверно, можно было бы
выразить точной математической формулой.
Молодежь стремится к перспективной, за­
хватывающей работе, и всякому делу с
большим будущим необходимы молодые
люди. Вот почему Габриэлян энергично при­
влекает к работе одаренных студентов,
слушавших курс его лекций в Институте
стали и на физическом факультете МГУ.
Когда человек читает лекции о пробле­
мах, над которыми увлеченно работал, он
заражает слушателей своей увлеченностью
и любовью.
Не удивительно, что в институте вы
всюду встречаете молодые лица. Половина
сотрудников Давида Ивановича — это те,
кто пришел к нему комсомольцами в пер­
вые годы основания института, другая по­
ловина — сегодняшние комсомольцы. Эти
молодые люди знают, что они пришли в
Институт прецизионных сплавов надолго,
быть может, на всю жизнь. Все они, рабо­
тая под руководством Габриэляна, продол­
жают учиться: металлурги изучают физику,
физики — металлургию; инженеры защи­
щают диссертации, а лаборанты— окан­
чивают вечернее отделение Металлургиче­
ского института.
Они живут своей работой. И чувствуют
себя в лабораториях, как дома. Здесь стало
обычаем приносить в лаборатории свои

Изыскатели бывают разные. Отважные
геологи проходят сотни километров по
знойным пустыням и безлюдным таежным
дебрям. Каждый день встречают они новые
препятствия и трудности. Их жизнь — не­
престанная смена событий, пространств и
лиц. Совсем иную, внешне однообразную
жизнь ведут металлурги — изыскатели но­
вых сплавов. Десятилетиями работают они
в одном коллективе, среди одних и тех же
печей и микроскопов. Но их жизнь так же
наполнена напряженной борьбой и иска­
ниями. Необходимы многие годы сосредо­
точенных наблюдений, раздумий, чтобы
вырвать из уст молчаливой природы одну
из сокровенных тайн. Граммы прецизион­
ных сплавов добываются медленнее, чем
тысячи тонн обыкновенных
марочных
сталей.
Всего пять килограммов весит моток
тончайшей магнитной проволоки, которой
можно несколько раз обмотать земной шар
по экватору, но этот моток имеет большее
значение для современной промышленно­
сти, чем сотни тонн углеродистой стали, и
создать его намного труднее, чем выпла­
вить целые горы металла.
Старший научный сотрудник инсти­
тута Марианна Николаевна Раевская пока­
зала мне голубоватую, шелковистую ми­
кропроволочку для магнитной записи. Она
была в несколько раз легче и тоньше во­
лоска, и когда я дохнула на ладонь, ее
сразу не стало.
— Самая чуткая в мире! — с гордостью
сказала Марианна Николаевна.— И самая
прочная!
Тогда я попросила ее рассказать, как
родилась эта легчайшая и тончайшая маг­
нитная проволочка, воспроизводящая лю­
бые звуки.
...Все началось в тот день, когда Ма­
рианна Раевская защищала в Институте
стали дипломный проект цеха тончайшего
катаного листа и проволоки. Обычно на
защите дипломантов щадили. Но предсе­
датель государственной комиссии Давид
Иванович Габриэлян задавал Марианне во­
прос за вопросом. Ей казалось, что стро­
гий председатель приехал в спроектирован­
ный ею цех и придирчиво заглядывает во
все его углы.
Другая студентка растерялась бы. Но
169

Марианну трудно было смутить. Она при­
выкла спорить, отстаивать собственную
точку зрения, убеждать. Может быть, эта
черта окрепла у девушки во время войны,
когда она работала секретарем райкома
комсомола на Урале.
— Влияет ли марганец на структурные
превращения стали? — снова спросил Давид
Иванович, пристально взглянув на Марианну
светлыми, зоркими глазами из-под черных
бровей.
«Все еще сомневается!» — подумала
она с обидой.
Она так поторопилась ответить на
трудный вопрос, что не дала Габриэляну
высказать его до конца.
— Марианна, нельзя перебивать пред­
седателя гэка! — укоризненно сказал ей
после защиты научный руководитель.— Вы
резки! Вам будет трудно на работе... И в
жизни...
Но профессор ошибся. Назавтра Га­
бриэлян потребовал, чтобы Раевскую на­
правили на работу в Институт прецизион­
ных сплавов.
Марианне не пришлось дожидаться в
приемной. К директору можно было вхо­
дить «без стука», как говорили в инсти­
туте. Вчерашний строгий экзаменатор
встретил ее как желанную гостью и пред­
ложил продолжить в институте работу, ко­
торой был посвящен ее дипломный проект.
Этот седоволосый человек разбирался
в людях так же тонко, как и в металлах.
Он сразу безошибочно определил Мари­
аннину увлеченность.
— Заранее ставлю вам обязательное
условие,— строго предупредил он.— Вы
должны будете самостоятельно овладеть
университетским курсом физики магне­
тизма.
Марианна и сама чувствовала необхо­
димость заглянуть в сокровенную глубину
технологических процессов, понять, какие
изменения атомной структуры возникают
при термической обработке, волочении и
прокатке. Она охотно согласилась снова
сесть за учебники.
Давид Иванович ежедневно наведы­
вался в лабораторию. Вскоре он поручил
молодой сотруднице сложное и совершенно
самостоятельное изыскание. Она должна
была создать железо-никелево-алюминие­
вый сплав для постоянных магнитов. Это
была первая проверка... Когда Марианна
после упорных поисков получила, наконец,
из хрупкого, непластичного сплава ката­
ный лист для штамповки роторов — вра­
щающихся частей двигателей, Давид Ива­
нович доверил ей еще более сложный
заказ...
Институту звукозаписи требовалась ми­
кропроволока для магнитофонов. Долгое
время ее покупали за границей.
Марианна Раевская проводила опыты
на нижнем этаже в помещении Экспери­
ментального завода. Рабочие на заводе
были так же молоды, как и научные со­
трудники нового института. Кузнецов — Во­
лодю Новикова и Колю Юдина — Марианна
в шутку называла «кузнечиками». В пла­
170

вильном цехе варили прецизионные сплавы
двадцатилетние сталевары Леня Туев и Коля
Пернеровский, приехавшие в Москву из
Сибири, из Петровского ремесленного
училища. Туев был добродушным бело­
брысым парнем с круглыми плечами и ши­
рокой грудью. Он вырос возле металлур­
гического завода и понимал мартен без
всяких приборов. По звуку и цвету точно
определял, когда металл был готов к
разливке: опускал в тигель железный прут,
и если капли металла вязко, как варенье,
цеплялись за него, спрашивал:
— Не готово ли, Елена Александровна?
Мастер Леля Копачева — улыбчивая,
живая, как огонек, девушка — понимала, что
он спрашивает ее только для приличия.
Она оканчивала вечернее отделение Метал­
лургического института, но сознавала, что
Туев лучше чувствует металл.
После каждой плавки Марианна отно­
сила отливку молчаливому, всегда сосре­
доточенному металловеду Василию Горбу­
нову. Он старательно полировал и травил
металл и изготовлял из него тончайшую,
толщиной в пять микронов, «реплику», ко­
торую Марианна внимательно изучала под
электронным микроскопом.
Марианне пришлось сварить в высоко­
частотных печах и рассмотреть под микро­
скопом тысячи образцов железо-хромо­
никелевых сплавов. Одни из них совсем
не обладали магнитными свойствами. Дру­
гие, напротив, оказывались сильными маг­
нитами.
Углубленное изучение природы магнит­
ных явлений позволило Марианне не только
наблюдать за показаниями разнообразных
экспериментов, но и раскрывать их вну­
тренние закономерности. Она обнаружила
условия, при которых в сплаве возникает
магнитная фаза, и при помощи нагревания
довела ее до апогея. Затем она решила
вторую задачу — разработала технологию
прокатки магнитного сплава.
В конце года Марианна вручила заказ­
чикам железо-хромо-никелевую проволочку
для звукозаписи толщиною в двести ми­
кронов.
...Через несколько лет Институт звуко­
записи попросил изготовить микропрово­
лочку в шесть раз тоньше прежней. Семь
лет вела Марианна Раевская внешне неви­
димую, но упорную и трудную борьбу за
эту проволочку. И все эти годы, изо дня
в день, варили для нее сплавы мастер Леля
Копачева и сталевар Леня Туев, трудился
над тончайшими микрошлифами Василий
Горбунов.
Прошлой зимой работу над микропро­
волочкой перенесли на Урал, на Белорецкий сталепроволочный завод. Марианна и
ее ближайший сотрудник Николай Макушин, быший ее лаборант, окончивший за
эти годы вечерний институт,— уехали в Белорецк в командировку.
Они знали по опыту, что на заводах не
любят, когда в конце года включают в про­
грамму новые неожиданные заказы. Но
хотя деле было в декабре, уральские ме­
таллурги встретили «говорящую» прово­

лочку очень дружелюбно. Все — от глав­
ного инженера Геннадия Георгиевича Бур­
кова до рядовых прокатчиков и сталева­
ров — заинтересовались необычным зака­
зом.
Начальник алмазного цеха весело пре­
дупредил рабочих:
— Друзья, при этой проволочке не
ругайтесь! Она все записывает!
Рабочие, конечно, понимали, что это
шутка, потому что проволочка еще не об­
ладала нужной структурой, но относились
к ней особенно бережно.
В помощницы Марианне Николаевне и
Николаю Андреевичу выделили лучшую
волочильщицу алмазного цеха — восемнад­
цатилетнюю Юлю Клековкину. Юля протя­
гивала проволочку ловкими, молодыми ру­
ками через алмазные волоки — крохотные
дырочки, просверленные в семнадцати ал­
мазах, пока не вышли из волоков голубо­
ватые невесомые нити, более тонкие, чем
волосок.
Чтобы проволочка «заговорила», ее
нужно было отжечь. На заводе не было
ни одной печи для отжига в защитной
атмосфере. Но рабочие за два дня по­
строили по чертежам Марианны Никола­
евны печку, позволяющую точно регули­
ровать температуру. Рядом с огромными
заводскими печами она казалась такой
маленькой, что ее прозвали «поросенком».
Когда после отжига проволочку, нако­
нец, испытали, оказалось, что тончайшие
нити толщиною в тридцать микронов таят
в себе такую же магнитную силу, как
огромные, тяжелые естественные магниты.
Проволочка записывала даже еле
слышные шорохи. Она превосходила по
своим техническим качествам все извест­
ные за рубежом микроленты для звуко­
записи.
Семь лет жизни отдала Марианна
Николаевна Раевская этой проволочке.
И она не пожалела, что всю свою любовь,
все раздумья вложила в металлические
нити. Ведь потому так безукоризненно
чутка голубая, едва различимая глазом
микропров^лочка, что создали ее руки
самоотверженных, любящих людей, руки,
способные творить чудеса.
ПОИСКИ ЗАКОНОМЕРНОСТЕЙ

Поднявшись на верхний этаж, где ра­
ботают физики, я услышала над головой
ровный, мерный шум, какой бывает во
время сильного ливня.
«Дождь!» — подумала я. Но мне объ­
яснили, что это шум приборов, установ­
ленных на мансарде.
Оказалось, что физическая лаборато­
рия института так разрослась, что ей не
хватает места. Вначале она занимала лишь
несколько комнат, потом — весь верхний
этаж. Наконец физикам и там стало тесно.
Заведующий лабораторией Леонид Нико­
лаевич Федотов каждую неделю распоря­
жался ставить аппаратуру по-новому, более

компактно. Но и это не помогало, Тогда
он обследовал чердак и предложил Га­
бриэляну оборудовать его для физических
экспериментов. Так под крышей появилась
«мансарда» физической лаборатории.
Научные сотрудники Иван Петрович
Сергеев и Петр Георгиевич Козлов смон­
тировали там мощную гелиевую станцию
и водородный компрессор, и теперь они
шумят над институтом, как весенний ли­
вень. Сколько надежд связано с ними!
Еще не так давно многие физики были
убеждены, что они не должны выходить за
пределы «чистой физики» — науки об об­
щих свойствах тел природы, и считали
сотрудничество с металлургами профана­
цией и бесплодным заигрываньем. Но
практика показала несостоятельность их
высокомерия.
...Научный сотрудник физической лабо­
ратории Борис Молотилов провел по столу
желтоватым кусочком металла, похожим
на медь. Булавки, гвозди и железные
перья потянулись к нему, как к магниту.
Это — искусственный
магнит — сплав,
сваренный из трех металлов — меди,
алюминия и марганца, ни один из которых
взятый в отдельности не обладает магнит­
ными свойствами.
Какова внутренняя природа этого свой­
ства?
Только физика может ответить метал­
лургам на этот вопрос. Изучая под элек­
тронным микроскопом кристаллическую
решетку магнитно-мягких сплавов, приме­
няемых в трансформаторах и магнитных
усилителях, Борис Молотилов ищет раз­
гадку тайны. Все в жизни этого молодого
человека, который обычно тих и задумчив,
но на заседаниях ученого совета неожи­
данно превращается в яростного, энергич­
ного спорщика, подчинено главной цели.
Даже по дороге от метро до института он
решает на ходу какие-то важные проблемы.
Еще в Институте стали Борис узнал,
что абсолютно чистых металлов в природе
не существует. Всегда в них в большей
или меньшей степени содержатся так на­
зываемые атомные дефекты — инородные
включения: химические соединения с ки­
слородом, запутавшийся шлак, частицы
серы и марганца.
Он начал исследования и вскоре заме­
тил, что магнитные свойства сплавов зави­
сят от величины неметаллических включе­
ний. У чистого железа они выше, чем у
полученного в мартеновских печах и у
железа карбонильного и электролитиче­
ского. Оказалось, что именно атомные де­
фекты — инородные включения — препятст­
вуют намагничиванию металла.
Вслед за этим Борис установил новое,
еще никем до него не замеченное явле­
ние: намагничиванию мешает и вся окру­
жающая его часть кристалла.
Открытие Бориса Молотилова позво­
лило сделать важный практический вывод:
процесс намагничивания можно повысить
за счет упорядочения "кристаллической ре­
шетки сплава.
171

Е. Власова за работой

Поиски, которые ведут физики, много­
сторонни и разнообразны*
На столе у металловеда И. Л. Аптекаря
я увидела кусочки железокобальтового
сплава, отожженные в термической лабора­
тории. Их прислал Борис. Он задумал
узнать, почему этот сплав при медленном
охлаждении каждый раз утрачивает пла­
стичность и делается хрупким.
Илья Львович решает проблему хруп­
кости как теоретик, а Молотилов — как
экспериментатор...
Борис Третьяков, всего три года назад
окончивший физический факультет Мо­
сковского университета, собрал великолеп­
ную установку для образования магнитного
поля, в десять раз выше практически ис­
пользуемого, и теперь изучает с ее по­
мощью явления ядерного резонанса.
Молодому физику Елене Власовой по­
счастливилось
сделать
самостоятельное
открытие, известное теперь и за преде­
лами нашей страны.
Она долго никому не решалась ска­
зать о своей догадке. Строго проверяла
себя. И только когда уже не осталось ника­
ких сомнений, подозвала к рентгеновскому
аппарату лаборантку Майю, студентку ве­
чернего института, и спросила ее:
— Видишь?
И Майя сразу догадалась по выраже­
нию голоса: Елене Николаевне удалось
увидеть то, чего еще никто до нее не ви­
дел — изменения атомной решетки в спла­
вах с аномалией электропроводимости.
В этих сплавах и при сильных измене­
ниях свойств никому не удавалось наблю­
дать изменения структуры даже в электрон­
ных микроскопах, увеличивающих в сто
тысяч раз.
Год за годом Елена Николаевна Вла­

сова изучала структуру этих железоалю­
миниевых
сплавов
чувствительнейшими
рентгеновскими методами. Она работала
так тщательно и точно, что проследила
незаметные в микроскоп структурные изме­
нения, происходившие на ближайших атом­
ных расстояниях. Ей удалось обнаружить
и засвидетельствовать их по диффузному
рассеянию благодаря рентгеновским излу­
чениям.
Борис Молотилов, Елена Власова, Борис
Третьяков и их товарищи еще молоды. Все
он>и трудятся, чтобы приблизить день, ког­
да бесчисленные комбинации, созданные из
одних и тех же элементов и отличающиеся
лишь разным строением кристаллической
решетки, перестанут казаться нам таинст­
венными и непостижимыми; когда метал­
лурги и физики, уловив скрытые законо­
мерности атомного взаимодействия, смогут
точно предсказывать состав новых спла­
вов, обладающих заранее заданными свой­
ствами, нужными промышленности.
Целеустремленные и упорные, они
выйдут победителями из борьбы с непо­
знанным.
...Пройдет двадцатилетие — историче­
ски короткий срок, в течение которого в
нашей стране осуществится в массовом
масштабе комплексная автоматизация про­
изводства со все большим переходом к
цехам и предприятиям-автоматам. Это бу­
дет новый, невиданно прекрасный мир. Мы
не представляем его себе без «умных ма­
шин»— помощниц человека. Каждая из
£тих машин навсегда сохранит в себе сле­
ды благородных раздумий и поисков уче­
ных, которые сегодня в одном из наших
московских институтов, заглядывая в буду­
щее, создают тончайшие сплавы для буду­
щей техники.

Во всех концах нашей необъятной страны работаюi
посланцы столицы, вкладывая свой ум, силы, энергию,
опыт в общенародное дело — строительство коммунизма.
Наш журнал в восьмом номере за прошлый год
открыл новую рубрику — «Москвичи вдалеке от Моск­
вы» и обратился ко всем читателям, писателям, журна­
листам с призывом: пишите. нам о москвичах, с кото­
рыми вы работаете бок о бок, о их жизни и труде.
Сегодня мы предлагаем вашему вниманию очерк
Владимира Кныпа.

Владимир

Москви
Ш Ш Ш 1

Кнып

По ко ри тели
/
...Их было четверо. Молодой шофер
Файзулла, уроженец таджикских гор, про­
водник — местный житель Каримберды-ака,
москвичи: уполномоченный Главгаза СССР
по Средней Азии Федор Анисимович Борутто и студент-практикант Валерий Кортунов.
Уже сутки тащились они по пустыне на
газике-вездеходе, с трудом
преодолевая
барханы, а конца пути не было видно. Го­
рячий душ солнечных лучей обжигал тело,
раскаленный песок, точно вода, просачивал­
ся в обувь. Рубахи окаменели от пота и
соли.
Колышущаяся кисея марева затянула
горизонт, пряча еле приметную тропу. При­
щурив глаза, всматривался вдаль старый
узбек. Иногда он шел впереди машины, на­
ходил одному
ему известные приметы,
удовлетворенно прищелкивал языком.
— Якши \ якши, верблюд был, адам 12
был,— смешивая русские и узбекские слова,
говорил он, поднимая с песка еле заметную
сухую травинку.
Потом садился рядом с шофером и за­
тягивал заунывную песню, не меняя ни
тона, ни голоса.
— О чем поешь? — поинтересовался
Борутто, приставив к уху ладонь, чтобы
лучше расслышать попутчика.
— Степь видим — степь поем, орел
пролетел — ему песней немножко-немножко
помогаем.— Не поднимая опущенные веки,

1Я к ш и — хорошо
2 А д а м — человек

(узбек .).
(узбек .).

ОГНЯ
Каримберды-ака провел рукой по пепель­
ной бородке.— О чем душа просит — о том
поем.
— А почему, ата !, твоя душа скучную
песню просит? — Валерий тряхнул головой,
как бы сгоняя унылое настроение.
— Какой скучный? Это очень веселая
песня. Мы поем, что скоро в пустыню вода
придет, красивая жизнь будет.
Москвичи переглянулись, старший из
них спросил:
— А откуда ты знаешь, что скоро сюда
вода придет? Тебе кто говорил?
Глаза проводника хитро прищурились:
— Зачем кто говорил?— Он был явно
доволен интересом, который вызвала его
песня.— Каримберды сам знает. Много-мно­
го лет бродит по пескам туда-сюда. Змеелов
водил, геолог водил, инженер разный во­
дил. Теперь тебя водит,— он кивнул на Фе­
дора Анисимовича,— хозяин голубой огонь.
Огонь пойдет, вода надо. Чай кипятить
будем. Кок-чай. Якши!
Довольный своей шуткой, он так за ­
разительно рассыпался дробным смешком,
что его подхватили все, кто был в машине.
— Хо-хо-хо,— раскатисто хохотал Бо­
рутто.— Вот уж не знал, что я хозяин го­
лубого огня.
— И еще город здесь будет, большой
город,
как М осква!— Старик
пытливо
взглянул в глаза попутчиков, втайне на­
деясь услышать подтверждение своих слов.

1Ата — отец

(узбек .).

173

Они поняли его взгляд, его мечты и, не
желая разочаровать, промолчали.
Слова старожила пустыни вызвали у
студента воспоминания о родном городе,
его зеленых парках, бульварах, о товари­
щах по институту.
На миг ему показалось, что он ощутил
во рту приятный холодок душистого моро­
женого. Облизнул губы. Они были со­
лоны. Кровоточили трещины, образовав­
шиеся от жары и жажды.
Шофер Файзулла был примерно одних
лет с практикантом. Думал он сейчас, как
бы не запороть мотор, и опасливо погля­
дывал на пар, вырывавшийся из радиатора,
в котором то и дело закипала вода.
Надрывный гул обессилевшего одино­
кого мотора в представлении Федора Ани­
симовича переходил в стройный шум мощ­
ных автомобильных колонн, лязг гусениц вез­
деходов-тягачей. Борутто, несмотря на свои
шестьдесят пять лет, кочевавший со строй­
ки на стройку, хорошо представлял себе ги­
гантские работы, которые здесь развернутся
в ближайшие годы. Вот так же первым
появлялся он в глухомани, на пустырях,
в тайге, а через некоторое время там вы­
растали заводы и города, протягивалась
стальная нить дальневосточного нефтепро­
вода, появлялись судоходные каналы и ж е­
лезные дороги. Теперь предстояло оживить
пустыню, покорить пески.
Пески, пески!.. Глаза устали от серого
однообразия, слепящего солнца. Вновь впе­
реди мелькнула голубая полоска.
— Опять мираж, опять пустыня обма­
нывает,— усмехнулся Валерий.
— Никакой обман нет,— запротестовал
Каримберды-ака.— Это Аму-Дарья.
Река как будто дразнила людей. То,
казалось, рукой до нее подать, то выгляды­
вала где-то далеко за бурыми горбами бар­
ханов.
— Проблема номер два,— сказал Бо­
рутто Валерию и кивнул в сторону реки.—
Продумай, каким способом лучше будет

«ГЕРОЙ» ФИЛЬМА —
ЖИВАЯ КЛЕТКА

В небольшом просмо­
тровом зале гаснет свет. На
экране — раковые
клетки.
Следующие кадры показы­
вают, что необычным «ге­
роям» фильма живется сов­
сем не спокойно...
Киноаппарат точно за­
фиксировал, как ведут себя
раковые клетки под дейст­
вием нового препарата —
ассалина. Научный фильм
подвел итоги большой, кро­
потливой работы профессо­
ра Л. Ларионова, режиссера-оператора С. Комма, опе­
раторов В. Исакина и Е. Ту174

перебросить через нее газопровод. Трассу на
Урал нужно вести только по тому берегу.
— А проблема номер один? — спросил
Валерий.
Борутто усмехнулся.
— Конечно, барханы, закрепление ко­
чующих песков...

***

Полгода ушло на составление диплом­
ного проекта «Строительство газопровода
Газли-Урал». Работая над ним в Москве и
Ленинграде, Валерий часто вспоминал свою
практику в местах, где готовились к строи­
тельству путей голубого огня от Джаркака
до Ташкента, через Кзыл-Кумы, Самарканд
и Голодную степь, поездки в пустыню для
выбора трассы самого ^большого в стране
газопровода.
Чем глубже вникал он в задание, тем
больше увлекался технической целиной не­
бывалого сооружения.
Испытав все тяготы работы в раскален­
ных, кочующих песках, дипломант ясно ви­
дел сложность задачи, которая вставала пе­
ред создателями магистрального топливо­
провода.
Десятки проблем предстояло впервые
решить советским специалистам. Как орга­
низовать работу среди подвижных песков,
как приостановить их движение, каким
маршрутом лучше двигаться по Кара-Ку­
мам? Прокладывать трубопровод поверх
плато Усть-Урт, почва которого преврати­
лась в камнеобразный конгломерат, или
углубляться в него? А какое множество во­
просов возникло при выборе метода пере­
броски газопровода через
широченную и
капризную Аму-Дарью! Углубиться в реку?
Но насколько? Ведь она стремительна, то
и дело меняет русло и за сутки способна
снести со дна метровый слой песка и столь­
ко же насыпать на новом месте.
— Что вы предлагаете? — спросили у
дипломанта его научные руководители —
доктор технических наук Вадим Иванович

ревича. Создавалась карти­
на в лаборатории специаль­
ных съемок отдела научной
и экспериментальной кине­
матографии Академии ме­
дицинских наук СССР.
Знакомясь с деятельно­
стью отдела научной и экс­
периментальной кинемато­
графии, понимаешь, какие
широкие перспективы от­
крываются перед кино в ме­
дицине, как много тайн мо­
жет быть раскрыто с его
помощью.
Первое, на что обраща­
ешь внимание, войдя в ла­
бораторию
специальных
съемок, это киноаппарат на
кронштейне. К нему присое­
динен микроскоп сильного
увеличения. «Герои» микро­

биологических фильмов на­
ходятся в специальной теп­
ловой камере, где темпера­
тура поддерживается авто­
матически, в зависимости от
снимаемого объекта. Такие
микроустановки дали совет­
ским ученым возможность
снимать клетки живого ве­
щества, бактерии, вирусы и
даже большие молекулы.
Нам показали увлека­
тельный фильм, созданный
под руководством вице-пре­
зидента Академии медицин­
ских наук В. Тимакова. С по­
мощью киноаппарата впер­
вые удалось изучить L —
формы
гемолитического
стрептококка.
А сколько трудностей
стояло на пути авторов

Черникин и главный инженер проекта газо­
провода Газли-Урал Вячеслав Иванович
Шпаковский.
— Прокладывать трубы над рекой,—
твердо заявил будущий инженер-механик.
— А каким методом?
— Свободной подвеской с береговых
опор, так называемой гибкой нитью.
— Но ведь ширина реки около полки­
лометра.
— Вот расчеты.
Он положил перед учеными листы, ис­
пещренные цифрами.
— Смелые и очень интересные мысли,—
сказал Шпаковский.— Возможно, ваши экс­
перименты помогут нам в практических рас­
четах.
Делая чертежи, описывая способы вы­
полнения работ, принципы организации под­
вижных колонн и участков, предлагая тот
или другой технический метод, Валерий сле­
довал советам Борутто, ставшего руководи­
телем великой стройки.
Смотрел ветеран на практиканта и ра­
довался: «Идет крепкая, надежная смена!»
Приехав в Москву, Федор Анисимович
зашел к Валерию. Целую ночь просидели
они над чертежами и схемами. В раскрытые
окна в синем небе мерцали рубиновые звез­
ды. Доносился торжественный бой часов на
Спасской башне. А они, склонившись над
листами ватмана, переносились в знойные
дали Средней Азии. Федор Анисимович как
бы снова вел своего юного друга по ребрис­
тым барханам Кара-Кумов, через каменис­
тое ложе древнего Усть-Урта, по берегу
коварной Аму-Дарьи.
Многое пришлось Валерию пересмот­
реть, изменить в проекте после этой памят­
ной ночи, многое родилось заново.
— Ого! — обрадовался ученый-консуль­
тант.— Появилось столько нового, интерес­
ного!
— Приезжал Федор Анисимович Бо­
рутто,— признался Кортунов.
— Понимаю,
понимаю.— Профессор
удовлетворенно взглянул на дипломанта.—

фильма, посвященного изу­
чению взаимодействия аде­
новирусов с чувствительны­
ми клетками в культуре тка­
чей! И здесь действитель­
ному члену Академии меди­
цинских наук СССР В. Жда­
нову, доктору медицинских
наук Р. Дрейзену, работни­
кам отдела удалось просле­
дить неизвестные до сих
пор особенности действия
вируса на ткани.
В отделе успешно при­
меняется метод рентгено­
съемки. К нему прибегают,
если нужно проследить,
скажем, работу сердечно­
сосудистой системы, пище­
варительного тракта, изучить
процессы, которые иным пу­

Этот человек восхищает меня своим под­
вижничеством, организаторским талантом.
Его опыт поможет нам преодолеть и пусты­
ни и горы.
Газопровод Газли-Урал поражает свои­
ми масштабами. Его длина — 2160 километ­
ров. Предстоит преодолеть 975 километров
пустынь и малообжитых мест, 167 километ­
ров ровных песков, 120 километров ячеис­
тых и грядовых песков, 410 километров без­
дорожья и болот, 473 килохметра рек и
350 километров скалистого грунта. И все
это нужно умножить на два, потому что
будут укладываться две стальные нитки.
Чтобы соединить трубы, сварщикам надо
заварить 370 тысяч стыков, иными словами,
сделать 1162 километра стальных швов.
Гору земли величиной с Казбек — 31 мил­
лион кубометров — придется переместить
экскаваторам и бульдозерам.
На пути газа встанут двадцать одна
мощные компрессорные станции, которые
будут «подгонять» его по трубам.
Валерий радовался: многие из его пред­
ложений совпали с теми, которые легли в
основу главного проекта, а некоторые были
внесены туда из его дипломной работы.
Как проектант Кортунов ставил перед
собой задачу максимально удешевить и
стройку и последующее обслуживание газо­
провода: Так родилась идея применять на
компрессорных станциях мощные газовые
турбины, чтобы обойтись в пустыне без
воды.
А как облегчить труд в песках? Нельзя
ли заменить человека машиной?
Кортунов предложил вместо обходчи­
ков магистрали пустить вертолеты. А что­
бы летчику легче было обнаружить повреж­
дение— обсадить трассу травами и кустар­
никами. Зеленые растения сразу резко
изменят окраску, если из труб будет про­
сачиваться газ.
В Казахской степи, в районе Челкара,
где зимой часто разгуливает пурга и мо­
розы достигают тридцати градусов, а летом
стоит сорокаградусная жара, Кортунов на­
думал изолировать трубы не битумом, а но-

тем
исследовать
невоз­
можно.
Киносъемочный аппарат
стал частым спутником хи­
рурга при проведении уни­
кальных .операций. В этих
условиях от операторов тре­
буются исключительная точ­
ность и быстрота съемки.
На кинопленке уже запеча­
тлен «почерк» замечатель­
ных
советских хирургов
А. Вишневского, Б. Петров­
ского,
С.
Колесникова,
Л. Богуша, Б. Петрова и мно­
гих других. К международ­
ному онкологическому кон­
грессу, который состоится
в нынешнем году в Москве,
уже закончены фильмы о
работах
действительного
члена Академии медицин­

ских наук СССР А. Савиных
и завершается работа еще
над одной картиной.
Фильмы отдела научной
и экспериментальной кине­
матографии известны за
пределами нашей страны.
На медико-хирургическом
международном фестивале
в Каннах фильм профессора
С. Андреева и режиссера
Н. Кива об эксперименталь­
ных исследованиях сосудов
сердца удостоен медали и
диплома с отличием.

ВйЯЩЙШ<3(й®Ш
175

вым материалом — полихлорвиниловым по­
лотном.
—- Прекрасная идея;— похвалил про­
фессор,— обязательно введем ее в главный
проект.
И вот диплом защищен.
— Куда попросится Кортунов? — гада­
ли друзья-выпускники.
Он поехал на строительство газопрово­
да Джаркак — Бухара — Самарканд —
Ташкент.
Когда Кортунову дали назначение, Ва­
лерий сказал:
— Еду, но при одном условии.
— Каком? — насторожились члены ко­
миссии, распределявшей выпускников.
— Чтобы затем работать на сооруже­
нии газопровода Газли-Урал.
Профессор крепко пожал ему руку.
Борутто встретил своего любимца вос­
торженно. Обнял, похлопал по плечу.
— Был уверен, что попросишься к нам.
Более интересного и трудного дела теперь
у советских газовиков нет. И ДжаркакТашкент, все семьсот
километров этой
стройки,— только разведка перед сооруже­
нием газопровода Газли-Урал...

***
Валерий стал начальником передвижной
строительной колонны, базировавшейся в
центре Голодной степи. Бурая, выгоревшая
на солнце земля, покрытая, словно изгло­
данными костями, пятнами
солончаков.
Природа раскинула вокруг ловушки. Под
слоем соли спрятала топи. Появится озеро,
а вода горько-соленая, ни пить ее, ни в
машину залить нельзя! Ветерок как будто
ласковый, но, того и гляди, взмоет смерч,
закрутит в вихре, поднимет и грохнет со
смертельной высоты о землю.
Обычная технология
изоляции труб
здесь не годилась. Когда Кортунов принял
колонну, трубы изолировали за два-три про­
хода. Тратилось много времени, горючего,
не укладывались в график. Сам Валерий ни­
чего придумать не мог и решил обратиться
за помощью к рабочим. Приметил, что
бригадир Турчин имеет большой опыт, чело­
век смекалистый.
— Сергей
Александрович,— заговорил
он с рабочим,— в ваших руках и вода го­
рит, не придумаете ли вы, как ускорить
работы? Нельзя больше отставать, подво­
дим коллектив.
— Это
что — задание? — полушутя
спросил Турчин.— Такое ведь по приказу
не придумаешь.
— Ну, считайте, что это просьба, но
обязательная.
Валерий протянул ему пачку «Беломор­
канала».
Покурили. Поговорили о том о сем.
А когда расходились, Турчин сказал:
— Есть у меня одна идейка. Правда,
чисто техническая, но если удастся ее осу­
ществить, работы можно будет ускорить
раза в два-три.
Дружеский, признательный взгляд ска­
зал рабочему больше, чем самые горячие,
убедительные слова.

176

Вскоре Турчин сменил на изолировоч­
ной машине некоторые детали и провел
опытную изоляцию трубы сверхпрочным д е­
вятимиллиметровым слоем битума за один
проход.
В Управлении встревожились: разве
можно надеяться на изоляцию, положенную
за один проход? Сдаст она в этих топях,
брака наделаем. Прекратить опасные экспе­
рименты!
Но Кортунов стоял на своем. Для про­
верки качества изоляции он пригласил тех­
нического контролера, инспектора Управле­
ния и сотрудника Научно-исследовательско­
го института строительства трубопроводов.
Тщательно, придирчиво испытывали они
изоляцию, наложенную по-новому. Проверя­
ли, удивлялись. В конце концов сделали
вывод:
— Качество высокое. Метод надежный.
Действуйте!
В колонну Кортунова стали приезжать
машинисты изолировочных машин и руко­
водители других участков. Вскоре новый
метод начали применять на всей трассе.
Переехали на новую стоянку. Места
были обжитые, кругом селения, хлопковые
плантации, но и здесь пришлось столкнуть­
ся с трудностями. Много лет назад на этих
полях выращивался рис. Эта особо влаго­
любивая культура растет в воде. Вот и- по­
явились вокруг топи, слегка прикрытые
вновь образовавшимся культурным слоем
почвы.
Каким-то чудом землеройщики проеха­
ли, оставили после себя траншею. Но когда
стали в ряд тяжелые трубоукладчики и под­
няли многотонную плеть трубопровода, поч­
ва стала быстро оседать, втягивать в себя
машины. Стоявший рядом с ними Кортунов
по пояс провалился в трясину.
Решали секунды. Решали выдержка и
находчивость. И Валерий не растерялся,
скомандовал:
— Трубы опустить! Машинам, находя­
щимся по другую сторону траншеи,— под­
держать тонущих!
Бросили тросы. Но не так просто было
поймать их, зацепить. Смельчакам пришлось
двигаться по грудь в трясине.
Тем временем были посланы автомоби­
ли за бревнами. Из них сбили елани и под­
вели под ушедшие в болото трубоуклад­
чики. Новая команда:
—, Опустить поддерживающие тросы!
Машины качнулись на деревянных по­
мостах, но теперь уже не проваливались.
Люди работали в холодной, засасываю­
щей жиже. Их подвязывали под руки и под­
держивали тросами. Начальник участка,
вместе с машинистами, водителями и изоли­
ровщиками, подводил елани, укреплял ма­
шины. И рабочие увидели в инженере Кортунове своего настоящего товарища, друга.
У селения Хазарбаг путь преграждал
магистральный канал и два больших арыка,
несших воды на хлопковые плантации.
«Придется перекрыть каналы и под­
рыться под них,— решил Кортунов.— Но
нужно посоветоваться с руководителями
колхозов, когда и как это лучше сделать,

чтобы не нарушить снабжения полей во­
дой».
Выслушали председатели инженера и
растерянно переглянулись. Один из них
сказал:
— Нельзя ли работы перенести месяца
на три — на осень?
— Почему?
— Сейчас мы поливаем хлопчатник.
— Но мы закроем канал ненадолго, по­
стараемся уложиться в два-три дня.— Кортунов вопросительно смотрел на хлопкоро­
бов.
Те смущенно улыбались, качали голо­
вами.
— За такой большой срок хлопок без
воды пропадет, коробочки начнут опадать.
Кортунов взглянул на голубые про­
жилки воды в междурядьях.
— Ну хорошо, мы вдвое сократим срок,
будем работать на этом участке и днем и
ночью.
Нет, не повеселели взгляды хлопкоро­
бов, они смотрели настороженно. Старший
из них, старик с пышной бородой, взял руку
Валерия.
— Хороший ты человек, но помочь нам
не сможешь. Хлопок мы поливаем тоже и
днем и ночью. Карту за картой, по очере­
ди. Остановить воду и на один час нельзя,
много урожая потеряем. Не знаем мы, что
тебе посоветовать.
Так и разошлись ни с чем.
Бессонную ночь провел Валерий — ис­
кал выход из сложного положения.
После долгих раздумий решился на
смелый шаг: ломать проект! Вести маги­
страль на участках канала и арыков не под
землей, а над ней, перекинуть воздушные
мосты через водные артерии.
— Этому не бывать! — заявили в ди­
рекции газопровода Кортунову, когда он
приехал согласовать свой план.— Ни в коем
случае не отступайте от проекта. Мы не
примем такой участок трассы.
Но убедительных доказательств не при­
вели.
Тогда начальник участка обратился к
главному инженеру своего Управления Бо­
рису Григорьевичу Кравцову. Тот переспро­
сил:
— Значит, заявили, что не будут при­
нимать? А ну, поедем на место.
Они обошли всю трассу. Измерили ее
вдоль и поперек. Сравнили с чертежами,
проектом. Еле держась на ногах от устало­
сти, добрались до ближайшей чайханы.
К ним подсели пришедшие с поля кол­
хозники, беспокойно спросили:
— Закрывать воду будешь?
Острый профиль Кравцова смягчился
улыбкой.
— Нет,— решительно сказал он,— по­
ведем газ поверх воды.
— Ай, якши, якши! — засияли
лица
хлопкоробов.— Катта рахмат, катта рахмат! 1
Рабочие участка уверенно следовали за
’ Катта
(узбек .).

12

Москва № 2

р а х м а т — большое
____

спасибо

молодым руководителем. Строителям нра­
вилось, что он твердо отстаивает свои
взгляды, принципиален. Рос сплоченный еди­
ной целью коллектив, крепла интернацио­
нальная семья. В ней чувствовали себя рав­
ными узбеки, русские, татары, казахи, тад­
жики, немцы, армяне. Взаимная поддержка
укрепляла их силы.
После успешного окончания строитель­
ства газопровода Джаркак — Ташкент В а­
лерия назначили начальником участка Таш­
кент — Чимкент. В его подчинении уж е ста­
ло несколько колонн — первый в Средней
Азии комплексный участок.
Раньше землеройщики,
монтажники,
изолировщики работали каждый сам по
себе, разрозненно, порой подводили, не ж е­
лая того, друг друга. В порядке опыта со­
здали комплексный строительный участок, и
его начальнику подчинили все службы. Таш­
кент — Чимкент — это фактически самостоя­
тельный газопровод, идущий из столицы
Узбекистана в областной центр братского
Казахстана. Все вопросы, возникающие на
трассе, начальнику участка нужно решать
самостоятельно.
Прибыла на участок строительная ко­
лонна № б из Куйбышева. В ее организа­
ции, распорядке работ Валерий заметил
кое-что новое, прогрессивное. Пришел к на­
чальнику колонны Виктору Агаркову.
— Хочу у тебя поучиться, чтобы пере­
дать опыт другим колоннам.
И вскоре рассказывал руководителям
других колонн:
— Агарков всех обгоняет потому, что
время экономит. Котлы для варки бйтума
установил не в передвижных поселках,
как мог, а прямо на трассе, у места изоля­
ции труб. Сберегает время на перевозку
массы, не гоняет зря транспорт, да и подо­
гревать битум не приходится — он не успе­
вает остывать. Продумайте, как организо­
вать это дело у себя.
Привыкли землеройщики и сварщики
работать по старинке: то вырвутся вперед,
оставив после себя недоделки, которые не
позволяют изолировщикам приступить к
своим операциям, то работают медленно и
опять-таки не дают фронта строителям. Так
продолжали трудиться и после объединения
в комплексный участок.
За два часа вездеход покрыл 130 кило­
метров, и перед руководителем отряда мон­
тажников Майоровым неожиданно выросла
запыленная фигура Кортунова.
— Почему не даете фронта работ изо­
лировщикам? Они могут пройти за день до
двух километров, а вы свариваете труб не
больше трехсот — четырехсот метров. В чем
дело?
Флегматичный Майоров пожал пле­
чами:
— Рабочих не хватает.
— Сколько бригад сварщиков вышло
сегодня на трассу?
— Одна.
— А положено?
— Две.
Беседа шла так, что Майоров, убеж ден­
ный Валерием, как бы переменился. За три

177

дня скомплектовал вторую бригаду свар­
щиков.
Но и это оказалось недостаточным. Две
бригады стали варить в день по семьсот
восемьсот метров труб. Строители ж е могли
укладывать километр, не меньше.
— А что, если попросить помощи у
строителей других газопроводов? — поде­
лился Валерий своей мыслью с рабочими.
Вскоре на Урал, в Сибирь и Украину
пошли дружеские письма. Беспокойство сво­
их товарищей за выполнение обязательств
поняли всюду. Первыми откликнулись си­
биряки. С трассы теплопровода Омск —
Иркутск они прислали лучших своих свар­
щиков. Прямо с ходу сибиряки стали сда­
вать под изоляцию ежедневно до кило­
метра труб.
Начали входить в график, рассчитанный
на досрочный ввод газопровода.
* * *

...По степи привольно гуляет ветер, при­
жимает к земле сухие травинки, вздымает
к небу тонкие свечи смерча, иссушает мно­
говодную речушку, превращая ее в хилый
ручеек. С холма на холм бежит синеватая
лента шоссе, телеграфные столбы прини­
мают друг у друга эстафету и несут ее ку­
да-то вдаль, за линию горизонта. Но в этот
обычный пейзаж семилетка властно вписала
новые черты. Точно жерла орудий, подня­
лись над степными просторами огромные
металлические трубы. Их перевозят могучие
автомобили-плетевозы. То тут, то там взле­
тают стаи огненных искр, слышится харак­
терное потрескивание электросварки.
В ложбинах между холмами выросли
передвижные домики. К ним, как солнечные
лучи, сходятся сверкающие электрические
провода.
Но вездеход не сворачивает в эти по­
селки, не бежит по асфальту. Он ныряет
по целине, давит колесами сусличные норы.
Жалобно повизгивают шины, когда им при­
ходится буксовать на каменистых ложах
пересохших рек.
Высокий, плотный человек то и дело
выскакивает из кабины, подталкивает пле­
чом автомобиль или широким шагом идет
в сторонку — к набухшей свежей землей
трассе газопровода.
— Вы бы отдохнули немного, Вале­
рий Алексеевич,— сочувственно говорит шо­
фер,— заехали бы куда-нибудь в колонну,
сегодня росинки еще в рот не брали.
— Некогда! — отмахивается Кортунов,
сплевывая сухую травинку. Он заж м у­
ривает глаза от ярких лучей солнца. Не­
ожиданно его левая рука ложится на ба­
ранку.— Стоп! — Он на ходу выскакивает
из машины и, спотыкаясь о камни, бежит
на косогор, где, точно гигантский удав,
блестит на солнце черная труба. С нее
капля за каплей стекает битум.— Пла­
вится! — в сердцах говорит Валерий.—
В несколько прыжков он возвращается к
машине, его лицо пылает, глаза стали хо­
лодно-колючими,
нервно
подергиваются
скулы.— Вот теперь гони в землеройный

178

отряд! — говорит он шоферу,— да побыст­
рее!
Машина влетает в поселок и, как вко­
панная, останавливается у домика стар­
шего прораба землеройного отряда Далакяна. Тот выходит на крылечко, и они чуть
не сталкиваются с Кортуновым.
— Сергей Миронович,— с ходу бросает
Валерий,— вы — бракодел.
Но Далакян человек восточный, и он
спокойно протягивает гостю пиалу аромат­
ного кок-чая. С дороги путник должен сна­
чала утолить ж аж ду,— таков обычай. А
потом уж можно поговорить.
Кортунов быстрыми глотками отхле­
бывает золотисто-зеленую жидкость и пов­
торяет:
— Сергей Миронович, вы — бракодел.
Слыхали?
Пушистая белая шапка снежно-серых
волос колышется над смуглым лицом, когда
Далакян отрицательно качает головой.
— Нет, не слыхал,— гортанным голо­
сом отвечает он.— Впервые слышу.
— Я бы хотел, чтобы это было и в по­
следний раз,— говорит Кортунов.— Почему
не засыпана труба на семикилометровом
участке?
— Не успели,— сознается Далакян.—
Трудный участок, там быстро не засып­
лешь, и мы не хотели задерживать изоли­
ровщиков. Поспешили рыть новую трассу.
— Все равно подвели. Битум течет.
— Кто бы подумал? На Кавказе по
неделе лежали трубы, и хоть бы что...
— Сколько показывает термометр?
Далакян выглянул за окно:
— Тридцать восемь.
— Это в тени, а на солнце все пять­
десят. Немедленно засыпайте траншею!
— Организую ночью...
— Нет, сейчас же... Где стоят экска­
ваторы?
— На восемнадцатом пикете.
— А бульдозеры?
— На тридцать втором.
— Вы — к бульдозерам, я — к экскава­
торам, чтобы через час, не позже, все ма­
шины начали засыпку.
И обоих будто ветром сдуло.
Как и предвидел Кортунов, засыпка
шла медленно. Машины продвигались по
косогору буквально по сантиметру. Д а и
то как? Бульдозеры и тракторы держали
на тросах экскаваторы, на новые позиции
переходили по одному, и опять-таки при
поддержке
других
механизмов.
Были
моменты, когда лишний килограмм грунта,
захваченный ковшом экскаватора, тянул
его к подножию, и, как струны, натягива­
лись тросы, и огромная стальная махина
повисала на них, пока машинист осторож­
но не возвращал ее в обратное положение.
И все это постепенно, плавно, без рывков,
почти незаметно. На Валерия такая ра­
бота нагоняла тоску. Он с трудом сдержи­
вал себя, чтобы не крикнуть: быстрее, бы­
стрее! А ночью, при свете прожекторов,
продвигались еще медленнее.
...Розоватые лучи солнца выглянули
из-за гор, степь заговорила тысячами голо­

сов: залились трелью жаворонки, затре­
щали кузнечики,
зацокотали
стрекозы.
Люди, окончившие напряженную работу,
потянулись к горному ручью, чтобы осве­
житься, согнать усталость,— пора было
двигаться на новые рубежи.
Трассу в Чимкент завершили досроч­
н о — подарок братского Узбекистана. Газ
пришел в Казахстан на месяц раньше, чем
намечалось. Стальная магистраль длиной
в 130 километров уперлась в цементный
завод. Здесь подсчитали: подземный огонь
удешевит производство цемента почти на
одну треть.
Торжественный момент: строители за ­
жгли газ. Глядя на голубоватые языки
факела, Валерий Алексеевич вспомнил точ­
но такие же радостные минуты в Ташкен­
те, когда туда в прошлом году привели
бухарский газ. Итак — он уж е участвовал в
строительстве двух газопроводов. Он бе­
режно щупает в кармане бумагу: приказ
Управления о перебазировании его участка
на трассу Газли — Урал.
Сколько он ждал этого дня! И не про­
сто ждал — готовился. Перебирал сложен­
ные в папках чертежи и схемы дипломного
проекта, еще и еще раз вдумывался в
свои расчеты, варианты. Сердце радостно
екнуло, когда он услыхал, что генераль­
ный проект Газли — Урал утвержден и на
трассу выехал первый отряд монтажников.
Они начали развозить трубы и сваривать
их в плети.
Сердцем, помыслами он уже давно был
там. Весной, когда его послали на Украину
и Кубань за техникой для трассы Газли —
Урал, он уже чувствовал себя участником
этой стройки. Надеялся, что поедет прямо
туда. Но — вдруг приказ: назначается на­
чальником
участка
Ташкент — Чимкент.
Было досадно, но все ж е работал само­
забвенно, сказав сам себе: это последний
рубеж, последняя проверка перед большим
делом.

12*

И вот наконец — свершилось!
...Позади остались Казахстан и узбе­
кистанская целина — Голодная степь, Та­
мерлановы ворота и Зеравшанский оазис,
начались
пески
Кзыл-Кумов.
Фыркает
газик, буксует на барханах. Песок, точно
вода, течет из-под колес, не дает им опо­
ры. Колонна движется медленно, люди
устали от жары и безводья, ветра и частых
смерчей. Но у всех настроение приподня­
тое, ведь едут на небывалую в мире
стройку!
На сердце у Валерия Алексеевича и
радостно и грустно. Радостно, что сбы­
вается мечта. Грустно, потому что рядом
нет Федора Анисимовича Борутто, с кото­
рым он исколесил вдоль и поперек кзылкумские пески, у которого многому нау­
чился. Не дождался старик радостного
дня, его унесла в могилу тяжелая болезнь,
которую он долгие годы скрывал от това­
рищей. Забывался в работе, отдавал всего
себя делу.
...А впереди песок и песок. Но сейчас
он кажется не таким непреодолимым, не
таким бесконечным — одолевает его не ма­
ленькая группа смельчаков, а большой кол­
лектив волевых, бесстрашных людей.
В легкой дымке впереди вспыхнуло
знамя, поднятое разведчиками. Здесь вста­
нет первый передвижной поселок строите­
лей.
Кортунов выходит из машины и по ре­
бристому склону поднимается на вершину
бархана.
Кругом — притихшая
пустыня.
Он смотрит на север. Туда ему придется
вести механизированный отряд — к Араль­
скому морю, к Уралу. Он всматривается
левее, как будто силясь увидеть родную
Москву. Из радиоприемника, установлен­
ного в автомобиле, доносится бой кремлев­
ских курантов. Над великой страной за­
нимается новый трудовой день.
А перед взглядом Валерия — необозри­
мая даль, новые горизонты...

Советский
человек
Честность
Однажды я услышала: «Вы знаете,
один таксист нашел у себя в машине
семь тысяч и — нет, вы можете себе
представить! — не взял, отдал в бюро
находок. Это таксист-то!»
Я заинтересовалась. Поду-мала —
интересный материал.
Ходила по таксомоторным паркам.
Слушала забавные и трогательные рас­
сказы о забытых гитарах и сберкнижках,
паспортах и зонтиках, о холостых рейсах
в поисках рассеянных хозяев крупных
денежных сумм и чемоданов. Мне рас­
сказали историю о том, как водитель
Цветков, остановив работу, полдня разы­
скивал в сутолоке московских вокзалов
какую-то приезжую и все-таки нашел
ее и вернул забытые вещи.
Все это было очень интересно, и я
с удовольствием заполняла блокнот фа­
милиями и цифрами.
А потом я узнала другое. Узнала,
как водитель такси Михаил Творонович,
рискуя собой и своей машиной, задер­
жал преступника.
Дело было так. Рано утром он на­
ходился на стоянке после беспокойной
шоферской ночи... И вдруг увидел —
огромный самосвал мчится прямо на
пожилую женщину, переходящую ули­
цу. Удар! Женщина падает, а машина
несется дальше. Милиционера нет.
Что собственно заставило Михаила,
стряхнув с себя остатки сна, броситься
за преступником? Что заставило его по­
ставить себя, комфортабельную и такую
незащищенную «Волгу» перед скреже­
щущей махиной «МАЗа»?
Этого я не знаю. Я не смогла тогда
встретиться с ним. Но у меня почемуто сразу отпала охота писать о находках
в такси. Как-то уже не вдохновляли меня
ни возвращенные тысячи, ни обретенные
фотоаппараты.
Честность! Человеческая честность!
Чем ее измеришь? Деньгами? Не взял
чужого, не присвоил одолженного? Не
подставил ножку, не воспользовался ка­
ким-то своим преимуществом?
А ведь, пожалуй, частенько именно
так мы и определяем честность — обя­
зательно с этой вездесущей частицей
180

«не»: не сделал плохого другому. Но кто
этот другой? Сосед, коллега, прохожий?
Нет, это друг, товарищ! Не устарела ли
сторонняя мерка честности для обще­
ства, которое вспашет вековую черес­
полосицу человеческих отношений, сне­
сет все заборы, выбросит замки, поста­
вив на место крохотного, уютного, цеп­
кого «мое» необъятно широкое, доброе
«наше»? Что тогда мы будем называть
честностью человека? Не залез в чужой
карман, не перешел границу чужого
мирка? Но ведь этих мирков, этих гра­
ниц тогда не будет. Отпадает преслову­
тое «не»: не сделал плохого. Сделал ли
ты хорошее? — Ведь вот что спросим мы
с человека.
А впрочем, почему все в будущем
времени? Разве Михаил Творонович жи­
вет не в 1962 году, или он какой-нибудь
особенный, не сегодняшний?
Когда только-только начали появ­
ляться троллейбусы и автобусы без кон­
дукторов, для многих это было просто
занятно: интересно, получится из этого
что-нибудь или нет? Казалось бы, ничего
особенного — люди стоят у плексигла­
сового ящика, разменивают друг у друга
мелочь. Но странное дело — в салонах
общественного транспорта вдруг появи­
лась какая-то сплоченность. Раньше ты
ехал в троллейбусе, сейчас ты едешь
с людьми. Раньше предприимчивый
«заяц» ехал под страхом штрафа, теперь
он стоит под десятками настойчивых,
требовательных глаз— и опускает пятак
вместо четырех копеек. Как-то в трол­
лейбусе один из пассажиров уличил
другого в том, что он не взял билета.
Тот с криками возмущения вытащил
какой-то явно старый билет, помахал им
и тут же спрятал. В спор вмешался весь
троллейбус, и, право же, это была не та
печально знаменитая трамвайная скло­
ка, которую описали когда-то Ильф и
Петров. Это было другое.
— Какие все это мелочи! — скажет
какой-нибудь скептик.
Да, транспорт без кондуктора, мага­
зин самообслуживания, открытый доступ
к журналам в библиотеках— это все для
нас уже привычные мелочи. Но задумы­

вались ли вы — какое большое, благо­
дарное дело делает это доверие к лю­
дям, к человеческой честности? Сколь­
ких людей высвобождает оно для дру­
гого, более квалифицированного, твор­
ческого труда? Вы подумали о том, что
бывший кондуктор может стать сего­
дня водителем, завтра — студентом-вечерником,
послезавтра — инженером,
автором новых, замечательных машин?
Вы подумали о том, что продавщица,
отвешивающая колбасу, может стать
конструктором торговых автоматов, ко­
торые
пусть, это их дело — будут
взвешивать вам эту самую колбасу?
Нет, это очень хорошо — вера в
человеческую честность. Доброе дело
делает она.
Когда на испытательной станции
цеха моторов Московского завода мало­
литражных автомобилей члены одной из
бригад впервые поставили в паспорте на
мотор свое имя, они как-то даже и не
успели подумать о том, что теперь они
сами, каждый из них, а не ОТК отвечает
за сердце маленького «москвича», кото­
рый колесит по дорогам всего мира. Им
доверили, доверили их честности.
Я удивилась, когда, познакомившись
на фабрике «Большевичка» с бригадой
коммунистического труда Гали Лерман,
узнала, что она сама, а не бухгалтер
выдает зарплату членам бригады — по­
лучает сразу на всех, и каждый берет
то, что ему полагается. Но чему же тут
удивляться? Почему же такие старинные
мерки применяем мы к людям? Почему
поражаемся тому, что становится обыч­
ным и необходимым?
Я стала ходить на «Большевичку»,
воскресеньями просиживала у Гали и ее
подруги, буднями — у бешено снующих
швейных машин. Девчата рассказывали
мне свои порой нелегкие, порой неглад­
кие истории. Что я знала о них — день­
ги без кассира получают? Теперь я
узнала другое — трагический случай
отнял у Гали мужа, разрушил налажен­
ную жизнь веселой, чуть легкомыслен­
ной, никогда, может быть, особенно не
задумывавшейся о жизни девчонки.
И сразу она стала взрослой. У нее по­
явилась другая семья — бригада. Как
мать, рассказывала она мне о своих дев­
чатах, как мать, показывала альбом с их

— Д е ла ть надо в о т т а к ,— о б ъ я сн я е т
новенькой Га ля Лерм ан .

фотографиями, дневник бригады, как
мать, сетовала на легкомыслие некото­
рых, нетребовательность к себе. Нет,
такая не просто подружка — поболтает,
посплетничает и, смотришь, простит про­
ступок по женской дружбе. Эта честно
сказала одной о том, что недостойно,
слишком легко живет она, другой — что
во вред использует та свое влияние
на девушек, третьей — что не стоит от­
ходить от подруг, от общей их жизни,
если вышла замуж и родила ребенка.
И ее признали — не сразу, не за деви­
чью мягкость и ласковость, признали
за прямоту, за честность, за чистоту ее,
за требование чистоты в других.
Не сделал плохого — нет, этого уже
сейчас мало, слишком мало. Сделал ли
ты хорошее, все ли сделал, всего ли
себя отдал ты людям? Вот каково теперь
мерило честности человеческой.
В. Иванова

Вторая молодость
Если вам когда-нибудь доведется
побывать на 10-й улице Октябрьского
поля, то не исключено, что вы увидите
такую картину: по улице, окруженный
стайкой ребятишек, идет невысокий
худощавый человек. Взрослые уважи­
тельно раскланиваются с ним, а моло­
дежь весело приветствует: «Доброго

здоровья, Петр Федорович!» Этот чело­
век— Петр Федорович Коробкин.
10-я улица Октябрьского поля —
совсем еще новая магистраль. По одну
ее сторону тянутся нескончаемые забо­
ры, по другую высятся дома, разделен­
ные незастроенными участками. Улица
существует как бы «вчерне», и сориен181

У н и х общ ая р а до с ть...

тироваться на ней пока довольно труд­
но. Вероятно, даже не всякий старожил
сможет объяснить, как добраться до
нужного вам дома. Но спросите у лю­
бого мальчишки, где живет Петр Федо­
рович Коробкин, и вам безошибочно
покажут дорогу.
Петра Федоровича знают чуть ли
не все жители Октябрьского поля. И не
только знают. Его уважают, в трудных
случаях к нему обращаются за советом
и помощью.
Чем же завоевал себе такой автори­
тет этот скромный и уже далеко не молрдой человек? В чем секрет его попу­
лярности?
Рассказывать подробно биографию
Петра Федоровича нет необходимости.
Он вошел в жизнь в начале нашего сто­
летия, и биография его не отличается от
тысяч биографий его сверстников — ро­
весников века.
Учился. Пришла революция, а за ней
гражданская война. Ушел на фронт
добровольцем, воевал с Деникиным и
Махно. Затем служил в войсках ВЧК, а с
1921 года работал на различных участ­
ках мирного фронта. 1941 год застал
Петра Федоровича в Военной академии.
Пронеслись пять грозных лет — и снова
мирный труд.
Несколько лет назад Петра Федоро­
вича постигло несчастье— он тяжело
заболел. Работу пришлось оставить. Го­
сударство дало ему пенсию, обеспечило
всем необходимым. Но коммунист Ко­
робкин не мог смириться со своим по­
ложением. Он становится пропагандистом-международником. Командировки,
лекции, выступления на собраниях или
просто задушевные беседы с людьми —
все это заполняет его жизнь.
Однако болезнь обострилась и за­
ставила его отложить в сторону конспек­
ты лекций. И тогда Коробкин с головой
уходит в общественную работу в своем
доме. Его кандидатуру выдвинули на
пост председателя товарищеского суда...
182

...Сосед грубит на кухне, глава се­
мейства каждый вечер является домой
пьяным... Эти факты не содержат крими­
нала. Но сколько раз такие «мелочи»
перерастали в большие трагедии! Да и
сами по себе они мешают жить и рабо­
тать многим хорошим людям. И вот тут
приходит на помощь суд. Товарищеский
суд...
Петр Федорович глубоко вникает в .
смысл каждой жалобы. Главный его
метод — убеждение. «Вокруг нас,— гово­
рит он,— очень много отзывчивых, ду­
шевных людей. Нужно только найти с
ними общий язык, и они всегда вас
поймут».
В одной квартире, где проживали
две семьи, создалась нездоровая обста­
новка. Буквально каждое утро здесь
разражались скандалы, которые конча­
лись далеко за полночь. Серьезных при­
чин для ссор не было, если не считать
различных кухонных разногласий и мел­
ких склок вокруг оплаты коммунальных
услуг. И тем не менее жизнь обеих се­
мей превратилась в ад. И вот однажды
в товарищеский суд поступили два заяв­
ления со стереотипной просьбой: нака­
зать «недругов».
Казалось, повод для судебного раз­
бирательства более чем достаточный.
Но Петр Федорович не торопился. Он
несколько раз вызывал к себе сканда­
листов, терпеливо беседовал с ними,
убеждал, стыдил. И добился своего.
— Прошло уже три месяца, а в
квартире, как говорят, тишь, гладь да
божья благодать,— смеется он.— Ника­
кой суд не понадобился. Соседи между
собой вежливы и предупредительны.
О прошлом никто и не вспоминает.
Этот случай — не единичный в прак­
тике Коробкина.
Таков стиль работы Петра Федоро­
вича. Неудивительно, что за последние
месяцы лишь около десятка дел рас­
сматривалось в судебных заседаниях.

А на участке, находящемся в ведении
суда,— четыре тысячи жителей.
Работа в товарищеском суде отни­
мает у Петра Федоровича много сил и
времени. И все же у него есть и другие,
не менее важные заботы.
Во многих еще московских дворах
ребятишкам нечем заняться. Да и для
тех, кто постарше, не всегда находится
дело. Ребятам скучно, и кое-кто из них
попадает под дурное влияние пьяниц,
хулиганов.
— А ведь одними лекциями, бесе­
дами ребят не заинтересуешь и не
перевоспитаешь,— говорит Петр Федо­
рович.
И со всей своей энергией, со всем
энтузиазмом он вместе с группой помощников-активистов взялся за органи­
зацию детских спортивных секций.
— Я не отделяю свою работу в то­
варищеском суде от занятий с моло­
дежью,— не устает повторять Коробкин.— Ведь если ребята после школы
могут заниматься у себя во дворе спор­
том, если им дать возможность инте­
ресно провести досуг, то они меньше
времени станут толкаться в подворотнях.
Юные спортсмены ЖЭКа № 15, где
работает Петр Федорович, добились уже
немалых успехов. Но дело не только в
спортивных победах. У молодежи, объ­
единенной в команды, укрепилась дис­
циплина, возросло чувство товарищества,
ответственности за все коллективные

дела. Ее в подлинном смысле этого сло­
ва вдохновляет пример наставника.
Сколько раз бывало так, что больной
Петр Федорович вставал с постели и, не­
взирая на погоду, появлялся на сорев­
нованиях. И никакая сила не могла
заставить его уйти с состязаний до их
окончания.
Мечта
Коробкина — организовать
во дворах ЖЭКа образцовый комсомоль­
ский участок.
— Пусть хозяевами здесь станут мо­
лодые. Они лучше нас, стариков, сумеют
навести порядок, вовлечь в активную
общественную жизнь всех жильцов,—
рассказывает о своих планах Петр Федо­
рович.— А кроме того, мы намерены
создать в нашем ЖЭКе народную дру­
жину. Есть еще среди жильцов такие,
кто способен набезобразничать во дворе
или на улице, испортить отдых десяткам
людей. Но вот увидите, скоро и пьяни­
цам и дебоширам в нашем районе при­
дется плохо...
О себе Коробкин говорит с неохо­
той. И если его спрашивают об источ­
нике его неистощимой энергии, он
скромно отвечает: «Никак не могу за­
быть, что и я был молодым».
И это правда, Такие люди, как Петр
Федорович Коробкин, никогда не ста­
реют. Ведь в его груди бьется сердце
коммуниста.
Е. Ермолаев

Л ю бим ое д е л о
Моей
собеседнице — маленькой
черноглазой женщине Василисе Гри­
горьевне Москалевой — тридцать лет,
десять из них она прослужила за при­
лавком, в том числе почти четыре —
здесь, в магазине № 49 «Мосодежда».
Вместо скучного сатинового халата на
Москалевой цветастое платье — форма
всех ста продавщиц магазина, которому
год назад было присвоено звание пред­
приятия коммунистического труда.
— Прошлой осенью,— рассказывает
она,— у нас ужасно народ толпился.
Только успевай снимать товар с крон­
штейнов. Спрашиваю я очередную покупательницу: «Пожалуйста, что вы
желаете?» И вдруг слышу в ответ:
«Здравствуйте! Не узнаете меня? Я из
Сибири, в прошлом году купила у вас
зимнее пальто. И сейчас я опять в от­
пуске, пришла к вам за демисезонным».
Так и вышло — встретились мы, как ста­
рые друзья. Начинаю подбирать сиби­
рячке пальто. Она вроде и довольна, а
12*

я говорю: «Нет, мне эта вещь на вас
не нравится. Давайте еще поищем». И
пока мы с ней расхаживаем — в очереди
поднялся ропот. Особенно одна жен­
щина шумит — видная, пышная: «Всюду
у них блат, всюду знакомство! Как ради
своей старается!»
У меня в душе все кипит. Я сама из
рабочей семьи, знаю, как деньги доста­
ются. Никогда я не допущу, чтобы че­
ловек зря потратился, а радости от об­
новки не получил. Но я себя сдержала и
ответила спокойно: «Потерпите, гражда­
ночка, через пятнадцать минут и мы с
вами станем такими же «своими».
Подобрала я пальто сибирячке, под­
ходит и очередь пышной гражданки. Фи­
гура у нее в общем складная, сшито на
ней все хорошо. А она губы брезгливо
поджимает: не то, не то...
Верите, нет ли,— я ей сорок моде­
лей показала. Очередь сердится, наши
втихомолку возмущаются. А мы ведь в
ту пору соревновались за звание мага­
зина коммунистического труда и пуще
183

всего боялись, как бы наш хороший,
вежливый тон в обращении с покупате­
лями не сорвать. Все и смотрят — как я
держусь? А я ничего. Больше часу про­
танцевала вокруг пышной дамы. Наконец
рна берет чек на отличное пальто с нор­
кой на манжетах и... что бы вы думали?
Исчезает из магазина. А пальто пови­
сает на контроле. Видно, у этой граж­
данки нет забот, вот она и бегает ради
развлечения по магазинам. И еще смот­
рит на продавцов свысока...
Людей, которые сами не трудятся и
не ценят труд других, совершенно по­
нять не могу. По мне моя работа — са­
мая хорошая. Ведь как приятно, когда
человек, который к тебе приходит, бы­
вает доволен, благодарит. Без нее мне
было бы скучно. Волей-неволей мне при­
шлось с сыном три года дома проси­
деть — слабенький родился малыш. Зар­
плата у мужа приличная, нужды не было.
Да такая тоска без работы, без коллек­
тива. Все вспоминалось, как я начала
работать в тридцатом универмаге. Что
ни сделаю, как ни уберу витрину, заве­
дующий меня хвалит: «Молодец, гово­
рит, Васса, у тебя вкус есть». Теперь-то я
понимаю, что он меня хвалил за стара­
ние. Он для каждого продавца такие
слова подбирал — еще лучше работать
хотелось.
...Однажды гуляю я с сыном Мишей

по проспекту Вернадского и вижу — от­
крылся новый магазин. Нарядный, ви­
трины прозрачные, а за ними — народ
мелькает, люстры горят... И дощечка на
дверях: «Требуются продавцы». Глянула
я, подхватила Мишку и скорей домой.
Так мне вдруг захотелось вырваться на
работу, что я в тот же час подступила к
свекрови с просьбой: присмотреть за
Мишей. Уже через день я опять стояла
за прилавком.
Когда началось движение за звание
коллективов коммунистического труда,
мы тоже решили не отставать, взяли >
обязательства. Пунктов там было много:
и борьба за улучшение обслуживания,
и налаживание связей со швейными фаб­
риками, и бесплатное обучение учениц,
и показ моделей в клубах и на пред­
приятиях. Все это мы выполнили, так
что, когда в торге разбирали показа­
тели магазина, нашему директору Ана­
стасии Матвеевне Булычевой краснеть
не пришлось. Но, по-моему, все наши
пункты по сути своей сводятся к одному:
научиться душевно относиться к людям.
Уметь поставить себя на их место.
Далось нам это нелегко, особенно
молодым. С одной из моих учениц мы
. часто спорили. Девушка была с ленцой,
а ленцу эту пыталась прикрыть высокими
словами: «Не хочу угодничать, чем поку­
пательница выше меня?»
Разве это угодничество? Это же удо­
вольствие, если в подобранном тобой
пальто женщина кажется и стройней и
красивей. «Все равно,— говорит упря­
мица,— наша профессия отмирающая.
Не будет денег — не будет и продав­
цов». С этим я не согласна. И магазины
будут (только без касс), и люди в них,
которые помогут другим одеться к
лицу. Может и называть их будут по
старой памяти — продавцами.
В конце концов все мои пять уче­
ниц со мной согласились.
...Я смотрю на Василису Григорьевну
и думаю: а ведь она ни разу не упомя­
нула о деньгах, о своей материальной
заинтересованности. Между тем с каж­
дого перевыполненного процента плана
продавщица получает дополнительно по
три процента к окладу. Когда Москалева
подает по сорок пальто иной бездель­
нице, вроде «пышной дамы»,— работ­
ницу это бьет по карману. И когда она
ездит на фабрики отбирать товар^ вме­
сто того чтобы торговать за прилавком,
и спорит со швейниками о качестве их
продукции (а это делают все старшие
продавцы магазина № 49), она тоже
теряет в зарплате. Я спрашиваю Моска­
леву — не кажется ли ей это досадным?
Помолчав, она отвечает:
— Деньги, конечно, есть деньги. Но
они — не главное в жизни. Важно, чтобы
люди ценили, уважали тебя за труд, за
честность, душевность.
Ю . Острая

кшааш

Ф. Ч е с т н о е

ТЕХНИК*

ТЕЛЕВИДЕНИЕ
В ЭПОХУ СПУТНИКОВ
...Вдруг стало видимо далеко во все концы
света.
Я. В,. Гоголь

Все выше и выше...
Наша родина, а вместе с ней все на­
роды мира дышат уже воздухом космиче­
ской эры. Четыре года назад мы впервые
шагнули за пределы своей планеты. Со­
ветские спутники вышли в просторы Все­
ленной и облетели вокруг Земли. Блиста­
тельно будущее этих разведчиков космоса.
На них со временем разместятся вокзалы
для межпланетных путешественников, они
станут постоянными научными форпостами
по изучению окрестностей планеты и дале­
ких глубин мирового пространства. Благо­
даря им, наконец, можно будет создать
космические радиотелевизионные центры,
которые станут обслуживать связью, ра­
диовещанием и телевидением весь земной
шар.
Способность радио, к которому мы так
привыкли,— мгновенно переносить сообще­
ния на большие расстояния, даж е в наши
дни все еще вызывает удивление. «При­
знаюсь, я испытываю при всяком для меня
новом применении радио священный ужас
и восхищение перед этим сказочным изо­
бретением,— заявила
как-то
известная
французская писательница Эльза Триоле.— Подумать только, я сижу в париж­
ском театре, а Семен Кирсанов выступает
в студии в Москве, и мне слышен его зыч­
ный голос... Разве не чудеса, разве к этому
можно привыкнуть?!» Еще более дерзкой,
более чудесной выглядит передача по радио
изображений. Но за эту «дерзость» теле­
видение расплачивается дальнодействием,
свойственным «звуковым» радиопередачам.
Если радиовещание на длинных, средних
и коротких волнах можно вести на рас­
стояниях в тысячи километров, то телеви­
зионные передачи, требующие ультрако­
ротких волн (волн короче десяти метров),
как правило, замирают уж е при удалении
от передатчика на несколько десятков ки­
лометров. Это и есть ахиллесова пята те­
левидения.

Чтобы расширить радиус действия те­
лецентра, приходится воздвигать высокие
мачты для антенн. В Москве для телепе­
редач используют известную 150-метровую
Шуховскую башню, изображение которой
стало эмблемой советского радио. В Па­
риже телевизионное вещание ведется с
верхушки знаменитой 300-метровой Эйфе­
левой башни. В Японии для телевидения
построено сооружение высотой 380 метров,
в США — высотой 480 метров. А в Мо­
скве сейчас возводится грандиозная желе­
зобетонная «большая игла» высотой более
500 метров. Вершина ее будет теряться в
облаках.
Если при трансляции с Шуховской
башни телевизионные изображения уве­
ренно принимаются в радиусе 60—70 кило­
метров, то благодаря «большой игле» сто­
личные телепередачи можно будет смот­
реть без особых дополнительных устройств
в радиусе 120— 130 километров,— то есть
на территории в четыре раза большей.
Зона действия нового телецентра охватит
не только Московскую область, но и при­
мыкающие к ней районы областей Калуж­
ской, Калининской, Ярославской, Влади­
мирской.
Телевидение прочно вошло в жизнь
миллионов советских людей. Уже теперь
телецентры и станции обслуживают терри­
торию с населением около 80 миллионов
человек. Ближайшие годы станут периодом
еще более широкого развития нашего теле­
визионного вещания. За семилетку должно
войти в строй сто новых телевизионных
центров и станций. Не говоря уже о столи­
цах всех союзных республик, телевидение
придет во многие крупные промышленные
центры и окружающие их сельские рай­
оны. Количество телевизоров возрастет за
семилетку вшестеро и составит к концу
1965 года более 15 миллионов.
Нр, как ни парадоксально это прозву­
чит, телевидение до последнего времени не­
сло на себе печать некоей «феодальной
раздробленности», оторванности друг от
друга телецентров и их зон обслуживания.

185

60—70 километров! Разве это масштаб в
нашу эпоху? Но как же преодолеть
«ультракоротковолновый барьер»?
Чтобы осуществить телевидение на
большое расстояние, применяют специаль­
ный кабель или строят цепочку приемно­
передающих станций с высокими антенна­
ми. Она называется радиорелейной линией.
По ней телевизионные сигналы передаются
словно эстафета — от одной станции к дру­
гой. Такими линиями Москва уж е связана
с несколькими крупнейшими городами Со­
ветского Союза. Благодаря этому про­
граммы Центрального телевидения смот­
рят в о,бщей сложности жители двадцати
трех областей РСФСР и Украины.
Советское телевидение уже шагнуло и
в Западную Европу. 14 апреля 1961 года
наша столица восторженно приветствовала
первого космонавта Юрия Гагарина.„Вме­
сте с жителями многих областей советской
страны за этой сердечной встречей с вол­
нением следили миллионы жителей четыр­
надцати стран Европы. Это была первая
телепередача из Москвы для зарубежных
зрителей. А вскоре жители Западной Ев­
ропы увидели на своих телеэкранах торже­
ственный первомайский парад и красочную
демонстрацию москвичей на Красной пло­
щади. Для этого были использованы ре­
трансляционные станции, связывающие Мо­
скву со столицей Советской Эстонии —
Таллином. Из Таллина московская телепе­
редача попадала в Хельсинки, оттуда ша­
гала в Стокгольм, Копенгаген, Гамбург,
Лондон, Париж, а также в Варшаву, Бер­
лин, Прагу, Будапешт и в другие столицы и
города Европы.
Западноевропейские телезрители с во­
сторгом отзывались о московской телепе­
редаче. Для многих из них она стала ок­
ном в новый мир. «За те десять лет, что я
смотрю телевизионные передачи,— сказал
один английский журналист,— мне никогда
еще не приходилось видеть такой велико­
лепной и по-настоящему интересной пере­
дачи. Я считаю, что Первое мая было ве­
личайшим днем в истории телевидения».
Теперь есть вое возможности сделать
такие телепередачи
регулярными. Наше
телевидение становится фактором культур­
ной жизни всей Европы, а советские теле­
зрители уже смотрят западноевропейские
передачи.
В последние годы на помощь теле­
видению пришла авиация. Телевизионный
ретранслятор поднимается на самолете или
вертолете в небо. Зона радиообзора стан­
ции, ее горизонт, становится гораздо шире
и достигает уже сотен километров. Такой
способ телевизионной трансляции предло­
жил еще в 1937 году советский ученый
П. В. Шмаков. Эта оригинальная идея
была воплощена в жизнь во время VI Все­
мирного молодежного фестиваля, проходив­
шего в 1957 году в Москве. Красочные
празднества в честь мира и дружбы наро­
дов вместе с москвичами смотрели жители
Смоленска, Минска, Киева. Дальность те­
лепередач благодаря самолетной трансля­
ции превысила тысячу километров. Так в

186

борьбе за дальнодействие телевизионная
антенна, поднимаясь все выше и выше, овла­
девает высотами авиации.
Но сегодня и этого уже недостаточно.
Чтобы телевидение (слово т е л е — д а ­
леко)
стало поистине
дальновидением,
нужно, очевидно, водрузить телеантенну
на высоте в тысячи километров, то есть в
«окрестностях» нашей планеты. Пять лет
назад мы могли только мечтать о телепе­
редачах с такой высоты — передачах, ко­
гда горизонт расширяется на все полуша­
рие. Сегодня, получив «точку опоры» t на
спутнике, радиоспециалисты готовят новое
чудо радиоэлектроники — телевидение через
космос. Тогда телепередачи станут доступ­
ны любому жителю нашей планеты, где бы
он ни находился.
Уже в 1958 году, вскоре после успеш­
ного запуска наших первых спутников
Земли, советский ученый С. И. Катаев вы­
ступил в Научно-техническом обществе ра­
диотехники и электросвязи имени А. С. По­
пова с докладом о создании спутника с те­
левизионной станцией. Эта смелая идея по­
лучила полное одобрение.

Телевидение выходит
в космос
Радио давно признано могуществен­
нейшим средством связи на Земле. Велика
его роль и в освоении межпланетного про­
странства. Советская радиоэлектроника вы­
водила все наши спутники и ракеты в кос­
мос. Радиоволны доносили сигналы уп­
равления до ракет, когда те покидали
Землю, позволяли вести бесперебойное на­
блюдение за стремительным бегом спутников
по космическим дорожкам, четко и быстро
передавали
наземным
радиоприемным
станциям все, что могли зарегистрировать
многочисленные приборы, установленные
на борту разведчиков космоса.
Но когда советские ученые стали го­
товить полет в космос человека, их уж е не
могли удовлетворить одни «донесения»
измерительных
приборов.
Потребовалось
нечто большее. Ученым нужно было обя­
зательно видеть, как ведут себя первые
четвероногие космонавты. Чтобы оценить
их самочувствие, способность двигаться и
координировать движения на различных
участках полета, ученые прибегли к помо­
щи телевидения. И оно оправдало все ож и­
дания.
Один за другим уносились в неведо­
мые дали
советские
корабли-спутники.
«Отряд» собак, побывавших в космосе, рос:
Пчелка, Мушка, Чернушка, Звездочка...
Пытливо вглядываясь в изображения на
телеэкране и сопоставляя их с показаниями
измерительной аппаратуры, биологи соби­
рали богатейшую жатву с этих самых сме­
лых в науке экспериментов. Так советская
наука поднималась все выше и выше, что­
бы вывести по этой лестнице в космос че­
ловека и отправить его в полет вокруг
планеты.

И вот этот незабываемый день насту­
висящее на такой огромной высоте,—
пил, 12 апреля 1961 года легендарный со­
можно ли найти лучшее место для телеви­
ветский корабль-спутник «Восток» поднял
зионной станции, ретранслирующей пере­
над миром первооткрывателя космоса. За
дачи наземных телецентров! Такой спут­
его полетом с волнением и гордостью сле­
ник снимет барьер, поставленный телевиде­
дило все человечество. Но советские уче­
нию шарообразной формой земной поверх­
ные не только разговаривали по радио с
ности ультракоротких волн.
пилотом «Востока-1». Они видели Ю. Га­
Телевизионная программа из какогогарина в его космическом «кабинете» за
либо наземного пункта будет передаваться
работой. Одна телевизионная камера, ус­
на спутник, а оттуда — обратно к Земле.
тановленная на корабле, передавала изоб­
Для такой ретрансляции на спутнике не­
ражение пилота анфас, другая — в про­
обходимы радиоприемник и передатчик,
филь. Советская Родина, как заботливая
работающие как одно целое. Радиосигналы
мать, следила за своим сыном и готова бы­
пройдут по ломаной линии, путь значи­
ла в любую минуту прийти ему на помощь.
тельно удлинится, но зато удастся обогнуть
Не прошло с тех пор и четырех меся­
шарообразную поверхность земли.
цев, как наша страна отправила в косми­
Таким образом «неподвижный» спут­
ческое путешествие новый корабль — «Во­
ник с ретранслятором охватит телевиде­
сток-2». Теперь человечество слушало при­
нием почти все полушарие. Если на ту же
ветствия второго советского космонавта —
высоту запустить три подобных спутника,
Германа Титова. На этот раз отважного
чтобы они разделили орбиту на три равные
путешественника сопровождали в полете
части, получится гигантский треугольник:
уже две отличающиеся друг от друга те­
в вершинах — спутники, а в центре —
левизионные установки: одна — испытанная
Земля. Эта система в состоянии обслужить
на космических кораблях раньше, и дру­
телевизионным вещанием весь земной шар.
гая — более
совершенная,
проходившая
Каждый из спутников будет работать
практическую проверку. Вторая установка
«в содружестве» с другими. Один из них,
давала значительно более высокую чет­
скажем, принимает телепередачу из Мо­
кость изображения. Подстать всей аппара­
сквы и ретранслирует ее на восточное по­
туре корабля, обе телевизионные системы
лушарие. Одновременно он направляет эту
работали нормально и позволили вашим
программу через космическое пространство
ученым с Земли подробно наблюдать, как
и на другие спутники, а те, в свою очередь,
ведет себя человек в условиях полной по­
ретранслируют ее на «свои» части плане­
тери веса и при перегрузках.
ты. Следовательно, московскую телепере­
Блестящего успеха достигла наша ра­
дачу будут смотреть и на противополож­
диотелевизионная техника во время пере­
ной стороне земного шара. А передачи,
дачи лунных фотографий с борта советской
скажем из Нью-Йорка или Гаваны, уви­
межпланетной станции, облетевшей в 1959
дят жители восточного полушария. Си­
году вокруг Луны. Уникальные снимки
стема всемирного телевидения будет слу­
обратной стороны лунного шара были от­
жить всем народам. В эпоху мирного со­
правлены на Землю в форме радиосигна­
существования такие проекты, несмотря на
свою исключительную сложность, имеют
лов. Процесс шел примерно так же, как
обычная передача по телевидению кино­
большие шансы на осуществление.
фильмов, но из-за большого расстояния в
Огромные трудности встанут перед
специалистами при создании космического
сильно замедленном темпе.
ретранслятора. Как добиться того, чтобы
Этот успех окрылил астрономов и ра­
он длительное время работал бесперебой­
диоспециалистов. Астрономы надеются, что
но? Конструкторы, по-видимому, установят
в недалеком будущем космические ракеты
на спутнике не один, а два или даж е три
передадут по радио и «портреты» ближай­
одинаковых комплекта аппаратуры. В слу­
ших планет, снятые с близкого расстояния
чае аварии одного из них можно ввести в
«крупным планом».
действие исправный комплект.
Кроме того, телепередачи из окрестно­
Но даж е и при таких мерах предосто­
стей Луны и с борта космических кораблей
рожности полное прекращение ретрансля­
практически подтвердили:ч да, с помощью
ции не исключено. Поэтому очень заманчи­
высоко поднятых спутников телевизионные
во создать спутник — пассивный ретрансля­
передачи будут покрывать любые расстоя­
тор. Он должен будет исправно выполнять
ния в пределах земного шара.
только одну функцию: отражать обратно к
Среди всех возможных вариантов те­
Земле направляемые на него мощным и у з­
левидения через космос, пожалуй, наибо­
ким пучком радиоволны. Его работа не бу­
лее привлекателен проект использования
дет зависеть ни от источников электропита­
спутников, находящихся на расстоянии
ния, ни от исправности радиоаппаратуры.
35 800 километров от Земли. Дело в том,
Надежность и долговечность такого «отра­
что на этой высоте спутник будет иметь
жателя» будет исключительно высокой. Кро­
точно такую ж е угловую скорость обраще­
ме того, эта система позволит немедленно
ния вокруг планеты, какую имеет сама
использовать все новшества и усовершенст­
Земля при вращении вокруг своей оси. И
вования в телевизионной технике, легко
если его запустить в плоскости экватора
и с запада на восток, то он будет неподви­ варьировать технические параметры передач,
переходить от черно-белого и «плоского» те­
жен относительно земного наблюдателя.
левидения к цветному и стереоскопическому.
Созданное человеком небесное тело,

187

В качестве пассивного ретранслятора
можно использовать надувной шар из тон­
кой пластмассовой пленки с алюминиевым
покрытием. Доставленная на орбиту в сло­
женном виде оболочка автоматически раз­
дувается парами воды или других веществ
и приобретает сферическую форму. Одна­
ко размеры такой сферы должны быть
значительными. При работе на волне дли­
ной 20 сантиметров потребуется шар с ра­
диусом около 100 метров. Вес лишь одной
оболочки шара составит более тонны.
А мощность наземного передатчика для
ретрансляции должна быть в этом случае
не менее 500 киловатт.
Может возникнуть вопрос: а как же
при этом осуществить передачу одной и
той же программы для зсего земного
шара? Ведь каждый из спутников лишь от­
ражает энергию радиоволн, посылаемых с
Земли, а отраженные волны не могут по­
пасть на противоположную сторону пла­
неты. Выходит, что без активных ретран­
сляторов не обойтись? Это верно. Но ведь
ретранслирующие станции можно разме­
стить на земной поверхности. Их потре­
буется всего три, и в сочетании со спутни­
ками они создадут всемирное телевидение.
Но, пожалуй, наилучшее решение про­
блемы телевидения через космос — запуск
такого спутника, который был бы и актив­
ным и пассивным ретранслятором одновре­
менно. Тогда в первое время будет исполь­
зован активный ретранслятор, а затем, ко­
гда его оборудование устареет или изно­
сится, а техника телевизионного вещания
и приема станут более совершенными,
спутник превратится в «отражатель» и дол­
гие годы будет служить всемирному теле­
видению.
Как известно, очередные Олимпийские
игры состоятся в 1964 году в Токио. Япон­
цы хотят, чтобы эти соревнования могли
наблюдать жители и других стран мира.
Уже выдвинуто несколько проектов сверх­
дальних телепередач с токийских стадио­
нов. Один из них предусматривает запуск
двенадцати спутников-отражателей УКВ на
высоту нескольких тысяч километров над
Землей. Другой предполагает систему из
трех спутников с активными ретранслято­
рами. Какому из проектов отдадут пред­
почтение — покажет ближайшее будущее.

Все цвета радуги
Хотя в нашей стране уже разработано
несколько проектов и осуществлены экспе­
риментальные установки цветного телеви­
дения, на экранах домашних телевизоров
мы покуда видим только черно-белые изо­
бражения. Но окружающая жизнь перели­
вает всеми цветами радуги. Такую же гам­
му красок нам хотелось бы видеть и на
телеэкране. И эта мечта скоро станет ре­
альностью: опытные регулярные передачи
цветного телевидения уже идут в Москве
и Ленинграде.
Цветное телевидение моложе черно-бе-

188

лого потому, что осуществить его гораздо
труднее. По сути дела повторяется история
фотографии и * кино — ведь цветное фото
и цветное кино появились позже черно-бе­
лых. На пути цветного телевидения много
трудностей в переработке красок живой на­
туры в неслышимую симфонию электриче­
ских сигналов, предназначенных для пере­
дачи в эфир. Не менее трудны задачи
обратного превращения этих сигналов в
многоцветное изображение в телевизорах.
Схемы телевизоров становятся сложными,
к их изготовлению предъявляются повы­
шенные требования. Стоимость «цветного»
телевизора резко возрастает.
При решении этой нелегкой проблемы
одновременно должна быть решена задача
совместимости. Это значит, что как цвет­
ную, так и обыкновенную передачу можно
будет принимать на любой телевизор. Но
цветная передача на экране обычного те­
левизора будет выглядеть черно-белой, так
же как черно-белая передача в цветном те­
леприемнике.
Отработка цветного телевидения потре­
бует еще больших усилий, но зато будут
довольны все телезрители — и те, кто име­
ет обыкновенный телевизор, и те, кто при­
обретает доступный по цене «цветной» те­
левизор.
Цветное телевидение будет не только
копировать цветную гамму живой натуры,
попадающей в объектив телепередатчика.
Возможности фотографа обогатятся здесь
возможностями художника. А художник,
как мы знаем, может ослаблять краски или
делать их более сочными. В цветной теле­
передаче можно как угодно регулировать
соотношение цветов и получать более бога­
тые и разнообразные цветовые эффекты,
чем в кино. Так домашний экран сбли­
зится с театром и живописью.

Пространство на экране
После того, как будет освоена техника
цветных feлeвизиoнныx изображений, не­
сомненно наступит очередь и стереоскопи­
ческого телевидения — экр'ан станет объем­
ным, пространство на нем оживет. Теле­
зритель почувствует себя так же, как в
зале стереокино.
Как же создать иллюзию глубины про­
странства на плоском экране?
Когда мы смотрим на какой-либо пред­
мет, мы видим его двумя глазами. Но каж­
дый глаз наблюдает этот предмет под
своим углом зрения. Поэтому в правом
глазу возникает одно изображение, в ле^
вом — другое, несколько отличное от пер­
вого. Но в мозгу изображения «наклады­
ваются» друг на друга и создают общую —
уже объемную картину.
В телевидении можно сделать нечто
подобное: получить изображения объекта
одновременно с двух, точек зрения, а затем
дать зрителю возможность наблюдать их,
но так, чтобы одно изображение видел
только левый глаз, а другое — только пра­

вый. Для этого должны работать две теле­
камеры. Каждая будет переводить на язык
телевидения сцену со своей «точки зрения».
Конечно, у зрителя должен быть установлен
специальный «стереотелевизор», зато зри­
тель получит такое же впечатление объем­
ности, как если бы наблюдал передаваемую
сцену своими глазами.

Большое окно в мир
Заглядывая в будущее телевидения,
нельзя забывать и о размере экрана. Каким
будет это окно, через которое мы увидим
жизнь страны, континента и всего земного
шара?
История телевизионного вещания нача­
лась с изображения размером не больше
спичечной коробки. Затем оно выросло до
ученической тетради. Теперь перед нами
светится экран величиной с широкоформат­
ный журнал. Очевидно, появятся вскоре те­
левизоры с экранами, равными большим
настенным картинам. Д а и сами экраны
будут висеть прямо на стене. Ясно, что к
тому времени телевидение станет в букваль­
ном смысле всеобщим, а разнообразие пе­
редач — неисчерпаемым. Телезрители полу­
чат такую ж е широкую возможность вы­
бора программ, как читатели в выборе книг.
И если книга рассказывает нам о жизни, то
телевидение покажет ее во всем многообра­
зии и динамике.
Увеличение числа телевизионных про­
грамм заставляет специалистов все напря­
женнее думать о каналах передач, о тех не­
видимых дорожках в эфире, по которым
доходят к нам электрические сигналы. Здесь
подстерегают большие трудности и серьез­
ные ограничения. Телевидение не случайно
«поселилось» в диапазоне ультракоротких
волн. Пока в этом участке эфира свободнее,
чем в других диапазонах. Но увеличение
сети телевизионных станций и использова­
ние в будущем спутников для трансляции
передач на весь земной шар приведет к «за­
селению» и самого просторного радиодиапа­
зона. Станции станут все более и более сме­
щаться в область самых коротких радио­
волн.
Цветное, объемное и стереоцветное те­
левидение будут передаваться на волнах
более коротких, чем те, на которых ведутся
сейчас черно-белые передачи.
Грядущее совершенство телевизионной
техники позволит каждому человеку под­
робно познакомиться со всем богатством
животного и растительного мира нашей пла­
неты. Много ли мы знаем о том, что про­
исходит в морских глубинах? Мало, очень
мало!
А ведь жизнь океана, скрытая от нас
толстым слоем воды, сказочно богата и раз­
нообразна. И, что особенно интересно, она
мало похожа на то, с чем встречаемся мы
на суше. Там другие условия и поэтому
иные обитатели. Подводных спортсменов,
которым удается, пользуясь аквалангом,

проникнуть на глубину в несколько десят­
ков метров, всегда восхищает зрелище под­
водного мира.
Однако большие глубины недоступны
даж е опытным ныряльщикам. Для погруже­
ния в глубь океана на сотни и тысячи мет­
ров требуются уже специальные, весьма
прочные герметичные кабины — батисферы.
Находясь в батисфере, исследователь мо­
жет через иллюминатор наблюдать, что д е ­
лается в окружающей морской пучине. Так
ученые-океанологи и исследуют теперь внут­
реннюю жизнь мирового океана.
Если на борту подводного аппарата
установить передающую телевизионную ка­
меру, то вместе с исследователем захваты­
вающее путешествие в недра океана могут
совершить и многочисленные телезрители.
Телепередатчик нетрудно также поместить
в специальной небольшой батисфере и опу­
стить в глубь моря без человека. Управлять
им можно на расстоянии, с поверхности
воды.
Все, что увидит телевизионный глаз
под водой, будет послано по специальному
кабелю на борт надводного корабля. От­
туда сигналы изображения можно с по­
мощью направленной антенны передать на
оборудованный телевизионным ретрансля­
тором спутник, а со спутника — к телезрите­
лям.
Изображение, «извлеченное» из су­
мрачных глубин моря, взлетит «на крыль­
ях» радиоволн за пределы воздушного оке­
ана, чтобы попасть на Землю.
Мы стоим на пороге освоения несмет­
ных богатств мирового океана. Со време­
нем изобретатели создадут самодвижущиеся телевизионные передатчики, которые смо­
гут перемещаться по дну моря. Это будут
управляемые на расстоянии водонепрони­
цаемые камеры без экипажа, с мощными
прожекторами.
Строители установят на разной глубине
наблюдательные станции с телепередатчи­
ками, которые во всех подробностях пока­
жут нам подводное царство. Таинственная
жизнь, скрытая под водой, благодаря тли рочайшему применению телевидения, будет
раскрыта перед всеми. Каждый телезритель
сможет «побывать» в глубине любого моря
и океана планеты.

Человек увидит все
Будущее телевидение поистине станет
тем волшебным зеркалом, в котором мы
увидим, что делается «за горами, за леса­
ми». Природа всех частей света, наиболее
замечательные творения человека прошлых
эпох и настоящего времени — все это смо­
жет оказаться перед вашими глазами.
...На большом телевизионном экране вы
видите покрытые снеговой шапкой верши­
ны Кавказа, любуетесь убегающей вдаль
серебристой лентой Оки или созерцаете кон­
туры Эйфелевой башни на фоне ночного
Парижа. Такой переход от одного пейзажа

189

к другому, удаленному от первого на ты­
сячи километров,— не беспочвенная фанта­
зия. Это технически возможно и осущест­
вимо уже сейчас. Но дело в том, что та­
кие телепередачи требуют дополнительных
радиоканалов и оправдают себя лишь то­
гда, когда телевидение станет общепла­
нетным. А для этого необходима система
всемирного телевизионного вещания при
помощи спутников.
Телепередачу земных пейзажей осуще­
ствить даж е проще, чем, скажем, обыкно­
венную передачу из студии или театра.
Ведь при этом сигналы изображения мож­
но передавать значительно медленнее, чем
при воспроизведении движений: посылать в
эфир не двадцать пять кадров в секунду, а
всего один, что вполне допустимо. Тогда в
двадцать пять раз уменьшится поток от­
правляемых в эфир электрических сигналов.
Значит, вместо одной телепрограммы можно
будет передавать двадцать пять пейзажей
одновременно. Если же занять сорок теле­
визионных каналов, предположим, в диапа­
зоне сантиметровых волн, то можно вести
тысячу таких передач.
Для этого придется соорудить на каж­
дом континенте примерно по двести телепе­
редатчиков и разместить их в наиболее
интересных и примечательных уголках. Каж­
дый такой телевизионный глаз, установлен­
ный на высокой мачте, будет работать авто­
матически. Его нетрудно сделать передвиж­
ным: сегодня установить в одном месте, а
завтра перевезти в другое. Это позволит все
время обновлять передачи. Каждый теле­
зритель сможет любоваться
выбранным
пейзажем хоть целый день, а при жела­
нии — менять телевизионные картины на
своем экране ежеминутно, не опасаясь их
повторения. Неисчерпаемая, вечно обнов­
ляемая «картинная галерея» в каждой
семье — вот что принесет нам такая си­
стема телевизионного вещания!
Примерно такой «замедленный» способ
передачи иллюстраций
предложил
не­
РИСУНКИ
БЕЗ ПОДПИСИ

Художница Галина Ва­
сильевна Адамова никогда
не подписывает своих ри­
сунков. И все же у нее мно­
жество рецензентов и в
Москве и за ее пределами.
Правда, эти «рецензен­
ты» не пишут отзывов. Они
просто покупают ситец и
поплин, на которых мил­
лионными тиражами отпе­
чатаны цветы и орнаменты
Адамовой.
Галина Васильевна ра­
ботает в художественной ма­
стерской комбината «Трех­
горная мануфактура».
Не только грандиоз­
ные живописные полотна —
скромные набивные ри190

сколько лет назад профессор С. И. Катаев.
Этот метод с успехом применялся и при
фотографировании Луны нашей ракетой.
Телевидение с использованием спутни­
ков в качестве ретрансляторов откроет
нам богатейший мир зрительных образов,
который не мог бы увидеть даж е тот, кто
отдал бы свою жизнь одним путешест­
виям. Каждому из нас станут доступны не
только подмостки известнейших театров
мира и поля крупнейших спортивных ста­
дионов, но и самые красивые ландшафты
нашей планеты, сокровища знаменитых
музеев, выдающиеся архитектурные соору­
жения и памятники, растительные богатства
оранжерей и ботанических садов, зоологиче­
ские сады, аквариумы и уникальные запо­
ведники. Мы увидим джунгли знойной Аф­
рики и красочный танец полярных сияний,
сможем любоваться чудесным видом звезд­
ного неба, который открывается через теле­
скоп астроному, будем*1 пытливо всматри­
ваться в нашу Землю, какой ее «увидит»
передатчик, установленный на спутнике. П е­
ред глазами телезрителя предстанет жизнь
всех столиц мира, празднества всех наро­
дов земного шара, торжества по поводу
знаменательных событий. Находясь в своей
квартире перед большим телеэкраном, че­
ловек сможет ежедневно совершать круго­
светное путешествие. А дальнейшее проник­
новение в космос позволит продолжить это
путешествие и за пределы нашей планеты.

На службе науки
Телевизионный передатчик на спутнике
будет с успехом служить науке и, прежде
всего, метеорологии. Ведь для того, чтобы
возможно глубже понять, как работает тот
природный механизм, который порождает
изменения погоды, метеорологу нужно ви­
деть не только отдельную область, страну
или даж е континент, а весь земной шар. До
эпохи спутников мы не имели такой воз-

сунки на тканях тоже тре­
буют вдохновения, отра­
жают все пережитое и ви­
денное автором. За шест­
надцать лет работы Галина
Васильевна создала сотни
образцов. Некоторые да­
лись ей мучительно, дру­
гие — словно сами легли на
ватман.
...Может ли рассказать
художник-прикладник язы­
ком своего искусства о
любви к родному городу?
Да, может. Декоративная
ткань Адамовой «Москва» —
наглядное
подтверждение
тому. Светлый, легкий фон
«незаметного», как говорят
живописцы, цвета, графи­
чески четкие рисунки —
Кремль, метро, Большой
театр и, как отсветы неба,—

голубоватые,
сиреневые
блики.
Любопытно происхож­
дение нарядной черно-зе­
леной полосатой ткани для
женских костюмов. Однаж­
ды Галине Васильевне дове­
лось побывать в Бухаре. В
одном из домов художница
увидела дверь: арабские
письмена сплетались с при­
чудливым витым раститель­
ным орнаментом. А сейчас
узор стилизован, как бы
уравновешен.
Среди рисунков худож­
ников Трехгорки не найти
ни одного посредственно­
го...

С$Ш[1ЙЩ©(3[Й0Ш

можности. Более чем две трети земной по­
верхности, покрытые морями и океанами,
оставались почти без метеорологического
контроля — там очень трудно устанавли­
вать наблюдательные пункты и поддержи­
вать с ними связь. Но атмосфера пред­
ставляет собой единое целое, и в сложном
круговороте
метеорологических
явлений
принимает участие вся поверхность земли
и ее воздушная оболочка. Вот почему
служба погоды потребовала сотрудничества
и координации метеорологических служб
всех стран.
Теперь с помощью приборов, установ­
ленных на мчащихся по своим орбитам
спутниках, мы можем следить за жизнью
воздушного океана над всей планетой. Сне­
гопады в необитаемой Арктике, грозы в
джунглях Индии, циклоны над бескрайными
просторами Тихого океана — все это много­
образное «творчество» погоды попадает под
наблюдение метеоролога. Телевизионные камеры, обозревающие со спутников земной
шар, позволят снимать картину распределе­
ния облаков и следить за их перемещени­
ем, обнаруживать на огромных пространст­
вах циклоны, тайфуны и другие метеоро­
логические явления. Иными словами, над­
земные телекамеры и другие приборы помо­
гут метеорологам составлять карту погоды
для всего мира. Они облегчат чрезвычайно
сложную работу по подготовке долгосроч­
ных прогнозов, сделают эти прогнозы более
точными и надежными.
Астрономы уже используют телевизион­
ную технику для наблюдения небесных тел.
Теперь на помощь исследователям Вселен­
ной идут спутники. Воздушный океан Зем ­
ли, сквозь толщу которого приходится изу­
чать мироздание, сильно поглощает доходя­
щий до нас свет звезд. Атмосфера, как
тусклое стекло, мешает разглядеть наиболее
далекие объекты. Кроме того, постоянные
воздушные течения, изменения плотности
воздуха, влажности, температуры приводят
к тому, что звезды кажутся мерцающими и
вздрагивающими. Мы порой любуемся та^
ким явлением, но астрономам оно только
досаждает. Атмосферные помехи деформи­
руют изображение наблюдаемой планеты.
Диск ее не имеет плавных, стабильных очер­
таний, а кажется волнистым, как будто пла­
нета кипит. Спутники избавят от атмосфер­
ных искажений.
Вынесенный за пределы Земли оптиче­
ский телескоп будет находиться почти в
идеальных условиях. Воздушный
океан

окажется внизу. Приборы увидят «чистое»
космическое небо. Здесь, на этой «вышке»
мира, можно будет применить все, что дает
богатейшая оптическая техника астрономии.
Но как передать со спутника изображения
Солнца, звезд, планет, туманностей, которые
зарегистрирует заатмосферная обсервато­
рия? Выполнить эту задачу позволит теле­
визионная техника. Радиосигналы донесут
до больших экранов наземных астротелеви­
зоров мельчайшие подробности видимой
Вселенной. А это значительно расширит «го­
ризонт» наблюдения еще неведомых косми­
ческих просторов.
Сейчас кое-кто уже высказывает пред­
положение о возможности связи по радио
с обитателями других миров. Если на пла­
нетах ближайших к нам звездных систем
есть высокие цивилизации, то, быть может,
они пытаются связаться с нами при по­
мощи радиоволн. Но поскольку разделяю­
щие нас расстояния громадны, сигналы
чрезвычайно сильно ослабевают в пути, и
обнаружить их на Земле очень трудно.
Что ж е могут посылать нам соседи по
Вселенной? По-видимому, или условные
сигналы, способные обратить на себя наше
внимание, или же какие-то изображения.
За последнее время чувствительность
радиоприемных устройств многократно воз­
росла. Со временем она станет еще выше.
Мы сумеем уловить и выявить эти неведо­
мые сигналы,— конечно, если они сущест­
вуют. И кто знает — быть может, в волшеб­
ном зеркале телевидения
мы воочию
увидим облик звездного человека, неодно­
кратно описанный фантастами!
Но, заглядывая в будущее космической
эры, следует помнить и о другой неоце­
нимо важной роли телевидения. Космо­
навты, отправляющиеся в далекие путеше­
ствия, высаживающиеся на другие небесные
тела, попадут в сложные и совершенно не­
обычные условия жизни и работы. Они бу­
дут надолго оторваны от родных и близких.
Перенести это испытание нелегко. Космиче­
ское телевидение в зрительных образах д о­
несет до космонавтов все то дорогое, что
они оставят здесь, на Земле. Улыбка близ­
кого человека, взгляд друга ободрят и вдох­
новят ваших посланцев.
Космическая эра только началась. Чело­
век выходит в безграничные просторы Все­
ленной.
Он
завоюет,
как
предвидел
К. Э. Циолковский, все околосолнечное про­
странство, чтобы направить свой путь к
звездам. И телевидение будет ему верным
слугой.

3. К е д р и н а

В СВЕТЕ «КОСТРА»
(К 70-летию со дн я

Константин Федин. Кому из читателей
не знакомо лицо писателя-друга, пытливо и
участливо глядящего на нас с этого фото­
портрета! Но вот передо мной фотография
смеющегося молодого человека. Светлое ли­
цо с большим широким лбом, чистая бело­
зубая улыбка — казалось бы, все тут ясно:
человек молод, здоров, ничем не удручен,
все прекрасно в его мире. Но что-то застав­
ляет вас вернуться к портрету: раз, другой,
третий, сегодня, завтра. Вы вглядываетесь в
фотографию глубже, лицо начинает вас тре­
вожить. В изящной небрежности жеста, с
каким молодой человек слегка подпирает
подбородок рукой, чудится известная на­
пряженность, в открытой улыбке — нечто
более сложное, чем бездумная юношеская
радость. А вот глаза...» в их чистом свете
есть и какая-то затаенность, что-то остав­
ленное про себя. Словом, за внешней без-

192

роЖдК. А. Федина)
мятежностью улыбки вы начинаете разли­
чать напряженную внутреннюю жизнь ее об­
ладателя. Может быть, облик молодого че­
ловека на фотографии слишком корректен.
Он как бы говорит вам, что не считает воз­
можным затруднять ваше внимание своими
душевными
противоречиями,
неурядица­
ми,— все прекрасно, не беспокойтесь, пожа­
луйста!
Я так подробно говорю об этой фото­
графии молодого Федина потому, что мое
узнавание творчества этого прекрасного
художника, узнавание, длившееся долгие
годы, походило на разглядывание его юно­
шеского портрета.
За строгой ясностью стиля (я говорю о
зрелом уже Федине), за неумолимой по­
следовательностью мысли и до своеволия
непринужденной жизнью его образов я дол­
го не могла рассмотреть то живое . чудо,
которое претворяет мысль и слово в искус­
ство и принадлежит только этому (и ника­
кому больше) художнику.
После многого, что было написано о
К. Федине в нашей критике, особенно в ра­
ботах постоянных исследователей его твор­
чества Б. Брайниной и В. Смирновой, труд­
но сказать о нем что-либо новое и тем бо­
лее создать на тесной журнальной «жилпло­
щади» его законченный портрет. Я и не пре­
тендую на это, а хочу поделиться с читате­
лями радостью узнавания своего Федина,
ибо для каждого читателя (а критик ведь
тоже читатель) существует свой Леонов,
свой Федин, свой Фадеев, свой Гладков.
И чем богаче художник мыслью, образами,
чувством,— тем более богато и многообраз­
но и его понимание различными читате­
лями.
Это вовсе не потому, что литератур­
ное творчество не имеет своих определен­
ных, всеми видимых черт. Они, разумеется,
существуют как объективная данность. Но
в большом оркестре каждый слушатель, вос­
принимая музыку в целом, выделяет все же
свой любимый инструмент, слыша и ценя
лейтмотив симфонии, сердцем ждет опре­
деленного места в ней, внутренне близкого
его переживаниям. И когда дождется, че­
рез этот в душу проникающий частный мо­
тив становится ясным для него и целое.

Таким мотивом в творчестве К. Федина
стала для меня глава из нового романа пи­
сателя — «Костер», опубликованная в 1956
году в альманахе «Литературная Москва»
и называющаяся «В Ясной Поляне». Она
стала для меня как бы вершиной, к кото­
рой устремлено все творчество К. Федина
от самых его истоков, от той поры, когда
даж е сам художник еще не вполне ясно
осознавал, куда он стремится. Я почувство­
вала это еще более отчетливо, когда много
позже, пристально изучая мысли К. Федина
о литературе, сосредоточенные в его книге
«Писатель, искусство, время», соотнося их
с его романами, поняла, чем был для Кон­
стантина Александровича Лев Толстой.
«Лев Толстой — мировая школа лите­
ратурного искусства. Это русская литера­
турная школа, вызвавшая небывало широ­
кое течение художественной мысли на зем­
ном шаре. Это школа, в которой наша со­
ветская литература черпает познание искус­
ства и вдохновение к своим новым трудам
о новом человеке».
Не случайно именно к Толстому как к
живому источнику, «который бьет неисся­
каемо», приходит в «Костре» уже знакомый
читателю по дилогии К. Федина писатель
Пастухов, чтобы понять сущность общена­
родной беды — фашистского нашествия — и
определить свое место в борьбе за жизнь
родины. Не случайно Ясная Поляна, где
покоится прах Льва Толстого, раскрывается
писателю как «сердце России», но именно
из уст сына Алеши — юного офицера Со­
ветской Армии, уже опаленного боем,— Па­
стухов получает заверение, что, невзирая
на временные неудачи наши в войне,
«...сердца у нас никому не вырвать».
Эта сцена, как и вся глава в целом, в
лучшем смысле многозначительна. Здесь
становится Пастухову понятно, «куда мы
все идем», отступая, что оставляем, «что по­
зади нас?» И вместе с тем здесь же пока­
зано место литературы в жизненной борьбе:
писатель определяет внутренний смысл яв­
ления, но только сражающийся народ дает
ему веру в победу.
Если главная идея всего творчества
К. Федина — возрождение человечного че­
ловека в революции — становится особенно
ярко видимой из этой главы, то в ней же
особенно” широко раскрывается и главный
творческий принцип художника, выражен­
ный в его словах о фантазии. «Правда
жизни может быть передана в художествен­
ном произведении только с помощью твор­
ческой фантазии»,— говорит К. Федин в
«Литературных беседах 1955— 1957 годов».
Дальше он поясняет, что при «заострении»
образа «художник берет основой наблюден­
ную изученную действительность, изобража­
ет ее в типах и логически развивает их до
того предела
яркости, который, будучи
«фантастичным», остается правдивым».
Именно таков подход К. Федина к со­
зданию русского национального
харак­
тера, «заостренного» в образе Льва Тол­
стого в главе из «Костра». Идя лесом к
усадьбе Л. Толстого, полный тревожных
дум о судьбе родины, Пастухов уже са­
13

Москва № 2

мым своим психологическим состоянием
подготовлен к чему-то необычайному. Мы­
сли о прошлых испытаниях и нашествиях,
которые претерпела наша земля, обостряют
его художественную фантазию: он как бы
слышит беспокойную
перекличку
птиц,
следящих за его вторжением в лес и со­
общающих друг другу о его продвижении,
вся природа, кажется ему, сторожко ждет
врага, чтобы по-своему от него оборо­
ниться. В этом взволнованном состоянии
писатель складывает про себя сказочку —
мечту о мудром старике, к которому можно
прийти с вопросом о родине и о себе, и
внезапно Пастухову становится ясно, что
этот старец и есть Лев Толстой, к кото­
рому сам он, Пастухов, не раз собирался в
прошлом.
Естественно, что в этом напряженном,
смятенном состоянии мысль Пастухова о
Толстом, образ его, складывающийся в пи­
сательском воображении из «наблюденной
и изученной действительности», «разви­
вается до такого предела ясности, что ста­
новится «фантастичным»: Пастухов как бы
видит живого Толстого на дороге к усадь­
бе. «Он увидел его с откинутой ветром на
одно плечо большой бородой. Зажженный
солнцем голубой зоркий глаз глядит на д о ­
рогу из-под космато оттопыренной белой
брови. Другой глаз затенен широким мяг­
ким полем шляпы, прижатым ко лбу со
стороны ветра. Он сидит накренившись на­
бок. Он — в двухместной коляске, но едет
один. Левое плечо его приподнято — это с
того бока, куда он накренился и где зорко
горит глаз. Руки сильно выброшены впе­
ред: он держит натянутые вожжи».
Будучи фантастичным, образ Толстого
остается здесь тем не менее правдивым, вы­
ражая вместе с другими людьми, сосредо­
точенными вокруг него, русский характер
и одновременно то большое, что временно
оставляли мы «позади», за что боролись с
фашизмом и силою чего побеждали. Прав­
див этот образ и . в прямом смысле, в
смысле психологической обоснованности его
возникновения перед Пастуховым, который
всю жизнь был мысленно связан с Тол­
стым, любил его и досконально изучил
все, к нему относящееся.
Еще более убедительно второе «виде­
ние» Толстого, когда Пастухов после вне­
запной встречи и примирения с сыном под
«деревом бедных», после зрелища разоряе­
мого эвакуацией 'толстовского гнезда ос­
тается один в пустой уже «комнате под
сводами». Мысленно расставив по местам
отсутствующие теперь вещи, всем сердцем
взывая к Толстому, чтобы указал ему вер­
ный путь в час народной беды,— он вновь
видит «низко опустившуюся над столом
бородатую голову с огромным ухом и
лбом в жилах, веточками сбегавших к тем­
ным, насупленным бровям...» Толстой, почти
материализованный воображением худож ­
ника, писал. И художник (это же был П а­
стухов с его слабостями и заблуждениями),
не выдержав создания своей фантазии,
убежал от него, как школьник. Толстой не
дал ему указания. Указание о жизни он по­

193

лучил от всего события в целом: от встречи
с сыном, от встречи с преданными своему,
пусть узко понимаемому делу работниками
музея, с командой молодых бойцов, всетаки прорвавшихся в закрытый уже музей,
чтобы посмотреть хотя бы на стены, в ко­
торых «проживал» великий человек. Па­
стухов понял, что «только хорошие люди
будут решать судьбу событий» и что «са­
мое главное в жизни — ничего ие стра­
шиться».
«Ничего не страшиться», когда дело
идет о жизни Родины, революции,— это тот
синтез, к которому устремлено все творче­
ство К. Федина. Потому-то глава «В Ясной
Поляне» и представилась мне по отноше­
нию к творчеству К. Федина, как венчик
цветка по отношению ко всему растению,
напряженному от корней до бутона, дыша­
щему всей своей листвой для того, чтобы
так великолепно и благоуханно раскрылся,
наконец, этот живой венчик.
Как бывает с произведением большого
искусства, глубокое
исследование
этой
главы требует, может быть, большего ме­
ста, чем она занимает. У меня места нет, и
я постараюсь сказать о ней только самое
главное.
Мы расстались с Александром Василь­
евичем Пастуховым в «Необыкновенном
лете» (1919 год), когда он, пройдя через
множество сомнений и колебаний, через
горечь унижения в стане белых, через лом­
ку всех своих, казалось, незыблемых взгля­
дов и обыкновений, силою исторической
правды вынужден был признать правоту
нового строя. Тогда, вместе с «забытым»
где-то модным пальто в «искорку», Пастухов
как бы сбросил с себя свое прошлое.
Теперь он возникает перед нами, более
чем через двадцать лет, действительно
иным человеком. Из тщеславного и удачли­
вого молодого драматурга, а затем брюз­
жащего на революционный неуют неприка­
янного интеллигента он превратился в ма­
ститого, общепризнанного писателя, для
которого его общественная позиция со­
вершенно определилась. Он, конечно, за со­
ветский строй, в котором живет и которому
служит своим творчеством. Со многим в
своей жизни он расстался и многое приоб­
рел. Он расстался со своей женой, краса­
вицей Асей, для женщины более молодой
и, как казалось ему, более современной и
глубже его понимающей. Он приобрел со­
лидное место под нашим солнцем, славу,
достаток, дачу, автомобиль. Поднятый вой­
ной из своего прочного комфортабельного
гнезда, смятенный и растерянный, забро­
шенный эвакуацией к Ясной Поляне, Па­
стухов появляется перед нами идущим на
поклон к праху Толстого, чего не удосу­
жился сделать за всю свою предыдущую
жизнь. На плечи Пастухова накинуто «го­
лубовато-стальное легкое пальто» «редчай­
шего цвета», которого он мысленно сты­
дится перед Львом Толстым. Этой тонкой
деталью художник, прочно связывая «но­
вого» Пастухова с прежним, обозначает
неугасшее в нем стремление к тщеславной
отъединенности от прочих людей, а вместе

194

с ней и новые (а по сути те же старые)
пережиточные черты, от которых ему пред­
стоит очиститься в «костре» всенародного
испытания.
Уже самый идейный замысел «Костра»
роднит К. Федина с Львом Толстым, о ко­
тором К. Федин пишет в статье «Искус­
ство Льва Толстого» следующее: «По-мо­
ему, одним из основных приемов, которым
Толстой пользуется в своей лепке образа,
является испытание нравственной ценности
героя у решающей черты жизни и смерти.
Прием этот вытекает из главной темы
Толстого — художника и философа — и не­
разрывен с нею — из темы о смысле, о со­
держании жизни». И дальше, говоря о
«Войне и мире» как о романе, сложнейший
сюжет которого давал автору «неограни­
ченную возможность проверять любой ха­
рактер на страшной грани между жизнью
и смертью», К. Федин скажет о том, что
здесь «подвергался проверке характер це­
лой нации... великан истории — русский
народ!» Не аналогичен ли толстовскому и
замысел «Костра» и его главный «прием» и
не из той ж е ли темы о смысле и содерж а­
нии жизни он вытекает и у К. Федина?
Такие мысли возникают при чтении
этого романа. Разумеется, советский ху­
дожник не просто повторяет приемы и за­
мыслы своего великого учителя. Он лишь
припадает к ним как к источнику вечно
живой, свежей воды, черпая из него «по­
знание искусства и вдохновение к своим
новым трудам о новом человеке», который,
может быть, потому и создавался писате­
лем с таким неповторимым и неистощимым
своеобразием, что другой гений русского
искусства, Максим Горький, научил К. Фе­
дина видеть великолепное «цветение народ­
ных сил в стране». У К* Федина смысл
жизни неизменно и твердо определяется
как служение делу революции, борьбой и
трудом. Для любимых его героев этот труд
всегда искусство, зачастую в прямом значе­
нии этого слова.
Так недвусмысленно определяется глав­
ная тема «Костра», неразрывно связанная
со всем предыдущим творчеством худож ­
ника. Многие его герои подвергались ис­
пытанию борьбой. Они либо гибли в ее ог­
не, либо возникали из него, как легендар­
ная птица Феникс, возрожденными. Андрей
Старцов, отягощенный грузом прошлого, не
выдержав испытания огнем, погиб, но П а­
стухов, мы верим, не погибнет, ибо именно
ему дал Федин до осязаемости ясно увидеть
Льва Толстого и получить ответ на главный
мучительный вопрос: «Неужели не отстоят
нынче «ратники» России родную землю от
чужеземного врага?»
Еще в первом своем романе «Города и
годы» К. Федин выразил общественную
борьбу в двойном противопоставлении. Анд­
рею Старцову, стремящемуся найти себя в
революции, но еще не умеющему стать на
верный путь, противопоставлен, с одной
стороны, старый мир, воплощенный
в
«бывшем» человеке и аристократе Сергее
Львовиче Щепове и в немецком милитари­
сте маркграфе Шенау, с другой стороны —

Старцову противостоит народ, олицетво­
ренный в могучем образе солдата Федора
Лепендина и немецкого
революционера
Курта Вана.
Подобное же двойное противопостав­
ление мы увидим и в «Братьях», и в дру­
гих
последующих
романах
Федина.
Б. Брайнина, прослеживая характеры про­
тивоборствующих фединских персонажей,
делает остроумное предположение, что диа­
лектика развития образа нового человека
раскрывается у писателя не в одном, а в
двух характерах, один из которых пред­
ставляет интеллект, а другой — революцион­
ное действие, пока положительный герой не
находит своего полного выражения в еди­
ном образе большевика в дилогии.
Однако целостный образ борца рево­
люции, сочетающий в себе превосходный
интеллект и революционное действие, най­
ден и воплощен в мастерски написанных
живых характерах Извекова и Рагозина, а
система двухстороннего противопоставле­
ния персонажей и в «Костре» остается в
силе. Только теперь она, эта система, еще
углубилась и осложнилась силою истори­
ческих обстоятельств, вводящих в обиход
новый конфликт передового с отстающим.
К. Федин, с начальных лет своего
творчества ставший мастером диалектики
образа,
теперь
становится
ее
вир­
туозом. В «Костре» писатель смело и глу­
боко вскрывает противоречия в душе каж­
дого человека — даж е из той группы ге­
роев, которая прежде представлялась ему
в виде монолита. Теперь каждая группа
героев, не теряя своего общего социаль­
ного единства, представляет собою един­
ство многообразное, внутри которого, как и
внутри каждого отдельного характера, су­
ществуют свои противоречия (противоречия
развития и противоречия деградации).
В дилогии мир Извекова-Рагозина ре­
шительно отрицал мир Шубниковых-Полотенцевых, а между ними в большей или
меньшей близости к той или иной стороне
искали свое место под солнцем Пастухов,
Цветухин, Лиза. В «Костре», действие ко­
торого происходит через двадцать лет по­
сле «Необыкновенного лета», каждое из
действующих лиц как будто бы определило
свою позицию в главном: вместе с Сове­
тами или против них. Вернее будет сказать,
однако, что те, кто определил себя как
враг революции, остались покуда едва ли
не за пределами повествования. Это враги
человечества — германские фашисты и их
пособники, которые выйдут н<а страницы
книги, очевидно, впоследствии. Пока из лиц
этой группы мы отчетливо видим лишь две
эпизодических фигуры: раскулаченного Ти­
мофея Ныркова, которого не ко времени
великодушный Пастухов приютил у себя в
качестве сторожа на даче, д а . брестскую
квартирохозяйку, у которой остановилась
Аночка Улина. Наблюдаем мы и потенци­
альных предателей в лице такого, напри­
мер, персонажа, как пресмыкающийся перед
знаменитостями театральный администра­
тор, который, дважды бросив на произвол
судьбы привезенную им же самим в Брест
13*

Анну Улину, может, очевидно, в трудный
час также бросить врагам свою родину.
Но это всего лишь догадка. Группа
врагов еще не вышла на арену. Однако
находящийся на скрещении конфликтов
Пастухов, которому в первые дни войны
было «очевидно», что война
(только!)
«удобный предлог» для театра отказаться
от его пьесы,— этот Пастухов всей логикой
развития своих мыслей и поступков по­
ставлен в серьезные противоречия прежде
всего с той обывательствующей средой пре­
успевающих и зазнавшихся деятелей ис­
кусства, в которой он сам еще живет и,
как поначалу кажется, живет без всяких
видимых неудовольствий. А с другой сто­
роны, весь жизненный строй Пастухова
приводит к конфликту и с простыми людь­
ми (деревней, городскими коммунистами,
бойцами, молодой советской интеллиген­
цией), которые с первых часов войны, без
красивых слов и дальних размышлений
взяли на себя ответственность (по меткому
слову Твардовского) «за Россию, за народ
и за все на свете».
В частности, на новой основе возника­
ет в «Костре» и снятое было в «Необыкно­
венном лете» переходом Пастухова на сто­
рону революции противостояние его с Ки­
риллом Извековым. Оба героя эти еще не
столкнулись в открытую, но уже отчетливо
противопоставлены художником в главах,
показывающих, как тот и другой встречают
внезапное наступление войны. Пастухов
«воюет» за свою пьесу, как ни в чем не бы­
вало празднует свой день рождения в об­
ществе молодой, эффектной жены, пустой
обывательницы и эгоистки Юлии Павловны,
и целого сонма друзей и прихлебателей.
В это ж е время Кирилл Извеков сидит на
экстренном заседании обкома, всецело за ­
хваченный страстной думой о судьбе ро­
дины, неразрывно сплетающейся с болью и
заботой о любимой Аночке, оказавшейся
в этот час в осажденном немцами Бресте.
Пастухов, только силой экстраординарного
случая (расчетливая Юлия «забыла» ему
сказать, что к нему приходил сын, едущий
за назначением в армию), только через осо­
знание нечеловеческой бездушности своей
среды начинает понимать размеры общена­
родного бедствия и отрываться от узко­
эгоистических интересов. Кирилл же тер­
пеливо ждет, когда секретарь обкома най­
дет минуту, чтобы заняться участью его
единственной Аночки, до глубины души
проникнутый уверенностью, что защита ро­
дины стократ важнее и необходимее всех
его, извековских, личных страданий, потерь
и забот.
Неизмеримо расширился в «Костре»
лагерь революции. Теперь в нем уж е равно­
правно действуют дети героев дилогии,
подчас, как, например, Алеша Пастухов^
далеко опережая своих родителей в их об­
щественном росте.
Образы коммунистов, которые в дило­
гии несли лейтмотив революции, теперь
подкреплены большой группой персонажей,
которую сам писатель определяет словом
«деревня». «— На деревне стоим. Надо —

195

она дерется. Надо — замиряется... Да все­
гда пашет...»,— резко говорит Пастухову
его шофер, выходец из села, Матвей Ильич.
Избалованный тщеславным Пастуховым и
Юлией Павловной, которые ценят его за
шикарную езду, Матвей выведен далеко не
«идеальным героем». Но как простой чело­
век, всеми корнями связанный с народной
толщей, он с первого часа войны ощущает
в себе глухую неприязнь к «добрым» своим
хозяевам, ко всему тому в их жизни, что
Лев Толстой называл «баловством». В то
время, как Матвей безоглядно вступает в
рукопашную с Нырковым, нагло высказав­
шим пожелание и уверенность, что немцы
придут и наведут здесь свой порядок, Па­
стухов, хотя и начинающий ощущать дыха­
ние военной грозы, снисходительно отсы­
лает Ныркова в его сторожку. Но и Ныр­
ков уж е восстает против Пастухова, хотя
с других позиций, противоположных Матве­
евым. Для Ныркова Пастухов «паразит»,
сумевший преуспеть при ненавистной ку­
лаку власти, в то время как сам он, Ныр­
ков, потерпел крушение.
Знаменательно, что в центре двойного
противостояния фединских героев неизмен­
но оказываются люди искусства, которых
мне хочется назвать его любимыми героя­
ми. (Ведь не всегда родители любят больше
своих самых хороших и добрых детей, а
нередко отдают предпочтение и менее по­
слушным и более слабым). Эти герои, мо­
жет быть, люди наиболее трудной судьбы,
и, вводя их в противоречия одновременно с
передовыми силами нашего общества и с
наиболее отстающими, а иногда прямо ему
враждебными, автор как бы предоставляет
им право свободного выбора: стать слугой
народа и его совестью или сделаться поме­
хой, лишним грузом на его нелегком, но
славном пути.
По-разному
пробиваются к правде
истории давние друзья Пастухов и Цветухин, по-разному понимают они цели и за ­
дачи своей жизни, своего искусства, но, д у ­
мается нам, что оба в конечном счете при­
дут к одному и тому же положительному
ее началу.
Новым в изображении положительного
героя в «Костре» является то обстоятель­
ство, что К. Федин показывает здесь про­
тиворечия и трудности, которые положи­
тельный герой переживает в своем росте,
и при этом в своей же среде. В дилогии Ки­
рилл был с революцией, и революция была
с ним — ему приходилось бороться за нее
с ее прямыми врагами. В «Костре» Изве­
ков, борясь за социализм, вынужден бо­
роться и за себя, чтобы остаться в рядах
его строителей. Отдав известную дань
культу личности Сталина в дилогии (где во
вставных военных главах автор в преуве­
личенно-восторженных
тонах
изобразил
Сталина и его роль в гражданской войне),
в «Костре» К. Федин правдиво разоблачает
влияние культа личности на судьбу предан­
нейших людей партии.
В «деле» Кирилла в изображении того
случая, «который своротил жизнь Извекова
с большака на проселок», писатель во всех

196

реалистических подробностях раскрывает
механизм ложного обвинения, предъявлен­
ного Кириллу, а главное, страшную силу
воздействия культа личности на людей. Та
чрезмерная осторожность, какую проявляет
в эту пору Рагозин,— нет, не отступивший­
ся от Кирилла, не предавший его, а только
усомнившийся в нем, показывает всю ж е­
стокость системы неоправданных репрессий
куда сильнее, чем могли бы показать лю­
бые сцены в пересыльных тюрьмах или
концлагерях. В конце концов Рагозин даж е
поддержал Кирилла, помог ему, отстранен­
ному от руководства в промышленности,
попасть на скромную «штрафную» долж ­
ность в Туле. Но тот нравственный удар,
который ощутил Кирилл, пришедший к
другу для того, чтобы по существу разоб­
раться в своей мнимой вине, вряд ли ока­
зался возмещенным.
К. Федин всегда был и остается в сво­
ем последнем романе мастером-психологом.
Ни одна сюжетная ситуация в его произ­
ведениях не существует сама по себе или
даж е просто для живописания колорита
эпохи. Она всегда движет характер. И «де­
ло» Извекова также движет его характер,
служит живому диалектическому изображе­
нию всех внутренних противоречий в душе
коммуниста, который выходит из КПК и из
кабинета своего друга не тем человеком,
каким туда вошел. Не тем, но лучшим, еще
более твердым в своем служении партии,
еще £олее чистым в своих убеждениях.
И даж е на месте коммунального работника,
которое он, привыкший к большим масшта­
бам промышленности, ощутил на первых
порах как наказание, Кирилл не только на­
шел точку приложения своей недюжинной
энергии на пользу людям, но и творческую
радость, глубокое удовлетворение трудом.
Так, в испытании характера Кирилла у
черты (общественной) жизни й смерти во­
площена оптимистическая идея творчества
Федина, идея неизбежности конечного тор­
жества правды коммунизма, незыблемого
утверждения ее в характере строителя но­
вого мира. В «Костре» мы имеем и другие
примеры глубокого воплощения идеи произ­
ведения в непосредственной и, казалось бы,
независимой от автора жизни образов, д о ­
стигаемой через органическое сочетание
глубокого психологического анализа с зор­
кой подробнейшей фиксацией внешних яв­
лений.
К таким примерам относятся и главы,
изображающие бегство Анны Улиной и слу­
чайно встреченного ею Цветухина из под­
вергшегося фашистскому нападению Бре­
ста. Каждый поворот их длительного, нече­
ловечески мучительного пути, каждая д е­
таль призваны раскрыть процесс освобож де­
ния человека от всего внешнего, наносно­
го, показного и одновременно убыстренный
трагическими обстоятельствами рост в нем
всего самого высокого, чистого, самоотвер­
женного. Здесь, как часто бывает у К. Фе­
дина, изображение этого процесса подчер­
кивается противопоставлением персонажей
внешне как будто бы и сходных, а на деле
отрицающих друг друга. Оба, Цветухин и

Скудин,— старые актеры, в свое время из­
балованные и, казалось бы, даж е в извест­
ной мере опустошенные успехом у публики.
Экс-супруга Цветухина даж е когда-то ска­
зала о нем, что он просто «старый лове­
лас».
Но в страшный час смертельной угрозы
старик Цветухин, полураздетый, прибежал
к Анне Улиной, чтобы ее спасти, а Скудин,
обласкав «голубушку» и выслушав ее с ве­
ликолепно сыгранным сочувствием, подло
предал ее и изнемогшего в бегстве Цвету­
хина, укатив от них на автомобиле со всеми
своими чемоданами.
Правда, в итоге не Цветухин Анну, а
Анна ведет к спасению Цветухина, во всех
словах и действиях которого трогательно
сочетается неистребимая привычка к актер­
ской позе с глубоким внутренним волне­
нием, раскрывающим в его характере черты
истинной самоотверженности и высокой по­
рядочности. Но и для Анны дорога из Бре­
ста к своим — также испытание у черты
жизни и смерти. Пройдя через соблазн
спастись самой, одной, она забывает в
трудный час себя во имя спасения других.
И то, что именно актеры поставлены
К. Фединым перед таким испытанием, зако­
номерно для автора, для никогда не уга­
сающей в его творчестве темы искусства,
права и обязанности художника быть с на­
родом, служить народу, жить нераздельно
одной с ним жизнью.
Писатель, подобно заботливому отцу,
и гневается на своих «трудных» детей,—
и тогда слова его о них почти враждебны.
Некрасивое в душе персонажа опреде­
ляется некрасивым и во внешности его.
«Его подбородок из двойного превратился
в тройной и завесил узел галстука. Он сде­
лал поворот едва приметный своего тучноватого стана, намекая, что готов уйти»,—
это Пастухов во время нелепой «битвы» за
свою, уже неуместную пьесу. Автор прямо
вскрывает все дурное, недостойное в ха­
рактерах этих персонажей. «Свое тщеславие
он (Пастухов.— 3. /С.) называл другими
именами — гордостью, честолюбием, досто­
инством». К. Федин беспощадно выставляет
напоказ зазорную неосведомленность, само­
уверенное разглагольствование своего героя
о важных вещах, заставляя Пастухова
дважды подряд ошибаться насчет оружия
(принять зенитки за тяжелую артиллерию,
средний калибр — за тяжелый) и «снисходи­
тельно» поправляя его устами шофера Мат­
вея Веригина. Писатель не может навязать
герою свои мысли и поведение, но он в о сп и т ы в а е т его мыслью и поведением про­
стых людей. И то, что именно люди искус­
ства способны воспринять жизненные уроки,
посмотреть на себя со стороны, как это про­
исходит с Пастуховым в «Костре», и совер­
шить е с т е с т в е н н ы й поворот в своей
душе к лучшему,— свидетельствует не толь­
ко о близости этих героев к их автору.
Здесь происходит и художественное
опровержение огульного осуждения «ин­
теллигентской рефлексии», которое дсузольно прочно укоренилось в нашей критике.
Не всегда и не всякий рефлексирующей ин­

теллигент — хлюпик, и не всякая рефлексия
разъедает душу, как бы говорит нам Фе­
дин, заставляя Пастухова, потрясенного
видением народной жизни в Ясной Поляне,
отдать народу свой опыт, свой урок в виде
краткого афоризма, который может стать
призывом для идущих в бой: «Тут сердце
России!»
К. Федин любит Кирилла Извекова, но
совершенно иной любовью. Не случайно
К- Федин так настойчиво утверждает в
своих высказываниях о мастерстве писателя
мысль Льва Толстого о том, что дело ав­
тора создать образ героя, а уж там он,
этот герой, живет и действует «сам», логи­
кой своего характера. Кирилл Извеков, бу­
дучи с любовью и волнением рожден стра­
стным воображением художника на основе
глубоко познанной действительности, за­
жил, может быть, более, чем другие герои,
самостоятельной жизнью. Порою кажется,
что он уходит далеко вперед от своего со­
здателя, и не Федин Кирилла, а Кирилл
ведет Федина за собой, открывая востор­
женно-изумленному художнику все новые и
новые просторы коммунистического созна­
ния.
В образе Кирилла Извекова совер­
шается то второе «чудо» «Костра», которое
(вслед за яснополянской главой) раскры­
вает читателю творческую индивидуаль­
ность К. Федина в умении дать автономную
и вместе с тем строго-целенаправленную
жизнь образам своего искусства.
Принято думать и говорить об авто­
биографичности творчества Федина. Да,
оно автобиографично в том смысле, в ка­
ком автобиографично творчество многих
советских художников его поколения, пере­
живших в самой своей судьбе великий раз­
лом жизни человечества на рубеже двух
эпох и запечатлевших его в своем творче­
стве.
Каждое произведение К. Федина авто­
биографично не в грубом, прямом значении
этого слова, а в плане отражения и пере­
осмысления им объективной действительно­
сти, познанной через свой жизненный опыт,
под углом зрения авторской философии
тех лет, когда эта действительность, этот
опыт претворялся в образы литературы.
Андрей Старцов, Никита Карев, Цветухин,
Пастухов, Кирилл Извеков, Дибич — не
суть портреты автора тех лет, но они сопричастны его биографии как сгустки его мы­
слей, переживаний, чувств, дети его радо­
стей и сомнений. Можно гадать, например,
о близости некоторых черт биографии и
психологии Дибича самому К. Федину. Но
образ его отнюдь не портрет автора, а как
бы предостережение самому себе на всю
долгую свою жизнь, труд и борьбу.
Можно с уверенностью сказать и о
том, что заграничный опыт жизни Федина
наложил свой вещественный отпечаток на
стиль и манеру фединского письма, прида­
вая ему тот оттенок методической последо­
вательности, законченной логичности речи,
которые иногда представляются читателю
холодноватостью и из-под которых не сра­
зу разглядишь жаркий отсвет внутреннего

197

огня, горящего в мыслях и чувствах худож ­
ника. Но это тема, требующая особого вни­
мания и места, тема, которая снова приве­
дет нас к портрету молодого Федина.
Впрочем, мы найдем в высказываниях
самого К. Федина прямой и недвусмыслен­
ный ответ на этот вопрос. И, хотя нередко
бывает, что образы искусства решительно
расходятся с творческими декларациями
своих создателей, К. Федину можно верить
вполне. Его художественная практика на­
ходится в глубоком и полном единстве с
эстетическими взглядами и теоретическими
высказываниями.
В своем письме к аспиранту (1947 г.)
К. Федин отвечает на вопрос об автобио­
графичности романа «Города и годы», рас­
крывая свой взгляд на принцип автобиогра­
фичности: «Вопрос об «автобиографично­
сти» романа «Города и годы», прямо или
косвенно затрагиваемый критикой, может
быть верно понят при оговорке, что в широ­
ком смысле слова редкий роман не авто­
биографичен. Было бы заблуждением не­
пременно искать в сюжетах романиста по­
вторение его житейских испытаний. Но
основой характеристик героев всегда будет
служить его знание жизни. Он раздает свой
жизненный опыт, восполняемый домыслом,
героям романа, как композитор раздает го­
лоса инструментам оркестра».
А дальше К. Федин отмечает, что легшие
в основу романа собственные его жизненные
наблюдения, приобретенные во время пре­

бывания в гражданском плену в Германии
(1914— 1918 гг.), «...не во всем совпадают с
тем, что пережито Андреем Старцовым...
выходят за рамки его образа, потому что
не исчерпываются образом, и за рамки ро­
мана...», потому что автор продолжал свои
наблюдения в новых поездках на протяже­
нии долгих лет. Он дает блистательную,
освещенную живой энергией политическую
биографию Германии между двумя война­
ми, которая, еще может быть и неосознанно
тогда для самого автора, вела его к теме
«Костра».
Художник, который с такой спрессован­
ной силой выразительности показал путь
прусского милитаризма от мертвого памят­
ника «Железной девы» к германскому фа­
шистскому застенку, не мог в конце концов
не столкнуть светлый мир своих произведе­
ний, мир побеждающей революции, мир
всесветного гуманизма с темным миром
фашистского варварства. К. Федин должен
был зажечь свой очистительный «Костер»,
и он его зажег, чтобы образами общена­
родного подвига в Отечественной войне
преградить дорогу новым разрушительным
войнам.
Зажженный твердой, как никогда еще,
рукой семидесятилетнего мастера, костер
этот озаряет своим высоким пламенем наше
героическое прошлое, бросающее свой не­
меркнущий отсвет на славный путь в буду­
щее, в коммунизм.

в. Д р у З И Н

ТВОРЧЕСТВО
ВСЕВОЛОДА КОЧЕТОВА
(К 50-летию со ли я рождения)

Начав свой литературный путь в после­
военные годы, Всеволод Кочетов за сравни­
тельно короткий срок встал в один ряд с
советскими писателями, создающими ху­
дожественную летопись современной жизци.
Его первые повести, рассказы и роман «То­
варищ агроном» уже проникнуты теми твор­
ческими принципами, которые полностью
проявились в более поздних произведениях.
Определенность
мировоззрения,
чет­
кость и ясность авторской позиции, любовь
к людям труда — характерные черты твор­
ческого облика писателя.
Произведения
Всеволода
Кочетова
нельзя замкнуть в рамки «производственно­
го романа» или «колхозного романа», а ведь
были и такие попытки определить суть его

отдельных книг. Внимание писателя привле­
кают различные люди, разнообразные ж из­
ненные конфликты.
У Кочетова нет однообразия в при­
емах повествования. В одном случае дейст­
вие концентрируется в пределах одной
семьи, и все события, конфликты, судьбы
преломляются сквозь призму «семейного
жанра», в других случаях развертывается
многопланный рассказ, действие свободно
перебрасывается из одного места в другое,
сюжетные линии переплетаются, и ничего
общего с семейно-бытовым романом такое
построение не имеет.
Для Кочетова характерно это стремле­
ние широко охватить жизнь, увидеть по­
больше интересных людей с их пестрыми
судьбами. Но пестрота эта совсем не бес­
порядочна — писатель оценивает своих ге­
роев по их мыслям, чувствам, поступкам и
сам открывает читателю свою душу, одоб­
ряя одно и отрицая другое.
Прежде всего Кочетова
интересуют
люди труда, способные к движению впе­
ред, к борьбе за свои убеждения и идеалы.
Поэтому так много в его произведениях
положительных героев, всегда жизненно
конкретных, изображенных реалистически
полнокровно. Им противостоят люди, ме­
шающие движению вперед. И у писателя
всегда есть определенность в характеристике
таких отрицательных персонажей, в отно­
шении к ним.
Так, уже в ранних произведениях Все­
волода Кочетова складывалась эта осо­
бенность: всегда видеть в многообразии
жизни борьбу нового и старого.
Сколько раз в литературных спорах по­
следних лет поднимался вопрос о положи­
тельном герое нашего времени! То его име­
новали «идеальным героем», то отрицали
самую возможность существования целост­
ных, сильных характеров, то подменяли его
характерами
раздвоенными,
бесконечно
«ищущими», бесконечно «воспитуемыми»...
М ежду тем у Всеволода Кочетова наи­
большими творческими удачами всегда ока­
зывались образы подлинных положительных
героев, борцов за новые, коммунистические
идеи.

199

В ранних повестях 1947—48 годов
«Профессор Майбородов» и «Нево-озеро»
читатель знакомится с энтузиастами кол­
хозного строительства в деревне, уничтожен­
ной войной, и ладожскими потомственными
рыбаками.
Показывая без прикрас трудности пер­
вых лет послевоенной жизни, писатель ли­
рически раскрывает «душевность» своих
героев, с юмором рисует беспомощность про­
фессора Майбородова в быту.
Такое сочетание реалистически непри­
крашенного изображения жизни с проник­
новенным лиризмом и теплым юмором
останется неотъемлемым свойством прозы
Кочетова и во всех его других произведе­
ниях.
В повести «Нево-озеро» в центре по­
вествования большая рыбацкая семья Воро­
ниных. И здесь у писателя, рисующего на­
пряженную, полную тревог и опасностей
жизнь ладожских рыбаков, много юмора и
лирической эмоциональности.
В этих ранних повестях уже сказался
оригинальный, самобытный склад творче­
ства Всеволода Кочетова. Знакомясь с его
героями, прослеживая движение сюжета в
зависимости от становления характеров и
сущности конфликтов, читатель встречает
самостоятельного автора со своей темати­
кой, своим жизненным материалом, своей
творческой манерой.
Но героям Кочетова при обозначенности их индивидуальных свойств все еще не
хватало тогда глубины и типической обоб­
щенности характера. Можно было говорить
лишь об отдельных чертах типичности.
По-настоящему глубокого психологиче­
ского проникновения в характер своего по­
ложительного героя добился писатель лишь
в романе «Товарищ агроном», написанном
в 1947— 1950 годах (при первой публикации
он назывался «Под небом родины»).
Творческий замысел романа гораздо
шире и сложнее, чем в повестях. Главный
герой Петр Лаврентьев показан в много­
сторонних жизненных связях. Углубленный
психологический анализ приводит к созда­
нию многогранного характера. «Товарищ
агроном» Петр Лаврентьев — натура энер­
гичная, ищущая. Различные стороны его
характера проявляются и в дружбе с людь­
ми, становящимися его сторонниками, и во
вражде с теми, кто мешает всему светлому.
Смело вторгаясь в колхозные дела, он
не представляет себе иной линии поведения,
кроме принципиальной.
Первые послевоенные годы. Бедный,
только-только налаживающий свое хозяйст­
во колхоз. Каждая корова, каждый теленок
чуть ли не на вес золота. Скудная, заболо­
ченная почва, не радующая урожаями. Не
хватает людей. Писатель обратился к ж из­
ненному материалу, сходному с тем, кото­
рый положен был в основу повести «Про­
фессор Майбородов». И проблема осушения
заболоченной местности, которой занима­
лись герои повести, теперь крупным пла­
ном ставится в романе «Товарищ агро­
ном». Но это не просто техническая про­
блема для героя романа, это решение

200

местных вопросов путем выхода на более ши­
рокую арену действия, это переключение
устремлений героев романа от местных кол­
хозных интересов к интересам общегосудар­
ственным. Таким образом, агроном Л ав­
рентьев и его друзья приучаются мыслить
более широко, рассматривая свои колхозные
дела в связи с широко увиденной народной
жизнью. В этом духовный рост и Л ав­
рентьева и его сторонников.
Приезд Лаврентьева в колхоз, его на­
чинания, творческие поиски наилучших спо­
собов хозяйствования, его личная жизнь,
симпатии и антипатии, увлечение проблемой
осушения земель, борьба с противниками —
все это составляет содержание образа глав­
ного героя романа. Его цельная натура не
терпит фальши, лицемерия, неискренности.
Столкнувшись с противником своих широ­
ких замыслов — районным агрономом Серошевским, бюрократом и стяжателем, Л ав­
рентьев прямо и резко заявляет о своем
несогласии с обывательскими, косными
взглядами Серошевского, больше интересую­
щегося своим огородом, чем хозяйством
района.
Честен и целостен Лаврентьев во всем.
Когда сельский врач, одинокая молодая
женщина Людмила Кирилловна, увидев в
нем незаурядного, интересного человека, по­
тянулась к нему, он, не найдя в себе ответ­
ного чувства, точно определил рамки их
взаимоотношений — дружеских, товарище­
ских, тактично отклонив возможность отно­
шений иных. Зато когда пришла к нему
большая любовь, он нашел в себе силы
преодолеть множество препятствий, чтобы
добиться личного счастья.
В романе Всеволода Кочетова «Секре­
тарь обкома» читатель вновь встречает су­
пругов Лаврентьевых, повзрослевших на
двенадцать лет, изменившихся, получивших
образование,
научную квалификацию и
оставшихся все такими ж е борцами за но­
вое, нашими современниками.
Творческий опыт, накопленный при ра­
боте над многогранным характером Лаврен­
тьева, сказался в романе Всеволода Коче­
това «Журбины», опубликованном в 1952
году.
Если образ Лаврентьева выгодно отли­
чался от образов ладожского рыбака Кузь­
мы Воронина и профессора Майбородова
своей большей обобщенностью, то и образы
старых и молодых представителей рабочей
семьи Журбиных также отличаются глубо­
кой типичностью.
Роман «Журбины» получил широкую
известность как роман о рабочем классе,
проникнутый поэзией труда. В послевоен­
ные годы в нашей литературе появилось не­
мало романов и повестей о рабочих, о заво­
дах и фабриках, получил распространение и
специальный термин
«производственный»
роман. Персонажи таких произведений дей­
ствовали узко профессионально, они были
лишены запоминающихся черт характера,
духовного мира. Прошдо не таю уж много
лет, а произведения эти, схематичные и
плоские, прочно забыты и могут сейчэс ин­
тересовать лишь историков литературы.

Появившись в этом потоке, роман
«Журбины» выделялся своей художествен­
ной полнокровностью, оставаясь, на наш
взгляд, до сих пор лучшим современным
романом о советском рабочем классе. Есте­
ственно и непринужденно ‘ повествование о
Матвее Журбине, Илье Журбине, Алексее
Журбине. И работа, и домашний быт, и се­
мейные отношения, и технические, производ­
ственные заботы даны в романе в нерастор­
жимом единстве. Три поколения рабочей
семьи Журбиных — это наглядная история
русского рабочего класса на протяжении
ряда десятилетий.
Старейшина рода Матвей Журбин, вспо­
миная историю партии, тем самым вспоми­
нает всю свою жизнь, потому что он, ста­
рый революционер, был участником всех
битв революции.
Сын Матвея — Илья Журбин, отличный
производственник, находит в себе силы в
пожилом возрасте освоить новую технику
судостроения. Его широкий кругозор, его
интерес к новому, твердые и благородные
моральные принципы унаследовал молодой
Алексей Журбин.
Писатель нашел среди наших совре­
менников подлинных положительных героев,
людей разных профессий, но родственных
друг другу по основным, решающим чер­
там характера. Если такой человек любит,
то любит глубоко и благородно, всей д у ­
шой. Если работает, то с огоньком, с ини­
циативой, с новаторскими устремлениями, с
широким пониманием общего смысла и зна­
чения своей деятельности.
Всеволод Кочетов подробно знакомит
читателя с богатым духовным миром своих
положительных героев. Они постоянно в
движении, жадно тянутся к новым знаниям,
их волнуют все животрепещущие вопросы
современности, новости науки и техники, ли­
тература, искусство.
К сожалению, до сих пор появляются и
даж е порой привлекают особое внимание
романы и повести, в которых главными ге­
роями выступают персонажи с весьма не­
определенным, неустановившимся мировоз­
зрением. Они долго «ищут себя», раздваи­
ваются в противоречиях, никак не могут
завершить становление своего характера.
Нарочитая усложненность их переживаний
часто напоминает такую же неврастенич­
ность и «раздробленность сознания» персо­
нажей Ремарка и других модных зарубеж ­
ных писателей.
Авторам таких произведений кажется,
что они преодолевают шаблоны, штампы,
стандарты, интересуясь всяческими черво­
точинками и ущербинами, душевными изъ­
янами. Характеры целостные и последова­
тельно развивающиеся именуются ими схе­
матическими, неинтересными. Но разве
обязательно схематизм преодолевать обра­
щением к таким сомнительным творческим
принципам? Разве нет у нас плодотворных
традиций советской литературы? Разве не
накоплен большими мастерами советской
литературы ценнейший опыт создания обра­
зов положительных героев, пластически вы­
разительных, емких? Горький и Шолохов,

Алексей Толстой и Фурманов, Фадеев и
Островский дают нам замечательные при­
меры тонко и сложно разработанных ха­
рактеров. Никакого схематизма. Тонкий,
глубокий психологический анализ. Но без
ущербности, неврастеничности, раздвоенно­
сти. На здоровой основе.
Это — характеры героев нашего вре­
мени, борцов за дело коммунизма. И не
нужно для «оживления» каждого наделять
душевным изъяном. Они и без того жи­
вы е— живые своими благородными мысля­
ми, чувствами, стремлениями, делами сво­
ими, свершенными для победы революции,
для строительства коммунизма.
На эти плодотворные традиции может
и должен опереться любой современный пи­
сатель, желающий правильно понять геро­
ев нашего времени, убежденных борцов за
претворение в жизнь великой Программы
партии. Схематизм и серая бескрасочность
по-настоящему преодолеваются только пол­
нокровной, жизнеутверждающей образно­
стью.
Романы Всеволода Кочетова с их чет­
кими оценками принципиально противостоят
произведениям, где «объективизм» автор­
ской позиции сочетается с туманными очер­
таниями неясных характеров.
Да, положительные герои Всеволода
Кочетова имеют свои твердые убеждения.
Они часто их высказывают. В романах воз­
никают диспуты. Обсуждаются и театраль­
ные постановки, и картины живописцев, и
стихи. Так, роман «Братья Ершовы», писав­
шийся в 1956—57 годы, то есть в годы на­
пряженной идеологической борьбы против
ревизионизма, весь исполнен пафоса от­
стаивания революционного мировоззрения,
принципа партийности и народности. Горя­
чо, взволнованно, на одном непрерывном
дыхании звучит голос автора, убеждающего
читателей в идейной правоте Дмитрия Ер­
шова и его сторонников.
Поэзия труда! О ней много говорил
М. Горький, завещая советским писателям
дальнейшую разработку этой основопола­
гающей темы советской литературы.
Увлеченность своей работой, гордость
принадлежностью к судьбе, к истории свое­
го революционного класса характерны и
для Журбиных и для Ершовых. Их произ­
водственная деятельность показана писате­
лем не с точки зрения технологической спе­
цифики их труда, когда читатель другой
профессии даж е не в силах разобраться в
технической сути того или иного рациона­
лизаторского предложения, а как призвание,
жизненно необходимое дело. И читатель,
знакомясь с достоверной рабочей обстанов­
кой на заводе, в цехе, с производственными
подробностями, видит гораздо больше- ду­
ховный мир героев, пафос труда, живые че­
ловеческие характеры.
Любовь к труду, пристрастие к своей
профессии и делает поэтичной эту рабочую
профессию. Но Всеволод ,Кочетов изобра­
жает в труде не только рабочих. В его
произведениях на первом плане вообще
люди-труженики, в пафосе своего труда на­
ходящие смысл жизни.

201

Партийные работники, деятели науки и
искусства, когда речь идет о положительных
героях, у Кочетова всегда увлечены своим
делом. Их профессиональными и шире —
мировоззренческими убеждениями опреде­
ляется и их эмоциональная жизнь. Отсю­
да — богатство переживаний, глубина пси­
хологического анализа.
Таким образом, тема труда, в самом
широком ее понимании, занимает в творче­
стве Всеволода Кочетова весьма заметное
место, а его положительные герои — созна­
тельные, убежденные труженики, строители
нового, коммунистического общества.
При всем разнообразии жизненных ин­
тересов есть у Всеволода Кочетова писа­
тельское пристрастие к людям определен­
ного склада. Родственны характеры рабо­
чих Ильи Журбина и Дмитрия Ершова, пар­
тийных работников. Макарова и Денисова,
агронома Лаврентьева, инженера-металлурга Колосова, профессора Майбородова.
Есть у Всеволода Кочетова и особая
любовь к родной природе северо-западных
районов России. Озерное Приладожье, древ­
няя новгородская и псковская земля с их
неяркой и даже суровой, но впечатляющей
красотой — вот обычное место действия по­
вестей и романов Кочетова. Есть у него
своя, им любимая и художественно освоен­
ная страна. Поэтическое обаяние северных
рек, озер, лесов тонко и выразительно пе­
редано писателем. Острые и злободневные
проблемы современности, которые состав­
ляют душу его произведений, которыми ж и­
вет писатель, не мешают ему любить род­
ную старину, бережно, с уважением отно­
ситься к плодам старинной народной куль­
туры. Великие исторические дела совершили
на исконной русской земле наши предки.
Еще более великие дела совершают наши
современники, строя коммунизм, используя
лучшие традиции и достижения народного
прошлого.
Борясь за дело коммунизма, положи­
тельные герои Кочетова сталкиваются со
своими . противниками. Поэтому много кон­
фликтов и драматически напряженных сцен
в его произведениях. Людей, мешающих ста­
новлению новой советской жизни, Кочетов
изображал еще в ранних своих вещах. Че­
ловеконенавистник дед Ивантий («Новоозеро»), тунеядец Костя Язев («Профессор
Майбородов»), клеветник, считающий всех
людей подлецами, Савельич, бюрократ-стя­
жатель
Серошевский
(«Товарищ
агро­
ном») — вот носители противоречащих со­
ветскому обществу бытовых и моральных
навыков. В романах «Молодость с нами»,
«Братья Ершовы» и «Секретарь обкома» по­
добные отрицательные персонажи показаны
крупно, обобщенно, с явной целью типиза­
ции.
Многообразны формы борьбы нового со
старым, многообразны и формы сопротивле­
ния старого.
Роман «Братья Ершовы», опубликован­
ный в 1958 году, весь пронизан духом борь­
бы, полемически заострен. Именно в этом
произведении с наибольшей наглядностью
сказалось стремление Кочетова к широкому

202

охвату жизни. М ежду положительными и
отрицательными героями развертывается
острая борьба. Карьерист Орлеанцев и лжеизобретатель Крутилич — новые разновид­
ности носителей зла. Их разоблачение дает­
ся нелегко и молодому неопытному инже­
неру Искре Казаковой и немолодому опыт­
ному партийному работнику Горбачеву.
Новое произведение Всеволода Коче­
това «Секретарь обкома» органически про­
должает общую творческую линию писа­
теля. Давний интерес его к образам пар­
тийных работников, к верным и неверным
принципам партийно-политической работы
вызывает стремление нарисовать во весь
рост ответственного партийного деятеля,
секретаря обкома.
Известно, что некоторые писатели и
критики за последние годы неоднократно
выдвигали «теорию» ненужности изображе­
ния в искусстве в качестве главных героев
ответственных партийных и советских ра­
ботников, «начальствующих» лиц. Надо,
мол, ограничиться изображением лишь ря­
довых тружеников. В этом смысле само
заглавие романа может быть воспринято
как полемическое.
Вслед за образами Макарова («Моло­
дость с нами») и^Горбачева («Братья Ер­
шовы») Всеволод Кочетов создает в своем
новом романе образ партийного работника
Василия Антоновича Денисова, противопо­
ставляя его другому секретарю обкома (со­
седней области) Артамонову. Денисов не­
давно избран первым секретарем обкома и
считает необходимым поучиться у старшего,
опытного товарища, который давно изве­
стен своими достижениями и даж е удо­
стоен звания Героя Социалистического Тру­
да. Но постепенно он убеждается, что Ар­
тамонов совсем не таков, каким кажется на
первый взгляд.
Артамонов становится на неправильный
и опасный путь зазнайства, самодурства,
деспотизма, нетерпимости к критике. В кон­
це концов он оказывается очковтирателем и
героем «показухи», нанесшим своими мето­
дами работы тяжелый ущерб хозяйству
области. Как и бюрократ Савватеев из ро­
мана «Молодость с нами», самодур Артамо­
нов действует методами, распространенными
в период культа личности и разоблачающи­
мися в наши дни.
Убедившись, что его советы не помо­
гают, Денисов вступает в открытую борьбу
с Очковтирателем Артамоновым. В этой
борьбе хорошо раскрывается характер Д е ­
нисова. Человек скромный, иногда даже
склонный недооценивать свои способности, в
работе он вдумчив, нетороплив, но последо­
вательно деловит. Свои замыслы и мнения
проверяет он мнением товарищей и только
после всестороннего обсуждения принимает
решения.
Широк круг обязанностей и интересов
первого секретаря обкома. Он должен по­
стоянно думать и о сельском хозяйстве, и о
промышленности, и о культуре. Умение во­
время увидеть, поддержать новое необхо­
димо ему. Но и в новизне не всегда легко
разобраться. Иногда какая-нибудь новинка

выглядит очень привлекательно, а разбе­
решься — дело сложнее. Так, не сразу он
смог разобраться, насколько нужна была
созданная силами колхозников картинная
галерея в не очень сильном колхозе. С из­
вестным риском связано было возрожде­
ние в области старинного кружевного про­
мысла, искусства кружевниц. Но разум­
ность этой инициативы привела к торжеству
полезного дела.
Борьба за технический прогресс — долг
первого секретаря обкома. Но как посту­
пать, когда сознание долга вступает в про­
тиворечие с чувством? Директором крупного
комбината в области работает старый воен­
ный товарищ Денисова Суходолов. Когда-то
на поле боя Суходолов, рискуя жизнью, вы­
нес из-под огня тяжело раненного Денисова.
С тех пор прошло много лет. Но вот оказа­
лось, что Суходолов — плохой директор, не
вникающий в производственные дела, не
знающий современной техники. Человек от­
сталый, вынужденный громкими фразами
маскировать свою неспособность, Суходолов
ведет комбинат к авариям, к провалу. Надо
его отставить, и Денисов не сразу при­
нимает жесткое, но правильное, принципи­
альное решение.
Сложны и отношения секретаря обкома
с деятелями культуры. Если писатель-ком­
мунист Евгений Баксанов всегда близок к
жизни, живет интересами народа, партии,
выпускает хорошие книги, то как быть с мо­
лодым поэтом Виталием Птушковым? Он
пишет на потребу мещанству пошлые, но
внешне эффектные, декадентского пошиба
стихи, могущие соблазнить незрелых чита­
телей. Надо его воспитывать, перевоспиты­
вать? Секретарь обкома по пропаганде
Огнев — сторонник невмешательства в са­
мостийно текущие процессы искусства и по­
лагает, что в искусстве само собой все об­
разуется. Он, покровительствующий таланту
Птушкова, оберегающий его от критики, тер­
пит крах. Отказ от борьбы, идейной борьбы
за принцип партийности в искусстве к доб­
ру не приводит. Только суровая, нелице­
приятная критика может исправить «заги­
бающего» Птушкова. Денисов на его при­
мере убеждается в непригодности методов,
применяемых Огневым.
Много и других испытаний и трудностей
преподносит жизнь каждый день первому
секретарю обкома, руководящему партий­
ному работнику. И привлекает он прежде
всего своей принципиальностью и человеч­
ностью. Сердечной теплотой проникнуты его
отнощения с женой и взрослым сыном — для
них он настоящий старший друг и верный
товарищ. И не только для них. Столь же че­
ловечен он и в отношении к другим, «по­
сторонним» людям.
Кочетову удалось создать объемный,
впечатляющий, раскрытый изнутри образ
передового партийного работника, растуще­
го день ото дня, способного принципиально
решать сложные новые проблемы.
Яркие страницы, повествующие о том,
как Денисов, пролетая над своей областью,
размышляет, как бы обобщая, что сделано
и что еще надо сделать, воссоздают размах

всей деятельности первого секретаря об­
кома.
Два секретаря обкома — Денисов и Ар­
тамонов — выразители двух различных сти­
лей партийной работы. Еще в романе «Мо­
лодость^ с нами» были изображены секре­
тарь горкома Савватеев и инструктор рай­
кома Иванов, с которыми пришлось всту­
пить в борьбу секретарю райкома Макарову.
Савватеев и Иванов, оторванные от народа,
работавшие келейно, бюрократически,— это
типичные носители пороков, распространен­
ных в период культа личности Сталина. М а­
карову, искавшему новых форм партийной
работы, живых, многосторонних связей с
трудящимися, приходилось сталкиваться с
этими бюрократами. Таким образом, уж е от­
сюда тянутся нити к конфликту Денисова с
Артамоновым, здесь уже ведется борьба с
порочными методами руководства, сложив­
шимися в период культа личности Сталина.
М ежду
Артамоновым и Денисовым '
острое, принципиальное столкновение неиз­
бежно, и оно неотвратимо возникает. В ходе
обострения этого конфликта подробно рас­
крываются и принципы работы Денисова и
принципы работы Артамонова. В конце ро­
мана читателю становится до очевидности
ясно, в чем причина крушения Артамонова
и правота Денисова. Одновременно с Арта­
моновым терпит крах и помощник Денисова,
секретарь*обкома по пропаганде Огнев,— и
в этом тоже своя закономерность, и здесь
происходит ликвидация последствий культа
личности. Огнев, в отличие от Артамонова,—
не самодур, не деспот, не грубиян. Огнев —
своеобразный бюрократ, внешне тихий, а на
деле зажимщик живой мысли, зажимщик
критики, проповедник застоя. Таким чинов­
никам легко жилось в период культа лич­
ности, когда можно было из года в год
непрерывно рапортовать о полном порядке
на их участке работы.
Но свежий ветер общественных преоб­
разований последних лет разоблачил и эту
разновидность бюрократизма. Несомненно,
большая заслуга В. Кочетова в том, что он
хорошо разобрался в особенностях огневского бюрократизма.
Итак, роман «Секретарь обкома» осо­
бенно силен изображением различных обра­
зов партийных работников, правильных и не­
правильных принципов партийного руковод­
ства.
Казалось бы, это неоспоримо. Но вот
на страницах «Литературной газеты» критик
Е. Сурков заявляет в пространной статье,
что кочетовский Денисов не может быть
признан положительным героем и что сам
писатель не понял, что такое разоблачение
культа личности Сталина.
Какова же аргументация сурового кри­
тика? Денисов, оказывается, виноват, что в
первые дни после XX съезда партии, в
1956 году, не знал всего того, что раскры­
лось на XXII съезде партии, в 1961 году, а
роман В. Кочетова (заметим, написанный
до XXII съезда) плох потому, что не вклю­
чает в себя материалов этого съезда.
Не обращая никакого внимания на со­
держание всей деятельности Денисова, на

203

его мысли и чувства, на демократический
склад его характера, на внутреннюю естест­
венность столкновения Денисова с Артамо­
новым и Огневым, придирчивый критик тре­
бует от Денисова и автора романа только
тех сведений и формулировок, которые были
даны именно XXII съездом!
Но ведь это худшие приемы демагогиче­
ской, рапповской (недоброй памяти) кри­
тики, которая требовала, чтобы художест­
венное произведение совпадало с различ­
ными официальными материалами. Критику
тогда интересовало, чего нет в худож ест­
венном произведении, и совсем не интересо­
вало, что в нем есть. Такую же подмену
объекта критики совершил в своей статье
Е. Сурков. Ну что ж! Этот образец демаго­
гии ни в чем не сможет убедить вдумчи­
вого читателя, который, ознакомившись с
Денисовым и его антагонистами, конечно
же признает его подлинным положитель­
ным героем, нашим современником, тем
партийным работником, который в своей по­
вседневной деятельности, на практике, чест­
но и искренне боролся и борется против
вредных
последствий культа личности.
Именно таково содержание образа Дени­
сова, и никакие кривотолки тут невозможны.
Статья же Е. Суркова в «Литературной
газете» останется примером необъективной,
несправедливой критики с предвзятой целью

«разноса». Такой критике верить нельзя.
Против нее надо протестовать. Художест­
венные произведения надо анализировать
объективно и нелицеприятно.
Тогда и разговор о подлинных недо­
статках романа В. Кочетова получился бы
доброжелательным, деловым, действенным.
Тогда по достоинству были бы оценены и
несомненные удачи в романе. Это — не толь­
ко два секретаря обкома, но и ближайший
помощник Денисова Петр Лаврентьев, и
молодой, энергичный, до колючести принци­
пиальный секретарь райкома Владычин, и
жена Денисова София Павловна — верная
подруга, женственная и стойкая духом жен­
щина, влюбленная в свои исторические и
археологические изыскания.
Вспоминая еще раз все произведения
Всеволода Кочетова от ранних его повестей
до романа «Секретарь обкома», вспоминая
всех изображенных им героев нашей совре­
менности, можно сказать, что разнообразны
и ярки краски его писательской палитры,
целеустремленно и высокоидейно его творче­
ство.
Всеволоду Кочетову исполняется пять­
десят лет. Это пора подлинно творческой
зрелости писателя. И встречает он ее во
всеоружии своего понимания современной
жизни, готовности воплотить в новых обра­
зах свои творческие замыслы.

НАСЫЩЕННОСТЬ
ВРЕМЕНИ
Сб. «Лю ди наш его го р о д а » . «М осковский
рабочий». 1961.

Сумрачными, подчас трагическими то­
нами отмечена была при всем ее разнообра­
зии литература
прошлого, отражавшая
жизнь большого города. Не потому ли, что
ее породила действительность капиталисти­
ческих городов? И не должны ли сейчас со­
циалистические города родить новую лири­
ку и новый эпос в светлом ореоле радости
жизни, свершений труда и творчества? Ко­
нечно, самая яркая звезда в их созвездии —
Москва, город, которому суждено стать
первой столицей коммунизма. Не одно по­
коление писателей всего мира будет стре­
миться создать его великий образ.
Передо мной сборник очерков, посвя­
щенный москвичам, Москве. Он открывается
очерком Н. Вигилянского «Чужих нет».
Автор отвергает «безликое» время, то, кото­
рое отстукивают часы и отмечают календа­
ри. Он — в страстных поисках времени
«насыщенного», измеряемого переменами в
окружающем мире, в человеческих отно­
шениях, в труде.
Автор приезжает на знакомый ему уже
двадцать пять лет автомобильный завод,
сближается с мастером Попковым, возгла­
вившим первую смену коммунистического
труда, наблюдает новые отношения, связы­
вающие людей этой смены, становится сви­
детелем формирования новой морали, новой
психологии.
Тему, поднятую Н. Вигилянским, раз­
вивает и И. Пешкин. Один из героев его
очерка «Краснопролетарцы», рабочий, гово­
рит, что он «открыл для1себя на заводе но­
вую философию жизни, рабочую, коммуни­
стическую». Этой новой философией и про­
низан весь очерк.
В центре его — «групповой портрет» се­
мерых молодых рабочих, бригады переналадчиков, создателей первой в мире перена­
лаживающейся
автоматической линии —
чуда техники (недаром англичане сетовали
на страницах своих журналов на то, что их
станкостроители позволили себя обогнать).
Биографии этих семерых, работающих
сейчас, как на театре — так много зрителей
у их рабочих столов,— объединены одной
чертой: умением преодолевать трудности.

И может быть, потому-то и пустили их вме­
сте в плаванье опытные «капитаны» — ин­
женер Романов и конструктор Купцов/ вся­
чески приучающие их к самостоятельности.
И ребята это поняли. Они победили. Это
было в 1958 году. В Кремле, на том самом
месте, где трудился на коммунистическом
субботнике Ленив, они взяли на себя обяза­
тельство работать по-коммунистически, тем
самым поддержав делом зарождающееся
движение.
А вот очерк В. Яковлева (имя этого
очеркиста мне встречается впервые) — тоже
о трудовом достоинстве и коммунистической
сознательности москвичей — «Человек
за
рулем». Очерк о шоферах такси. «Мало о
нас пишут, только ездят»,— иронизирует
один из его героев. Автор наблюдает их и
в труде, и в отдыхе, в непринужденных бе­
седах где-нибудь на стоянках в ожидании
пассажиров. Большие знатоки своего горо­
да, они знают и многое другое.
Вот шофер такси толкует о характере
таксомоторного обслуживания в Аргентине
и о ценах на ранние овощи в Ташкенте. З а ­
метив удивление автора, он говорит: «Что
же тут особенного, ведь мы возим жителей
всего мира». Но особенно удалось автору
показать борьбу за чистоту нравов. Как
высоко понимает свою роль в жизни мо­
сквичей шофер Владимир Александрович
Лисюнин, энтузиаст
своей
беспокойной
профессии,
бессменный и авторитетный
председатель конфликтной комиссии! «На­
стоящему шоферу такси нужна особая чут­
кость и любовь к людям»,— говорит он. Ав­
тор рассказывает о рабочем дне Лисюнина
и о всех случайностях на пути его «вечного
путешествия»: здесь и иностранцы, для ко­
торых приходится быть гидом, и едущие в
загс молодые люди, прибегающие к «сви­
детельству» шофера, и забытые беспечными
пассажирами билеты на поезд, розыски этих
пассажиров и многое другое. Из всех не­
предвиденных обстоятельств с честью вы­
ходит московский шофер. А разве это не
черта подлинной коммунистической созна­
тельности, когда он не только возвращает,
забытые ценности, деньги, но и проявляет
большую изобретательность в поисках «по­
терпевших».
И когда в конце очерка мы читаем:
«Такси медленно едет около тротуара, све­
тя своим добрым зеленым глазом», мы со­
гласны с автором, нашедшим верный эпи­
тет,— «добрый».
Сборник переносит читателя в мир на-

206

учных понятий:' «биомерные структуры ж и­
вых клеток», «нуклеиновые кислоты», «ме­
ханизм полимеризации» и т. п. Это в очерке
О. Писаржевского «Наука древняя и моло­
дая» — об академике Н. Н. Семенове.
Да, нельзя создать портрет ученого, не
проникнув в лабораторию его мысли (об
этом не раз говорил Горький). Изолиро­
вать ученого от его научной проблемы, зна­
чит взять пустую форму и выдать ее за
главное. О. Писаржевский совершает путе­
шествие в мир научной мысли своего героя
и смело ведет за собой читателя. И даж е
если читатель не сможет свободно разо­
браться в проблемах новой науки — хими­
ческой физики, он постигнет другое, явст­
венно встающее в очерке за сложной темой
и терминологией, нужное и понятное всем.
Не случайно автор припоминает мысль,
брошенную однажды его героем: «В усло­
виях социалистического общества работа
ученого наиболее близко подходит к тому
виду труда, который характерен будет для
труда всех людей при коммунизме». Мне
кажется, что именно эту идею положил в
основу своего очерка О. Писаржевский,
переведя ее на язык публицистически на­
сыщенного образа. Он показал, сколько
вдохновенного труда, исканий, яростного со­
противления рутине, мужества, широты
души и бескорыстия нужно для того, чтобы
«прочесть невнятный голос нового, расска­
зывающий об одной из очередных тайн
природы». Он показал человека, обладаю­
щего всеми этими чертами.
Таковы бесспорные удачи в создании
портретов москвичей.
Все ли в сборнике удачно, не заменены
ли иной раз портреты натуралистическими
фотографиями?
Нельзя
забывать,
что
очерк — жанр художественный и он не тер­
пит вялой натуралистической описательности, иллюстративности.
Возьмем очерк Э. Максимовой «Мастер
радости». Увы, он не доставит радости чи­
тателю. Будь это статья или руководство
по педагогике, и то читатель отметил бы
беспомощное однообразие его композиции:
совершенно бесспорные педагогические тези­
сы преподносятся в виде газетных «шапок»,
излагаются бюрократическим языком и за ­
тем иллюстрируются случаями из детской
жизни, из жизни интернатов. Не получился
и образ талантливого педагога, так как ав­
тор очерка не размышляет о нем, не живет
его жизнью, а все время «примеривает» его
к своим тезисам. Фотографичностью отме­
чены очерки «Судья» М. Муратова и «Жен­
щины с «Красной Розы» Ф. Пудалова.
Портретный
очерк — трудный
жанр.
Может быть, главным образом, потому, что
требует активного столкновения двух ха­
рактеров, двух героев — героя очерка и ав­
тора. И когда я задаю себе вопрос, почему
не получились портреты у талантливых
очеркистов И. Зверева и М. Белкиной, я не
вижу иной причины, нежели пассивность
авторской позиции. В очерке М. Белкиной
«Такой характер», посвященном, очевидно,
действительно
любопытному и ценному

206

«московскому характеру», я вижу только
удивление по поводу того, как один ха­
рактер может вместить такое большое коли­
чество увлечений.
Протокольные зарисовки быта работни­
цы — депутата райсовета — вижу я в очер­
ке И. Зверева «Нина», хотя их бесстраст­
ность завуалирована снисходительным ав­
торским умилением.
Трудно в краткой рецензии детально
разобрать все материалы сборника. Важно
было отметить лучшее в нем и осмыслить
симптоматические неудачи отдельных очер­
ков. Но это не значит, что нет в сборнике
больше интересных материалов, хотя им и
не удалось приобрести форму законченных
портретов. Интересный материал о жизни
московских архитекторов, строителей про­
славленных новых московских районов, най­
дет читатель в очерке А. Верюжского «Го­
рода приходят к людям», о гранитчиках, со­
оружавших московские памятники, написал
интересный очерк Н. Ярцев («Гранитчики»).
Живые черточки из биографий москвичей,
из московского быта найдет читатель и в
других очерках.
Сборник завершается хорошим очерком
Сергея Львова «Путешествие в две тысячи
шагов». Это «путешествие» по Ново-Песча­
ной улице «от угла и до угла». Что это —
история строительства московской улицы
или описание ее домов, тротуаров, буль­
вара, площади, сквера, или перечисление и
характеристика живущих в ее домах лю­
дей? Да, и то, и другбе, и третье. Но «порт­
рет» улицы не получился бы, если бы он не
был насквозь лиричен, если бы не имел
своей большой темы.
История здесь не та, которая встает из
архивов музеев и библиотек. Мы сами сви­
детели и участники этой истории. Места, где
выстроились, сверкая белизной, кварталы
Ново-Песчаных улиц, еще недавно были ов­
рагами реки Таракановки, военным ^кладби­
щем, лесом, пустырем. Лишь кое-где стояли
здесь бараки и кособокие дома. Когда это
было? Д а только в 1948 году началось
строительство Песчаных улиц.
Но очерк оказался бы простой фото­
графией, если бы сначала и до конца не
был собран вокруг одного ведущего худо­
жественного впечатления: жизнь Ново-Пес­
чаной улицы празднична даж е в будни. Все
перемены, происшедшие на ней,— к радости
и счастью советского человека: и построен­
ные прославленными советскими строителя­
ми и монтажниками красавцы дома, и скве­
ры с их пирамидальными тополями, аллеями
каштанов и другими радующими глаз ра­
стениями, в трудах и спорах выращенными
заботливыми «эксплуататорами», как шут­
ливо называет садоводов автор, и кафе
«Комета» с двумя крыльями вместо кры­
ши — из стекла, сверкающего металла и
светлого кирпича, и кинотеатр «Ленинград»
с его сверхсовременной техникой, и многое
другое, увиденное патриотом своего района.
«Почему бы не назвать одну из Песча­
ных улиц Счастливой,— пишет очеркист.— Я
живу в районе Песчаных, на углу Счастли­
вой улицы и переулка Новоселов. Какой

отличный и какой точный по настроению
был бы адрес»...
Лучшие материалы сборника «Люди
нашего города» радуют правдивостью на­
блюдений над социалистической Москвой,
запечатлевают новые светлые тона в ее
жизни.
XXII съезд КПСС поднял на новый
уровень значение нашего великого города.
В писательской среде возникло целое дви­
жение за создание художественной лето­
писи его многосторонней жизни. И этот
сборник можно рассматривать как начало
осуществления этого хорошего замысла.

Е. Журбина

СПОР

м олодости

М. П р и л е ж а е в а . Пушкинский вальс.
Повесть. «Советский писатель». 1961.

Это — повесть-дискуссия. Мария Приле­
жаева ведет спор с «реалистами», то есть
с теми, кто подсмеивается над «казенным
оптимизмом», над «стандартными востор­
гами», и ведет его в открытую. Она отстаи­
вает нравственную чистоту нашей жизни,
высокие помыслы современной молодежи, и
восторг, и оптимизм. Она побеждает в этом
споре, противопоставляя мнимым сложно­
стям непонятых «нестандартных» натур под­
линные жизненные драмы, надуманным
страстям — истинные.
Героиня «Пушкинского вальса» Настя
Андронова сама говорит о себе, что она
«неволевая и слабая», «как чуть что, ей не
хочется жить». Да, она не так сильна, как
ее друг Дима Лавров. Но в споре с Вяче­
славом Абакашиным она держит сторону
Димы.
Девушка «подводит» класс, обязавший­
ся после окончания школы отправиться на
стройку нового города в Сибири. Она не

может сказать, почему так случилось. Ей
было «страшно», пишет автор, она «боя­
лась», ее «охватил испуг». И, пожалуй, это
естественно. Ее отец — умный, глубокий че­
ловек, любивший ее и маму, ушел из дому.
Как до этого было хорошо, уютно, безза­
ботно, сколько было высоких и прекрасных
ожиданий! И в один миг все рухнуло. «Где
ты, ласковая, чистая жизнь, где ты?» — то­
скует Настя. Семейная драма глубоко ра­
нит ее. Но не только эта драма. Оскорб­
ленная
казенными
словами,
которыми
встретила ее учительница, уязвленная не­
пониманием Димки, Настя замкнулась в
себе и никому не сказала о своем горе.
И Димка отрекся от нее. Она остается в го­
роде одна, без друзей, без любимого, в
доме все плохо. И вот тогда появляется
Вячеслав.
Сначала Насте кажется, что «он непло­
хой». Она о нем готова сказать то, что го­
ворила мама об одном читателе: «Притво­
ряется циником, а если разобраться, непло­
хой, даж е очень хороший. Любопытно,
зачем они притворяются разочарованными,
когда и жизни-то вовсе не знают?»
Вот такой и Вячеслав — «одаренный,
нестандартный», а на поверку — пустой,
претенциозный человек, к тому же способ­
ный н*а подлость. Чтобы «заявить о себе»,
о своих «недюжинных» способностях, он
превратно истолковывает слова Насти, в ре­
зультате чего Настя предстает в газетной
заметке в роли доносчицы. Вячеслав на­
писан М. Прилежаевой так, что он с первой
же страницы саморазоблачается, вывора­
чивает наизнанку всю свою непритяза­
тельную философию: «...У меня нет призва­
ния жить по указке. Ты должен! Ты дол­
жен! Не выношу слова «должен». Почему
я «должен»? Презираю шаблон, общую
мерку для всех, одинаковость мнений и
слов».
Можно спорить о способах изображе­
ния подобных персонажей, но обнаружить
этот опасный микроб скепсиса и обезвре­
дить его — задача чрезвычайно важная.

ли 4н Р

Серия брошюр «Герои и
подвиги». Госполитиздат, М.
В новогодний
вечер
1943 года по улицам окку­
пированного Минска шла
девушка в кокетливой бе­
лой шапочке и франтова­
тый молодой человек. Руки
обоих были заняты сумка­
ми, наполненными бутыл­
ками с этикеткой «совет­
ское шампанское». Пройдут
два часа, и «шампанское»,
изготовленное по сообщен­
ному девушкой рецепту,
взорвет вражеский склад
горючего.
Это — один эпизод из
жизни московской комсо­

молки Татьяны Бауэр, раз­
ведчицы, в течение почти
двух лет выполнявшей труд­
ные боевые задания на тер­
ритории оккупированной Бе­
лоруссии и погибшей в бою
за три недели до освобож­
дения Минска. О героиче­
ской деятельности подполь­
щицы вы узнаете из бро­
шюры Макса Поляновского
«Повесть о юной развед­
чице» (Госполитиздат, М.
1961).
Брошюра вышла в се­
рии «Герои и подвиги», ко­
торую Государственное из­

дательство политической ли­
тературы
выпускает
с
1959 года. Серия посвяще­
на нашим прославленным
соотечественникам. Брошю­
ры этой серии знакомят с
жизнью и деятельностью
А. В. Луначарского, О. Ю.
Шмидта, Н. Н. Бурденко,
П. К. Штернберга, Н. А.
Семашко и т. д., рассказы­
вают о героях гражданской
и Великой Отечественной
войн, о Героях Социали­
стического Труда, наших со­
временниках. Брошюры хо­
рошо иллюстрированы.
207

Удался писательнице образ Насти. Есть
в ней черты ее предшественниц — Маши
Строговой, Наташи Тихоновой и других.
И как ранее в повестях для юношества, так
и в новом своем произведении М. Приле­
жаева ставит проблемы долга и чести, д о­
стоинства советского человека. Теперь эти
вопросы разработаны глубже. И пусть но­
вый ее герой не очень заметный человек,
но нравственно он должен быть достойным
своего времени.
В беде Настя не остается одна. Ее под­
держивает мать, сумевшая побороть и свое
горе. На заводе Настя находит интересных
и душевных людей. Счастье, что на ее
пути встретился Василий Архипович, ма­
стер молодежного цеха на часовом заводе.
Недостаток опыта, ложно понятая необхо­
димость всех поучать, забавная важность
человека, боящегося подорвать свой авто­
ритет, вызывают насмешливо-доброе отно­
шение к нему. Когда ж е обнаруживается
мнимое предательство Насти, каким чи­
стым и настоящим парнем предстает этот
мастер!
После того, как в цехе прочли заметку
Вячеслава,
происходит
знаменательная
встреча героини с Василием Архиповичем.
Настя «сидела на табуретке возле сто­
лика Василия Архиповича бог знает сколько
времени, окаменев. Наконец он подошел,
обдумав, должно быть, свою речь.
— Товарищ Андронова,— не суровым,
а каким-то непривычным для него скон­
фуженным тоном начал он...— Товарищ
Андронова, в ващем праве использовать
прессу для разоблачения и борьбы... Я сам
комсомолец и понимаю значение прессы и
принципиальной борьбы...
Оказалось, он не подготовился к речи.
У него в голове неразбериха, и нет позиции
и своего авторитетного мнения, ему против­
но, противно, противно, и все!.. Он передви­
нул лупу на лбу и, ненавидяще глядя в пе­
реносицу Насти:
— А все-таки подлость!»
И этот и другие уроки на заводе во
многом помогли Насте. Настолько, что она
стала мягче с отцом, поняла, что ее умный,
большой, такой замечательный и такой
сильный отец ошибся.
Настя не только созерцает, она дейст­
вует. Она и в слова старого часовщика
вслушивается, и наблюдает труд своих свер­
стниц, и начинает сама по-новому осмысли­
вать свое место в жизни. Монотонность
повторяющихся операций, которыми она за­
нята в цехе, уже не кажется ей бессмыслен­
ной. За изученной операцией ей видится уже
и то большее, во имя чего стоило трудить­
ся. Труд не может быть бесконечным празд­
ником. Настя начинает понимать и это.
Труд — это всегда напряжение, всегда уси­
лие. И напряжение это, затрата сил не
противоречат радости творчества.
Много мыслей о молодом поколении
рождает повесть М. Прилежаевой. Ну, а
как Hie быть с теми, кто «разочарован», с
такими, как Вячеслав? Разоблачить их и от­
ступиться? Ответа на эти вопросы повесть
не дает, даже не намечает пути к их ре-

сов

шению. Мне думается, что Вячеслава об­
щество не может покинуть именно тогда,
когда он совершает моральный проступок.
А М. Прилежаева бросает своего героя на
полпути, оставляет его наедине с бредо­
выми мыслями, с нахватанными «модернпривычками» и вкусами.
Хочется отметить достоверность психо­
логического рисунка многих образов пове­
сти. К сожалению, она не распространяется
на все без исключения персонажи. Ходулен
образ Анны Небыловой, «роковой женщи­
ны», пленившей отца Насти. А в результате
вся драма становится менее серьезной, чем
она могла бы быть, да и бывает в действи­
тельности. Старый одессит, дочь которого,
Леночка, была зверски замучена в Майданеке, как видно, понадобился автору для
напоминания молодому поколению нашего
времени о героических традициях нашей мо­
лодежи. Задача благородная. Однако При­
лежаева не нашла нужных выразительных
средств для создания этого характера. В ре­
зультате сочувствие к горю старика мини­
мально, ибо безжизнен его образ. Эти
погрешности нельзя не отметить, они бро­
саются в глаза в сравнении а удачно соз­
данными образами Насти, ее родителей, за ­
водских подруг героини.
Тот большой мир, о котором вместе с
Димкой на Откосе мечтала Настя, врыва­
ется в ее жизнь, названную в Димкином
письме «будничной», яркими, гневными и
радостно-ласковыми письмами любимого.
Прием, испытанный писательницей в преж­
них ее повестях. Читателю сразу представ­
ляется антагонист Вячеслав. Такие, как
Дмитрий Ларов, способны встать впереди,
они — совесть коллектива. Он тоже не при­
нимает громких слов уныло правильной
Нины Сергеевны, которая так обидела На­
стю. Но он по-своему, искренне и горячо
приветствует открывающуюся ему невидан­
ную красоту великих свершений. И прези­
рая себя за письма к «неверной» Насте, он
именно ей пишет о своих новых ощущениях.
Строго и взыскательно ставит М. При­
лежаева вопрос об искренности, о долге
молодого человека. Оптимизм ее героев по­
рожден жизнью, действительностью. Стро­
гие вопросы повести — в духе нашего взы­
скательного и радостного времени.

Лидия Фоменко

НЕУВЯДАЕМАЯ РОМАНТИКА
X. М.

М у г у е в. Весенний поток. Воениздат.

Время тревожное. В России граждан­
ская война. И все же в набитых теплушках
тренькает балалайка, кто-то начинает «ба­
рыню», песню подхватывают голоса, и чер­
ноусый моряк в бескозырке на затылке лихо

притоптывает по вздрагивающему полу вагопа.
Этой сценкой открывается книга воспо­
минаний Хаджи-Мурата Мугуева «Весенний
поток». В ней повествуется о событиях,
мало (Освещенных литературой. Защита
Астрахани и Кавказа в 1919— 1920 годах,
прорыв белогвардейского кольца в устье
Волги, освобождение Ставропольского края
и Владикавказа... Все это уж е далекая ис­
тория. Но как она и теперь волнует нас,
сколько будит мыслей, как много дает пищи
для размышлений нашему юношеству, лю­
бящему неувядаемую романтику революции!
Историю делают люди. Мы видим в
книге людей, творивших в те бурные дни
историю, знакомимся с героями, чьи фото­
графии рассматриваем с чувством гордо­
сти, восхищения за свой великий народ.
Защитники Астрахани — бойцы и крмандиры 11-й армии, астраханские пролетарии,
водники, .рыбаки, подпольщики, камышанские партизаны... С. М. Киров, незабвен­
ный Мироныч, в тридцать три года — мозг и
душа обороны Астрахани и победоносного
наступления, когда полуголодные, плохо во­
оруженные красные полки в зимнюю стужу
изгоняют деникинцев с Северного Кавказа.
Описывается в книге и белогвардейский
тыл, куда Мугуев проникал через линию
фронта по личному заданию Кирова.
Перед нами встают картины борьбы,
быта, нравов того времени. Вместе с рас­
сказчиком по дороге на Северокавказский
фронт мы останавливаемся в степи из-за
отсутствия топлива, рубим дрова для паро­
воза, радуемся, что под Уфой наши задали
перцу Колчаку, пьем усладу тех дней —
морковный чай, потуже затягиваем пояса.
Взятые в дорогу сухари давно съедены.
В Астрахани, куда наконец-то добираются
семь политработников, тревожно, голодно.
Город окружен. До уральских казаков,
атакующих Астрахань, что называется, ру­
кой подать. Английские аэропланы почти
ежедневно бомбят город. Иногда сбрасы­
вают листовки, предлагая сдаваться.
С каждой новой страницей мы узнаем
все новые и новые, неизвестные ранее, под­
робности героической борьбы. Неотступно
следуем за Кировым, за его соратниками;
с захватывающим интересом следим за дра­
матическими событиями в устье Волги. Ни­
что не может поколебать решимости Ки­
рова отстоять Астрахань, а значит,^ сохра­
нить связь с Москвой и Баку, с действую­
щими в тылу врага камышанскими партиза­
нами, отрядами Н. Гикало в горах Чечни,
подпольщиками
Владикавказа.
Сколько
пришлось преодолеть тяжелейших затрудне­
ний! Предательская телеграмма Троцкого
об эвакуации города, его же настойчивая
попытка убрать’ оттуда Кирова, архитяжелое положение осажденного гарнизона, поч­
ти полное отсутствие хлеба... И все же нет

на свете такой силы, которая сломила бы
большевиков.
Враг у ворот Астрахани, но пульс ж из­
ни города удивительно полнокровный. На­
ряду с субботниками устраиваются спектак­
ли, при газете «Красный воин» собирается
литературный кружок. В зале женского
института, где еще недавно порхали в валь­
се «благородные девицы», пляшут красно­
армейцы, матросы, слободские девушки,
бывшие прислуги, крестьянки. По воскре­
сеньям здесь даются постановки.
Воспоминания Мугуева заняли всего д е­
вять с лишком печатных листов. Но как
много узнали мы, с какими прекрасными
людьми подружились! Ветер победы разве­
вает красные знамена, война скоро закон­
чится, мы прощаемся с полюбившимися ге­
роями. Но разве можно забыть бывшего
сцепщика партизана Илью Сибиряка или
А^има Скворцова, человека редкой отваги,
непоколебимо
верившего
в
советскую
власть, удивительно смелого, хладнокров­
ного проводника через коммуникации вра­
га, «партейного в самом сердце», как гово­
рил он о себе, циркового артиста Омара —
негра из Конго, любимца красноармейцев,
члена партии большевиков с ноября семна­
дцатого года. Запоминается и старый рыбак
Федотыч, спасший во время шторма кара­
ван барж с провиантом, фуражом и бое­
припасами для экспедиционного корпуса,
политкаторжанин Аббас Бабаев, ходивший
в белогвардейский тыл с ответственнейшим
поручением,
железнодорожный
механик
Г. И. Остапенко, под самым носом у дени­
кинцев передававший во Владикавказе ин­
струкции в горские повстанческие отряды,
мальчик-калмык, приведший группу воинов
к жилью, когда они заблудились в буранной
степи. А «неистовая Феня» Костромина,
оставившая политотдельскую работу, комис­
саром ушедшая на фронт и убитая в бою,
Самсон Терунов, студент и профессиональ­
ный революционер, неугомонный комиссар
по снабжению 11-й армии, А. П. Ковалев,
всегда спокойный военком штаба армии,
красавец и умница Бесо Квиркелия, муже­
ственный, надежный комдив А. С. Смирнов,
принявший экспедиционный корпус... Вере­
ница скромных героев гражданской войны.
Как и во всех мемуарах, в книге Мугуе­
ва не прослеживаются до конца судьбы
встреченных людей.
Их характеристика
эскизна. А хотелось бы побольше знать о
героях, четыре десятилетия назад изумив­
ших мир, сумевших передать своим детям
святую преданность народу.
Это могут быть новые воспоминания,
повесть или роман. Мугуев умеет писать
о прошлом так, чтобы чувствовалась наша
современность.

Б. Бродовский

е

14

Москва М» 2

А. У р б а н

Большая работа
маленького издательства
Поэты особенно любят
жаловаться на издательства.
Плохо издают. Мало из­
дают, медленно издают.
Не
умеют
продавать.
Иногда даже создается впе­
чатление, что вообще нет
издательств, заинтересован­
ных в выпуске поэтических
сборников. Возможно, для
этих жалоб и есть основа­
ния. Нетрудно заметить,
что центральные издатель­
ства — «Советский писа­
тель», «Молодая гвардия» и
особенно Гослитиздат пред­
почитают книги солидные.
Однако это не спасает их
от выпуска в ряде случаев
книг слабых. И наверное
самый объективный раз­
говор о работе издатель­
ства — это прежде всего
обсуждение книг, которые
оно выпускает.
Перед нами стопка по­
этических сборников, выпу­
щенных Липецким книжным
издательством за один толь­
ко 1961 год. С чувством
благодарности к работни­
кам издательства и типо­
графии берешь в руки ма­
ленькие книжечки. Разу­
меется, это не шедевры по­
лиграфической промышлен­
ности. Они напечатаны на
очень простой бумаге, ри­
сунки на обложках самые
непритязательные. Но ра­
дуют глаз веселые, разно­
образные цвета обложек,
аккуратность оформления.
Все книжечки одинакового
размера. В иных — всего
лишь шестнадцать — два­
дцать страничек маленького
формата. Это — серия кни­
жек-молний, книжек-газет,
«летучий огонь брошюр», о
котором мечтал Маяков­
ский.
210

О чем же пишут ли­
пецкие поэты? О том, как
люди добывают хлеб, варят
сталь, строят дороги, зда­
ния, управляют машинами.
И во всех сборниках— лю­
бовь к родному краю, к его
людям, к природе. Будни и
праздники, время труда и
досуга, свадьбы, любовь,
быт. Поэты пишут обо всем.
Здесь и прошлое нашей
родины, и стихи о Кубе, и
раздумья о полете в кос­
мос.
Но, разумеется, дело не
только в темах. Любую пра­
вильную мысль можно за­
губить косноязычным изло­
жением, вычурным украша­
тельством, холодной рито­
рикой. Силы поэзии не
только в правильности мыс­
ли, но и в поэтической
правде. И здесь уже прихо­
дится говорить не только о
том, что любит поэт, но и
как он видит мир, что осо­
бенного примечает его глаз.
Нет в жизни трудов пе­
чальнее, чем открывать от­
крытое, чужими словами
пересказывать чужие мысли.
И в этом смысле выпу­
щенные Липецким книжным
издательством сборники да­
леко не равноценны. Боль­
шинство их авторов — мо­
лодые
поэты, издающие
свои первые книжки. Но
есть среди них и такие, как
Ю. Чернов. За его плечами
немалый жизненный и ли­
тературный опыт. Он — ав­
тор пяти книг стихов, доку­
ментальной повести, пере­
водчик с языков братских
народов. Сборник Ю. Чер­
нова «Ночная смена» —
один из лучших в серии.
О нем можно говорить без
скидок на тему. Чернов

избегает общеизвестных ли­
тературных стандартов, хо­
тя интересует его все то,
что волнует многих наших
поэтов. Вот стихотворение о
Кубе — «Парни черноборо­
дые». Эпиграф к нему:
«Солдаты
революционной
Кубы поклялись сбрить бо­
роды после окончательной
победы».
Семнадцатилетние ротные,
Сошедшие с борта «Гранмы»,
Парни чернобородые,
Где мы встречались с вами?
В Брянских лесах когда-то
Встречали, как вы, бородатых,
Дымом костров прокопченных,
Стреляных, мятых, колотых,
Жженных, не раз бомбленных,
Жаждой испытанных, голодом.
Каратели их убивали,
Ряды их не убывали.
И жили сами каратели,
Как на огненном кратере.

И дело здесь не только
в том, что свежо звучат
рифмы, хотя это тоже не­
малое достоинство. Важно
здесь движение мысли, не­
принужденное
сближение
«парней чернобородых» с
брянскими партизанами. Да­
лекая Куба, экзотически зву­
чащие названия «Гранмы»,
Сьерра Маэстра, несколько
необычный вид «парней чер­
нобородых» становятся по­
нятными через знакомое и
памятное.
«Горячие строчки о му­
жестве будничных дел»,—
так сказал Ю. Чернов о
своих стихах. № это дейст­
вительно так. О бульдозе­
ристе, прокладывающем но­
вую трассу, он пишет: «Ко­
лумб курносый, ветром про­
дубленный». О девушке-маляре: «Вся в снегу, словно
мельник,
белая,
дьявол
в
юбке — Любка-задира».
Стихи как будто обыкновен­
ные, на самые распростра­
ненные темы. Но ко всему

есть определенное, свое
лирическое отношение. Ге­
роическое и, на первый
взгляд,, недостижимое ста­
новится понятным и близ­
ким благодаря очень знако­
мому.
Но не все у Ю. Черно­
ва в равной мере удачно.
Довольно банальны стихи о
любви. Порой чувствуется у
него явное стремление на­
вязать картине мысль, кото­
рая прямо из нее не вы­
текает. Поэтическое чув­
ство искусственно допол­
няется логической выдум­
кой, аллегорическим нази­
данием. Иногда Ю. Чернов
не поднимается над зари­
совками, этюдами («Радуга»,
«Строители»,
«Хотя еще
сроки не близки»).
Если, к счастью, в сбор­
нике Чернова немного та­
ких стихотворений, то, к
сожалению, у других поэтов
они — далеко не, частный
случай. Вот книжка Алек­
сандра Васильева «Свадь­
ба». Ей будто и присуща
реалистическая
трактовка
тем, но на самом деле она
только жизнеподобна. Стра­
ница за страницей — незна­
чительные этюды, зарисов­
ки, фотографии. Стихи ни­
чего не говорят о характере
лирического героя, о его
мыслях. В них нет обобще­
ния.
Мы
узнаем,
что
«серьезный — агроном кол­
хозный, синеглазый, стру­
ятся косы по плечу», «до
чего же агроном красив»,
что чумазый тракторист го­
тов прокатить ее на трак­
торе. И — не больше. Дру­
гие стихотворения аналогич­
ны этому. То же находим
мы и в сборнике Бориса
Цветаева «Ветер с полей».
Поэт пишет о деревне, о
родной улице, о ее лю­
дях — доярках, шоферах,
книгоношах, мельниках. Ре­
альные, дорогие сердцу
поэта события занимают
Б. Цветаева: уборка уро­
жая, боевой листок на по­
левом стане, новоселья,
времена года. Не может
быть сомнений в искренно­
сти поэта. И все же в стихо­
творениях Б. Цветаева нет
ничего такого, что было б
неизвестно читателю, пора­
зило открытием.
Но беда часто не только
в этом. Например, в книге
Станислава Серикова «Д о­
14*

рога» острее, чем в стихах
А. Васильева и Б. Цветаева,
ощущается лирическое на­
чало. С. Сериков влюблен в
природу родного края. Най­
дены не замеченные до того
детали пейзажа: дорога,
«упругая, как жгут»; «бен­
зином жухлая трава пропах­
ла у обочин»; «над босою
березовой рощей бирюзо­
вый клубится дым»; «неба
алый ситец». Удачна балла­
да «Встреча в лесу», рас­
сказанная просто и непри­
нужденно. Не без влияния
Есенина рожден и образ:
«А там вон, над березою,
придя на водопой, теленком
месяц розовый бодался с
тишиной». Но, думается нам,
в этих строчках уже есть
придуманность, стилизация.
Главное же — находки оста­
ются находками, они не
складываются в своеобраз­
ную художественную си­
стему. Отдельные зарисовки
не вырастают в оригиналь­
ные художественные кар­
тины. Лишь порою С. Сери­
ков придает им обобщаю­
щий смысл, изредка находит
публицистическое решение
темы («Хлеб», «Письмо к
другу»). Встречаются у него
и просто погрешности стиля.
Но если говорить о досад­
ных курьезах стиля, то боль­
ше других пестрит ими
книжка Сергея Панюшкина
«Сердце помнит». Мы не
станем оговаривать важ­
ность избранных автором
тем — она бесспорна: анти­
милитаризм, память о ге­
роических подвигах солдат
в Великой Отечественной
войне.
Но стремясь передать
особенное, значительное в
том или ином событии,
С. Панюшкин не овладевает
художественными средства­
ми, он часто прибегает к
прямолинейным аллегориям
и метафорам, вроде таких
надуманных, как следую­
щие: «Весна ярится, шутит,
колобродит, в снег прячет
мины — капельки дождя»;
«шар земной распахивает
ворот», в которых нет не­
посредственного
чувства,
остроты и конкретности на­
блюдения.
От сборников С. Па­
нюшкина,
А. Васильева,
Б. Цветаева выгодно отли­
чается
книжка
Михаила
Глазкова «Раздумье». Судя

по кратким справкам, его
биография менее богата,
чем, например, С. Панюш­
кина. Это, однако, не ме­
шает М. Глазкову обращать­
ся к большим событиям и
темам. Он, как и С. Панюш­
кин, часто пишет о войне.
Обобщенные
образы,
подчеркнутая
экспрессив­
ность, живописность прису­
щи перу М. Глазкова. Он
не только думает о смысле,
обобщает, но и рисует кар­
тину.
Небольшой сборничек
М. Глазкова — самый ост­
рый по решениям, по во­
просам, которые в нем за­
тронуты. В стихотворениях
«Хлеб», «Дурман-трава», «Я
мальчишкой и то не драл­
ся» ставятся важные нрав­
ственные проблемы. И если
не везде поэту хватает чув­
ства меры и такта, то его
нельзя обвинить в уклончи­
вости. Кроме того, М. Глаз­
ков свободно владеет сти­
хом, нет ощущения натруженности, «высиженности»
строчки или образа.
О поэтических способ­
ностях автора говорит и
сборник
Ивана Лысцова
«Добрые
облака».
Иван
Лысцов — молодой поэт. Но
он уже не новичок в поэ­
зии— много печатался в
газетах и журналах. «Доб­
рые облака» — третья его
книга.
У И. Лысцова пристра­
стие к самоцветному рус­
скому слову. Он любит его
красочность, Соответствен­
но есть у поэта и свое­
образный лирический рису­
нок. Интонация у него неж­
ная и чуть умилительная.
И вот здесь-то поэт начи­
нает терять вкус и меру, изпод его пера появляются
подобные строки: «Словно
лебеди, на долы лебедяни
опускались по уходу холо­
дов. Это в пене лепестками
лепетали хороводы нахоло­
женных садов»; «Но под­
ластилось негаданно иное и
едва не обескрасило кра­
су— лишь прошлось оно
любимою красою словно с
острою косбю на весу». Мы
не относимся к тем угрю­
мым блюстителям гладкого
версификаторства, для ко­
торых богатая
аллитера­
ция уЖе формализм, сме­
лая рифма — выверт, энер­
гичный
ритм — литератур-

211

ная уголовщина. Но в лю­
бом деле может быть хоро­
ший и дурной вкус, высокое
мастерство и простая не­
разборчивость в средствах.
Поиски
необыкновенного
слова и приводят И. Лысцова к тому, что он гладкий
и безликий стих нередко
заменяет стихом неловким,
неразборчивым по выраже­
нию и по смыслу. И тогда
получаются такие вот стро­
ки:
«пятнадцатълетние . и
ниже они входили во пра­
ва» и т. п.
Как видим, там, где те­
ряется требовательность к
своей работе, не спасают
и способности.
Но возвратимся к за­
мыслу поэтической серии.
Нередки случаи, когда ре­
зультатом хорошего замыс­
ла оказывается стандарт, и
творческое дело рискует
превратиться в нечто обя­
зательное и скучноватое.
Липецкое книжное изда­
тельство
избежало
этой
опасности, оно не ограничи­
лось выпуском только лири­
ческих сборников. В серии
нашлось место и для поэм,
и для сатиры, и для коллек­
тивных книжек.
Вот один из интересных
поэтических замыслов. К
звездам летит ракета, не­
сущая
советский
герб.

Это — величайшая историче­
ская победа. Но ее начало
уходит во тьму времен...
По палатам ходит гроз­
ный царь. Малюта доклады­
вает о поимке зодчего Ни­
киты, который «бунт чи­
нил» и похвалялся, что мо­
жет сделать летающую пти­
цу. О судьбе русского
умельца и рассказывает
А. Беляев в поэме «Крылья».
В заточении по прика­
занию царя Никита сделал
«птицу», на которой, плавно
кружась, слетел с мона­
стырской звонницы. Но су­
ровой была царская награ­
да. «Негоже быть... рабу
превыше
господина». И
царь велел «на месте лоб­
ном холопу голову снести».
Таково содержание поэмы
А. Беляева. К сожалению,
любопытный замысел по­
рядком испорчен вычурной
стилизацией и небрежно­
стью поэтической речи.
Автор
сатирической
книжки «Хвастливая кури­
ц а » — Николай
Емельянов.
Основной жанр сатирика —
басни. В них есть остроум­
ные находки, но сатириче­
ские характеры у Н. Емелья­
нова не получаются, они
слишком однолинейны. Пор­
тят басни и часто встречаю­
щиеся назидательные кон­

цовки. Подчас такая мораль
лишает сатиру обобщения.
И все же надо сказать, что
миниатюры Н. Емельянову
удаются
больше,
чем
басни.
Мы сделали беглый об­
зор только девяти книжек.
Но это не все. Липецкое
книжное издательство вы­
пустило
и коллективный
сборник «Запев». В нем,
кроме
уже
названных,
встречаем имена и многих
других поэтов. Этот сбор­
ник — показатель того, что
у издательства есть боль­
шие резервы и читатель в
будущем получит новые
книги.
Замысел серии, кото­
рую осуществило Липецкое
книжное издательство, пол­
ностью оправдывает себя.
Это смотр сил. Он помо­
гает отобрать для общесо­
юзного читателя все луч­
шее, что делают поэты са­
мых отдаленных уголков
нашей страны.
Понятие
«периферий­
ное», «местное», «област­
ное» издательство сейчас
основательно меняется. И
то, что делают местные из­
дательства, еще не оцене­
но в полной мере. Работа
эта — важная, очень боль­
шая и полезная.

„ПУШКИН Б МОСКВЕ"
[ОтрЬгвки из романа И. А. Новикова)
Иван Алексеевич Новиков мечтал продолжить свою дилогию „Пушкин в
изгнании* („Пушкин на юге*, и „Пушкин в Михайловском*), В 1947—1957 гг, он
набрасывал отдельные сцены из следующей части книги— „Пушкин в Москве",
которую ему так и не удалось закончить,
.
Ниже мы впервые публикуем, придерживаясь хронологии биографии
Пушкина, ряд отрывков из начатого романа.

1

2

ПО СЛЕДН ЯЯ ВСТРЕЧА

РАЗГО ВО Р
Х О М Я К О В А И ВЯЗЕМ С КО ГО
О ПУШ КИНЕ

Последний вечер 26 декабря 1826 года,
перед отъездом на каторгу в Сибирь к
мужу, декабристу Сергею Волконскому,
Мария провела в доме своей невестки Зи ­
наиды Волконской, где был и Пушкин.
Пушкин стоял недалеко от окна, и со
стороны было похоже на то, что это портрет
его, вставленный в раму.
Он словно забыл, что не один, сам с
собой, а в людной гостиной, правда так же
притихшей, как если б она была пуста.
Мария его глубоко потрясла: ее реши­
мость, самоотверженность и прямота. Не­
даром ее отец, умирая, сказал о ней, что
это самая замечательная женщина, какую
он знал.
Теперь он думал о ней и о себе. Лицо
было собрано и напряжено, как если б он
собрался отбыть в новый жизненный путь.
Глаза глядели куда-то вперед, точно во­
прошая далекое будущее, стараясь его раз­
глядеть. Так и еще раз всем существом
переживал он своего «Пророка».
10. V II.57.

Лесной

Городок.

Хомяков Алексей Степанович (1804—
1860) — писатель, впоследствии славяно­
фил. В 1827— 1828 годах жил в Петербурге,
посещал салон, где и встречался с Пушки­
ным.
Кн. Вяземский Петр Андреевич (1792—
1872) — поэт и критик, один из ближайших
друзей Пушкина.
Пушкин этого разговора, а вернее даже
спора, не слышал.
Вяземский был по-необычному
воз­
бужден; самые волосы на его голове, тор­
чавшие в разные стороны, напоминали со­
бою упрямую и бушующую толпу на пло­
щади. Он был возмущен до крайности:
— Пушкин...
наш
Пушкин — хвалу
царю! Что он забыл о декабристах? Поэт?
У Хомякова также глубокое волнение
его выражалось совсем по-иному. В нем
хмурилось все, начиная с широкого лба,
крутого затылка, могучих медвежьих плечей. Он как бы втягивался в напоминаз-

213

Герман («Пиковая дама»)
шую лесную берлогу свою широкую выгну­
тую спину. Голос его, и без того довольно
глухой, переходил в настоящее ворчанье.
— Поэт не может лгать! Он понимает
больше нас с вами, он объемлет проница­
тельным взором подлинную связь вещей и
противоречия вяжет в единый узел.
Вяземский зло огрызнулся:
— Если поэт не может лгать, то в про­
зе вы можете плести все, что вам взду­
мается...
— А что же именно?
— А великую ерунду, Алексей Степано­
вич, вот что!
Наступила краткая тишина, подобная
той, как это бывает между двумя раскатами
грома. Но Хомяков был человеком особен­
ным, внутреннего поведения которого порою
нельзя было угадать. Но этот «перелом по­
годы» не произошел незамеченным. Вера
Федоровна, оставив свое вышивание, по­
глядела в сторону спорщиков и удивилась,
как если бы увидала вместо тучи кусочек

синего неба: это был взгляд Алексея Степа­
новича. Д а и спина его как бы выпрями­
лась, и весь он помолодел.
— Вот что! — сказал Хомяков.— Мы
глядим с тобой на одно, а видим разное.
Когда это бывает? Когда предмет обширен
и многообразен, когда человек отмечен
божьим перстом.
Вяземский хотел было криво улыб­
нуться, но остановился на полуулыбке.
— Ты не сердись,— еще мягче сказал
Хомяков,— но я думаю так, потому что за ­
нимаюсь всемирной историей.
Голос Хомякова снова стал важным,
как если бы он вступил на университетскую
кафедру. Это уже было менее интересно.
Но весь разговор между мужем и Хомяко­
вым Вера Федоровна запомнила от начала
и до конца. Она нашла случай передать его
Пушкину. Он слушал ее против обыкнове­
ния очень серьезно и, сказав всего несколь­
ко общих фраз, склонился к руке ее и вы­
шел, ничего не сказав о причине ухода.
А причина была: его томили стихи:
«Нет, я не льстец»...
(Речь идет о стихотворении 1828 года «Друзья»,
в котором Пушкин объясняет свое отношение к
Николаю I. Возвращенный им из ссылки поэт
идеализировал личность и деятельность царя, но
в то же время в трех последних четверостишьях
он выступал против реакционных правительствен­
ных кругов).

Спорить с друзьями и говорить им
правду — для этого требовалось едва ли не
большее мужество, чем для стихов, направ­
ленных против царей.
А Хомяков в эту ночь долго не мог за­
снуть. Книги со стен дышали сжатым дыха­
нием, пламя от лампадки скакало по по­
толку, как отдаленная зарница битв и сра­
жений на страницах всемирной истории. Но
вот он высвободил руку из-под простыни и
провел ей по голове, согретой подушкою.
Ни бумаги, ни карандаша рядом не было, и
он просто вслух прошептал:
Отмечен богом меж людей —
Единый, многоликий —
Великий в сложности своей
И в простоте — великий!

Это было сказано очень по-старомод­
ному, но это было то, что сейчас он думал
о Пушкине. Это была его правда о нем.
А утром, проснувшись, Алексей Степа­
нович Хомяков об этом своем поэтическом
облачке совершенно забыл.
27.IX .53 г. А б р а м ц е в о

М уром ски е — о те ц и до ч ь
(«Б а р ы ш н я -к р е с ть я н к а »)

3
У УШ АКОВЫХ
Екатерина Николаевна Ушакова (1809—
1872) была одним из самых сильных ув л е­
чений поэта после возвращения его из
ссылки. Ушакова вышла замуж только пос­
ле гибели Пушкина.

...В о т испанка м олодая о п ер ла ся на б а лкон.
(«Н о ч н о й з е ф и р »...)

Она взяла его за руки и крепко сжала
их в своих небольших горячих ладонях.
Этим она, пусть на самое короткое время,
как бы брала над ним верх: так это и было
необходимо, ибо не он, а она решала сей­
час. Кажется, Пушкин сам чувствовал это
и ждал: в чем ж е решение?
И вдруг она выпустила эти захваченные
ею в полное свое обладание руки, как бы
просто их уронила, и он в свою очередь
ничего не сделал, чтобы в этом ей поме­
шать: вся власть (и притом настоящая)
была у нее.
— Вас нельзя любить,— совсем неожи­
данно сказала она, и голос ее звучал будто
из дали.— Нет, любить вас' нельзя.
Пушкин глядел на нее. Кроме самого
звука этих Катиных слов, а может быть и
еще удивительнее, были ее глаза: они ухо­
дили вдаль, отступая и отступая. Кажется
так: если бы близко взглянула она, как
стояла — в шаге-полутора, то, ничего не ска­
зав, кинулась бы к нему на грудь, обняла
бы самое его сердце и зарыдала слезами
великого, светлого счастья. Но вместо
того — все по-иному.
— Нельзя и нельзя! — еще раз повто­
рила она и широко развела свои руки.—
Любить можно только так! — И она креп­
ко прижала их к сердцу и опять развела их,
как бы стараясь охватить нечто, что видела
перед собою.— А вы шире этого... шире... Вы
почти беспредельны, вас нельзя охватить...
А без этого — мука, мука одна... Не серди­
тесь, уйдите...
И это чувство какого-то, казалось —
внезапного постижения жизни, эта почти
обжигающая мудрость этого юного суще­
ства были столь неожиданны, властны, что
он их послушался: молча ей поклонился и
вышел из комнаты.

315

Она глядела ему вслед и беззвучно
твердила:
— Но ты не забудешь этого... ты нико­
гда, никогда этого не позабудешь!
15 января. 53 г. Утро

4
ПУШ КИН И ВЕЛЬТМ АН
О ВЯЗЕМ СКОМ

Вельтман, Александр Фомич (1800—
1870) — писатель и археолог. С Пушкиным
познакомился во время его южной ссылки
в Бессарабии и встречался с ним снова в
Москве в 1831 году. Познакомившись с мо­
лодой женой поэта„ сказал: «Пушкин, ты —
поэт, а жена твоя — воплощенная поэзия».
— Он себя критикует, но одновременно
собою и любуется. Но и любуется с какимто холодком. А чем собственно? А вот тем,
что он умеет сам себя и хвалить и крити­
ковать.
— Я бы короче сказал, Александр Сер­
геевич: Вяземский — он скульптурен: неза­
вершенная скульптура.
«Черт возьми тебя,— ругнулся про себя
Пушкин,— ты иногда нет-нет да меня и
перешибешь. Я выскажу мысль, а ты тут
же суешь ее в конечную формулу! Сам-то
ты кто?»
— А сам вы? — произнес невольно он
вслух, а Вельтман без запинки тотчас же
и ответил:
— Я старый, старый младенец! — И не
дожидаясь возможного нового вопроса, гру­
стно и серьезно пояснил:
— А это значит вот что... это значит,
что я все п о н и м а ю , но сам... сам я поч­
ти ничего не могу, так... мастерю... погремушечки...
4 апр. 55 г.

...Вчера за чаш ей п ун ш ев ою ... («С л е з а »)

216

...Ещ е одно п оследнее сказанье...
(«Б о р и с Г о д у н о в »)

5
ПУШ КИН И ВЕЛЬТМ АН
О НАТАЛЬЕ НИКОЛАЕВНЕ
ПУШ КИНОЙ

Вельтман (Пушкину).— Она такая чу­
десная и не просто хорошенькая. Она по­
хожа...
Пушкин ждет какого-нибудь курьезного
сравнения, и его губы приготовились сами
собою к улыбке. Но услышал он нечто со­
всем неожиданное.
— Она похожа на какое-нибудь ваше
стихотворение, лирическое.
— Как так на стихотворение? И как на
«какое-нибудь»?
Каждое
стихотворение
само по себе.
— Ну, я так и знал,— ответил Вельт­
ман негромко и собрав морщинки у пере­
носицы.— Я знал, что вы сделаете вид, буд­
то не поняли. Но я же вам, Александр Сер­
геевич, нисколько не льщу. Каждое ваше
стихотворение, идущее из души, каждое —
совершенство. И вот этим-то она на них и
похожа. А содержание — ясно: у каждого
человека — свое.
«Этот чудак и фантазер бывает иногда
близок к тому, чтобы сказать нечто мудрое.
Он говорит, что ее красота, которую видит
наш глаз, равна красоте ее внутренней».
Так Пушкин подумал, а сказал по-дру­
гому, и уже не о Натали, а о себе:
— Вельтман. друг мой, вы слишком
высоко ставите мои стихи, приравнивая их
к живому человеку.
— Это могло бы быть ей комплимен­
том — то, что я про нее сказал,— серьезно
ответил Вельтман,— но это только чистая
правда.

3 апреля 55 г.

6
ПУШ КИН И Н А Т А Л Ь Я Н И КО Л АЕВН А

Все е_ще спали. В квартире было совер­
шенно тихо. И в душе Пушкина, как бы
еще не вовсе покинув его, рдел и рдел сон.
И Пушкин как бы не спешил войти в но­
вый и неизбежный со всеми своими слож ­
ностями, трудностями, горечью и кажущей­
ся безвыходностью, почти уже привычной,
день, но в этой тишине прозрачно и ясно он
вдруг увидел, как бы со стороны, всю свою
жизнь последних лет. Да, она вся крепко
спаяна с его Натали. В ней и поэзия, и
горькие муки, которым она является причи­
ною, но в которых она совсем неповинна.
Наталья Николаевна спала. Обе руки
ее, по обыкновению, лежали поверх одеяла,
закрывавшего ее с большею скромностью,
чем бальное платье. Дышала она ровно и
тихо, и, мать троих детей, сама была немно­
го постарше их.
Он писал это, как если б просто гово­
рил ей:
Пора, мой друг, nopal Покоя сердце просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб. замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег.

Он снова взглянул на нее. Она ничего
не слыхала и не понимала, и не потому, что
она спала, а потому, что и бодрствуя, также
была вне всего того, что бушевало в его
душе. Он еще раз ощутил все это. Поднял­
ся, переплел пальцы на руках и крепко
Хрустнул ими.

Игорь

День начинался покорный своим зако­
нам и неизбежной для него судьбы.
1954 г.

7
О НАТАЛИ

Пушкин увидел в Натали нечто рав­
ное поэзии, которую постигнуть нельзя. Та­
кова была и Натали. Нельзя было опреде­
лить ее красоту словами. Это было божест­
венное воплощение красоты, и он, созерцая
и ощущая это, потерял, что называется, го­
лову. Ему уже было нельзя существовать
без Натали, так же как и без своей поэзии.
Это было совершенство всяческое, к кото­
рому с обычными человеческими мерками —
хороша, красива, умна — нельзя было под­
ходить, и он почти потерял способность вла­
деть собою, умчался ночью, без разреше­
ния, на Кавказ. Таким же стремительным
он и вернулся оттуда.
Позже все это вошло в свои границы, и
выделились две новые стороны ее бытия:
мать детей и блестящая красавица — звез­
да в высшем свете. И вот тут Пушкин свя­
зал ее, этот придворный блеск с возмож­
ностью воздействовать через нее на монар­
ха, для облегчения участи декабристов.
Когда впервые эта мысль стукнула ему
в голову (рано утром, после крепкого сна),
он долго лежал неподвижно, боясь, чтобы
она не прикинулась сном и не улетела, ра­
створившись в дивном сознании.
Мысль эту он оценил как гениальную.
То была поэзия, а теперь — великолеп­
ная проза (озорство гения).
9 сентября 57 г.

Григорьев

Пушкин в деревне
Конек семенит неторопко,’
От зноя мигают поля.
Знакомая сызмальства тропка,
Плакучая матерь-земля!
Сыпучий песок, да ухабы,
Да лес, разомлевший, немой.
Навстречу господские бабы
Да нищий с дырявой сумой.
Как правда, простая картина:
Проселка крутой поворот,
Малютка-пичуга у тына
Простецкую песню поет.
Как спорить с лихою судьбиной
Отправился милый в сыр-бор.
(А взгляд у нее голубиный,
Что зеркало псковских озер).
«Останусь я верной навеки,
Ты только врага победи!..»
И Пушкин слезает с телеги,
С тоской неуемной в груди!..

Четыре тесовых ступени,
Обвитое хмелем крыльцо.
И сразу — не гнутся колени,
И жар застилает лицо!
Слежавшейся сажей и луком
Изба прочадилась насквозь.
С иконы, с упреком и мукой,
Облупленный смотрит Христос.
— Ах, нянюшка!..
— Мой голубочек?
Живехонек! Ну, молодец!
А я-то уж пятый денечек...
Глаза .проглядела вконец.
Так, значит, вернулся, так, значит,
Теперича снова со мной?..
За желтой слюдою маячит
Июльский полуденный зной.
За темным окошком, вздыхая,
Смеясь, задыхаясь от слез,
Ж дет часа святая, лихая,
Россия — предвестница гроз!

щштшшт

Д. Ф л е р б в с к и й

ток голым

гДНТ-ЯГО
СОБИРАЯСЬ В ДОРОГУ...
Нынешним летом на стадионах дале­
кого Чили шестнадцать сильнейших фут­
больных команд мира вновь вступит в бои
за кубок «Золотой богини». Среди шестна­
дцати — и советская сборная.
В Стокгольме, где состоялся минувший
чемпионат мира, мы были дебютантами, и
боевое крещение, даж е учитывая «смягчаю­
щие обстоятельства» (проиграли только
чемпионам и обладателям второго места),
не принесло нам особых лавров. Дошли
лишь до четверть-финала.
Гадать, как сложится футбольная конъ­
юнктура в Сант-Яго, трудно. Пока лишь
ясно, что для европейцев — имея в виду
южноамериканскую
окраску чемпионата,
климатические и иные особенности — она
мало благоприятна. Но речь идет даж е не
о том, какое место займут в турнире совет­
ские футболисты. Будет ли достаточно ве­
сомым, убедительным слово наших мастеров
в традиционном споре различных футболь­
ных школ, теорий, подтвержденных .прак­
тикой — голами, изяществом комбинаций,
остроумным тактическим планом, совершен­
ным исполнением тренерского замысла?
От Стокгольма до Сант-Яго — дорога
длиною в четыре года. Оставим в стороне
статистику международных матчей. То, что
советская сборная прочно утвердилась на
континенте в ранге одного из бесспорней­
ших фаворитов, хорошо известно каждому
любителю футбола. Вспомним хотя бы бли­
стательные победы советских футболистов
над сборными командами Венгрии, Чехосло­
вакии, Югославии, кубок Европы, принесен­
ный в дар искусству и стойкости наших ма­
стеров.
Продолжится ли эта победная цепочка?
Класс игры, стабильность выступлений
сборной, надежность ее резервов опреде­
ляются, в конечном счете, добротностью
клубного футбола. Это несомненно самый
верный барометр.

218

Какую же погоду предсказывает фут­
больный барометр? Что нового и знамена­
тельного произошло за четыре года, отде­
ляющие нас от Стокгольма, в сложном хо­
зяйстве отечественного футбольного Олим­
па?
ИНОЕ ВРЕМЯ, ИНЫЕ МОДЫ
В позапрошлом году впервые в истории
отечественного футбола пал столичный
триумвират. Ни динамовцы, ни спартаков­
цы, ни армейцы не стали чемпионами. Обой­
дя былых законодателей футбольных мод,
золотые медали благополучно причалили к
автозаводским берегам.
Само по себе крушение прославленного
триумвирата не очень огорчило московских
болельщиков. Скорее обрадовало. Футболь­
ная гегемония столичных клубов лишь
упрочилась. Блистательно упрочилась. В до­
бавок ко всему, «Торпедо» получило и ку­
бок.
Но вот в минувшем сезоне здание,
столь искусно возведенное столичными фут­
больными стратегами, рухнуло. Ни золотых
медалей, ни кубка. Все отбыло на Украину.
Последние аккорды чемпионата и фи­
нал кубка грянули для москвичей громом
с ясного неба. Ведь говоря объективно,
«Торпедо» и в роли экс-чемпиона наверное
остается сильнейшей в стране командой, са­
мым совершенным в отечественном футболе
игровым ансамблем.
То, что торпедовцы поскользнулись на
финише, можно в какой-то степени объяс­
нить волей спортивного случая, недугом,
свойственным
преимущественно
чемпио­
нам,— самоуспокоенностью (откуда
при­
шла и «академичность») плюс спецификой
системы розыгрыша. Неудачи же спартаков­
цев и особенно динамовцев определяются
куда более серьезными причинами.
Читатель, услышав знакомое — «Спар­
так», насторожится: позвольте, мол, о ка­
кой неудаче идет речь? Уж не о том ли, что
за несколько туров до финиша спартаков-

цы сохраняли вернейшие шансы на «золо­
то»? И разве не почетны бронзовые медали,
завоеванные в итоге бело-красными?
В конце сезона «Спартак», к гордости
своих многочисленных почитателей, проде­
монстрировал мощный спурт. Шесть побед
подряд! Причем — побед весьма убедитель­
ных!
И все же рискнем сказать, что это была
скорее великолепная, но отчаянная вспышка
решимости и мужества, чем планомерный
натиск уверенного в своих силах исполина.
Спасибо ветеранам! Они, словно обретя
вторую молодость, блеснули отличным ма­
стерством. Но когда сказалась усталость и
поубавилось решимости, «Спартак» захро­
мал на обе ноги. Зритель воочию убедился,
что нерешенных проблем, особенно в линии
атаки, у спартаковцев хоть отбавляй. Н а­
долго ли сохранят надежность, стабильность
класса игры Ильин, Исаев, Татушин? Будет
ли прогрессировать Севидов? Оправдают ли
надежды пока лишь «многообещающие»
Рейнгольд и Лагофет?
Короче говоря, поиски наилучшего со­
става продолжаются, и о слаженном понастоящему
ансамбле
популярнейшей
команды говорить, пожалуй, еще рано.
О динамовцах вспоминают вскользь и
без особого интереса. Такова участь аутсай­
дера. Как дошли бело-голубые до такой
жизни? Динамовская «загадка» трудно раз­
решима и для знатоков. Уж очень стре­
мительным было их падение с олимпийских
высот. Обычно в таких случаях упрекают
тренеров за невнимание к молодежи. Д ес­
кать, упустили, не сумели подготовить д о ­
стойную смену ветеранам. Но динамовские
тренеры ничего не упустили. Два года назад
коллектив дал отечественному футболу, по­
жалуй, самую богатую поросль молодых
талантов — Численко, Короленкова,
Кор­
шунова, Фадеева...
Ныне команда играет плохо. Были,
правда, и взлеты — скажем, бурный финиш
в конце прошлогоднего сезона, сенсацион­
ная победа над нынешним
чемпионом
( 4 : 0 ) , но во многих, если не в большин­
стве,
матчах
динамовцы
«порадовали»
своих приверженцев лишь прямолинейной,
близкой к примитиву игрой.
В чем тут дело? «Звезды» остались, а
крепкого коллектива нет. Сколько раз при­
ходилось наблюдать, что, к примеру, Чис­
ленко играет в пас только с Короленковым,
а других партнеров по нападению словно и
не замечает. Откуда, такая заносчивость?
И долго ли динамовские тренеры будут по­
такать зазнавшимся? Ведь, право, лучше
отказаться и от солиста, если его голос дис­
сонирует с хором...
М ежду тем руководители команды, бо­
ясь, очевидно, выносить сор из избы, пред­
почитают искать причины кризиса в трав­
мах игроков, роковых случайностях и т. д.
Перечисляют «объективные» причины и
почти ни слова не говорят о спортивной
этике. А вот о ней-то в динамовском кол­
лективе, пожалуй, стоит вспомнить в пер­
вую очередь. Но откровенный разговор пока
еще не состоялся.

Мы по-прежнему • считаем московское
«Динамо» гордостью нашего футбола. Не
хочется терять надежду, что динамовское
руководство сообща со спортивной общест­
венностью всерьез возьмутся за «лечение
больного».
ТАК ПОЯВЛЯЕТСЯ «ПОЧЕРК»
Еще два-три года назад в статью, по­
священную итогам чемпионатов, автор впи­
сывал примерно такой обязательный абзац:
«За год наш футбол окреп, возмужал, по­
явились новые имена, новые таланты. Но,
увы, очень уж похожи друг на друга коман­
ды, однообразен стиль, не видно собствен­
ного игрового почерка...»
А если этот почерк и находили, то разве
что у динамовцев «Тбилиси».
Теперь столь унылые нотки больше не
проскальзывают даж е в речах скептиков,
и южан никто не называет эталоном само­
бытности. У многих команд высшей лиги
ныне свой ярко выраженный стиль игры.
И это, пожалуй, самый отрадный итог по­
следних лет. Примечательные результаты
принесли творческие поиски тренеров в сто­
личном «Торпедо», киевском «Динамо» и
ЦСКА.
Как появляется игровой почерк? Вик­
тор Маслов шлифовал торпедовский ан­
самбль годами и добился хорошей его сы­
гранности. Долголетним, кропотливым тру­
дом и заслуженными всходами отмечена
деятельность Вячеслава Соловьева в киев­
ском «Динамо». Константин Бесков провел
в ЦСКА только год. Но лицо команды из­
менилось неузнаваемо: вместо набившего
оскомину «сверхатлетизма» — изящная мно­
гоходовая комбинация в линии нападения,
в защите вместо отбойной игры — умный
хладнокровный расчет.
Константину Бескову по существу при­
шлось заново создавать команду (особенно
в ее атакующей линии) из игроков очень
непохожих друг на друга и еще не успевших
как следует сыграться.
Пусть читатель не подумает, что автор
хочет противопоставить Виктора Маслова
и Вячеслава Соловьева Константину Беско­
ву. У каждого из наших ведущих футболь­
ных стратегов свой метод, свои вкусы. Но
есть и нечто общее. Каждый из них смело
ломал доставшиеся ему в наследство уста­
ревшие схемы, без оглядки шел на риско­
ванный эксперимент.
Конечно, тренер может стать искусным
ваятелем, если у него под рукой есть под­
ходящий материал. Желательно, но совсем
не обязательно, чтобы игрок в одном кол­
лективе последовательно
проходил все
ступени — от новичка до мастера. Не нужно
поощрять «летунов», но, наверное, стоит
расширить правомочия тренера в подборе
нужных ему для ансамбля игроков. Стоит,
очевидно, дать большую свободу выбора и
футболистам. Нелепо, когда во имя ведом­
ственных интересов тому или иному мастеру
не дают играть в той команде, где он
хочет.

219

Ведь нередко бывает, что сам по себе
неплохой игрок никак не может найти об­
щий язык с партнерами. Часто это кон­
чается тем, что такого футболиста из основ­
ного состава переводят в запас. В другой
команде он мог бы сыграть и по-иному, го­
раздо полнее раскрыть свои возможности.
Но нет — его придерживают у себя. На вся­
кий случай...
Другое дело, что федерации футбола
призваны решительнее бороться с различ­
ными вербовщиками, которые сманивают
футболистов посулами всевозможных благ.
ОПРАВДАЛ ЛИ СЕБЯ ОПЫТ!
У футбольной реформы, введенной у
нас два года назад, сторонников, пожалуй,
не многим больше, чем столь же страстных
противников.
Опираясь на опыт двух сезонов, мож­
но сказать, что эксперимент себя оправ­
дал. Расширилась география футбола, ши­
рокий зритель познакомился с коллекти­
вами, до той поры ему почти неведомыми.
И не проиграл, а выиграл от такого знаком­
ства.
Новички класса «А» неравноценны. Но
некоторые из них бились против прослав­
ленных старожилов высшей лиги с неожи-

О чем м ечтает в р а тар ь...

220

данным успехом. Теперь любой московский
фаворит знает, что поход за очками, ска­
жем, в Ташкент, отнюдь не легкое занятие.
Можно вернуться и без оных. А ведь еще
года три назад среднеазиатские респуб­
лики считались футбольной целиной.
Эксперимент признан удачным. И все
же система розыгрыша, принятая сейчас,
отнюдь не совершенна, и требует корректив.
Прежде всего надо, очевидно, избежать эле­
мента случайности, несправедливости. Ко­
гда команды подошли к финишу — финаль­
ной пульке, всем стало ясно, что вторая
подгруппа значительно
сильнее первой.
Какое уж тут равноправие!
В финальную пульку сначала допуска­
лись шесть команд, потом десять. Теперь
предлагают увеличить состав участников до
четырнадцати. Вот и получается, что измо­
танные в боях местного значения лидеры
приходят к финишу явно не в лучшей фор­
ме. Во всяком случае равномерного распре­
деления сил на всех этапах розыгрыша
очень трудно добиться даж е самым испы­
танным футбольным бойцам.
Несуразен порядок зачета. Московские
динамовцы по очкам сравнялись с автоза­
водцами. У тех и других по сорока одному
очку. Но динамовцы, и вполне заслуженно,
заняли лишь одиннадцатое место, автоза­
водцы — второе.
Думается, что настало время в ближай­
ший год-два вернуться к двухкруговой си­
стеме, чуть урезав число команд класса «А»,
но зато продлив сезон хотя бы на месяц.
Стоит, наверное, изменить порядок пе­
рехода команд из класса «Б» в высшую
лигу. Целесообразнее устраивать не пере­
ходные игры, а принимать новичков на ме­
сто четырех или даж е пяти команд, зам­
кнувших турнирную таблицу. Во всяком
случае, не выхватывать из класса «А»
команду, которая достаточно прочно укре­
пилась в турнирной таблице, как это слу­
чилось с воронежским «Трудом».
Воронежцы заняли совсем неплохое для
дебютанта пятнадцатое место (из двадцати
двух), И все же вынуждены покинуть
класс «А».
Стоит подумать и об изменениях в ро­
зыгрыше кубка СССР. В минувшем сезоне
болельщики наблюдали довольно необыч­
ное зрелище, нечто новое в спорте — фут­
больные поддавки. Нашлось немало команд,
выставлявших на кубковые матчи не силь­
нейший, а наислабейший состав. Лишь бы
избавиться от «обременительной нагрузки».
Не будем строго судить уклонившихся от
боя. Ведь и их понять нетрудно. Кубковые
матчи, отмеченные напряженной борьбой,
могут истощить силы команды, выбить ее
из ритма и ничего не дать, даже если
коллективу удастся пройти до финала.
Вспомним, как однажды скромный ереван­
ский «Спартак», сокрушая одного сопер­
ника за другим, совершил настоящий по­
двиг — дошел до финала и проиграл киев­
лянам лишь с минимальным счетом 0 : 1 .
А вот цена подвига. Измотанный в куб­
ковых баталиях ереванский «Спартак» не

сумел переиграть куда более слабых сопер­
ников по финальной пульке класса «Б» и
не попал в высшую лигу.
Откажись он от участия в розыгрыше
кубка, результат был бы несомненно иной.
Примерно так рассудили, наверное, в
минувшем сезоне футболисты куйбышев­
ских «Крыльев советов». От кубка факти­
чески отказались, зато сохранили силы для
переходных игр.
Очевидно, надо в награду за мужество,
искусство в кубковой борьбе автоматически
переводить команду класса «Б» — участ­
ницу финала — в высший класс. Только так
можно покончить с футбольными поддав­
ками.

«с-

5роят £Г vie.
ОДИННАДЦАТЬ НЕИЗВЕСТНЫХ
Вернемся к Сант-Яго. Кому доверят
отстаивать честь советского футбола на
мировом чемпионате? Список кандидатов
велик, но примут бой лишь самые надеж­
ные, испытанные. Тут есть над чем поло­
мать голову тренерам сборной команды.
К тому же сложность отбора в немалой
степени вызвана и не очень разумными ме­
тодами комплектования сборной в минув­
шем сезоне.
Вспомним те немногие матчи, которые
она провела весной и летом. Первые при­
стрелки в Голландии с их сенсационным
исходом (поражение, ничья и не очень убе­
дительная победа. И„ все это — в матчах с
командами наискромнейшей силы!) спор­
тивная общественность восприняла хладно­
кровно. Майский проигрыш полякам ( 0 : 1 )
насторожил, а последующие игры сборной
с футболистами Турции и Аргентины от­
кровенно разочаровали. Слабее всего вы­
глядела пятерка форвардов, а в поединке
с южноамериканской командой и защита.
Встретив неожиданный (а вернее, не столь
уж неожиданный) ответный натиск, защит­
ники явно растерялись.
Слабые места сборной были очевидны.
Сдал центр-форвард Понедельник, малоэф­
фективной оказалась на сей раз работоспо­
собность инсайда Бубукина, в некоторых
матчах очень слабо сыграл левый крайний
Месхи, элементарные ошибки допускал в
обороне Медакин.
С мая по сентябрь сборная команда
провела шесть матчей, но только в послед­
нем из них — с австрийцами — тренеры ре­
шились на радикальные перемены. Матч с
австрийцами был проигран, хотя побежден­
ная команда на протяжении всех 90 минут
властно диктовала свою волю сопернику.
Обидный проигрыш. И все же в поединке с
австрийцами наши мастера выглядели све­
жее, инициативнее, чем во всех остальных
матчах.
Финиш советской сборной принес сен­
сацию. Впервые в истории футбола европей­
ской команде удалось на южноамерикан­
ских полях одолеть всех соперников, с ко­
торыми она встречалась (победа над сбор­
ными Аргентины ( 2: 1) , Чили ( 1 : 0 ) и
Уругвая ( 2: 1) .

Жена помогла...

Наши мастера заслужили восторженные
оценки, прозвучавшие на сей раз и в устах
обычно скупых на похвалу авторитетов фут­
бола. Излишне предостерегать тренеров на­
шей сборной от самообольщения. От репе­
тиций до премьеры в мае — дистанция боль­
шого размера. Сейчас же бесспорен, пожа­
луй, один итог, подтвержденный южно­
американским триумфом,— перемены в со­
ставе сборной во многом усилили ее мощь.
Но почему же тренеры только на закате
сезона «открыли», что существуют на свете
и Мамыкин и Амбарцумян? Почему не ри­
скнули, если не в официальных отборочных
играх мирового чемпионата, то хотя бы в
товарищеских матчах сборной полнее испы­
тать таких игроков, как Лобановский, Ка­
невский, Численко, Гусаров? Ведь все они
неоднократно подтверждали свой высокий
класс в матчах отечественного чемпионата.
Плохо и то, что тренеры сборной почти
не прислушиваются к голосу спортивной
общественности. Трудно вспомнить случай,
когда бы, скажем, Гавриил Качалин не в
конце сезона, а в его разгар выступил на
страницах спортивной прессы с полноцен­
ным обзором игр сборной, поделился бы
своими сомнениями, проанализировал д о­
стоинства, потенциальные возможности каж­
дого игрока. Несомненно, та^ой откровен­
ный разговор вызвал бы широкий отклик
болельщиков. А в их суждениях можно об­
наружить немало разумного. Во всяком
случае коллективный разум еще ни разу не
подводил.

221

ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА
г

...Иосиф Костюк сошел
с электрички на подмо­
сковной станции Малаховка.
На базарной площади он
спросил первого попавше­
гося паренька:
— Скажите,
пожалуй­
ста, как пройти ко Второму
Малаховскому проезду?
— А вот— прямо, по­
том свернете направо. Там
он и будет...
Во дворе двухэтажного
деревянного дома № 4 дети
играли в «Чапая». Костюк
обратился к рыжему всад­
нику, гордо восседавшему
на палке:
— Василий
Измайлов
здесь живет?
«Чапай» посмотрел на
говорившего и, заметив на
его груди Золотую Звезду
Героя, громко сказал:
— Да, здесь! А вы кем
ему будете?
Костюк улыбнулся. Ему
вспомнился другой, такой
же рыженький мальчишка,
только, пожалуй, постарше,
с которым его свела судьба
девятнадцать лет назад.
...Ночью фашисты, слов­
но петлей, захлестнули со
всех сторон
небольшую
группу наших бойцов. По­
литрук Иосиф Костюк со­
брал тех, кто еще мог дер­
жать в руках оружие.
— Что будем делать? —

В а силий Измайлов

222

тихо спросил Костюк, но
его услышали все.
— Драться! — ответил
кто-то решительно и зло.
— Правильно! — под­
держали остальные.
Под утро разыгрался
бой. Воины сражались не на
жизнь, а на смерть. Гитле­
ровцы не выдержали, дрог­
нули.
Наши бойцы прорва­
лись в глубь смоленских ле­
сов. Казалось, что они уже
в безопасности, как вдруг
ногу Костюка ужалило чтото острое, горячее. От боли
он потерял сознание.
Утром политрук при­
шел в себя. Он сидел на
истощенной лошади, а ря­
дом с нею шагал, держась
за узду, тринадцатилетний
пионер Вася Измайлов.
Они догнали отряд, но
начались трудные дни. В
селах хозяйничали фашисты.
Без пищи, без питьевой во­
ды Костюку становилось все
хуже и хуже. Ему нужно
было выводить людей из
окружения. Он крепился,
как мог.
Помог Вася Измайлов.
Житель здешних мест, он
неплохо ориентировался в
лесу, на привалах собирал
ягоды, грибы, находил род­
ники, а ночью через фа­
шистские посты и заслоны
пробирался в деревни и до­
ставал продукты. Пионер
нередко сам оставался без
пищи, отдавая все Костюку.
Свыше двадцати дней
отряд пробыл в окружении.
Вася был его неразлучным
спутником.
Июльской ночью под
Москвой бойцы пробились
через передний край гитле­
ровцев и влились в регу­
лярные части Красной Ар­
мии. Вася вместе с Костюком попал в один полк, ко­
торый усыновил мужествен­
ного пионера.
В 1943 году Иосиф Ко­
стюк расстался с Измайло­
вым.
Много времени прошло
с тех пор. Распаханы фрон­
товые окопы, зарубцевались
на теле раны, но разве за­
будет человеческая память
вдовью и сиротскую боль,
слезы тех, с кем шел ря­
дом сквозь дым и огонь,
сквозь разрывы снарядов и
бомб. И герой войны, кото­
рый прошел от стен Мо-

И о си ф К остю к

сквы до предместий Бер­
лина, спустя девятнадцать
лет обращается через га­
зету «Ленинский путь» Вя­
земского района с просьбой
помочь найти Василия Из­
майлова...
И вот Иосиф Степано­
вич Костюк сидит в уютной
светлице. Напротив — Вася,
то есть Василий Федоро­
вич, глава семьи и госте­
приимный хозяин. В этот
вечер в доме Измайловых
долго горел в окнах свет.
Как же сложились судь­
бы бывшего пионера и
Иосифа Костюка?
После освобождения от
фашистов родного села сын
полка Вася Измайлов, прой­
дя с частью немалый бое­
вой путь, возвратился до­
мой, чтобы продолжить за­
нятия в школе. Затем слу­
жил на флоте. Сейчас тру­
дится на одном из москов­
ских заводов. О нем с ува­
жением отзываются все то­
варищи по работе.
Костюк в 1943 году стал
танкистом. В январе 1945 го­
да в боях за польский го­
род Опочно он проявил му­
жество и доблесть, был
удостоен звания Героя Со­
ветского Сс^юза. Войну за-

кончил в звании старшего
лейтенанта.
В 1946 году Костюк де­
мобилизовался из рядов
Вооруженных Сил. Он ак­
тивно участвовал в восста­
новлении разрушенного вой­
ной народного хозяйства на
родной
Новоград-Волынщине.
Тяжелая болезнь подо­
рвала силы этого замеча­
тельного человека. Но ин­
валид первой группы Ио­
сиф Степанович
Костюк
продолжает шагать в строю
бойцов за семилетку.
Старший лейтенант
Н. Мельничук

ВЕРНЫЙ ДРУГ БОЛЬНОГО

Еще в древности врачи
стремились безболезненно
проводить
хирургические
операции. Обезболивающие
средства знали Гиппократ,
Цельс, Авиценна.
Однако обезболивание
в том виде, в каком оно
известно теперь, появилось
немногим более ста лет
назад.
16 октября 1846 года
зубной врач Вильям Мор­
тон с помощью несложного
аппарата для вдыхания па­
ров эфира получил состоя­
ние наркоза у двадцатилет­
него мужчины, а хирург
Уоррен удалил ему в это
время сосудистую опухоль
подчелюстной области. С
этого момента в операци­
онных всего мира стало
тихо. Наркоз избавил людей
от страданий.
Один
из
пионеров
обезболивания — гениаль­
ный русский хирург Н. И.
Пирогов. Он не только пер­
вым стал изучать действие
эфира на организм, но и
предложил новые ориги­
нальные методы введения
наркотика.
Прогресс науки и тех­
ники дал хирургам возмож­
ность проникнуть в не­
ведомые раньше области
человеческого
организма.
Длительные операции на
самых жизненно важных ор­
ганах теперь проводятся
без боли. В этом — за­
слуга врачей — анестезио­
логов, представителей од­
ной из самых молодых ме­
дицинских специальностей.

Современная методика
общего обезболивания по­
зволяет врачу-специалисту
полностью контролировать
изменения, происходящие в
организме
пациента
во
время операции. Приборы
регистрируют содержание
кислорода и углекислого
газа в крови, состояние
сердечной мышцы фикси­
рует электрокардиограф, а
о глубине наркоза можно
судить по показаниям электроэнцифалографа — при­
бора,
регистрирующего
биотоки мозга.
Большое
распростра­
нение получают газовые
наркозы, в частности, ши­
роко используется закись
азота. Этот наркотик инте­
ресен тем, что через 15—
20 минут после наркоза он
полностью выделяется из
организма и вообще не
вступает в соединение с его
клетками.
Анестезиологов, однако,
не удовлетворяет только
контроль за функциями ор­
ганизма во время наркоза,
они
успешно
стремятся
управлять функциями орга­
низма во время хирургиче­
ского вмешательства и по­
сле него.
Еще в 1949 году фран­
цуз Лабори и его сотруд­
ники решили проблему ре­
гуляции обменных процес­
сов во время наркоза, сни­
жения потребления кисло­
рода и самого наркотика.
Так было создано учение о
гибернации — искусствен­
ной зимней спячке.
Другим способом, сни­
жающим процессы обмена,
оказалась гипотермия — ис­
кусственное
охлаждение
организма до 28— 26°.
При операциях на сосу­
дах удалось во время нар­
коза резко снизить артери­
альное давление, уменьшить
кровопотерю.
Международный
кон­
гресс по вопросам обезбо­
ливания в Канаде востор­
женно приветствовал пред­
ставителя СССР профессора
И. С. Жорова, отдавая этим
дань заслугам советской
анестезиологии.
Много энергии отдают
развитию
анестезиологии
A. Н. Бакулев, П. А. Куп­
риянов, А. А. Вишневский,
B. И. Казанский, Н. М. Амо­
сов и другие видные дея­

тели советской медицины.
Большую работу по подго­
товке кадров ученых и прак­
тических врачей-анестезиологов ведет кафедра фа­
культетской хирургии Пер­
вого Московского ордена
Ленина медицинского ин­
ститута имени И. М. Сече­
нова, руководимая заслу­
женным деятелем науки
профессором И. С. Жоровым.
В этой клинике рабо­
тают талантливые молодые
ученые.
Кандидат меди­
цинских наук А. 3. Мане­
вич успешно проводит ра­
боту по внедрению в кли­
ническую практику фторатана, нового отечественного
наркотика. В. А. Михельсон
защитил диссертацию о
применении отечественного
препарата для расслабления
мышц — дитилина. Интерес­
на работа аспиранта Э. П.
Сваджяна об одном из
новых наркотиков — трилене, которому принадлежит
большое будущее в области
акушерства-гинекологии.
Известный советский хи­
рург, действительный член
Академии медицинских на­
ук, лауреат Ленинской пре­
мии Б. В. Петровский и его
сотрудники разрабатывают
методику применения нар­
коза в лечебных целях.
Главный хирург СССР
В. Стручков назвал анесте­
зиологию одной из самых
перспективных медицинских
специальностей. Люди долж­
ны забыть о боли не только
в операционной, необходи­
мо продвигать общее обез­
боливание в амбулаторную
практику.
Досадно, что у нас
пока не создан институт
анестезиологии, где бы го­
товились
врачи-специали­
сты, проводились научноисследовательские и экспе­
риментальные работы. Ап­
параты для наркоза, выпу­
скаемые заводом «Красно­
гвардеец», к сожалению, не
всегда
доброкачественны.
Все еще мало диагностиче­
ской аппаратуры.
Врач Э. Каструбин

223

Владимир

кшш

Лифшиц

в к о т о р ы й раз

про о д е ж д у ...

«Все говорят, что советские ткани хороши в носке,
однако есть нарекания на фасоны костюмов и пальто, их
отделку. Из хороших материалов у нас нередко вы­
пускают плохие изделия...»
(Из доклада Н. С. Хрущева
на XXII съезде КПСС)

Любит парень
не к нему,
приодеться,
а к вам, закройщик!
носит парень
Почему,
галстук броский,
спрошу резонно,
а поближе
в магазине,
приглядеться —
в ателье ли,
не обновки,
только старые
а обноски:
фасоны,
поднакопит
только древние
он деньжонок,
модели?
поднакупит
Если ж новые порою
одежонок —
мы и видим
постоянный
на витрине,—
посетитель
весь прилавок
городских
перероем,
«комиссионок»...
нету новых
Осудить
и в помине!
его сурово —
Почему вас
это нам
так прельщает
простого проще,
только та,
но сегодня
простите,
наше слово
мода,
что свободно
превращает
Аполлона
в Квазимодо?
Завести бы, что ль,
со скуки,
вам отдел
«Ушейте'сами!»
и уж в нем
развесить брюки,
те, что схожи
с парусами!
Неужель
прогнать надежду,
что научитесь
вы тоже
современную
одежду
шить
для нашей молодежи?
А придется
научиться,
никуда уж
вам не деться,
если парень
в дверь стучится,—
парень
Р и с у н н и Г. С у и д а р е в а
хочет приодеться!
Подписано к печати 1/11—1962 г. А 01455, Тираж 100 000 экз. Формат бумаги 70 X 108‘/ie.
Печ.‘ л, 14 = 22,507 + вклейка = 23,467 уч.-изд. л. Заказ № 3127. Цена 50 коп
Типография «Красный пролетарий» Господитиздата Министерства
культуры СССР. Москва, Краснопролетарская, 16.

50 коп.