/
Author: Михалков С.В. Заболоцкий Н.А. Гамзатов Расул Злотников Н. Голованов Ярослав Уайлдер Торнтон
Tags: журнал новый мир
Year: 1971
Text
Ш6>В
НОВЫЙ МИР
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО - ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
Год издания XLVII №12 Декабрь, 1S7J г.
татимтамтхамжшям wtmhtihihuli ! hiujiii,।1|,|,».цкакц.1П1 j 1411 wiiiiniiii 1Л1.111Ь± нццилжиаиа™*
□ »*«1ИЧ»стюаппч1КПУ^Г7П»гт»ггг|.-.-г»»гггп»«1^чд'-л1ллД11ик11п-»1.ч -<ги-угга-<гттптт^-|| 14
ОРГАН СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР
СОДЕРЖАНИЕ
Стр
Н. ЗЛОТНИКОВ—Три стихотворения 3
РАСУЛ ГАМЗАТОВ — Мой Дагестан. Окончание. Перевел с аварского
Владимир Солоухин 6
СЕРГЕЙ МИХАЛКОВ—Праздник Непослушания, повесть сказка для
детей и родителей ' 84
ЯРОСЛАВ ГОЛОВАНОВ — На пароходе, рассказ 102
НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ—Стихи и переводы. Из литературного на
следил 113
ТОРНТОН УАПЛДЕР — Мост короля Людовика Святого, повесть. Пере-
вел с английского В. Голышев. Послесловие А. Мулярчика . 121
. ОЧЕРКИ НАШИХ ДНЕЙ
ЕГОР ЯКОВЛЕВ — Директор, с которым я бы хотел работа га 169
НА ЗАРУБЕЖНЫЕ ТЕМЫ
НИКОЛАЙ Т. ФЕДОРЕНКО—На берегу Ист-Ривер 199
ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
К 150-летию со дня рождения Н. А. Некрасова
В. ТУРБИН — Гражданин и поэт 228
ВИТАЛИЙ ОЗЕРОВ—Необыкновенны? дела «обыкновенных» людей
(К 70-летию со дня рождения А, А. Фадеева) 239
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
Литература и искусство 255
И. Козлов. Обращаясь к тем дням...— Г. Трефилова. Высокие беседы.—
Л. Антопольский. Возле нравственности
(См. на обороте)
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ИЗВЕСТИЯ СОВЕТОВ ДЕПУТАТОВ ТРУДЯЩИХСЯ СССР»
Москва
СОДЕРЖАНИЕ (окончание)
Стр.
Политика и наука 273
В. Война. О преступивших грань.
ИЗ РЕДАКЦИОННОЙ ПОЧТЫ 277
КОРОТКО О КНИГАХ — А. Гуревич.—М. И. Стеблин-Каменскип.
Мир саги. Ф Б. Розен.— Т. Кребер. Инги в двух мирах. 279
КНИЖНЫЕ НОВИНКИ 281
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «НОВЫЙ МИР» ЗА 1971 ГОД 282
Н. ЗЛОТНИКОВ
*
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ
*»*
Сквозь деревянный город Далыюморск
Прогрохотала наша батарея.
Полярная ззезда, как будто воск,
Вся расплывалась, белого белее.
Холодная и низкая земля
Лежала рядом с морем недвижимо,
Подняв сырые бревен штабеля
Да три еще или четыре дыма.
И домик молодых учителей
За деревянным мостом в два излома
Казался всех других домов темней.
Там было мне окно одно знакомо.
Ревели тягачи, дремал расчет,
Над ним брезент стучал полой тяжелой. .
Еще глаза разлука не печет.
И домик виден рядышком со школой.
Но время, сделав крохотный прыжок.
Внезапно все иным окрасит светом,
Как будто кто-то этот свет зажег,
Чтоб — в том окне как раз! — горел вослед он.
Все сполохи над каменной грядою,
Все серебром пронизанные реки,
Все стрельбы под Полярною звездою
Тот слабый свет не заслонят вовеки.
***
Скрипела сосна без умолку
Всю длинную ночь над жильем,
Роняла двойную иголку,
Летящую вверх острием.
Вершина по небу летала,
И в домике вздрагивал пол.
Казалось, отлит из металла.
Звенел, напружинившись, ствол.
4
Н. ЗЛОТНИКОВ
И этим, быть может, разбужен,
Приезжий во двор выходил,
Пытаясь проснуться от буден,
Рукой по лицу проводил.
Как отблеск далекого света,
Из бездны сквозящий, со дна,
Мелодия слышалась где-то,
И в такт ей качалась соснг
Но звуков тех было так мало,
И в небе так мало огней,
А только сосна трепетала,
Как будто играли на ней.
И вовсе она не скрипела —
То чудилось в первый момент,—
Л разом играла и пела,
Как ставший душой инструмент.
Приезжий присел на ступени,
Спиной прислонился к стене.
Неслышные двигались тени,
Скользя по лицу и сосне.
Он снова был счастлив и молод,
Беспечен, наивен, влюблен
II утренний сумрак и холод
Пил жадно, от всех отрешен.
***
У самой южной стрелки,
В бараке торфяном
Я помню -посиделки
И дым перед окном.
Дыхание завода,
Пыхтенье, скрежет, стук,
Огни вполнебосвода
И темный виадук.
Мы ждали, ближе к ночи
Спускаясь под уклон:
Когда же прогрохочет
По рельсам эшелон?
Сквозь темные ворота
Он выплывал на нас,
И словно ждал кого-то,
II медлил каждый раз.
В зеленых клубах дыма
И грохоте колес
Вдруг проносился мимо
Мальчишьих наших слез.
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ
5
Над нами мчались п^шки
В брезентовых чехлах.
II вниз летели стружки
И паровозный шлак
На концевой платформе,
Мы знали, что стоит
Одетый не по форме
Охранник-инвалид.
Мы поднимали кепки,
Ему махали вслед,
Но воздух боя крепкий
Наш крик сводил на нет.
Одним влекомы ветром,
Мы так хотели в бой!
И нехотя в ответ нам
Кивал он головой.
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
МОЙ ДАГЕСТАН*
Народ
«|| кажи, Америка такая же большая страна, как и наша? У них
'V больше населения или у нас?» — так скрашивала меня моя
мать в 1959 году, когда я возвратился из Америки.
Умеющий веселиться без шума и звона,
Умеющий плакать с сухими глазами,
Умереть умеющий без жалкого стопа —
Таков человек, рожденный горами.
В ночное окно в тихом, спящем ауле, может быть в дождь, может
быть в хорошую погоду, раздается короткий стук.
— Эй, есть там мужчина? Седлай коня!
— А ты кто?
— Если спрашиваешь «кто», оставайся дома. От тебя толку не
будет.
И опять: стук, стук.
— Эй, есть там мужчина в доме? Седлай коня.
— Куда? Зачем5
— Если спрашиваешь «куда», «зачем», оставайся дома. От тебя
толку не будет.
В третий раз раздается стук.
— Эй, есть там мужчина в доме? Седлай коня.
— Сейчас. Я готов.
Вот' мужчина, вот горец! И поехали они вдвоем. Стук, стук. «Есть
там мужчина? Седлай коня». И вот их уже не двое, не трое, не десять,
а согни и тысячи. К орлу прилетел орел, за человеком пошел человек.
Так и образовался народ Дагестана. Ущельные ветры качают люльки,
горные реки поют колыбельные песни:
— Где ты был, Д.ингир-Дангарчу?
— В лес ходил Ди.чгир-Дангарчу.
Родился сын — под подушку положили кинжал. На кинжале над-
пись: «У отца была рука, в которой я не дрожал, будет ли и у тебя
такая5»
Родилась девочка, на колыбель повесили колокольчик с надписью:
«Будешь сестра семи братьев».
Качаются в ущельях зыбки на веревках, перекинутых с одной ска-
лы на другую. PaCTVT сыновья, растут и дочери. Вырос народ Дате
стана, выросли у него усы, можно закручивать.
Окончание. Начало см. «Новый мир» № 11 с. г.
МОИ ДЛГЕСТ/M-I
7
i'l стало дагестанского народа один миллион и сто тысяч. Пошла
о нем слава по отдаленным горам, обожгла эта слава ненасытные
сердца завоевателей, потянулись к Дагестану жадные руки.
Дагестанцы говорили: «Оставьте нас в покое у наших домашних
очагов, с родителями и женами. Нас и гак мало».
Враги отвечали: «Если вас мало, то разрубим каждого из вас на-
двое, и вас будет больше».
Начались войны.
Загорелся, запылал Дагестан. На склонах гор, в ущельях, в ска-
лах погибло его тысяч лучших сынов Дагестана, самых молодых, креп-
ких, отважных.
Но остался миллион. А ветры по-прежнему качали колыбели, не
умолкли колыбельные песни. Выросло сто тысяч новых дагестанских
сынов. Дали им имена погибших героев. И тогда на Дагестан надвину-
лось нашествие арабов.
Была великая битва, и был от битвы великий шум. Отсеченные го-
ловы катились по ущельям словно камни. Погибло сто тысяч лучших
сынов Дагестана. Сто тысяч воинов, сто тысяч пахарей, сто тысяч жени-
хов, сто тысяч отцов.
Но остался миллион, и не перестали качаться люльки, не смолкли
колыбельные песни:
— Где ты был, Дингир-Дангарчу?
— В лес ходил Дингир-Дангарчу.
Выросло новых сто тысяч, и пришел тогда из Ирана шах над шаха-
ми, смертеподобный Надир. Он собирался покорить мир, а уж с Даге-
станом хотел расправиться одним ударом. «Дуну на них и сдую, как
пыль». Раскинул он шатры. «Неужели эти мыши собираются воевать
против моих котов?» — так еще говорил шах над шахами перед нача-
лом битвы. Но в конце ее он сказал: «Все свое войско готов сменять на
одного их героя Муртузали».
Много красивых слоз говорил шах Надир. Но не по мычанью
узнают силу быка, а во время дела. По ветру пустили горцы шаха над
шахами, погнали его войско, как ветер гонит золу, обильно полили своей
и чужой кровью бесплодную, выжженную Чохскую долину. С тех пор в
Иране есть поговорка: «Если шах глуп, то он пойдет завоевывать Даге-
стан».
Я видел в Тегеране золотой трон шаха Надира, привезенный из
Индии. Я видел его добычу из разных стран, я видел его кривой меч.
— Эта маленькая вешь держала в повиновении и страхе полип
ра,— сказали мне иранские друзья.
— Но не сумела дотянуться до маленького Дагестана.
В Мешхете стены музея шаха Надира расписаны стихами' прослав-
ленных поэтов Ирана, восхвалявших шаха на все лады. Но и дагестан-
ский народ триста лет поет песню об этом шахе:
Бегите, спасайтесь, мы вас не убьем,
Мы вас не прикончим на месте,
Чтоб вы рассказали о бегстве своем,
Мы вас оставляем для вести.
В Иране считают, что шах Надир объединил разрозненные народы
и создал могучее Иранское государство. Может быть, оно так и есть.
Но я к этому добавил бы, что он помог объединиться и разрозненным
дагестанским народам, нашим сердцам. Их объединила общая нена-
висть к шаху-завоевателю.
В войне с ша.хом Дагестан потерял сто тысяч лучших своих
8
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
сынов. Погибли чабаны, охотники, каменотесы, чеканщики, землепашцы,
поэты...
Но остался миллион. Качались люльки, пели песни, джигиты уво-
зили своих возлюбленных, согревались под одной буркой, обнимались,
продолжали род Дагестана. Народилось сто тысяч новых сынов и до-
черей, сто тысяч серпов, кинжалов, пандуров, бубнов
Тогда началась еще одна война. В ущельях и на каменистых до
рогах загремели пушки. В лесах на склонах гор застучали топоры.
Засверкали штыки, засвистели пули.
От Урала до Дуная,
До большой реки,
Колыхаясь и сверкая,
Движутся полки.
Веют белые султаны,
Как степной ковыль,
Мчатся пестрые уланы,
Подымая пыль.
Боезые батальоны
Тесно в ряд идут;
Впереди несут знамены,
В барабаны бьют.
Затарен медным строем
Скачут и гремят,
И, дымясь, как перед боем,
Фитили горят.
И испытанный трудами
Бури боевой,
Их ведет, грозя очами,
Геперал седой.
Идут все полки могучи,
Шумны, как поток
Страшно медленны, как тучи,
Прямо на восток.
И томим зловещей думой,
Полный черных снов,
Стал считать Казбек угрюмый —
И не счел врагов...
Да, трудно было их сосчитать. В наших песнях поется, что прихо-
дилось выходить одному на сто. «Отрубали руку — дрались другой ру-
кой, отрубали голову — тела продолжали драться,— раЦсказывали о
той войне старики.— Убитыми конями перегораживали дороги и
ущелья, с высоких скал прыгали на штыки. Нам говорили: хватит лить
кровь. Сопротивление бесполезно. Куда вы денетесь? У вас нет крыль-
ев, чтобы взлететь в небо. У вас ведь нет таких когтей, чтобы зарыться
в землю.
Но Шамиль отвечал:
— Есть крыло—моя сабля. Наши когти — наши кинжалы, наши
стрелы».
Двадцать пять лет дрались горцы во главе с Шамилем 3 те годы
изменился не только внешний облик Дагестана, но даже названия мест
и рек. Авар-Койсу стала называться Кара-Кейсу, то есть Черной рекой.
Появились Раненые скалы, Ущелье смерти, прославилась река Ва-
лерик, остались в народной памяти: гропа Шамиля, дорога Шамиля,
танец Шамиля.
Трагическим венцом войны стала гора Гуииб. На ее вершине по
следний раз молился имам. Во время молитвы в поднятую руку попала
пуля. Не вздрогнул Шамиль и продолжал свой намаз. Кровь обрызга-
ла колени имама и каменную плиту, на которой он стоял. Раненый
имам довел до конца свою молитву. Когда он встал, приближенные
сказали, ему:
МОЙ ДАГЕСТАН
9
— Ты ранен, имам.
— Эта рана — пустяк. Ока заживет.— Шамиль сорвал пучок травы
и стал вытирать кровь с руки.— Дагестан истекает кровью. Ту рану
залечить труднее.
В этот самый тяжелый час имам призывал к себе на помощь своих
храбрецов, давно уж взятых могилой. И тех, которые сложили головы
на Лхульго, и тех, которые погибли в Хунзахе, и тех, которые остались
лежать в каменистой земле близ аула Салты, и тех, которые похоронены
в Гергебиле, и тех, которые пали в Дарго.
Он вспомнил своего одноаульиа и предшественника, первого имама
Кази-Магомеда, хромого Хаджи-Мурата, Алибекилава, Ахбердилова
и многих еще храбрецов. Кто без головы, кто без руки, кто с простре-
ленным сердцем, лежат они в дагестанской земле. Бойна — это значит
смерть. Сто тысяч лучших дагестанских сынов.
А Шамиль, пересекая великую Россию, все еще твердил:
— Мал Дагестан, мал наш народ. Мне бы еще хоть тысячу сабель.
Б Верхнем Гунибе сохранился камень, на котором есть надпись:
«На сем камне восседал князь Барятинский, принимая пленного Ша-
миля».
— Напрасны же были все тзои старания, вся твоя борьба,— сказал
Барятинский своему пленнику.
— Нет, не напрасны,— ответил Шамиль.— Память о ней сохранит-
ся в народе. Многих кровников моя борьба делала братьями, многие
враждовавшие между собой аулы она объединила, многие народы Даге-
стана, враждовавшие между собой и твердившие «мой народ», «моя
нация», она слила в единый дагестанский народ. Чувство родины, чув-
ство единого Дагестана я завоевал и оставляю своим потомкам. Разве
этого мало?
Я спросил у отца:
— Почему арабы, Тимур, шах Надир шли на нас, проливали кровь,
сеяли зло и ненависть? Зачем им нужен был Дагестан, похожий на вол-
чонка, не познавшего нежности и ласки?
— Я расскажу гебе притчу об одном очень богатом человеке. Да,
он был очень богат. Когда он поднялся на холм, то увидел, что вся до-
лина от подножия гор до берега моря заполнена его отарами. Не видно
конца и его рогатым стадам, и его резвым табунам. Весь воздух был
наполнен блеянием ягнят. И возрадовалось сердце богатого человека,
что зся земля—его.земля и весь скот на земле — его.
Но вот взгляд богача упал вдруг на клочок земли, оставшийся сво-
бодным и пустым от его стад. И заныло тогда его сердце, будто кто
нанес ему глубокую рану. Разгневался богач и закричал грозным го-
лосом: «Эй! Что там за клочок земли, похожий на облысевшую шкуру?
Неужели у меня не хватит овец, чтобы заполнить его?! Гоните туда
отары, гоните стада!»
Но больше всего отец любил рассказывать о самом Шамиле. На-
пример, о том, как Шамиль победил смелого разбойника.
Однажды имам со своими мюридами приехал в какой-то аул. Ста-
рейшины аула встретили его враждебно. Они сказали:
— Нам надоела война. Мы хотим жить мирно. Если бы не ты, мы
давно бы помирились с царем.
— Эй вы, что были раньше горцами! Вы что же, хотите есть дате
станский .хлеб, а служить его врагам? Разве я нарушил заш мир и
покой? Я его защищаю.
— Имам, мы ведь тоже дагестанцы, но мы видйм, что эта война
ничего хорошего Дагестану не дает и не даст. На одном упрямстве да-
леко не уедешь.
10
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
— Вы дагестанцы? По месту вы и правда живете в Дагестане, но
сердца у вас заячьи. Вам нравится ворошить угли в очаге, когда Даге-
стан истекает кровью. Откройте ворота! Или мы их откроем саблями!
Долго переговаривались аульские старейшины с имамом, наконец
решили впустить его и принять мирно как высокого и почетного гостя
За это Шамиль дал км слово не убить ни одного человека в этом
ауле и не вспоминать о старых грехах. Он остановился в сакле верного
своего кунака и жид тут несколько дней, ведя переговоры со старейши-
нами аула
Е то время в самом ауле и в его окрестностях промышлял ужас-
ный разбойник, великан более чем двухметрового роста. Он грабил всех
подряд, отнимал зерно, скот, коней, убивал и запугивал жителей аула.
Для него не было ничего святого. Аллах, царь и имам — были для него
пустые слова
Тогда старейшины аула обратились с просьбой к Шамилю:
— Имам, освободи нас от этого разбойника.
— Но что я с ним должен сделать?
— Убить, имам, убить. Он же сам многократный убийца.
— Я дал слово вашему жамаату не убивать в этом ауле ни одного
человека. Слово надо держать.
— Имам, найди способ, освободи нас от злодея!
Через несколько дней мюриды Шамиля окружили разбойника,
поймали и связали его, а приведя в аул, посадили в подвал. Чтобы на-
казать преступника по заслугам, собрался специальный суд-диван. По-
становили. выколоть бандиту глаза. Ослепив, снова посадили злодея в
подвал, под замок.
Прошло несколько дней. Однажды ночью, ближе к рассвету, когда
Шамиль спал крепким сном, раздался в его комнате шум и грохот.
Имам вскочил, огляделся. Видит, что, раскрошив топором дверь, надви-
гается на него гора — звероподобный человек, похожий на дэва, рыча
щий. извергающий проклятия. Имам понял- разбойнику удалось каким-
то образом убежать из-под замка и теперь он пришел отомстить.
Гигант надвигался скрипя зубами. В одной руке он деэжал огром-
ный кинжал, в другой топор. Имам тоже схватил свой кинжал. Он звал
мюридов, но разбойник успел зарубить их. Аул спал. Никто не слышал
зова имама.
Отступая, Шамиль ловил удобный момент, чтобы напасть на про-
тивника, а тот сослепу прыгал туда и сюда, метался и махал топором.
Сн разворотил все, что было в комнате.
— Где же ты, храбрец, о котором рассказывают книги? — кричал
гигант.— Где ты прячешься? Иди, свяжи мне руки, поймай меня, выколи
мне глаза.
— Я здесь! — громко крикнул имам и тотчас отскочил в сторону.
Топор врезался глубоко в стену как раз в том месте, где секундой рань-
ше стоял Шамиль. Тогда он улучил минуту, прыгнул на своего врага.
Тот был сильнее, лютее. Начал кидать и швырять Шамиля, успел не-
сколько раз поранить. Но ловкость и быстрота Шамиля всякий раз вы-
ручали, ему удавалось избежать смертельного ранения. Борьба длилась
около двух часов. Наконец оазбойник схватил Шамиля, поднял над го-
ловой и хотел брякнуть об пол, а потом и отрубить голову. Но подня-
тый з воздух Шамиль изловчился и успел ударить несколько раз кин-
жалом по голове разбойника. Тот внезапно сник, ослабел, закачался и
рухнул, как кирпичная башня. Кинжал выпал из его рук. Утром нашли
их обоих в луже крови. У Шамиля оказалось девять ран, и ему целый
месяц еше пришлось лечиться в том ауле.
Борьба Шамиля с могущественным внешним противником во мно-
гом напоминала эту драку. Противник в незнакомых ему горах иногда
МОЙ ДАГЕСТАН
11
действовал как бы вслепую. Шамиль же .ловко увертывался от ударов
и внезапно нападал то сбоку, то сзади.
У каждого горца, наверное, есть свой образ Шамиля. Я тоже вижу
его по-своему.
Он еще молод. На плоской скале Ахульго, припав на колени, он воз-
дел в небо руки, только что омытые волной аварской Кейсу. Рукава
черкески засучены. Губы шепчут какое-то слово — некоторые утверж-
дают, что, когда во время молитвы он шептал «аллах», слышалось лю-
дям— «свобода», а когда он шептал «свобода», слышалось людям —
«аллах».
Он уже стар. На берегу Каспия он навсегда прощается с Дагеста-
ном. Он пленник белого царя. Он подеялся на камни и окинул взглядом
кипящие воды Каспия, Губы его вместо «аллах» и «свобода» шепчут
«прощай». Говорят, что на щеках его видели в тот час капли влаги. Но
ведь Ш амиль никогда не плакал. Возможно, это были морские брызги.
И все же ярче всего он представляется мне, по рассказу отца, в
тесной сакле один на один с разъяренным разбойником в длительной и
кровавой борьбе.
С Хаджи-Муратом они жили то в мире, то в ссоре. Много легенд
существует о них, много былей.
Возведя Хаджи-Мурата в сан наиба, Шамиль послал его в Хайдак
и Табасаран, чтобы привлечь их на свою сторону, вернее, чтобы вовлечь
их в войну. Он надеялся, что Хаджи-Мурат будет действовать убежде-
нием, однако новый наиб навел з Хайдаке и Табасаране порядок кнута
и огня. Если кто осмеливался заикаться о законе, Хаджи-Мура г пока-
зывал свой кулак и говорил: «Вот ваш закон. Я Хаджи-Мурат из Хун-
заха. Я и есть для вас главный закон».
До Шамиля дошли слухи о жестокостях Хаджи-Мурата. Он послал
гонца и вызвал наиба к себе. Тот вернулся с большой добычей. Его
отряд гнал впереди себя с гада рогатого скота, отары овец, табуны ло
шадей. Сам Хаджи-Мурат держал поперек седла похищенную красави-
цу. Он расположен был веселиться и балагурить.
— Ассалам алейкум, имам! — приветствовал Хаджи-Мурат своего
вождя, сходя с коня.
— Ваалейкум салам, наиб. С приездом тебя. С чем хорошим
приехал?
— Не с пустыми руками. Есть серебро, есть отары, есть кони, есть
ковры. Хорошо ткут ковры в Табасаране.
— А красавицы не найдется?
— Есть и красавица. Да еще какая! Для тебя привез, имам.
Воины некоторое время смотрели в глаза друг другу. Потом Ша-
миль сказал:
— Скажи, с этой красавицей, что ли. я пойду воевать? Мне нужны
не овцы, а люди. Мне нужны не кони, а зсадники. Ты угнал у них скот.
Но этим ты ранил их сердца и отворотил от нас. Они должны были
стать нашими воинами, заменить убитых и раненых. А кем их теперь
заменишь? Разве случилось бы с нами то, что случилось в Салты и
Гергебиле, если бы хайдакцы и табасаранцы были с нами? И разве до-
пустимо, чтобы одни дагестанцы разоряли других дагестанцев?
— Имам, но другого языка они не понимали!
— А ты постарался сам понять их язык? Если бы понял, то обо-
шлось бы без кнута и огня. Разве разбойники мои наибы?
— Имам, я — Хаджи-Мурат из Хунзаха!
— Я тоже — Шамиль из Гимры, А Кебед-Магомед из Телетля, а
Гусейн из Чиркея. Ну и что из того? Аварцы, хиндаляльцы, кумыки, лез-
гины, лакцы, ограбленные тобой хайдакцы и табасаранцы — все мы сы-
новья одного Дагестана. Мы должны понимать друг друга. Ведь мы —
РЛСУЛ ГАМЗАТОВ
пальни одной руки. Для того, чтобы получился кулак, все пальцы долж-
ны крепко-крепко соединиться. ’ За храбрость’спасибо тебе, Хаджи-Му-
рат. За это ты достоин любой награды. Твоя голова увенчана чалмой.
Но теперь я тебя не одобряю.
— Когда другие в таких же чалмах грабили, ты ничего им не гово-
рил, имам. Теперь, где бы гром ни гремел, все на мою голову.
— Я знаю, кого ты имеешь в виду, Хаджи-Мурат: Лхбердилава,
моего сыча Кази-Магомеда или даже меня самого. Но Ахбердилав
ограбил в Моздоке нашего врага. Я отнял добро у ханов, которые не
хотели идти вместе с нами и даже пытались противостоять нам. Нет,
Хаджи-Мурат. Чтобы быть наибом, недостаточно иметь смелое сердце
и острый кинжал. Надо иметь еше хорошую голову.
Такие споры часто возникали между Шамилем и Хаджи-Муратом.
Эти распри раздувались, преувеличивались молвой, и в конце концов
злая вражда разделила их. Хаджи-Мурат покинул Шамиля, ушел на
другую сторону, лишился головы Тело его погребено в Нухе. Знамена-
тельное разделение, голова досталась врагу, а сердце осталось в Дате
стане. Какая судьба!
ГОЛОВА ХАДЖИ-МУРАТА
Отрубленную вижу голову
И боевые слышу гулы,
А кровь течет по камню голому
Через немирные аулы.
И сабли, что о скалы точены,
Взлетают, видевшие виды.
И скачут вдоль крутой обочины
Кавказу верные мюриды.
Спросил я голову кровавую:
«Ты чья была, скажи на милость?
И как, увенчанная славою,
В чужих руках ты очутилась?»
И слышу вдруг:
«Скрывать мне нечего,
Я голова Хаджи-Мурата,
И потому скат.иласо с плеч его,
Что заблудилась я когда-то.
Дорогу избрала не лучшую,
Виной всему мой нрав тщеславный..»
Смотрю на голову заблудшую,
Что з схватке срублена неравной.
Тропинками, сквозь даль простертыми,
В горах рожденные мужчины,—
Должны живыми или мертвыми
Мы возвращаться на вершины.
(Перевел Я. Козловский)
Увезли имама из Дагестана, Настроили крепостей с амбразурами
во все стороны. Пушки и ружья смотрят из амбразур. Они хотя и не
стреляют, но как бы говорят: «Смирно сидите, горцы, ведите себя хоро
шо и тихо».
Когда же зарубцуются твои раны, Дагестан? Неужели гы только
кость, чтобы вечно дрались из-за тебя? Что за скалы твои! Сколько бы
ни поливали их кровью, не цветут на них цветы. Пли кровь твоя —это
лишь вино, которое пьют завоеватели?
МОЙ ДАГЕСТАН
13
В печальной доле племя этих гор,
В печальной доле реки, звери, птицы,
Казалось, нет дороги на простор
И только в смерти — выход из темницы.
«Земля дикарей»,— сказал один губернатор, уезжая из Дагестана.
«Они живут не на земле, а в пропасти»,— писал другой.
«Этим диким туземцам и та земля, что есть — лишняя»,— утверж
дал третий.
Вечный снег на горах Дагестана,
Вечной ночи над ним темнота,—
сказал некогда Сулейман Стальский, глядя на родную землю.
«С тех пор, как Дагестан посадили в темницу, все месяцы года
имеют по тридцать одному дню»,— писал некогда мой отец.
«Горы, мы с вами сидим в подвале»,— сказал некогда Абуталиб.
«От такого горя и тур грустит в горах»,— пела некогда Анхил
Марин.
«Об этом мире и думать нечего. У кого жирнее хинкалы, у того
больше и славы»,— махнул рукой Махмуд.
«Большие маленьких бьют по голове. Маленькие счастливы только
в сказках»,— сказал Батырай.
«Счастья нигде нет»,— сделал вывод, объездив весь мир, кубачинец
Ахмед Мунги.
Но Йрчи Казак писал: «Мужчина Дагестана везде должен оста-
ваться мужчиной Дагестана».
Но тот же Батырай писал перед смертью: «Пусть у храбрых не рож-
даются робкие сыновья».
Но тот же Махмуд пел:
Если тур заплутался в горах, где темно,
Иль тропу, или смерть он найдет все разно.
Но тот же Абуталиб сказал: «Этот мир вот-вот загремит. Пусть же
он загремит громче».
И пришло время — раздался гром. Ударило далеко, не сразу дока-
тилось до Дагестана, но все уже было разделено на две части зримой
красной чертой: история, судьбы, жизнь каждого человека, все челове-
чество. Гнев и любовь, мысли и мечты — все разделилось надвое.
— Загремело!..
— Где загремело?
— По всей России.
— Что загремело?
— Революция.
— Чья революция?
— Детей трудового народа.
— Ее цель?
— Кто был ничем, тот станет всем.
— Ее цвет?
— Красный.
— Ее песни?
— «Это есть наш последний и решительный бой».
— Ее армия?
— Все голодные и горестные. Великая армия груда.
— Ее язык, нация?
— Все языки, все нации.
— Ее глава?
— Ленин.
14
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
— Чго говорит революция горцам Дагестана? Переведите нем.
Герои и певцы перевели на все наречия Дагестана язык революции
«Веками угнетенные народы Дагестана! Е наши дома, на наши
поля по извилистым горным тропинкам пришла великая Революция.
Слушайте ее и служите ей. Она говорит зам слова, которых вы никогда
не слышали. Она говорит.
— Братья! Новая Россия подает вам свою руку. Принимайте ес,
сплетайтесь с нею в крепком рукопожатии, в ней ваша сила и ваша вера.
— Дети ущелий и гор' Открывайте окна в большой мир. Начинает
ся не день новый, а новая судьба. Идите навстречу этой судьбе!
— Теперь вы не обязаны гнуть спину перед сильными. Отныне на
вашего коня не сядет чужой. Теперь ваши кони — ваши кони, ваши киш
жалы — ваши кинжалы, ваши поля — ваши поля, ваша свобода — ваша
свобода».
Так перевели язык «Авроры» на языки народов Дагестана. Его пе-
ревели Махач, Уллубий, Оскар, Джелал, Кази-Магомед, Магомед-Мир-
за, Гарун и другие мюриды революции, хорошо знавшие горести Даге-
стана.
И пошел Дагестан навстречу своей судьбе. Горцы приняли цвет и
песни революции. Но испугались ее враги. Это над их головами загре
мел гром, под их ногами зашаталась земля, перед ними вскипело море,
за их спинами обрушились скалы. Затрясся и рухнул старый мир. Раз-
верзлась глубокая пропасть.
— Дайте руку! — взмолились враги революции, называвшие себя
друзьями Дагестана.
— Ваши руки в крови.
—- Постой, не уходи, оглянись, Дагестан!
— А на что оглядываться, что позади? Нищета, ложь, темнота и
кровь.
— Маленький Дагестан! Куда ты?
— Искать большое.
— Окажешься ты как маленький челнок в большом океане. Пропа-
дешь. Исчезнут твой язык, твоя религия, твои адаты, твоя папаха, твоя
голова! — угрожали они
— Я привык ходить по тесным тропинкам. Теперь, на широкой до-
роге, неужели сломаю ногу? Слишком долго я искал этот путь. Ни один
волос не упадет с моей головы.
— Дагестан — вероотступник. Он погибает. Спасите Дагестан' —
каркали вороны, выли волки. Кричали, угрожали, просили, убивали,
обманывали. Кто только не кидал камня в зажженный фонарь! Кто
только не пытался сжечь великий мост! Знамя сменялось знаменем, раз-
бойник сменялся разбойником. Словно шубу в зимнюю холодную ночь,
тянули друг у друга, рвали в клочья маленький Дагестан. А он метался,
как тур, освобожденный от цепи. Каждый с жадностью хищника кинул-
ся лсвигь его для себя. Какие только охотники не стреляли в него!
«Я, имам Дагестана Нажмудин Гоцинский, выбран народом у
Андийского озера. Моя сабля ищет папахи, увенчанные красным лоску-
том материи!» «Братья по религии, мусульмане! Идите за мной. Это я
поднял зеленое знамя ислама» — так говорил зычным голосом другой
человек. Его звали Узун-Хаджи.
«Пока я не вздерну на жердь голову последнего большевика и не
выставлю ее на самой высокой горе Дагестана, я не повешу свое ору-
жие на гвоздь!» — шумел князь Нухбек Тарковский.
Как раз в тот год в Хунзахе построил себе- дворец полковник цар-
ской армии Кайтмаз Алиханов Он позвал одного горца, чтобы показать
ему повое жилище Довольный собой и дворцом, Кайтмаз спросил:
— Ну как, хорош мой дворец?
МОИ ДАГЕСТАН
15
— Для умирающего человека даже слишком хорош,— ответил
горец.
— Зачем мне умирать?
— Революция...
— Ее я в Хунзах не пущу! — сказал полковник Алиханов и вско-
чил на белого скакуна.
«Я Саидбей — родной внук имама Шамиля. Пришел сюда от турец-
кого султана, чтобы с помощью его аскеров освободить Дагестан» —
так заявил еще один пришелец, а с ним были всевозможные турецкие
паши и беи.
«Мы — друзья Дагестана»,— кричали интервенты, и на земле Даге-
стана высадился британский десант.
«Дагестан — это ворота Баку. И я на этих воротах повешу крепкий
замок!» — хвалился полковник царской армии Бичерахов и разрушил
Порт-Петровск.
Много было непрошеных гостей. Чья только грязная лапа не рвала
рубаху на груди Дагестана! Какие знамена здесь не промелькнули! Ка-
кие ветры не крутились! Какие волны не разбивались о камни!
«Если ты не покоришься, Дагестан, мы столкнем тебя в море и уто-
пим!»— грозили пришельцы.
В то время мой отец писал: «Дагестан похож на животное, которое
со всех сторон клюют птицы».
Была стрельба, был огонь, была кровь, дымились скалы, горел хлеб,
разорялись аулы, болезни косили людей, крепости переходили из рук в
руки. И длилось все это четыре года.
«Продав поле, покупали коня, продав корову, покупали саблю»,—
говорили тогда горцы.
Ржали лошади, теряя всадников. Вороны клевали глаза убитых.
Отец сравнивал Дагестан того времени с камнем, через который с
шумом протекло множество разных рек. А мать сравнивала его с рыбой,
плывущей против многих бурных потоков.
Абуталиб вспоминает: «Каких только зурнистов не певкдала наша
страна!» Сам он был зурначом партизанского отряда.
Сейчас перьями пишут ту повесть, ту истерию, которая была уже
написана саблями. Сейчас, изучая те дни, взвешивают на весах и славу
it подвиги. Оценивая героев, ученые спорят между собой, можно даже
сказать, воюют.
Но герои отвоевали. И мне, право, не важно, кто был первым, кто
вторым, а кто третьим. Важно другое: революция вложила свой кинжал
в ножны, полой черкески стерев кровь последнего убитого врага. И горец
из этого кин?кала уже выковал серп. Свой острый штык он воткнул меж-
ду камней на откосе. Налегая на соху, начал пахать свою землю, пону-
кая погнал своих быков, нагрузил на арбу сено со своего поля.
Водрузив красное знамя на вершине горы, Дагестан закрутил усы.
Из чалмы лжеимама Гоцинского он сделал пугало, а самого имама по-
карала революция. Перед судом взмолился Гоцинский: «Белый царь в
живых оставил Ш амиля. Волос не упал с его головы. Почему же вы меня
убиваете?»
Дагестан и революция ему ответили: такому, как ты, Шамиль тоже
отрубил бы голову, он говорил: «Предателю лучше находиться в земле,
чем на земле». Да, кара свершилась, и ни одна гора не содрогнулась,
никто не заплакал, никто не установил на его могиле каменного над-
гробья.
Через Цунтинские леса бежал на своем белом коне Кайтмаз Алиха-
нов. Бежали с ним и два его сына. Но их настигли красные партизанские
пули. Белый конь полковника, понурившись, хромая на одну ногу, вер-
нулся в крепость Ху-нзах.
16
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
— По неверной дороге пустили они тебя,— сказал бедному
животному Муслим Атаев.— И Дагестан хотели пустить по такой же
дороге.
Прогнали и Бичсрахова. В волнах Каспия утонули его разрознен-
ные отряды. «Аминь»,— сказали волны, смыкаясь над ними, «Аминь,—
сказали и горы,— пусть в ад попадут те, кто на земле творил ад».
В Стамбуле я пошел на базар. Окружавшие меня бывшие аварцы
показали мне там на одного старика, шедшего сквозь толпу. Он был по-
хож на мешок, из которого высыпано зерно.
— Он — Казинбей.
-— Какой Казинбей?
— Тот, который приходил в Дагестан с войсками султана.
— Неужели он еще жив?
— Тело, как видите, живо.
Нас познакомили.
— Дагестан... Знаю я эту страну,— сказал дряхлый старик.
— Вас в Дагестане тоже знают,— сказал я.
— Да, я там был.
— Еще приедете? — спросил я нарочно.
— Больше не приеду,— сказал он и поспешил за свой прилавок.
Неужели этот мелкий торговец на стамбульском базаре забыл, как
он в Касумкенге прямо в поле убил трех мирных землепашцев? Неужели
он не вспомнил скалу в горах, с которой бросилась юная горянка, лишь
бы.пе попасть в руки его янычар? Неужели не вспомнил этот торговец,
как к нему из сада привели мальчонку, как он отобрал у него вишню и
косточкой плюнул прямо ему в глаз? Но, во всяком случае, не забыл ок,
как бежал в нижнем белье и как горянка крикнула ему вслед: «Эй, вы
забыли папаху!»
Бежали из Дагестана грабители. Бежали британские десантники.
Бежал Казинбей. Бежал Саидбей, внук Шамиля.
— Где сейчас Саидбей? — спросил я в Стамбуле.
— Уехал в Саудовскую Аравию.
— Зачем?
— По торговым делам. Там, у него есть немного земли.
Торговцы! Не пришлось вам поторговать в Дагестане. Революция
сказала: «Базар закрыт». Кровавой метлой вымела она из горской земли
всю нечисть. Теперь лишь чахлые тела «защитников и спасителей Даге-
стана» бродят где-то в чужих краях.
Несколько лет тому назад в Бейруте состоялась конференция писа-
телей стран Азии и Африки. Меня тоже послали на эту конференцию.
Приходилось иногда выступать не только на конференции, но и в других
местах, куда нас приглашали. На одном таком вечере я рассказывал о
своем Дагестане, о его людях, обычаях, читал стихи разных дагестанских
поэтов и свои.
После вечера на лестнице меня остановила молодая красивая жен-
щина.
— Господин Гамзатов, можно ли поговорить с вами, не уделите ли
вы мне немножко времени?
Мы пошли по вечерним улицам Бейрута.
— Расскажите о Дагестане. Пожалуйста, все,— просила моя неожи-
данная спутница.
— Но я только iTO рассказывал целый час.
— Еше, еше!
— А Ч1О вас интересует больше?
МОИ ДАГЕСТАН
17
— О, все; Все, что касается Дагестана!
Я начал рассказывать. Мы брели наугад. Не давая мне еще закон-
чить, она просила:
— Еще, еще.
Я рассказывал.
•— Прочитайте свои стихи на аварском языке.
— Но вы же ничего не поймете!
— Все равно.
Я читал стихи. Чего не сделаешь, когда просит молодая красивая
женщина. К тому же в ее голосе чувствовался такой искренний интерес
к Дагестану, что отказать было нельзя.
— А не споете ли вы аварскую песню?
— О нет. Петь я не умею.
«Сейчас заставит меня танцевать»,— подумалось мне.
— Хотите, я вам спою?
— Сделайте милость.
В вто время мы вышли к морю, зеленовато освещенному яркой
луной.
И вот в далеком Бейруте неизвестная мне красавица на непонятном
языке запела для меня дагестанскую песню «Далалай». Но когда она
запела вторую песню, я понял, что поет она на кумыкском языке.
— Откуда вы знаете кумыкский язык? — удивился я.
— К сожалению, я его не знаю.
— Но песня...
— Этой песне меня научил мой дедушка.
— Он что, был в Дагестане?
— Да, в некотором роде он бывал.
— Давно?
— Видите ли, мой дед — Нухбек Тарковский.
— Полковник?! Где он сейчас?
— Жил в Тегеране. В этом году умер. Умирая, он все время про-
сил меня петь ему эту песню.
— О чем она?
— О перелетных птицах... Он меня научил и одному дагестанскому
танцу. Смотрите!
Женщина вся осветилась, как молодая луна, руки ее легко вскину
лись, и она пошла по кругу, словно лебедь по озеру.
Потом я попросил ее еще раз спеть песню о перелетных птицах. Она
и перевела мне слова. Придя в гостиницу, я по памяти записал песню,
но уже переведя на аварский язык.
...Да, в Дагестан пришла весна. Но я все думаю: какое отношение
имеет князь Нухбек Тарковский к этой песне о перелетных птицах? За
чем ему, живущему в шахском Тегеране, вспоминать солнце красных
гор, ему, полковнику, который бежал от революционного края и от ме-
сти Дагестана? Как он мог испытать чувство тоски по родине?
Сначала, живя в Пране, Тарковский говорил: «То, что произошло со
мною и с Дагестаном,— ошибка судьбы, и я вернусь туда, чтобы испра-
вить эту ошибку». Он и вместе с ним другие эмигранты каждый день
ходили на берег Каспия, чтобы узнавать новости из Дагестана.
Но они видели каждый раз, что на мачтах кораблей, плывущих по Кас-
пию, полощутся красные флаги Осенью, глядя на летящих с севера
птиц, тоскующая его жена пела песни. Пела она и эту песню о пере-
летных птицах И сначала князю Тарковскому эта песня очень не нра-
вилась.
Шли годы. Выросли дети. Состарился полковник. Он пенял, что на-
веки лишен Дагестана. Он понял, что Дагестану предназначена другая
«Новый мир» № 12
18
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
судьба, что страна эта сама выбрала для себя единственный и правиль-
ный путь. И тогда престарелый князь тоже запел песню о перелетных
птицах.
Отец говорил:
— Дагестан не пойдет с теми, кто не пошел с Дагестаном.
Абуталиб добавлял:
— Кто сел на чужого коня, тот быстро свалится. Наш кинжал не
идет к чужому покрою одежды.
Сулейман Стальский писал:
«Я был подобен клинку, зарытому в землю. Советская власть выта-
щила меня, отчистила от ржавчины, и я заблистал».
Отец еще говорил:
— Хоть мы и всегда были горцами, но только сейчас поднялись на
вершину горы.
Абуталиб добавил.
— Дагестан, выходи из подвала!
Моя мать пела, качая люльку:
Спи спокойно, мир в горах настал,
Выстрелов не слышно среди скал.
— Самый короткий месяц февраль, а какой важный,— говорил так-
же Абуталиб,— в феврале свергли царя, в феврале образовалась Крас-
ная Армия, в феврале Ленин принял делегацию горцев.
В то время в далеком ауле Ругуджаб женщины сложили песню о
Ленине:
Ты перным пришел и людьми нас назвал,
Оружье победное в руки нам дал.
Как гуси, услышав орла, разлетаются прочь
От Ленина-солнца развеялась темная ночь.
У маленького народа большая судьба. Поют дагестанские птицы.
Звучат слова сынов революции. О них говорят дети. Имена их высечены
па могильных камнях. Но у иных героев не известны могилы.
Я люблю тихой ночью бродить по улицам столицы Дагестана. Когда
читаю названия улиц, мне кажется, снова заседают ревкомы республи
ки. Махач Дахадаев! Слышу я его голос: «Мы — борцы революции. Язы-
ки наши, имена наши, характеры наши — разные. Но у всех нас есть
одно общее: верность резолюции и Дагестану. Никто из нас не пожа-
леет ни крови, ни жизни ради революции и Дагестана».
Махача убили разбойники из отряда князя Тарковского
Уллубий Буйнакский. Слышу его голос: «Враги меня убьют. Убьют
они и моих друзей. Но сжатые в единый кулак наши пальцы никакому
врагу не удастся разжать. Этот кулак тяжел'и верен, потому что его
сжали беды Дагестана и идеи революции. Он схватит за горло угнетате-
лей. Знайте об этом».
Молодого дагестанского коммуниста, двадцативосьмилетнего Уллу-
бия убили деникинцы. Они убили его в пустыне. Теперь там растут маки.
Слышу я голос Оскара Лещинского, Кази-Магомеда Агасиева, Га-
руна Саидова, Алибека Багатырева, Сафара Дударова, Солтан-Саида
Казбекова, отца и сына Батырмурзаевых, Омарова Чохского... Их много,
убитых. Но каждое имя — это огонь, звезда, песня. Все они герои, остав-
шиеся вечно молодыми. Они наши, дагестанские Чапаевы, Щорсы,
Шаумяны. Они погибли в Ахтах, в ущелье Ая-Кака. у Касумкентского
потока, за стеной Хунзахской крепости, в сожженном Хасавюрте, в древ-
нем Дербенте В Араканском ущелье нет камня, который не обагрен
кровью дагестанских комиссаров. В Мочохских кряжах была расставле-
МОИ ДАГЕСТАН
19
па западня для отряда Богатырева. Видели кровь Темнр-Хан-Ш^ра,
Порт-Петровск и все четыре Койсу, куда теперь бросают цветы в память
погибших. Погибли сто тысяч дагестанцев — коммунистов и партизан.
Но другие народы узнали о Дагестане. Миллионы друзей протянули ру-
ки красному Дагестану. Познав тепло этих дружеских рук, дагестанцы
сказали: «Теперь нас мало».
Война не рождает людей. Но з огне революционных боев родился
новый Дагестан.
13 ноября 1920 года был созван первый чрезвычайный съезд даге-
станских народов. На съезде от имени правительства РСФСР выступил
Сталин. Он объявил автономию стране гор Дагестану. Новое имя, новый
путь, новая судьба. Этот день в календарях Дагестана отмечается крас-
ной краской...
Вскоре дагестанский народ получил подарок. Ленин прислал свою
фотографию с надписью. «Красному Дагестану». Кубачинские злато-
кузнецы и унцульские краснодеревщики создали невиданную рамку для
этого портрета. В том же году из махачкалинского порта вышел новый
пароход — «Красный Дагестан». Но и сам Дагестан походил теперь на
могучий корабль, вышедший в большое новое плавание.
«Утренняя звезда». Так назвали первый да!есганский журнал.
Пришло в Дагестан утро. Открылись окна в широкий мир.
В т рудные дни гражданской войны, когда в горах хозяйничали отря-
ды Гоцинского, мой отец получил письмо от однокашника по медресе.
В письме бывший соученик рассказывал с Нажмудине Гоцинском
и о его войсках В конце письма отец прочитал: «Нажмудин недоволен
гобой. Мне показалось, что он очень хотел бы. чтобы гы обратился к гор-
ской бедноте со стихами, где рассказал бы правду об имаме. Я взял на
себя обязанность связаться с тобой и обещал ему, что ты это сделаешь.
Прошу тебя, исполни мою просьбу и желание имама. Нажмудин ждет
’•воего слова».
Отец ответил: «Если ты взял на себя такое обязательство, то ты и
пиши стихотворение о Нажмудине. Что касается меня, то я не намерен
проводить воду к его мельнице. Вассалам, вакалам...»
В то же время большевик Магомед-Мирза Хизроев вызвал отца в
Темир-Хан-Шуру и предложил сотрудничать в газете «Красные горы».
В этой газете и было опубликовано стихотворение отца «Обращение к
горской бедноте».
Отец писал о новом Дагестане, он сотрудничал в газете «Красные
горы». Шло время. У Магомед-Мирзы Хизроева родилась дочка. Позва-
ли отца, чтобы он выбрал .ей имя. Высоко подняв девочку, отец про-
возгласил:
— Загьра!
Загьра — это значит звезда.
Родились новые звезды. Росли дети, носящие имена погибших ге-
роев. Весь Дагестан стал похож на большую колыбель.
Каспийские волны пели ему колыбельные песни. Огромная страна
склонилась над Дагестаном как над ребенком.
Л мама пела тогда песни о ласточках, о травах, прорастающих из-
под камней, о цветах, расцветающих осенью. Под эти колыбельные напе-
вы выросли в нашем доме три сына и одна дочь.
И вновь выросли в Дагестане сто тысяч сыновей и дочерей. Вырос-
ли землепашцы, скотоводы, садоводы, рыбаки, каменотесы, чеканщики,
20
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
агрономы, врачи, учителя, инженеры, поэты, артисты. Поплыли кораб-
ли, полетели самолеты, загорелись невиданные доселе лампы.
— Теперь я стал хозяином большого богатства,— сказал Сулейман
Стальский.
— Теперь я в ответе не только за аул, но и за всю страну,— сказал
мой отец.
— Мои песни, летите в Кремль! — воскликнул Абуталиб.
Новые поколения создавали новые черты народа.
Великая Страна Советов — могучее дерево. Дагестан — ветка
на нем.
И вот чтобы это дерево выкорчевать, чтобы сжечь его ствол и его
ветви, напали на нас фашисты.
В тот день жизнь должна была идти своим чередом. В Хунзахе —
воскресный базар. В крепости — выставка достижений сельского хозяй-
ства района. Отряд молодежи пошел штурмовать вершину Седло-гэры.
Аварский театр готовил к постановке пьесу моего отца «Сундук бедст-
вий». Вечером должна была состояться премьера.
Но утром открылся такой сундук бедствий, что все остальные бед
ствия пришлось забыть. Утром началась война.
Тотчас потянулись из разных аулов цепочки мужчин и молодых лю-
дей, вчера еше мирных пастухов и земледельцев, а сегодня защитников
Родины. Старушки, дети и женщины стояли на крышах всех дагестан-
ских аулов и долго глядели вслед уходящим. И уходили надолго, многие
навсегда Только и слышалось:
— Прощай, мама.
— Будь здоров, отец.
— До свидания, Дагестан.
—- Счастливой дороги вам, дети, возвращайтесь с победой.
Из Махачкалы, как бы отделяя горы от моря, идут и идут поезда.
Они увозят молодость, силу, красоту Дагестана Эта сила понадобилась
всей стране. Слышалось то и дело:
— До свидания, невеста.
— Прощай, жена.
— Не оставляй меня, я хочу с тобой.
— Вернемся с победой!
Идут поезда. Идут беспрерывные поезда.
Вспоминаю родное педучилище. У братской могилы жертв револю-
ции выстроен конный дагестанский полк. Им командует красный пар-
тизан, прославленный Кара Караев. Суровые, сосредоточенные лица.
Полк принимает присягу.
Девяностолетии» горец перед уходящим полком произносит речь:
— Жалко, что мне сегодня не тридцать лет. Но и я могу отправить-
ся вместе с тремя сыновьями.
Потом появились: эскадрилья истребителей «Дагестан», танковая
колонна «Шамиль», бронепоезд «Комсомол Дагестана». Отцы и дети
воюют в одном ряду Воинская доблесть снова засветилась над горами.
Браслеты, серьги, пояса, кольца, подарки женихоз, мужей и отцов, се-
ребро и золото, драгоценные камни, старинное искусство Дагестана на
ши женщины отдали большой стране, чтобы она ковала победу.
Да, ушел на фронт Дагестан. Он воевал вместе со всей страной.
В каждой воинской части, у моряков, у пехотинцев, у танкистов, у летчи-
ков. у артиллеристов — всюду можно было встретить дагестанца: стрел-
ка, пилота, командира, партизана. Со всех обширных фронтов стека-
лись в маленький Дагестан скорбные письма.
В нашем ауле Пада семодесят саклей. Почти столько же юношей
ушло па войну. Мама говорила во время войны: «Я часто вижу во сне.
МОИ ДАГЕСТАН
21
будто зсе наши цадинские ребята собираются на Нижней поляне».
Иногда, увидев звезду в небе, она говорила: «Наверно, эту звезду видят
сейчас и наши аульские парни где-нибудь около Ленинграда». Когда
с севера прилетали к нам перелетные птицы, моя мама спрашивала: «Не
видали ли вы наших цадинских ребят?»
Горянки, читая письма, слушая радио, заучивали наизусть непонят-
ные и трудные для них слова Керчь, Брест, Корсунь-Шевченковский,
Плоешти, Констанца, Франкфурт-на-Майне, Бранденбург. Особенно пу-
тались горянки в двух названиях — Бухарест и Будапешт,— удивляясь,
что это два.разных города.
Да, где только не побывали юноши.из аула Цада!
В сорок третьем году мы с отцом поехали в город Балашов. Там
в госпитале умер мой старший брат. На берегу маленькой речки мы
нашли могилу и прочитали надпись: «Магомед Гамзатов».
Отец посадил на могиле дерезце, русскую березу. Он сказал «Рас-
ширилось теперь наше цадинское кладбище. Большим теперь стал наш
аул».
ЦАДИНСКОЕ КЛАДБИЩЕ
Цадинское кладбище...
В саванах белых,
Соседи, лежите вы, скрытые тьмой.
Вернулся домой я из дальних пределов,
Вы близко, но вам не вернуться демон.
В ауле осталось друзей маловато,
В ауле моем поредела родня. .
Племянница — девочка старшего брата.
Сегодня и ты не встречала меня.
Что стало с тобой — беззаботной, веселой?
Года над тобою текут как вода.
Вчера твои сверстницы кончили школу,
А ты пятиклассницей будешь всегда.
И мне показалось нелепым и странным,
Что ь этом краю, где вокруг никого,
Зурна моего земляка Бияслана
Послышалась вдруг у могилы его.
И бубен дружка его Абусамата
Послышался вновь, как в далекие дни,
И-мне показалось опять: как когда-то,
На свадьбе соседа гуляют они.
Нет... Здесь обитатели не из шумливых.
Кого пи зови, не ответят на зов. .
Цадинское кладбище — край молчаливых,
Последняя сакля моих земляков.
Растешь ты, свои расширяешь границы,
Теснее надгробьям твоим что ни год.
Я знаю, в пределах твоих поселиться
Мне тоже когда-нибудь время придет.
Сходиться, куда б ни вели нас дороги,
Ь конечном итоге нам здесь суждено.
Но здесь из цадинцев не вижу я многпх,
Хоть знаю что нет их на свете давно.
Солдат молодых и седых ветеранов
Не дома настигла кромешны тьма.
Где ты похоронен, Исхак Биясланов.
Где ты, мой товарищ Гаджи-Магома?
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Где вы, дорогие погибшие братья?
Я зияю, не встретиться нам никогда.
Но ваших могил не могу отыскать я
На кладбище в нашем ауле Цада.
На поле далеком сердца вам пробило,
На поле далеком вам руки свело...
Цадинское кладбище, как гы могилы,
Могилы свои далеко занесло!
И нынче в краях, в холодных и жарких,
Где солнце печет и метели метут,
С любовью к могилам твоим неаварки
Приносят цветы и на землю кладут.
(Перевел Н. Гребнев)
У нас в ауле в сельсовете на стене висела во время войны большая
карта. Тогда по всей стране много висело таких карт. Обычно на них от-
мечали красными флажками линию фронта. На нашей карте тоже были
флажки, но обозначали они другое. Они были воткнуты в тех местах,
где погибли паши цадинцы. Много было флажков на карте. Столь-
ко же, сколько и материнских сердец, раненных этими острыми булав-
ками.
Да, не маленьким оказалось цадинское кладбище, не маленьким
оказался наш аул.
Тоскующие матери ходили к гадалкам, гадалки успокаивали горя-
нок: «Вот дорога. Вот огонь. Вот победа. Вернется к тебе твой сын.
Наступит мир и покой».
Хитрили гадальщицы. Но насчет победы они не ошиблись. На стене
рейхстага среди прочих есть и такая надпись, вырезанная штыком:
«Мы из Дагестана».
Сноза старики, женщины и дети стояли на крышах саклей и глядели
вдаль. Но теперь они не провожали, а встречали своих орлов. На горных
дорогах не было верениц людей. Уходили все сразу, а возвращались по-
одиночке. У некоторых женщин на головах яркие, а у некоторых черные
платки. Спрашивают чужие матери у тех, кто вернулся:
— Л где мой Омар?
— Не видал ли моего Али?
— Скоро ли вернется мой Магомед?
И моя мать повязалась черным платком. Не вернулись Магомед и
Ахильчи, два ее сына, два моих брата. Не вернулись многие из тех, кого
видела мать в своих снах играющими на Нижней поляне. Не верну-
лись те, кому гадальщицы предсказывали скорое возвращение. Сто чело-
век не вернулись в наш небольшой аул. Сто тысяч человек не вернулись
домой по всему Дагестану...
Смотрю на флажки на карте, читаю названия мест, вспоминаю име-
на моих земляков. В Баренцевом море остался Магомед Гаджиев. Б Сим
ферополе — танкист Магомед Загид Абдулманафов. В Сталинграде по-
гиб пулеметчик Ханпаша Нурадилов, чеченец, но сын Дагестана. В Ита-
лии командовал партизанами и погиб храбрец Камалов...
Б каждом горном ауле стоят пирамидальные памятники, а на них
имена, имена, имена. Горец сходит с коня, подъезжая к ним, пеший сни-
мает папаху.
Журчат в горах родники, носящие имена погибших. Старики сидят
около родников, потому что они понимают язык воды. В каждом доме на
почетном месте висят портреты тех, кто навсегда останется молодым и
красивым.
Когда я возвращаюсь из какой-нибудь далекой поездки, некоторые
МОИ ДАГЕСТАН
23
матери спрашивают меня с затаенной надеждой. «Не встретился ли те-
бе, случайно, мой сын?» С надеждой и болью глядят они и на журавлей,
пролетающих длинными стаями. Я тоже, когда они пролетают, не могу
оторвать от них глаз.
ЖУРАВЛИ
Мне кажется порою, что джигиты,
С кровавых не пришедшие полей,
В могилах братских не были зарыты
И превратились в белых журавлей.
Они до сей поры, с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?
Сейчас я вижу: над землей чужою
В тумане предвечернем журавли
Летят своим определенным строем,
Как по земле людьми они брели.
Они летят, свершают путь свой длинный
И выкликают чьи-то имена.
Не потому ли с кличем журавлиным
От века речь аварская сходна?
Летит, летит по небу клин усталый —
Мои друзья былые и родня.
И в их строю есть промежуток малый —
Быть может, это место для меня!
Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.
(Перевел Н Гребнев)
Летят журавли, вырастают травы, качаются колыбели. Троих вы-
нянчила люлька и в моем доме, три девочки родились у меня. А у друго-
го— четыре, а у других — десять, а то и пятнадцать. Сто люлек ка-
чаются в ауле Ыада, сто тысяч люлек качаются в Дагестане. По рож-
даемости Дагестан занимает первое место в Российской Федерации.
Стало нас полтора миллиона. А чем больше народу, тем чаще свадьбы,
а чем чаще свадьбы, тем больше людей.
В трех случаях нельзя медлить, говорят горцы: когда надо похоро-
нить умершего, накормить гостя и выдать взрослую дочь замуж.
Во всех этих трех делах в Дагестане не опаздывают. Вот зарокотал
барабан, запела зурна, начались свадьбы. Поднимая первую чашу, про-
возгласят: «Пусть невеста рожает сына!»
И еще три вещи, которые горец должен неукоснительно выполнять:
выпивать рог до конца, беречь имя и не терять мужества в час испы-
таний.
А испытаний немало выпало на долю горцев. Немало бил молот
судьбы по саклям Дагестана, чтобы раздробить их, но они устояли.
А между гем по-прежнему нет покоя в мире То тут, то там на зем-
ном шаре раздается стрельба, рвутся бомбы, и, как всегда, магери при-
жимают к груди своих детей.
Когда появляются на небе дождевые тучи, земледелец спе
шит в поле, чтобы убрать скорее то, что скошено. Когда сгущается небо
над миром, народы стремятся защитить мир, спасти его от военной
грозы.
24
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
В Дагестане так говорят' драчливому быку отпиливают рога, куса-
чую собаку держат на цепи. Если бы и в мире существовал такой обы-
чай, легко бы жилось. С думами о большом мире живет теперь малень-
кий Дагестан
Раньше, если горцы уходили в набег, не брали с собой слишком уж
молодых джигитов. Но Ш амиль сказал — надо брать. Невелик палец
мизинец, но без него нет крепкого кулака.
Пусть Дагестан будет мизинцем в большом и тяжелом кулаке целой
страны. Тогда враги, йри всем их старании, не разожмут этот кулак.
Кулак этот только для врагов, а на плече друга лежит просто широ-
кая ладонь. Но и у ладони все разно есть мизинец.
Когда бываю в других странах, прежде всего знакомлюсь с поэтами.
Песня песню хорошо понимает. А еще я стараюсь познакомиться с зем-
ляками, если такие есть. Конечно, земляки за границей разные. Но не
терплю высокомерия к землякам именно потому, что они разные. Я встре-
чал их в Турции, в Сирии, в ФРГ, да и где только не встречал’
Иные дагестанцы оказались вдалеке от родины еще во времена Ша-
миля. Ушли от своих очагов на поиски счастья, которое не далось дома.
Другие уехали, не поняв революции или поняв, но испугавшись, а
третьих революция выдворила сама. Есть и четвертые, самые негодные,
самые жалкие и потерянные. Эти изменили родине уже'во время послед-
ней войны. Разных дагестанцев повидал я. В Турции побывал даже в да-
гестанском ауле.
— У нас здесь тоже маленький Дагестан.— сказали мне жители
этого аула.
— Нет, вы не правы. Дагестан только один. Двух Дагестанов быть
не может.
— А кто же, по-твоему, мы, откуда?
— Да, кто и откуда вы?
— Пз Карата, из Батлуха, из Хунзаха, из Акуша, из Кумуха, из
Чоха, из Согратля. Мы из разных аулов Дагестана, так же как
и те, кто уже лежит в этих могилах на аульском кладбище. Мы тоже
маленький Дагестан!
— Вы — были. Некоторые хотят еще быть. Может, и это дагестан-
цы?— спросил я, показывая на портреты Гоцинского, Алиханова и Узун-
Хаджи.
— А кто же они? Они из нашего народа, одного с нами языка.
— Дагестан их языка не понял, а они не пеняли язык Дагестана.
— Каждый по-своему понимает Дагестан. У каждого в сердце свой
Дагестан.
— Но не каждого Дагестан считает своим сыном.
— Кого же считает?
— Приезжайте туда, где качаются колыбели наших детей.
— А что говорят гам про нас?
— Камни, которые не подошли к стене и остались лишними, когда
воздвигался Дагестан. Листья, унесенные осенним ветром, струны, не
созвучные главным струнам пандура.
Так я разговаривал с земляками, живущими на чужбине. Среди них
есть богатые и бедные, добрые и злые, честные и потерявшие честь, об-
манутые и обманщики. Они танцевали при мне лезгинку, но бубен был
чужой. Мы не считаем этих людей, когда говорим, что нас, дагестанцев,
полтора миллиона
Когда я уезжал из Сирии, одна аварка все просила меня передать
привет абрикосовому дереву в Гергебиле, потрогать его руками.
Аварские дети на берегу Мраморного моря, у которых отец уехал
в Мекку на поклонение, сказали мне:
— А для нас Мекка — Дагестан. Того, кто побывал в Мекке, пазы-
МОЙ ДАГЕСТАН
25
вают хаджи. Л теперь для нас тст хаджи, кому удалось побывать в
Дагестане.
Ко мне в Махачкале приходил однажды такой хаджи, который не
был на родине сорок лет.
— Ну и как? — спросил я у него.— Изменился Дагестан?
— Если буду там рассказывать — не позерят. Но скажу им одно:
Дагестан есть!
Есть мой Дагестан! Есть республика! Есть народ, язык, им-ена. обы-
чаи. Вот судьба Дагестана. Играются свадьбы, качаются колыбели, под-
нимаются тосты, поются песни.
Слово
Аварское слово «миллат» имеет два значения; нация и забота. «Кто
не заботится о нации, тот не может заботиться и обо всем мире»,— гово-
рил мой отец.
«Должна ли нация заботиться о том, кто не заботится о нации?» —
спрашивает Абуталиб.
«У кур, у гусей, у крыс, кажется, не бывает нации, но у людей она
должна быть» — так говорила моя мама.
Бывает одна нация и две республики, как у наших соседей осетин.
Бывает одна республика и сорок наций.
«Целая гора языков и народов»,— сказал о Дагестане какой-то
путник.
«Тысячеголовый дракон»,— говорили о Дагестане враги.
«Многоветвистое дерево»,— говорят о Дагестане друзья.
«Хоть днем с огнем иди по всему миру, не найдешь на земле такого
места, где было бы так мало народу и так много народностей»,— гово
рили путешественники.
Абуталиб шутил:
— Мы очень помогли развиться грузинской культуре.
— Что ты говоришь? У них тысячелетняя культура. Шота Руставели
жил восемьсот лет назад, а мы только вчера научились писать. Как же
могли мы им помочь?
— А вот как У нас в каждом ауле свой язык. Грузины, наши сосе
ди, решили эти языки изучать и сравнивать. Те, кто их исследовал, пи-
сали о них статьи, научные книги, стали учеными, кандидатами, док-
торами. Разве было бы у них столько докторов, если бы во всем Дате
стане был только один язык? То-то вот и оно.
Да, пишутся и будут писаться всевозможные книги о грамматике,
синтаксисе, фонетике, лексике дагестанских языков. Тут есть над чем
поработать. Приходите, ученые, хватит и вам и вашим детям.
Ученые спорят. Одни говорят, в Дагестане столько-то языков, дру
гие говорят—столько-то. Одни говорят — языки возникли так, а дру-
гие говорят — эдак. Много противоречивого в их рассуждениях и дока-
зательствах.
А я знаю только то, что у нас на одной арбе могут ехать люди, го-
ворящие на пяти языках, а если остановятся на перепутье пять арб, то
услышишь и тридцать языков.
Когда подпольную партийную организацию во главе с Ул.пубпем
Буйнакским расстреляли — их было шесть человек,— они перед смертью
выкрикнули проклятье врагам на пяти разных языках:
Кумык Уллубий Буйнакский.
Аварец Саид Абдулгалимов.
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
2Г>
Даргинец Абдул-Вагаб-Гаджиев.
Кумык Меджид Али-оглы.
Лезгин Абдурахман Исмаилов.
Русский Оскар Лещинский.
У дагестанского писателя Магомеда Сулиманова есть пятнадцать
веселых рассказов о пятнадцати Магомедах пятнадцати разных даге-
станских народностей. Рассказы так и называются «Пятнадцать магоме
дов».
Русский писатель Дмитрий Трунов написал очерк о колхозе, в кото-
ром работают люди тридцати двух народностей.
В блокноте Эффенди Капиева записано, как он и еще три дагестан-
ских писателя — Сулейман Стальский, Гамзат Цадаса и Абдула Магоме-
дов— ехали в поезде в одном купе в Москву на Первый съезд писателей
СССР. Ехали они трое суток, все народные поэты Дагестана, а погово-
рить друг с другом не могли. У каждого свой язык. Объяснялись жеста-
ми и мимикой. Кое-как понимали друг друга.
Рассказывая о своей партизанской жизни, Абуталнб вспоминает:
«За одним котелком толокна говорили на двадцати языках. Один мешок
муки делили на двадцать народностей».
Есть у нас Нижний Джунгутай и Верхний Джунгутай. Расстояние
между ними три километра. В Нижнем Джунгутае язык кумыкский, а в
Верхнем Джунгутае язык аварский.
Даргинцы говорят, что в Мегебе живут даргинцы, аварцы говорят,
что з Мегебе живут аварцы. А что же говорят сами жители Мегеба? Они
говорят: мы не даргинцы и не аварцы. Мы — мегебцы. У нас свой мегеб
ский язык! Отойдешь от Мегеба на семь километров, попадешь в Чох.
С мегебскнм языком туда не ходи, в Чохе свой, особый язык.
Говорят, потому так долго и надежно хранились секреты кубачин-
скнх златокузнецов, что никто не мог понять их языка. И захочешь раз-
болтать. секрет, да кому разболтаешь?
И еще рассказывают о том, как хунзахский хан послал в Гидатли
своего лазутчика, чтобы тот прислушивался ко всем разговорам на их
годеканах и базарах, чтобы узнать, о чем думают гидатлинцы.
Лазутчик возвратился быстрее, чем нужно.
— Все узнал?
— Ничего не узнал.
— Как же так?
— Каждый разговаривает на своем языке. Нам их языки непо
нятны.
Один горец пошел в Анди на базар, чтобы купить себе бурку. Уви-
дел, приценился, начал торговаться. Торговались, торговались, и вдруг
андийцы заговорили по-своему. Горец сказал нм:
— Поскольку я покупатель, то надо бы говорить на понятном мне
языке.
— Мы и будем говорить на понятном языке, когда ты согласишься
на нашу цену.
Ну, правда, андийцы никогда еще не проигрывали в Торговле.
Один горец влюбился в красивую девушку. Решил он написать ей
три заветных слова: «Я тебя люблю»,— но не в письме, а там, где девуш-
ка ходит и где она могла бы увидеть его признание: на скале, на тро-
пинке к роднику, на стене ее дома, на своем пандуре. И в этом не было
бы беды. Нс взбрело влюбленному в голову написать эти три слова на
всех языках, которые только есть в Дагестане. С этой целью он вышел
в путь Он думал, что путешествие его будет недолгим, но оказалось, что
в каждом ауле эти слова говорят по-своему.
Дне мун йокьула (аварский).
МОП ДАГГСТУН 27
Заз ауп манда (лезгинский).
Ттуп ина ччай бура (лакский).
Х1у паб ригулра (даргинский).
Мен сени сюемен (кумыкский).
Узуз уву ккуидузуз (табасаранский)
Me туьре хосденуьм (татский).
Л там еще ботлихцы, чохцы, цумадиицы, цуитинцы...
Говорят, до сих пор все бродит по горам этот влюбленный, давно
вышла замуж его возлюбленная, давно состарилась, а наш рыцарь все
пишет свои слова.
— Не знаешь ли, как по-вашему сказать «я тебя люблю»? — спро-
сил старик у юноши.
Тогда юноша обнял стоявшую рядом с ним девушку и ответил:
— Вот гак говорят о любви на моем языке.
Всякая маленькая птичка, всякий цветок, всякий ручеек имеет в Да-
гестане десятки названий.
По конституции у нас восемь главных народностей: аварцы, даргин-
цы, кумыки, лезгины, чакцы. таты, табасаранцы, ногайцы.
Выпускаем мы пять литературных альманахов на пяти языках. Они
называются: «Дуствал», «Дослукъ», «Тъалмагъдеш», «Гьудуллчи». Впро-
чем, у всех у них одно общее название — «Дружба».
На девяти языках издаются в Дагестане книги. Но па скольких язы-
ках поют песни? У каждого ковра свой узор. На каждой сабле своя
надпись.
Но как получилось па одной руке столько пальцев? Как возникло
в одном Дагестане столько языков?
Пусть ученые объясняют это по-своему. А мой отец рассказывал так:
«Ехал по земле посланник аллаха на муле и раздавал из огромного
хурджина всем народам их языки. Побывал у китайцев и дал им китай-
ский язык. Побывал у арабов и дал им арабский язык. Грекам дал гре-
ческий, русским — русский, французам — французский. Разные были
языки: один певучий, другой твердый, третий красочный, четвертый неж-
ный. Народы радовались такому дару и тотчас начинали говорить по-
человечески, каждый на своем языке. Благодаря своим языкам люди
лучше узнавали друг друга, а народ лучше узнавал другой, соседний
парод.
Вот доехал на своем муле этот человек до нашего Дагестана. Толь-
ко что он вручал язык грузинам, на котором потом напишет Шота Рус-
тавели свою поэму, только что облагодетельствовал осетин их осетин-
ским языком, на котором будет писать Коста Хегагуров Дсшла очередь
и до нас.
Но случилось так, что в горах Дагестана в тот день гуляла снежная
буря. Снег крутился в ущельях и поднимался до неба, ничего не было
видно — ни дорог, ни жилья. Слышно только, как во мгле свистит ветер,
обрушиваются временами скалы да еще гремят четыре реки, четыре
наших Койсу.
— Нет,—сказал раздаватель языков, v которого уже и усы начали
леденеть,— не буду я карабкаться по этим скалам, да еще в такую по-
году.
Взял оп свой хурджип, в котором на дне лежали еще пригоршни две
нерозданных языков, да и высыпал все языки на наши горы.
— Берите кто какой хочет,— сказал он и возвратился к аллаху.
Высыпанные языки подхватила буря, начала носить и метать по
ущельям и скалам. Но тут выскочили из своих домов все дагестанцы
Тооопясь и отталкивая друг друга, побежали они навстречу благодат-
ному золотому дождю, которого ждали тысячелетиями. Начали хва-
тать. собирать драгоценные зерна, кому какое досталось. Каждый тогда
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
28 .
раздобыл себе свой родной язык. Убежали горцы со своей добычей в
сакли дожидаться, пока не кончится буря.
Утром встают: на земле солнышко, снега как не бывало. Глядят —
гора! Теперь это уже — «гора». Ее можно назвать по имени. Глядят —
море! Теперь это уже — «море». Его можно назвать по имени. Все, что
ни попадается на глаза, все можно теперь называть. Радость какал!
Вот — хлеб, вот—мама, вот — сакля, вот — очаг, вот—сын, вот — со-
сед, вот — люди.
Высыпали все люди на улицу, крикнули хором: «Гора!» Слышат —
получилось у всех по-разному. Крикнули хором: «Море!» Получилось у
всех по-разному. Так и пошли с тех пор аварцы, лезгины, даргинцы,
кумыки, тэты, лакцы... Л все это с тех пор называется Дагестан. Отде-
лились люди от овец, от волков, от лошадей, от кузнечиков... Говорят,
коню немножко не хватило, чтобы он сделался человеком».
Но посланник аллаха! Зачем испугался ты тогда снежной бури и
крутых гор? Зачем высыпал нам языки не глядя? Что ты наделал! Лю
дей, которые духом, сердцем, нравами, обычаями, образом жизни так
близки, ты разделил, разъединил языками.
Ну да ладно, и на тем спасибо. Л плохих языков не бывает.
В остальном мы как-нибудь разберемся сами. Найдем дорогу друг к
другу, сделаем так, чтобы разные языки, в конечном счете, не разъеди
няли, а объединяли нас.
Потом налетели на нас и хромой Тимур, и арабы, и шах иранский,
и все норовили навязать нам свой язык. Но оттого, что трясли нашу
руку, пальцы не оторвались, оттого, что трясли наше дерево, ветки не
обломались.
«Как родную землю надо беречь язык»,— сказал Шамиль.
«Слова — те же пули, попусту их пе трать»,— добавил Хаджи-Му-
рат
«Когда умирает отец, он оставляет сыновьям в наследство дом, поле,
саблю, пандур. Но поколение, уходя, оставляет другим поколениям в на
следство язык. У кого есть язык, тот построит себе дом, вспашет поле,
откует саблю, настроит пандур и сыграет на нем» — так говорил мой
отец.
Родной мой язык! Не знаю, доволен ли ты мной, но я тобой жизу и
тобой горжусь. Как светлая вода родника стремится из темных глубин
на солнце, где зелень, так слова родного языка стремятся из сердца к
моей гортани. Губы шепчут. Вслушиваюсь в свой собственный шепот,
вслушиваюсь в тебя, мой язык, и кажется мне, что рокочет в теснине
сильная горная река, пробивает себе дорогу. Люблю я рокот воды. Люб-
лю я и звон булата, когда два кинжала, вынутые из ножен, бьются
друг о друга. И это все есть в моем языке. Люблю я также шепот
любви.
Трудно мне, мой родной язык, сделать так, чтобы все знали тебя.
Как богат гы звуками, как много их у тебя, так трудно неаварцу на-
учиться произносить их, но как сладко их произносить, если умеешь! Вот
хотя бы простенький счет до десяти: цо, к;иго, лъабго, ункъго, щуго,
анлъго, микъго, ичшо, апшго. Когда я встречаю человека, который на
аварском языке может правильно сосчитать до десяти, я сравниваю это
с мужеством, нужным, чтобы перейти разлившуюся реку от одного бере-
га до другого, держа на плече огромный валун. Если сумеешь считать
до десяти правильно, то сумеешь и дальше. Теперь ты уже умеешь и
плавать. Смело иди вперед.
Что говорить о людях других национальностей! Даже нашим авар-
ским детям старики говорили: «Попробуй без запинки, подряд три раза
скажи: «Къода гъоркъ къверкь къвакъвадана». Это значит: «Под мос-
МОЙ ДАГЕСТАН
29
том квакала лягушка». Всего четыре слова, а бывало, мы, аульские ре-
бятишки, целыми днями тренировались, чтобы правильно и быстро
произнести эту фразу.
Лбуталиб умел говорить по-аварски, он послал своего сына к нам
в аул Цада, чтобы и он научился аварскому языку. Когда сын вернулся,
Абуталиб спросил у него:
— На осле катался?
•— Катался.
— До десяти считать умеешь?
—- Умею.
— Скажи, три раза подряд: «Къода гъоркъ къверкъ къвакъвадана».
Сын сказал.
— О, можно считать, что ты укусил свой собственный локоть!
Таковы языки наших аулоз, зажатых в теснинах скал. Чтобы запи-
сать наше произношение, наши звуки, то есть, по-ученому говоря, чтобы
дать транскрипцию наших звуков—гортанных и придыхательных,—не
нашлось букв ни в одном алфавите. Поэтому, когда создавали нам пись-
менность, пришлось к буквам русского алфавита добавить особые буквы
и сочетания букв. Особенно это касается согласных. Вот некоторые из
них: гь, Xi, п, 41, хг, хъ, цш, къ, кь, лъ, лъль...
Наверное, из-за этих лишних букв всякая аварская книга, будучи
переведенной на русский язык, выглядит тоньше. Ее можно сравнить с
горцем, который три месяца подряд держал мусульманский пост уразу.
У Шамиля кто-то спросил:
— Зачем Дагестану так много народностей?
— Чтобы одна могла выручить другую, если та попадет в беду.
Для того, чтобы одна могла поддержать другую, если та запоет песню.
— Ну и что,— спрашивают теперь у меня,— выходили вес выручать
одного?
— Выходили. Ни один народ не оставался в стороне.
— Ну и что, слаженно пелась песня?
— Слаженно. Родина ведь у нас одна.
Много мелодий, но они составляют одну песню. Есть границы между
языками, но нет границ между сердцами. И подвиги разных людей в
конце концов слились в один подвиг.
— Но все же, есть ли разница между разными народностями?
И какая она?
— На этот вопрос очень трудно ответить.
Говорят про наши народности: одни созданы, чтобы воевать, дру-
гие — чтобы ковать оружие, третьи — пасти овец, четвертые — пахать
землю, пятые — разводить сады... Но это пустой разговор. У каждого
народа есть и воины, и пастухи, и кузнецы, и садоводы. У всех есть и
герои, и певцы, и мастера.
Аварцы: Шамиль, Хаджи-Мурат, Гамзат, Махмуд. Махач.
Даргинцы: Батырай, Багатырев, Ахмед Мунги, Рабадан Нуров,
Кара Караев.
Лезгины: Сулейман, Эмин, Тагир, Агасиев, Эмиров.
Кумыки: Ирчи Казак, Алим-Паша, Уллубий, Султан-Саид, Зайну-
лабнд, Батырмурзаев, Нухай.
Лакцы: Гарун Саидов, Саид Габиев, Эффенди Каппев. Сурхай, ну,
н еще мой друг Абуталиб.
Из многих народностей я вспомнил только те, которые первыми
пришли на ум Из каждой народности я вспомнил только те имена, кото-
рые первыми пришли на ум. Но много их у нас — и народностей и слав-
ных имен.
30
РАСУ Л Г ХМЗЛТОВ
Об одних говорят, что они, мол. легкомысленны, о других, что глу-
поваты, о третьих, что вороваты, о четвертых, что обманщики. По-моему,
это все клевета.
В каждой народности встречаются и высокие люди и низкие, и кра-
сивые и уроды. Найдешь и вора и клеветника. Но это уж будут сорняки,
а не сама народность.
Еще один мой приятель говорил так:
— Я всегда заранее отличу, к какой народности человек принад-
лежит.
— Как так?
— Очень просто. Люди одной дагестанской народности (не будем
ее называть), приехав в Махачкалу, первым делом ищут, где тут ресто-
ран и где можно познакомиться с красивой девушкой. У них три челове-
ка заменят шумную компанию, целое застолье. Люди другой народно-
сти (тоже не будем их называть) спешат в кино, в театр, на концерт
Здесь где трое, там уже оркестр, где пятеро — ансамбль песни и пля-
ски. Третьи стремятся в библиотеку, стараются поступить в институт,
защитить диссертацию. У них где трое — ученый совет, где пятеро —
филиал Академии наук. Четвертые (опять не будем называть) только и
думают, как бы купить азтемобиль, или хотя бы стать водителем так-
си, или, на худой конец, устроиться в ГАИ. Этих людей где трое —
автобаза, где пятеро — таксомоторный парк. Пятые предпочитают все-
му какую-нибудь артель, магазин, базу, столовую или хотя бы ларек.
Этих где трое, там универмаг, где пятеро — промкомбинат.
Но ведь это все говорится только ради шутки. Разве есть народно-
сти, у которых мужчины не любили бы красивых девушек или не хотели
посидеть в ресторане?
У всех есть свои театры, свои танцы, свои песни. И есть у нас еще
и общий для всех народностей ансамбль «Лезгинка». У всех найдутся
желающие купить «Волгу» или работать в магазине. Но разве это
национальный характер? Абуталиб назвал однажды болезнь, о которой
раньше и не слышали в Дагестане: пьянство.
Абуталиб сказал так: «Раньше в нашем ауле был один пьяница,
и тем он был знаменит, его знали по всей округе. Теперь в нашем
ауле один трезвенник. Поглядеть на него как на чудо приходят изда-
лека».
Много еще рассказывает Абуталиб по этому поводу разных историй,
но если мы пойдем вслед за его рассказами, то, боюсь, совсем забудем,
о чем беседовали. А мы обсуждали, по каким признакам можно отли-
чить человека одной дагестанской народности от другой. Может быть,
все-таки — одежда? Форма папахи, манера носить папаху? Но все те-
перь носят одинаковые пиджаки, одинаковые брюки, одинаковые ботин-
ки, одинаковые кепки или шляпы. Нет, если и осталось что-нибудь, что
решительно характеризует народность и отличает ее от другой, так это
язык. Причем интересно, что даже когда по-русски говорит лезгин или
тат, аварец пли даргинец, и тогда по одному только акценту, то есть по
одному только искажению русского языка можно сразу отличить кумы-
ка от лакца, а лезгина от кумыка.
Аварцы, например, к каждому слову, которое начинается с бук-
вы «с», добавляют в устной речи «и». У них получается «Истамбул»
(Стамбул), «нстакан» (стакан), «Истальский» (Стальский), «исон»
(сон).
Если же в середине слова попадается звук «и», то они его, наоборот,
пропускают: вместо «Сибирь» аварец скажет «Сбирь», вместо «белибер-
да»— «белберда». После звука *т» мы делаем придыхание, словно бы
спотыкаемся: «товарищи» — «тюварищи».
МОП ДАГЕСТАН
У даргинцев вместо «о» часто слышится «у» и вместо «ю» тоже слы-
шится «у»: «пучта» (почта), «кушка» (кошка), «лубовь» (любовь),
Е конце слова «й» они не произносят вообще: «Стальски» вместо Сталь-
ский.
Лакцы звук «х» произносят мягко — «хь»: «хьудожник», «хьомут»,
Абуталиб,. например, скажет: «Хьапалиев Хьузангай приехьал».
Словом, один растягивают гласные, другие их сокращают и даже
опускают, один говорят более резко, другие более мягко. Многие вместо
«ф» произносят «п».
Однажды мы разговаривали о наших языках в присутствии Абуга-
либа и мой собеседник показывал — подражая — разницу в произноше-
нии. Абуталиб сначала слушал, а потом прервал и сказал:
— Садись, помолчи. ААного ты нам тут всего набарабанил, а теперь
я скажу. Недостатки одного человека не надо валигь на весь народ. Лес
не бывает из одного дерева. И даже из трех деревьев. Даже и сто де-
ревьев— это еще не лес. Вопрос о наших языках—сложный вопрос.
Это узел из тех узлов, что получаются, когда завяжут мокрую веревку.
Одно время считали, что самое поостое решение вопроса —сделать вид,
что такого вопроса нет. Не говорить о нем, не трогать его — вот и ре-
шение! Но он есть. В былые времена ничто другое не заставляло людей
так часто схватываться за сабли, как национальная рознь.
Я вспоминаю одну пресс-конференцию, которая проходила в Махач-
кале Тридцать восемь корреспондентов, аккредитованных в Москве и
представляющих двадцать девять разных государств, приехали в Даге-
стан. Сначала они ездили по аулам, разговаривали с нашими горнами и
горянками, а потом и собрались на пресс-конференцию. Защелкали фо
тоаппараты, затрещали кинокамеры. Корреспонденты заточили свои
карандаши, придвинули чистую бумагу.
Расселись мы все за большим столом, и старшим среди нас оказался
Абуталиб. Ему и поручили открывать пресс-конференцию. Абуталиб
начал:
— Дамы и господа, товарищи!.. (Это мы научили его, что такими
словами нужно открывать конференцию. Ну, а дальше он уже говорил
сам.) Давайте познакомимся. Вот наш дом Вот мы сами. Вот наши
известные поэты...
Абуталиб указал на портреты, висевшие на стене. С портретов
смотрели на гостей: Батырай, Казак, Махмуд, Сулейман, Гамзат, Эф-
фенди...
О каждом из этих поэтов Абуталиб сказал несколько слов кто к ка-
кой народности принадлежит, кто на каком языке писал, чем жил, ка-
кой славы достиг. Когда дошла очередь до портрета самого Абуталиба,
он, нисколько не смутившись, объяснил:
— А это я сам. Только не думайте, что я пришел за этот стол со
стены. Это я на стену попал отсюда, из-за стола.
После этого Абуталиб представил гостям поэтов, сидящих за сто
лом, и добавил:
— Может быть, для некоторых из них найдется место на этой стеке
Познакомьтесь: Ахмедхан Абу-Бакар, злагокузнец из Кубани, народный
писатель Дагестана.
Фазу и Муса. Жена и муж. В одной семье дза писателя, два рома-
ниста, два поэта, два драматурга. Иногда пишут вместе, иногда от-
дельно.
Муталиб Митарсв — зять аварского народа, табасаранский поэт.
Шах-Эмир Мурадоз—«Голубь мира». Лезгинский поэт. Всегда пи-
шет о голубях.
Жамндин—наш сатирик, наш Марк Твен. Одновременно и наш
Литфонд.
32
РЛСУЛ ГАМЗАТОВ
Анвар — народный поэт Дагестана, главный редактор пяти литера-
турных альманахов.
Трунов — русский писатель, живущий в Дагестане.
Хизгил Авшалумов—татский писатель, пишущий на родном языке
и на русском.
Представляя дальше гостям дагестанских писателей, Абуталиб за
ставил подняться Бадави, Сулеймана, Сашу Грача, Ибрагима, Алирзу,
Меджида, Ашуга Рутульского. Он познакомил гостей с редакторами
литературных альманахов, а потом сказал:
— Законами гостеприимства нам запрещено спрашивать имена
гостей...
Но тут все гости встали по очереди и представились: кто из какой
страны, кто из какой газеты.
После этого начались вопросы и ответы, как и пола!ается на пресс-
конференции
ВОПРОС: У вас столько языков, столько народностей, настоящее вави
донское столпотворение. Как же вы понимаете друг друга?
АБУТАЛИБ ОТВЕЧАЕТ: Те языки, на которых мы говорим,— разные,
те языки, которые во рту,— одинаковые. (Положив руку на сердце.)
Оно хорошо понимает, (Дергая себя за уши.) А они — плохо.
ВОПРОС: Я корреспондент болгарской газеты. Скажите, существует ли
такая же степень родства между разными дагестанскими языками, как,
например, между болгарским и русским?
АБУТАЛИБ ОТВЕЧАЕТ: Болгарский и русский языки —родные братья.
А наши языки даже не четвероюродные. Совсем нет одинаковых слов.
Среди писателей наших бывает некоторая групповщина, но в языках ни-
какой групповщины нет. Каждый сам по себе.
ВОПРОС: Каким другим языкам родственны ваши языки, к каким
языковым группам относятся?
АБУТАЛИБ ОТВЕЧАЕТ: Таты говорят, что понимают таджикский язык
и могут читать Хафиза. Но я их спрашиваю, если вы понимаете язык
Саади и Хаяма, почему же не пишете, как они?
Раньше во время сватовства говорили, расхваливая жениха: «Он
знает кумыкский язык» — и это значило, что жених очень знающий че-
ловек, с таким не пропадешь.
В самом деле, понимая по-кумыкски, поймешь турецкий, азербайд-
жанский, татарский, балкарский, казахский, узбекский, киргизский, баш-
кирский и многие другие родственные между собой языки. Можно без
переводов читать Хикмета, Кайсына Кулиева, Мустая Карима... Но мой
язык! За исключением нас самих, лакцев, его понимают разве лишь уче-
ные, которые посвятили ему многие годы ради докторской диссертации.
Один известный лакец обошел весь мир, попал в Эфиопию, сделался
там министром. Он утверждал, что не встретил на своем пути ни одного
языка, похожего на наш, лакский.
ОМАР-ГАДЖИ: И наш аварский не похож ни на один язык.
АБУТАЛИБ: Нет языков, похожих и на даргинский, лезгинский, таба-
саранский
ВОПРОС. Как вы освоили все эти непохожие языки?
АБУТАЛИБ: Б свое время я много скитался по Дагестану. Людям нуж-
на была песня, а мне нужен был хлеб. Когда заходишь в чужой аул и
не знаешь языка, даже собаки злее набрасываются. Нужда заставила
меня узнать паши дагестанские языки.
ВОПРОС. Но все же нельзя ли поподробнее рассказать о признаках род-
ства и различия между языками? И как получилось, что в такой ма-
ленькой стране такие разные языки?
МОЙ ДАГЕСТАН
33
АБУТАЛИБ: О различии и родстве наших языков написано много книг.
Я не ученый, но расскажу, как я это себе представляю. Вот тут сидим
мы. Иные из нас родились и выросли в горах, другие —на равнинах.
Одни — в холодных местах, другие—в теплых местах, одни на берегу
реки, другие — на берегу моря. Одни — там, где есть поле, но нет быка,
другие—там, где есть бык, но нет поля. Одни родились в местах, где
есть огонь, но нет воды, другие—где есть вода, но нет огня. Там—мясо,
тут — хлеб, а там еще — фрукты. Там, где хранится сыр, развелись и
крысы, там, где пасутся бараны, развелись золки. Кроме того — исто-
рия, войны, география, разные соседи, природа.
Слово «природа» у нас имеет два значения. 3 одном случае — зем-
ля, трава, деревья, горы, в другом — характер человека. Разная природа
в разных местах способствовала появлению разных имен, законов и обы-
чаев.
3 разных местах по разному носят папаху, по-разному одеваются,
по-разному строят дома. Над колыбелями поют разные песни.
Махмуд пел свои песни, играя на пандуре из двух струн. Пандур Ирчи
Казака имел три струны. Лезгин Сулейман Стальский играл на таре.
Струны для одних инструментов делали из козьих кишок, для других —
из железа.
Народов много, и у каждого народа свои обычаи. Как и везде. Ро-
дится человек. У одного народа младенца крестят, у другого—обреза-
ют, у третьего — выправляют ему свидетельство о рождении. Становится
человек совершеннолетним — другие обычаи. Сватают ему девушку...
Впрочем, сватовство — это уже обычай. Я хотел сказать—женится чело-
век— вступают в силу третьи обычаи. Чтобы рассказать о свадебных
дагестанских обрядах, не хватит и дня Кто захочет, тому мы подарим
книгу «Обычаи народов Дагестана». Зернетесь домой — почитаете.
ВОПРОС: Обычаи разные, языки разные, что же в таком случае вас
сближает, роднит?
АБУТАЛИБ: Дагестан.
ВОПРОС: Дагестан... Нам сказали, что в переводе это слово означает
«Страна гор». Значит, Дагестан — это просто название местности?
АБУТАЛИБ. Не местности, а Родины, республики. Это слово едино и
для тех, кто жизет высоко в горах, и для тех, кто живет в долинах. Нет,
Дагестан —это не просто географическое понятие. У него есть свое лицо,
свои желания, своя мечта. Есть общая история, общая судьба, общие го-
рести и радости. Разве боль в одном пальце не касается другого
пальца? Есть у нас и такие общие слова, как Октябрь, Ленин, Россия.
Эти слова не надо даже переводить на каждый язык. Они понятны и без
того. Много у нас, писателей, бывает разных споров. Но по этим трем
словам у нас нет никаких разногласий. Вам понятно?
ВОПРОС- Это нам понятно. Но вот что я хочу спросить. Сегодня в одной
из газет я прочитал стихотворение Адалло Алиева. На русский язык
его перевел Анатолий Заяц. Там сказано, что это перевод с дагестан-
ского. Что это за язык?
АБУТАЛИБ: Этого языка я тоже не знаю. Зчера я видел Адалло Алие-
ва и разговаривал с ним. Зчера еще он был аварцем. Не знаю, что с
ним такое случилось. Но успокойтесь, это просто ошибка.
ВОПРОС: У нас в Америке тоже много разных национальностей и язы-
ков. Но основной, государственный язык — английский. На нем ведется
все делопроизводство, вся документация. А у вас? Какой язык у вас яв-
ляется основным?
АБУТАЛИБ: Для каждого человека основным является язык его мате-
ри. Кто не любит свои горы, тот не способен любить чужие равнины.
Счастье, которого не нашел дома, на улице не найдешь. Тот, кто напле-
вал на свою мать, наплюет и на чужую женщину. Все пальцы на руке
3 «Новый мир* ?.« 12
34
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
являются основными, когда нужно крепко держать саблю или крепко
пожать руку друга.
ВОПРОС: Я прочитал поэму Муталиба Митарова. В ней он утверждает,
что он не аварец, не тат, не табасаранец, но дагестанец. Что вы на это
скажете?
АБУТАЛИБ (поискав глазами Митарова^; Слушай, Митаров, тс, что ты
не аварец, не кумык, не тат, не ногаец, не лезгин, я давно знал. Но что
ты и не табасаранец, я слышу впервые. Кто же ты? Завтра ты, может
быть, напишешь, что ты и не Муталиб и не Митаров. Вот я, например,
Абуталиб Гафуров. Я, во-первых, лакец, во-вторых, дагестанец и,
в-третьих, поэт Страны Советов. Или можно считать наобсрот: во-пер-
вых, я советский поэт, во-вторых, я живу в республике Дагестан, а
в-третьих, я по национальности лакец и пишу на лакском языке. Это все
во мне нерасторжимо. Это мое самое дорогое сокровище. Ни от одного
из них я не хочу отказываться За это я пойду в огонь.
ВОПРОС (корреспондент из ГДР) Вот я держу в руках книгу кандида-
та медицинских наук товарища Аликишиева. Называется она «Долго-
летие в Дагестане». Здесь он пишет о людях, живущих больше ста лет, и
доказывает, что по долголетию Дагестан занимает первое место в Со-
ветском Союзе. Но дальше он утверждает, что наблюдается постепенное
сближение наций и что уже существуют перспективы для создания еди-
ной нации в Дагестане. Через несколько лет будто бы и аварец, и дар-
гинец, и ногаец будут считать себя дагестанцами и так и напишут в пас-
порте. Я читал также статьи еще одного вашего ученого, который
утверждал, что литература ваша уже ломает границы народностей и
становится общедагестанской литературой. Поскольку кандидаты и док-
тора наук поднимают такие вопросы в своих книгах и статьях, значит,
вопросы эти важные и глубокие?
АБУТАЛИБ: Товарища Аликишиева я тоже знаю. Он родом из нашего
района. Этот ученый обошел многих стариков, чтобы они рассказали ему
о своей жизни. Но идею создать из всех народностей одну вряд ли под-
сказал ему кто-нибудь из почтенных старцев. Это плод его собственного
ума. Немало я видел таких «мичуринцев», которые в своих «лаборато-
риях» пытались выращивать гибриды, скрещивая разные языки и про-
изводя над ними разные опыты, как над кроликами. Собирались объеди-
нить в один театр семь национальных дагестанских театров. Пытались
сделать одну газету из пяти национальных дагестанских газет. Собира-
лись многие писательские секции нашего Союза писателей слить в одну,
но это все равно что ветвистое дерево превратить в прямой ствол.
ВОПРОС: Я корреспондент индийской газеты. У нас в Индии тоже очень
много языков: хинди, урду, бенгали... Некоторые националисты хотели,
чтобы именно их язык сделался государственным языком всей Индии.
Были из-за этого споры и даже кровавые столкновения. Не происходит
ли нечто подобное и у вас?
АБУТАЛИБ: Подобный спор произошел однажды и у нас между двумя
мальчиками. Два мальчика — аварец и кумык — ехали на одном осле.
Аварский мальчишка кричал: «Х1а! Х1а! Х1ама!» А кумыкский маль-
чишка кричал: «Эш! Эш! Эшек!» И то и другое слово означает «осел».
Но мальчишки так расспорились, что в конце концов оба упали с осла
и остались без Х1ама и без эшека. По-моему, это детский спор. Мы на-
ши языки не превращаем в волков. Они у нас не грызутся. У нас так
еше говорят: «Домашний глупец хулит своих соседей, аульский глупец
хулит соседние аулы, национальный глупец хулит другие страны». Тот,
кто говорит плохо о другом языке, у нас не считается человеком.
ВОПРОС: Значит, вы хотите сказать, что по этому вопросу у вас небыло
ни споров, ни недоразумений?
МОИ ДАГЕСТАН
35
АБУТАЛИБ: Споры были. Но всерьез на наши языки никто и никогда
не посягал. И на наши имена тоже. Пусть каждый пишет, читает, поет,
разговаривает на том языке, на каком хочет. Спорить можно, доказывая,
что вот это плохое или хорошее, правильное или неправильное, красивое
или уродливое. Но разве могут языки и целые народы или народности
быть неправильными, плохими или уродливыми? Если бы и были споры
на эту тему, то в таких спорах не было бы ни победителей, ни побеж-
денных.
ВОПРОС. И все же, разве не лучше, если бы в Дагестане была одна на-
ция и один язык?
АБУТАЛИБ: Так многие говорят «Ах, если бы нам один язык!» Хромой
Ражбадин во время одного набега на Грузию сказал царю Ираклию:
«Вся эта беда произошла оттого, что мы не знаем языка друг друга».
Хаджи-Мурат писал из Хайдака-Табасарана своему имаму: «Мы друг
друга не поняли».
Конечно, лучше, когда люди легко и с первого слова понимают друг
друга. Многое было бы проще, многого мы добились бы с меньшим тру-
дом. Но, по-моему, совсем не плохо, если в семье много детей. Семья
должна заботиться о каждом из них. Редкие родители раскаиваются
потом, что у них много детей.
Одни говорят: «Ну, кому нужен наш язык за пределами Дербента?
Все равно нас никто не поймет».
Другие говорят: «Куда годится наш язык за Аракинским пере-
валом?»
Третьи жалуются: «Наши песни не долетят и до моря».
Но они слишком торопятся сдавать в архив свою родную речь.
ВОПРОС: Что вы скажете о консолидации?
АБУТАЛИБ: Консолидация нужна между чужими и даже чуждыми
людьми. Братьям консолидация ни к чему.
ВОПРОС: Однако, чтобы брат говорил с братом, нужен им один язык.
АБУТАЛИБ: Такой язык у нас есть.
ВОПРОС; Какой?
АБУТАЛИБ. Тот, на котором мы теперь разговариваем с вами. Рус-
ский язык. Его понимают и аварец, и даргинец, и лезгин, и кумык, и ла-
кец, и тат, его понимают все. (Показывает на портреты Лермонтова,
Пушкина, Ленина.) С ними мы хорошо понимаем друг друга.
ВОПРОС: Я читал двухтомник Расула Гамзатова. Б первом теме, в сти-
хотворении «Родной язык», он прославляет язык аварский, а во втором
томе, в стихотворении с таким же названием, он прославляет язык рус-
ский. Разве можно одновременно сидеть на двух конях? Какому Гамза-
тову мы должны верить: из первого тома или из второго?
АБУТАЛИБ: На этот вопрос пусть отвечает сам Расул.
РАСУЛ: И я думаю, что нельзя сидеть одновременно на двух конях. Но
двух коней в одну арбу запрячь можно. Пусть тянут. Два коня — два
языка везут вперед Дагестан. Один из них русский язык, а другой наш-
для аварпа — аварский, для лакца — лакский. Мне дорог и мой родной
язык. Мне дорог и второй родной язык, который через эти горы, по этим
горным тропинкам вывел меня на простор земли, в большой и богатый
мир Родное я называю родным. По другому я не могу.
ВОПРОС: В связи с этим я хочу еще спросить Расула Гамзатова В сво-
ем стихотворении он пишет: «Если аварскому языку суждено умереть
завтра, то пусть уж сегодня я умру от разрыва сердца». Но у вас и так
говорят: «Когда подходит старший, младший должен встать». Вот по-
дошел русский язык. Не должны ли местные языки уступить ему свое
место? Разве нс к этому идет дело? Говоря вашими словами: нельзя но-
36
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
сить на го,позе сразу две папахи. Или зачем брать в рот сразу две сига-
ретыJ
РАСУЛ: Языки — не папахи и не сигареты. Язык не враждует с языком.
Песня не убивает песню. Оттого, что в Дагестан пришел Пушкин,
Махмуд нс должен покидать родные края. Лермонтову незачем подме-
нять Батырая Если хороший друг пожал твою руку, рука твоя не исчез-
нет в его руке Она станет только теплее и крепче Языки не сигареты, а
светильники жизни. У меня два светильника. Один освещал мне путь из
окна отцовской сакли. Он был зажжен моей мамой, чтобы я не заблу-
дился. Если этот светильник погаснет, действительно погаснет и моя
жизнь. Она погрузится во тьму, если даже я физически не умру. Второй
светильник зажжен моей великой страной, моей большой Родиной, Рос-
сией. чтобы я не заплутался по дороге в большой мир. Без него моя
жизнь будет темна и ничтожна.
АБУТАЛИБ: Как легче поднять камень: с плеча одной рукой или с гру-
ди двумя руками?
ВОПРОС’ И все же горцы покидают те сакли, где их мамы зажгли све-
тильники, и переселяются на равнину?
АБУТАЛИБ: Но, переселяясь, они берут с собой и свой язык и свои име-
на. Не забывают взять и папаху. И свет в их окнах горит тот же самый.
ВОПРОС: Но в новых местах юноши часто женятся на девушках другой
народности. На каком языке говорят? И на каком языке потом говорят
их дети?
АБУТАЛИБ: Есть у нас старый рассказ: влюбился юноша в девушку
другой народности и решил на ней жениться. Девушка сказала: «.Я вый
ду за тебя замуж, но сделай для меня сто дел». Начал юноша выполнять
ее капризы. Сначала она заставила его залезть на скалу без единого
выступа. Потом спрыгнуть с той скалы. Юноша спрыгнул и повредил
ногу. Тогда, третьим делом, она заставила его ходить и не хромать. Хо
ponto, перестал хромать. Разные там были задачи: и переплыть реку, не
замочив хурджина, и остановить скачущего коня, и поставить коня на
колени, и лаже разрубить яблоко, которое невеста положила на соб-
ственную грудь... Выполнил юноша девяносто девять дел. Осталось одно.
Тогда девушка сказала: «А теперь забудь свою мать, своего отца и свой
язык». Тут юноша вскочил на коня, взмахнул плетью и ускакал на-
всегда.
ВОПРОС: Это красивая сказка. А как в действительности^
АБУТАЛИБ: В действительности, когда юноша и девушка начинают
супружескую жизнь, они берут на себя многие обязательства Но никто
не обязывает другого забыть свой язык. Наоборот, каждый старается
узнать язык другого.
В действительности с грустью и осуждением мы смотрим на детей,
не знающих языка родителей. Вскоре и дети начинают упрекать отца и
мать за то, что не учили их своему языку. Печальные люди.
В действительности вот мы сидим перед вами. Вот наши стихи,
рассказы, повести, наши книги. Вот наши газеты и журналы. На разных
языках издаются они. И с каждым годом издается их все больше и боль
ше. Огромная страна не оттолкнула наши языки. Она узаконила, утвер
дила их, и они засияли, как звезды. «И звезда с звездою говорит». Мы
видим других, другие видят нас. Если бы этого не было, то и вы бы о нас
ничего не слышали, не июересовались бы нами. Не было бы и этой
встречи. Зот что происходит в действительности...
Вопросы—ответы, вопросы—ответы Было бы время эта конферен-
ция, казалось, не кончилась бы никогда. У всех народов и во все време-
на велись и ведутся разговоры о языке, но конца этому разговору не
видно.
МОИ ДАГЕСТАН
37
— Эта пресс-конференция похожа на наши игры-хороводы, где одни
отвечают, другие спрашивают,— сказал Абуталиб, вконец измучен-
ный столь непривычным ему собранием.
Вопрос — стрела., пущенная наудачу, куда-нибудь. Ответ—стрела,
попадающая ь мишень. Вопрос—ответ Вопросительный знак — воскли-
цательный знак. Прошлое — вопрос, нынешнее—ответ.
Старый Дагестан был похож на старушку, сидящую на камне. Он
был вопросительным знаком. Сегодняшний Дагестан — восклицательный
знак Он — сабля, выхваченная из ножен и вскинутая кверху.
Когда в Дагестан пришла революция, испугавшиеся ее говорили,
что скоро исчезнут нации, языки, имена, цвета. Меседу превратится в
Марусю, а Муса станет Васей. Говорили, что человеку некогда будет
даже подумать о том. какой он нации и откуда он. Уложат всех под об-
щее одеяло. Л потом более сильные перетянут одеяло к себе, а более сла-
бые будут мерзнуть.
Дагестан не стал слушать этих людей. Член горского правительст-
ва Гайдар Бзматов, поднявшись на палубу парохода, увозящего его за
границу, сказал: «Не приняли их души мои слова. Посмотрим, что будет
потом».
Что произошло потом, все видят. Об этом написано в книге, спето в
песнях. Имеющий уши—да слышит, имеющий глаза—да видит.
Один горец, испугавшийся общего одеяла, покинул Дагестан и уехал
в Турцию Спустя пятьдесят лет он приехал к нам в горы, чтобы посмот-
реть, что у нас делается. Я пригласил его прогуляться по Махачкале
Бывший Порт Петровск. Город, носивший имя русского царя, стал но
сить имя дагестанского революционера Махача. Я показывал гостю ули-
цы, носящие имена Батырая, Уллубня. Калиева, улицы, названные
в честь сынов Дагестана. Гость долго смотрел на памятник Сулейману
Стальскому в прибрежном сквере. На улице Ленина он увидел памятник
моему отцу Гамзату Цадаса. До эмиграции он, оказывается, знал моего
отца.
Его приняли ученые филиала Академии наук. Разговаривал он с
сотрудниками Научно исследовательского института истории, языка и
литературы. Он ходил по залам Музея дагестанской истории и искусст-
ва. Побывал в университете, где на пятнадцати факультетах учатся мо-
лодые горцы и горянки. Вечером мы пошли в Государственный аварский
театр. В аварском театре, названном именем аварца, аварцы смотрели
пьесу, написанную аварцем об азарке. Это была пьеса Гаджи Залова
«Анхил Марин». Когда песню Марин, старую аварскую песню, спела на
сцене народная артистка РСФСР Патимат Хизроева, мой гость не вы-
держал и глаза его увлажнились.
На площади он долго стоял перед памятником Ленину. Потом он
проговорил:
— Не во сне ли я?
— Этот сон расскажите аварпам в Турции.
— Не поверят. Я и сам бы не поверил, если бы не увидел своими
глазами.
Абуталиб сказал так: «Первый раз я срезал тростник, сделал сви-
рель и заиграл т,а ней. Голос моей свирели услышал аул. Потом я сре-
зал древесную ветвь, сделал дудку и заиграл другую песню. Меня услы-
шали далеко в горах. Потом я срезал дерево, сделал зурну, и голос ее
услышали все в Дагестане. Потом я взял маленький карандаш и напи
сал стихотворение на бумаге. Оно улетело за пределы Дагестана».
Итак, еще раз спасибо тебе, раздазатель языков, спасибо за то, что
не обошел наши горы, наши аулы, наши сердца.
Спасибо и всем вам, кто поет и думает на своих родных языках.
38
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Песня
«Бакъан». Это аварское слово имеет два значения: мелодия, мотив
и состояние, самочувствие человека, благополучие мира. Когда хотят
попросить: «Сыграй мне одну мелодию», говорят слово «бакъан». Ко-
гда спрашивают: «Как ты себя чувствуешь?» — говорят слово «бакъан».
Итак, самочувствие и песня сливаются у нас в одном слове.
Надпись на пандуре:
Кинжал и бодрого кладет на ложе смерти.
Пандур и мертвого поднимет с ложа смерти.
Слова, разговор пропусти через сито—получишь песню. Ненависть,
гнев, любовь пропусти через сито — получишь песню. События, дела лю-
дей, всю жизнь пропусти через сито — получишь песню.
«Особенно трогательна была для него одна тавлинская песня. Слов
в ней было мало, но вся прелесть ее заключалась в печальном припеве:
«Ай! дай, далалай!» Ерошка перевел слова песни: «Молодец погнал ба-
ранту из аула в горы, русские пришли, зажгли аул, всех мужчин переби-
ли, всех баб в плен побрали. Молодец пришел из гор: где был аул, там
пустое место, матери нет, братьев нет, дома нет; одно дерево осталось.
Молодец сел под дерево и заплакал. Один, как ты, один остался, и запел
молодец, ай, дай! далалай!» (Лев Толстой, «Казаки»).
...Ай, дай, далла-лай, далла, далла, дулла-лай-дуллалай! Песни
родные, печальные песни гор, когда вы родились, где и как? Откуда вы
взялись, такие удивительные, такие прекрасные?
Надпись на пандуре:
Ты думаешь, эти мелодии — дело струны?
То звуки, рожденные з сердце, слышны.
Надпись на кинжале:
Дзе песни, два лезвия, две стороны:
О смерти врагов, о свободе страны.
Надпись на колыбели;
Нет на свете человека,
Над которым в колыбели
Песен добрых материнских,
Песен ласковых не пели.
Надпись на придорожном камне:
Дорога и песня — удел молодца,
Дороге и песне не будет конца.
Надпись на могильной плите:
Он песни пел, и слушали другие.
Теперь он слушает, когда поют другие.
Песни старинные, песни новые... Песни колыбельные, свадебные,
боевые. Длинные и короткие. Печальные и веселые. По всей земле поют
вас! Слева нанизывают, словно бусинки, на серебряную нить. Слова за-
колачивают крепко, словно гвозди. Слова возникают и текут легко, как
слеза за слезой, когда плачет красавица. Слова летят и попадают в
цель, как стрелы, выпущенные опытной рукой. Слова вьются и уводят
МОИ ДАГЕСТАН
39
вдаль, как горные тропинки, по которым можно уйти в конце концов на
край света.
Пространство между строчками — словно улица, на которой стоит
дом твоей любимой. Оно словно межа на отцовском поле. Оно как час
рассвета и час заката, отделяющие день от ночи.
Песни, записанные на бумаге, и песни, не записанные на бумаге.
Но какой бы ни была песня, она должна петься. Не поющаяся песня все
равно что не летающая птица, все равно что не бьющееся, не стучащее
сердце.
В горах у нас говорят' когда чабаны не поют песни, овцы перестают
щипать траву. Но когда звучит песня над зеленым склоном горы, пасут-
ся и щиплют даже неумелые, только что родившиеся ягнята.
Один кунак попросил другого спеть песню на его родном языке. То
ли не знал гость ни одной песни, то ли не умел петь, но только сказал,
что у них в народе нет ни одной песни.
— Б таком случае надо посмотреть, сами-то вы есть или нет? Не мо-
жет существовать народ без песни!
Лй, дай, даллалай! Дала-дала, дулла-лай! Песни — это ключи, кото-
рыми открываются заповедные сундуки языка. Ай, дай, далла-лай!
Дала-дала-дулла лай!
Расскажу о том, как родилась песня Об этом я давно уж написал
стихотворение Вот оно.
КИНЖАЛ И КУМУЗ
Аульский парень в старину,
Что жил за перевалом,
Имел смоковницу одну,
Владел одним кинжалом.
Козла единственного пас,
Где зелена поляна...
И вот влюбился как то раз
В одну из дочек хана.
Был парень смел и не дурак,
Но хан расхохотался,
Когда посвататься бедняк
Однажды попытался.
Пускай козла, мол, своего
Подоит он сначала —
Владелец древа одного
И одного кинжала.
И отдал дочку он тому,
Кто золотых тумансз
Имел до дьявола и тьму
Имел в горах баранов.
И парня бедного тоска
Под стать огню сжигала.
И оттого легла рука
На рукоять кинжала.
Козла он в жертву небесам
Принес и с камнем вровень
Срубил единственную сам
Смоковницу под корень.
Кумуз он сделал из ствола,
Как требовала муза,
И превратил кишки козла
Он ь струны для кумуза.
40
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
И струн коснулся он едва
В загадочном тумане,
Как родились на свет слова,
Что клятва на коране.
Не старясь, милая с тех пор
Ему принадлежала —
Владельцу двух сокровищ гор:
Кумуза и кинжала ..
Гнездится в дымной вышине
Аул, прижавшись к скалам,
Где предо мною на стене
Вист кумуз с кинжалом
(Перевел Я Козловский)
Кумуз и кинжал. Битва и песня. Любовь и подвиг. История моего
народа. Этим двум вещам отводят горцы самое почетное место.
В саклях, на настенных коврах, перекрещиваясь как на гербе, висят
эти два сокровища. Б руки их берут осторожно, с уважением, с любовью.
А без дела и вовсе не берут. Когда будешь снимать кинжал, кто нибудь
старшин за спиной скажет: «Осторожно, не оборви струну на пандуре».
Когда будешь снимать пандур, кто нибудь старший скажет: «Осторож-
ней, обрежешь пальцы». На кинжале чеканят рисунок пандура, на пан-
дуре рисуют кинжал. На серебряном девичьем поясе, на нагрудных се
ребряных украшениях изображают и кумуз и кинжал, как они вместе
висят на стене, на ковре. А когда шли на войну, брали с. собой и кинжал
и кумуз. Пустынной, голой становилась почетная стена в сакле.
— Но зачем же в бою пандур?
— А! Лишь ударишь по струнам, лишь только заденешь за струну,
сразу приходят к тебе отцовский край, родной аул, материнская сакля.
А ведь именно за все это и надо драться, только за это и стоит умереть
«Аулы приближаются, когда звенят сабли»,— говорили, бывало,
храбрецы. Но ничто не сокращает дороги до родных аулов так, как
звон пандура.
Ай, дай, далла-лай. Далла-далла-дулла-лай!
Махмуд пел на Карпатах, и рядом с ним был его аул, родные горы.
И близко была его Марьям, потом Махмуд завещал:
На могилу поменьше мне сыпьте земли,
Чтобы комья мне слух не замкнули,
Чтобы уши и сердце услышать могли
Наши горские песни в ауле.
Вы любимый пандур закопайте со мной,
Чтоб от песен моих не уснули,
Чтобы слушали голос тоскующий мой
Все красавицы в нашем ауле.
Будто бы Махмуд сказал еще так:
Гора становится ниже, когда заиграю я,
Но как мне тебя растрогать, любовь моя, о, Марьям?
Услышав напев пандура, танцует даже змея,
Но как мне тебя растрогать, любовь моя, о, Марьям?
Хотите ли знать, откуда появилась горская песня?
Она в мечтах народа рождена,
Никто не знает, где ее начало.
3 груди широкой плавилась она.
Она г кропи горячей клокотала.
МОЙ ДАГЕСТАН
41
Она пришла из звездной высоты.
Из дагестанских саклей и селений.
И прежде, чем се услышал гы,
Ее слыхали сотни поколений.
(Перевел Н Гребнев)
Песни — потоки с гор. Песни — стремительные гонцы, вестники с
поля битвы. Песни — кунаки, друзья, неожиданно приехавшие в гости.
Берите пандур, чонгур, чаган, свирель, кеманчу, зурну, бубен, гармонь,
барабан, берите просто таз или медную тарелку. Бейте ладонью о ла-
донь. Бейте каблуками с землю. Слушайте, как сабли ударяются о саб-
ли. Слушайте, как звенит камушек, брошенный в окно любимой. Пойте
и слушайте наши песни. Они послы печали или радости. Они паспорта
чести и храбрости, свидетельства мысли и дел. Они молодых делают
мужественными и мудрыми, старых и мудрых—молодыми. Всадника
они заставляют сойти с коня и заслушаться. Пешего они заставляют
вскочить в седло и лететь как птица. Хмельного они отрезвляют и за-
ставляют задуматься над своей судьбой, трезвого делают отчаянным и
как бы хмельным О чем только нет на свеге песен! Посадите герца око-
ло своего теплого очага, поднесите ему рог пенной браги и попросите
спеть песню Он запоет. Он будет петь хоть до утра, только просите его
хорошенько да еще заказывайте, о чем ему петь. О любви? Будет вам
песня и о любви.
Ай. дай, далалай!
Любовь красна, как кровь и тюльпан.
Любовь черна, как ночь и обман.
Как девичья лента, бела она,
Ьела, как саван из полотна.
Голубее неба, синее льда
Любовь, прекрасная, как звезда.
Г.адаст снег, высыхает поток,
Но не меркнет любви цветок.
— Что самое красивое на свете?
— Фиалка в горах.
— Что красивее фиалки в горах?
— Любовь.
— Что самсе яркое на свете?
— Солнце утрсм в горах
— Что ярче солнца утрсм в горах?
— Любовь.
— Лй, дай, далалай! Ну о чем же еще зам спеть?
— О влюбленных, погибших от любви.
— Ромео и Джульетта, Тахир и Зухра, Тристан и Изольда...
Разве мало было их и у нас в Дагестане! Сколько было у нас влюб-
ленных, которые не смогли принадлежать друг другу! Не сбылись их
мечты, не слились их губы, не соединились их руки. Многих молодых
людей уносила война, но многих уносила и любовь. Они сгорали в ее
огне, бросались с высоких скал, прыгали в бурные реки. Вот девушка
из Лзайни и зот юноша из Кумуха. Вот их история, их любовь. Расска-
жу вам конец их любви, известный всему Дагестану.
Юноша из Кумуха приехал в аул Азайни, чтобы взглянуть на свою
возлюбленную. Но она п появляется. Четыре дня и четыре ночи ждал
юноша. На пятый день сел на коня, чтобы возвратиться домой.
Вниз поглядел—сухая земля внизу,
Вверх поглядел—голубое небо вверху.
Откуда же дождик заморосил.
Бурку молодца замочил?
42
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
На крыше невеста его, Месела,
Слезы льются, как с гор вода.
— Четыре ночи я ждал, четыре дня.
Зачем ты пряталась от меня?
— Стук подков услышав издалека,
За четыре двери, за четыре замка
Посадили братья мои меня,
Просидела я там четыре дня
Но на пятый день, как ты сел з седло,
С ердце вытерпеть не могло.
Я разбила все четыре замка,
Так любовь моя велика!
Здесь ведь торг идет, здесь идет базар,
Продают меня, как простой товар.
За немилого отдают меня.
Ты останься здесь, расседлай коня.
...Но юноша из Кумуха уже не хочет остаться.
— Я коня оседлал. Могу ли его расседлать?
Что скажут друзья, что соседи могут сказать?
Мне кунак на прощанье пожелал прямого пути,
Могу ли вернуться и снова к нему прийти?
Я уеду, но сердце оставлю тебе свое.
— Расклюют его братья, набросятся, как воронье.
— Свои глаза я оставить тебе буду рад.
— Их братья высосут, как виноград.
Если ты все равно решил покинуть меня,
Тише веди до конца аула коня.
Ты его в поводу до конца аула веди,
А потом оглянись и на меня еще погляди.
А в долине коня накорми зеленой травой,
А у речки коня напои холодной водой.
Ночь придет, под буркой своей усни,
А проснешься, опять меня вспомяни
Дождь пойдет, знай, что это слезы мои.
Снег пойдет, знай, что это муки мои.
Трижды ударил плетью коня гордый юноша из Кумуха, трижды
оглянулся и покинул аул. Прошло три недели. Горы засыпал снег. Не-
счастная Меседу, не желая выходить за немилого, бросилась со скалы.
Накануне вечером отец и братья выгнали непокорную Меседу «а улицу
в снежную метель.
В эту ночь она пела:
Пусть родится в доме сто дочерей.
Пусть отец их замуж продаст скорей.
Чтоб на свадьбах мог нагуляться он,
Чтоб золотом мог подавиться он,
Пусть и братья богатых невест найдут,
С нелюбимыми женами век живут.
Пусть не губы целуют — свое добро.
Пусть в проклятое серебро
Превратится снег, что меня сечет,
И вода в ручье, что у ног течет
Мой возлюбленный, заметает снег.
Потеплее себе ты найди ночлег.
Мой возлюбленный, под ногами лед,
Не гляди назад, а гляди вперед.
То ли услышал юноша стон погибающей свое!! Меседу, то ли серд-
це подсказало ему, но примчался он из Кумуха на взмыленном коне.
Узнал о печальном событии. Бросил поводья и отпустил коня. Расстег-
нул пояс и сбросил с себя оружие. О камень разбил ружье. Обращаясь
к отцу п братьям погибшей своей невесты, юноша говорил:
МОП ДАГЕСТАН
43
<Вашсй сакли мир нарушать не хочу,
Спой кинжал на вас о скалу не точу.
Ни сталью мстить не хочу, ни лихим свшшом,
Покажите лишь мне ее лицо.
Покажите мне—только раз взглянуть —
Белоснежную, молодую грудь».
Вот снимает полотно старик отец.
Побледнел жених, стал и сам мертвец,
Расстегнули грудь, поглядел жених,
Покачнулся, уг.ал и навек затих.
Судьба их сплелась в одну, только тела лежат отдельно. Что же де-
лать с ними, как хоронить? Тогда собрался великий совет. Со всего Да-
гестана съехались мудрены, начал заседать всеобщий диван.
Говорят прославленные пророки любви:
Угасла жизнь, остыла кровь
Была любовь верна.
Два тела, но одна любовь,
Две жизни — смерть одна.
Могилу ройте для двоих,
Чтоб не тесна была.
Жизнь разделила их на миг,
Но смерть опять свела.
В одну их бурку завернем,
Один насыплем холм,
Одно надгробие на нем
Поставим мы потом.
Сделали все как сказали. И вырос около надгробья красный цветок.
Под снегом не вянут его лепестки. Снег, как только коснется цветка, гот-
час тает. Словно огонь этот красный цветок. У подножья могилы про-
бился родник. Пьют из него люди. Л еще два дерева выросли по бокам
могилы. Таких красивых деревьев не бывает даже в сказках. Холодный
ветер подует — они размыкают свои ветви, теплый ветер подует — опять
соединяются, словно обнимаются двое влюбленных: юноша из Кумуха и
девушка из аула Лзайнп.
Спел бы я еще песню об Али, .но очень она длинна. Поэтому позволь-
те, я, как и в первой песне, где спою, где перескажу своими словами.
Жил в одном ауле Али. Была у него молодая красивая жена, была у
него старая мать. Надолго уходил он в горы пасти овец.
Однажды пришел к Али человек с наказом от матери, чтобы бросил
Али своих овец и шел скорее домой.
Недобрые предчувствия закрались в сердце Али. Не случилась ли
какая беда? Зачем он мог понадобиться? А если беда, то от кого ее
можно ждать, как не от молодой жены?
Спрашивает он у посыльного, а тот молчит Стал настаивать Али,
стал сердиться, стал кинжалом грозить, и тогда рассказал ему тот че-
ловек:
Красива жена у тебя, Али,
Ночью тихо, все в доме спят.
Но тогда скажи мне, о друг Али,
Почему окошки во тьме скрипят?
Молодая жена у тебя, Али,
Покрывает землю снежком седым.
Но тогда скажи мне, о друг Али,
Чьи на свежем снегу следы?
Не от ветра окна скрипят, о нет,
Открывает окна твоя жена.
Твой подарок не носит она — браслет.
И кольцо твое не носит она.
44
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Али, конечно, спешит з аул. Сразу, не заходя к матери, спешит к
молодой красивой жене. Жена хочет снять с мужа бурку и папаху, пред-
лагает бузы, хочет, чтобы он отдохнул с дороги.
— Раздевайся, я бузой тебя напою.
Б доме сыр и лепешка есть.
— На какие плечи бурку мою
Без меня примеряла здесь?
— Ты сними и папаху, хозяин мой,
Богатырь ты мой. молодец
— Ты кого поила хмельной бузой,
Пока пас я б горах овец?
Али выхватил кинжал и ударил два раза свою жену.
— Счастлив будь, богатырь Али,
Триста лет на свете живи.
Но взгляни на меня, богатырь Али,
На полу я лежу в крови
Да пошлет спасенье тебе аллах,
На тебе его благодать.
Отнеси меня на своих руках,
Положи меня па кровать
- Положу.— раздается Али ответ,—
Если скажешь ты мне в лицо,
Где подарок мой, дорогой браслет,
Почему ты сняла кольцо?
— Ты сундук открой, богатырь Али,
И браслет и кольцо на дне.
Если нету рядом тебя, Али,
То зачем украшенья мне?
Али бросился к матери:
— Ты зачем меня позвала, что случилось?
— Жена по тебе соскучилась, дети соскучились. Да еще, думала,
свежей баранины привезешь. Давно не ели.
Схватился Али за голову, побежал опять на половину жены.
Угасают очи, в них меркнет свет,
Холодеют руки, не дышит грудь.
Слезы льет Али. а жены уж нет,
И никак ее не вернуть.
В третий, раз Али обнажил кинжал.
Все ч крови его острие.
Обернул к себе, посильней нажал
II упал он возле нее.
Так и кончилась эта история. Похоронили их рядом. Выросли около
могилы два дерева.
Ну о чем же еще мне спеть? Разве что о Кама.пиле Башире? Кто та-
кой Камалил Башир? Это наш дагестанский, если хотите, Дон Жуан.
Говорят, когда он пил воду, тс было видно, как льется по горлу светлая
вода. Так тонка и нежна была его кожа. И вот эту-то шею перерубил его
отец. За что? За то, что был слишком красив
Ну что же, умер Камалил Башир, а о любви продолжают петь, как
и пели.
Ребенок еще в колыбели., а песни о любви уже звучат над ним.
Еще раз я должен вспомнить нашу бесхитростную народную игру.
Она называется у нас «бакше рахъин».
МОИ ДАГЕСТАН
45
Это состязание в лиричности, соревнование в остроумии, в умении
найти нужное и скорое слово — вот что такое эта наша игра. Б каждом
ауле Дагестана знают ее. 3 зимние долгие вечера собираются в чьей-
нибудь сакле аульские юноши и девушки. Не пьют водку, не режутся в
карты, не лузгают семечек, не охальничают, но играют в поэзию. Это ли
не прекрасно!
Появляется палочка. Она оказывается в руках у девушки. Девушка
дотрагивается палочкой до юноши и поет:
Возьми эту палочку, самый красивый,
Выбери ту, что красивее всех.
Юноша выбирает девушку, и та садится на табуретку. Между ними
начинается песенный разговор.
О, красавица, красавица,
Как зовут тебя, скажи?
О, красавица, красавица,
Чья ты родом, расскажи.
Все хлопают в ладоши и поют: «Ай, дай, далалай!»
Имя я уже сказала.
Но другому, не тебе.
И любовь я обещала,
Но другому, не тебе.
Все хлопают в ладоши и поют: «Ай, дай, далалай!»
Девушка встает с табурета, выбирает палочкой юношу, который ся-
дет вместо нее. Новая пара затевает новый песенный разговор.
Девушка:
Снегом горы покрывает,
1-1 тропинок не видать.
Златорунному ягненку
Негде травки пощипать.
Юноша:
Снег растает и прольется
Серебристою водой.
На твоей груди пасется
Тот ягненок золотой.
«Ай, дай, далалай!» Выходит новая пара.
Девушка:
У студеного колодца.
Под скалой дракон живет.
Златорогому козленочку
Напиться не дает.
Юноша:
У студеного колодца
Не пугай драконом нас.
А козленочек напьется
Из твоих прекрасных глаз.
«Ай, дай, далалай!» Выходит новая пара.
Юноша:
По ущелью вьюга злится,
И река покрылась льдом.
На тебе хочу жениться
И построить новый дом.
Девушка:
Где-нибудь в другом ауле
Ты невес-i у выбирай.
Не посадишь куропатку
Вместо курины в сарай.
46
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
«Ай, дай, далалай!» Все хлопают в ладоши, смеются. Так проходят
длинные зимние вечера.
Дагестанские песни о любви! Пока этот юноша оросил, чтобы де-
вушка вышла за него замуж, другие ее бесцеремонно украли.
Пока к этой девушке вежливо стучали в дверь, другие залезли к ней
в окно.
Проходят века, а песни живут себе и живут. Их создают певцы, но и
они создают певцоз.
Может ли быть свадьба без песни, может ли пройти день без песни,
может ли прожить человек без песни?
У нас говорят кто не знает песен, тому жить надо не в доме, а
в хлеву.
Говорят еще, что великан, не знающий любви, не достанет и до поя
са влюбленному человеку.
Рассказывают про Махмуда. Во время первой мировой войны он
был на карпатском фронте вместе с Дагестанским конным полком. Там
он написал свою знаменитую песню «Мариам», и боевые друзья Махмуда
стали петь ее на привалах. А история этой песни такоза.
В одном жестоком бою русские войска захватили село, выбив оттуда
австрийцев. Преследуя бегущего неприятеля, Махмуд оказался около
церкви. Из церковных дверей выскочил перепуганный австриец, но уви-
дев свирепого горца на коне, юркнул обратно в церковь.
У Махмуда за несколько дней до этого погиб брат, и он жаждал ме-
сти. Недолго думая соскочил он с коня и, обнажив кинжал, бросился
вслед за австрийцем, думая, что сейчас изрежет его на куски. Но вбежав
в церковь, Махмуд остолбенел.
Прямо перед собой он увидел австрийца, стоящего на коленях и мо-
лящегося перед иконой божьей матери Марии.
В Дагестане и без того не поднимают руки на человека, стоящего
на коленях, а тем более на молящегося. Но кроме того, Махмуд был по
трясен красотой женщины, которой австриец молился.
Махмуд вдруг увидел, что перед ним его возлюбленная Муи, ее гла
за, ее печаль в глазах, ее черты, ее одежда. Кинжал выпал у него
из рук. Неизвестно, что потом рассказывал об этой истории австриец, но
только свирепый горец тоже упал рядом с ним на колени и стал молиться
по-христиански, неумело ударяя себе пальцами в лоб, в плечи и в грудь.
Махмуд не видел, когда австриец исчез. Придя в себя, он написал свои
знаменитые стихи «Мариам», то есть стихи о Марии. Для него Муи и
Мария слились в один образ. Он писал о Марии, а думал о Муи, писал
о Муи, а думал о Марии.
С тех пор Махмуд признавал на свете только одно — любовь. Его
душа не принимала других песен. Среди дагестанских певцоз не было
еще человека, который поднимался бы до высоты его страсти, до глуби-
ны его песен. Он не замечал, что пишет стихи, что говорит стихами, что
не говорит, а поет Как будто кто-то говорил и пел за него. Все свои уда-
чи он приписывал Муи и своему чувству к ней. Если друг говорил с ним
не о Муи, он переставал слушать друга.
Зот что рассказывал о нем мой отец.
К Махмуду стали приходить многие люди. Шли только влюбленные.
Они поняли силу его слова и просили сочинить для них стихи. Приходил
тот, кто впервые влюбился в девушку и не знал, как ей об этом сказать.
Приходил тот, чья любимая вышла замуж за другого, и теперь бедняга
не знал, что делать с терзающей его тоской. Приходил тот, кто полюбил
вдовую женщину, остающуюся верной своему мертвому мужу, и влюб-
ленный не знал, как растопить ее сердце.
Приходили обманутые своими возлюбленными. Приходили те, чьи
сердца сжигает неразделенная любовь. Приходили те, кто запутался в
ЛЮИ ДАГЕСТАН
47
своей любви. Приходили те, кто поссорился со своей любимой. Приходи
ли разлученные.
Сколько людей, столько и влюбленных. Сколько влюбленных, столь-
ко и разной любви. Двух одинаковых не бывает.
И Махмуд сочинял стихи, соответствующие каждому особому слу-
чаю. Соединялись влюбленные, мирились ссорящиеся, смягчалась стро-
гая и печальная вдова, становился смелым юнец, стыдились изменившие,
прощали обманутые.
Однажды спросили у Махмуда:
— Как это ты умеешь сочинять стихи, отвечающие настроению са-
мых разных людей?
— Судьба всех людей может уместиться в одном человеческом серд-
це. Разве о них я пишу стихи? О их любви, о их страданиях? Нет, я пишу
стихи о себе. Сыч бедного углежога, в юности я полюбил Муи из аула
Бетли. Потом Муи вышла замуж за другого. И облилось кровью мое
сердце. Потом муж у Муи умер, и она осталась вдовой. По-прежнему не
знала покоя моя душа... Нет, я все знаю про любовь, и незачем мне сочи-
нять стихи о других.
Говорят, что к Махмуду приходили также люди с просьбой написать
стихи об умерших или о погибших на войне. Просили матери сыновей,
сестры братьев, жены мужей, невесты женихов. Но Махмуд не мог на
писать ни одного такого стихотворения. Он отвечал:
— Как я в мирном ауле могу писать о войне, если и на войне я писал
о любви.
Но при этом горцы говорят: «По-настояшему оценишь мирную песню
только тогда, когда случится война». И еше: «Чтобы проверить свою лю-
бовь, идите на поле битвы».
Два лезвия у кинжала: одно — любовь к родному краю, другое —
ненависть к врагу. Н две струны у пандура одна поет песню ненависти,
другая — песню любви.
Говорят про горца, что когда он лежит, обняв подругу одной рукой,
то в другой руке держит кинжал. Недаром многие песни и старые исто-
рии кончаются ударом кинжала. Но многие истории кончаются и тем,
что горец возвращается в свой аул, везя девушку перед собой в седле.
Когда раскапывают старые могилы в горах, находят там кинжалы и
сабли.
— Почему же не находят пандура?
— Пандуры остаются живым, чтобы живые пели песни о погибших
героях. Итак, если исчезнет на земле все оружие, не останется ни одно-
го кинжала, то песня все равно не исчезнет.
Отец говорил, что простой гость — это гость твоего дома. Но гость —
певец, гость— музыкант— это гость всего аула. Всем аулом встречают и
провожают его. Махмуда, например, встречали везде лучше, чем губер-
натор з А может, губернаторы петому и не любили вольных певцов?
Отец рассказывал, как шли по Дагестану два путника. Когда на-
ступили сумерки, один сказал другому:
— Не пора ли нам отдохнуть? Скоро вечер. Я вижу, ты устал и озяб.
Л вон, кстати, виден аул. Свернем с дороги и попросимся на ночлег.
— Я действительно устал и озяб. Пожалуй, я даже и заболел. Но в
этом ауле останавливаться не буду.
— Почему?
— Это скучный аул. Никто еще не слышал, чтобы в нем пели песни.
Такой аул, возможно, попался путникам. Но никто таких слов не мо-
жет сказать о всем Дагестане: дескать, это страна, где не услышишь пес-
ни, поэтому объедем-ка ее стороной.
Бестужев-Марлинский вставил в свою книгу дагестанские песни, и
48
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Белинский сказал о них, что они ценнее, чем сама книга. Он сказал, что
и Пушкин не постыдился бы назвать их своими.
Песни горцев слушал в Темир-Хан-Шуре юноша Лермонтов. И хотя
он не понимал нашего языка, но наслаждался ими.
Профессор Услар говорил, что гунибские мелодии — прекрасный
подарок человечеству.
Кто же дал нам эти звуки и эти чесни? Кто научил горцев этим чув-
ствам? Орлы и кони, сабли и травы, детские колыбели, четыре реки Кой-
су, волны Каспия, возлюбленная Махмуда Мариам, вся история Даге-
стана, все языки, сущие в нем, весь Дагестан.
У Лбуталиба однажды спросили:
— Сколько поэтов в Дагестане?
— Э, три-четыре миллиона наберется.
— Как так? Всего и народу-то у нас один миллион!
— В каждом человеке сидит по три-четыре певца. Только не все и
не всегда поют. Не все и знают об этом.
— А все же, кто самые лучшие певцы?
— Всегда найдется левей лучше самого лучшего. Но одного я могу
назвать.
— Кого же?
— Дагестанскую мать. Вообще у горцев насчитывается только три
песни.
— Какие?
•— Первую из них поет горянка-мать, когда у нее родится сын и она
сидит над его колыбелью.
— А вторая5
— Вторую из них поет горянка-мать, когда она лишается своего
сына.
— А третью?
— Третья песня — это все остальные песни.
Да, мать... Правдивый, хотя и пристрастный свидетель цветущего и
увядаюшего, рождающегося и гибнущею, приходящего и уходящего.
Мать, качающая колыбель, держащая на руках ребенка, обнимающая
сына, который уходит от нее навсегда.
Вот красота, вот правда, вот честь.
Люди бывают плохие и хорошие, даже и песни бывают лучше и ху-
же. Но всегда прекрасна мать и песня матери.
Тех песен, которые пелись вад моей колыбелью, я, конечно, не помню.
Но потом я подслушал в разных аулах много хороших песен, и колыбель-
ных тоже. Вот хотя бы одна из них:
Будешь ты, сыпок, расти, силы набирать.
Чтоб у волка из зубов мясо мог отнять.
Будешь ты, сынок, расти, чтобы ловким быть,
Чтоб у барса из когтей птицу уташить.
Будешь ты, сынок, расти, чтобы все уметь,
Слушать речи стариков и друзей иметь.
Будешь ты, сынок, расти, богатеть умом.
Тесной станет колыбель, ты взмахнешь крылом.
Сыном будешь для меня — матери родной,
Зятем будешь для нее — матери чужой
Мужем будешь для нее — молодой жены.
Песней будешь для нее — дорогой страны.
МОИ ДАГЕСТАН
49
Какая зера! Нет ни одной матери, не умевшей петь, говорил мой
отец. Нет такой матери, которая в душе не была бы поэтом.
Дождик в сухое лето —это, мой мальчик, ты.
Солнце в дождливое лето — это, мой мальчик, ты.
Губы — медовые соты—это, мой мальчик, ты.
Глаза — виноградные ягоды — это, мой мальчик, ты.
Имя, что слаще меда,— это, мой мальчик, ты.
Лице, что глаза ласкает,— это, мой мальчик, ты.
Сердце, что живо бьется,— это, мой мальчик, ты.
Ключи от живого сердца — это, мой мальчик, ты.
Сундучок, серебром окованный,— это, мой мальчик, ты.
В сундучке том чистое золото—это. мой мальчик, ты.
Ты пока что колобочек,
А потом ты станешь пулей.
Станешь молотом тяжелым,
Что дробит и рушит скалы.
Станешь ты стрелою точной,
Не летящей мимо цели.
Станешь ты танцором статным
И певцом сладкоголосым.
Перед юношами рода
Бегуном ты станешь быстрым
И наездииком-джигитом.
Но долине ты проскачешь.
Пыль из-под копыт взовьется
Черной тучей станет в небе.
Кто не слышал материнской песни, все равно что рос сиротой, го
зорил мой отец. А кто вырос без отца и без матери, все же не сирота,
если пели ему над колыбелью наши дагестанские песни. Кто же мог
петь, если не было ни матери, ни отца? Сам Дагестан пел. высокие горы
пели, речки, текущие с высоких гор, пели, люди, живущие по горам, пели
Клубочек ниток золотых — дочь моя.
Ленточка из серебра — дочь моя.
Луна над высокой горой — дочь моя.
Козленочек над горой—дочь моя,
Трусливый, поди ты прочь,
Не для трусливого дочь моя,
робкий, не крутись у ворот,
Не для робкого дочь моя.
Весенний яркий цветок--дочь моя.
Из цветов весенний венок — дочь моя.
Из нежных травинок ковер —
Драгоценная дочь моя.
Пригоните мне той отары овец
Даже брови ее не отдам.
Приносите мне золота три мешка,
Даже щечку ее не отдам,
Даже ямочку на щеке
Я за три мешка не отдам.
Черному ворону не отдам,
Павлину доброму не отдам.
Куропаточка ты моя.
Аистиночка ты моя.
Другая мать по-другому поет:
Кто из полена барса убьет,
Отдам ее.
Кто кулаком скалу разобьет,
Отдам ее.
4 «Новый мир» № 12
59
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Кто плеткой крепость зозьмет,
Отдам ее.
Кто разрежет, как сыр, луну.
Отдам ее.
Кто остановит речную золну,
Отдам ее.
Кто сорвет, как цветок, звезду,
Отдам ее.
Кто на ветер накинет узду,
Отдам ее.
Краснощекое яблочко ты мое,
Или вот песня-пожелание:
Еще цветок не зацветет,
А дочь моя пусть расцветет.
Еще ручьи не побегут,
А ей уж косы заплетут.
Еще снега не замели,
А к ней уж свататься пришли.
А если свататься придут,
Пусть бочку меда принесут.
Ягнят пусть гонят и овец,
Но у невесты есть отец.
Пусть гонят для отца скорей
Табун горячих лошадей.
Еще и такое надколыбельное пожелание:
До того, как чирнкнег первая ранняя птичка,
Пусть дочку мою на пшеничном увидят поле.
До того, как проснется в далеком лесу кукушка,
Пусть дочку мою на зеленом лугу увидят.
Пока красавицы наряжаться, краситься будут,
Она уже воды с родника принесет в кувшине.
Если бы не было колыбельных песен, может быть, не было бы на
свете и других песен. Была бы бесцветнее жизнь людей, совершилось бы
меньше подвигов, было бы в жизни меньше поэзии.
Матери — самые первоначальные поэты. Они зароняют зернышки
поэзии в души своих сыновей и дочерей, а потом уж из этих зернышек
вырастают и расцветают цветы. 3 самые трудные, тягостные, страшные
часы своей жизни вспоминают потом мужчины колыбельные песни.
Одному робкому воину Хаджи-Мурат сказал: «Наверно, мать не
пела над твоей колыбелью».
Когда же сам Хаджи-Мурат изменил Шамилю и ушел к русским,
Шамиль презрительно обронил: «Он забыл колыбельную песню ма-
тери».
А колыбельная песня его матери была такая:
Послушай песенку мою
С улыбкой на липе.
О храбреце тебе спою,
О гордом храбреце.
Носил он саблю на боку,
Достоинство храня,
В седло он прыгал на скаку
И усмирял коня,
МОП ДАГЕСТАН
51
Гр<,нииы он пересекал.
Как горная река,
Хребет горе перерубал
Он молнией клинка.
Столетний дуб одной рукой
Он мог согнуть кольцом.
Да будешь ты, орленок мой,
Таким же храбрецом.
Мать смотрела на улыбающееся личико и перила в слова своей пес-
ни. II не знала, какие испытания ждут впереди ее сына Хаджи-Мурата.
Узнав, что Хаджи-Мурат покинул Шамиля и ушел к его врагам, мать
спела другую песню.
Ты в пропасть прыгал с утесов и скал,
Любой не страшась высоты.
Из бездны, в которую нынче упал,
Уже не воротишься ты.
Из дерзких набегов к родимым горам
Спешил ты среди темноты.
Но сам, как добыча, достался врагам,
Домой не воротишься ты.
Черны и мои материнские дни.
Они и горьки и пусты.
Из крепких железных когтей западни
ДомСй не воротишься ты.
Имама презрел и царя ты презрел,
И было бы все полбеды.
Но ты еще горы родные презрел,
Домой не воротишься ты.
Хаджи-Мурат, как известно, пытался потом уйти от русских и снова
вернуться к своим. Но по время побега его настигли, и он был убит.
Мертвому Хаджи-Мурату отсекли голову. Тогда в горах появилась еще
одна песня матери:
Размахнулись, и нет головы на плечах,
Только ото пустая молва.
На военных советах и в жарких боях
Так нужна нам его голова.
У дороги зарыт обезглавленный прах,
Только слухи о том неверны.
В опаленных войной, осажденных горах
Его плечи и руки нужны.
Вы спросите у сабель и острых ножей,
Жив иль умер наиб Шамиля?
Разве порохом скалы не пахнут уже,
И вокруг не дымится земля?
Его имя летело орлом в вышину,
Под конец потускнело оно.
Сабли выправят жизни его кривизну
И отчистят позора пятно.
Песня матери—начало, источник всех человеческих песен. Первая
улыбка и последняя слеза — вот что такое она.
Песня рождается в сердце, потом сердце ее передает языку, потом
язык передает ее сердцам всех людей, а сердца всех людей передают
песню векам.
Уместно здесь будет рассказать еше о тех песнях.
4*
52
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Песня лагери Шамиля
«В песне ищи что-нибудь одно — или смех, или слезы. Нам, горцам,
сейчас ни то, ни другое не нужно. Мы воюем Мужество не должно жало-
ваться и плакать, какие бы испытания на него ни обрушивались. С дру-
гой'стороны, нам нечему и радоваться. Печаль и горечь в наших сердцах.
Вчера я наказал молодых людей, которые около мечети танцевали и пе-
ли. Глупцы они. Увижу такое еще раз, накажу снова. Если вам нужны
стихи, читайте Коран. Твердите стихи, написанные пророком. Его стихи
высечены и на воротах Каабы».
Так запрещал имам Шамиль петь в Дагестане. Женщин за песню
наказывал метлой, а мужчин кнутом. Приказ есть приказ. Немало пев
цов попало в те годы под удары кнута.
Нс разве можно заставить замолчать песню? Певца — можно, а пес-
ню— никогда. Мы видим много надгробных камней, там похоронены
люди. Но кто видел могилы песен?
На одной могильной плите я прочитал: «Умер, умирают, умрут». Про
песню можно сказать: «Не умерла, не умирает, не умрет». Чего только не
делали с песнями в дни газавата, а они мало того что выжили и дошли
до нас, но называются теперь по иронии судьбы «песнями Шамиля».
Так вот, про песню матери Шамиля... 3 те дни неприятельские вой-
ска захватили аул Лхульго. Много героев породила эта битва, но все они
остались там, на поле битвы. Раненые, не желая сдаваться, прыгали в
Аварскую Койсу. Среди осажденных была и сестра Шамиля с детьми.
В это тяжелое время усталый, израненный имам приехал в свой род-
ной аул Гимры. Не успел он отдать мюридам повод коня, как услышал
песню. Пли, вернее, плач:
Плачьте, люди, в горных аулах.
Плачьте по мертвым и славьте их.
Врагу досталась крепость Лхульго,
И пикого не осталось в живых.
Далее в песне перечислялись имена всех убитых героев. Сочинив-
ший песню просил всех надеть траурные одежды. Говорилось о том, что
в горах высохли все родники, прослышав о таком горе. Была в песне
мольба к аллаху защищать горцев, вдохнуть силы в имама и сохранить
жизнь восьмилетнему Джамалутдину, сыну Шамиля, находящемуся в
заложниках у белого царя в Петербурге.
Шамиль сел на камень, запустил пальцы в густую, крашенную хной
бороду, испытующе посмотрел на стоящих вокруг людей, а потом
спросил:
— Юнус, сколько строк в этой песне?
— Сто две строки, имам.
— Найди сочинителя этой песни и подвергни ста ударам кнута. Два
удара оставь за мной.
Мюрид незамедлительно вытащил кнут
— Кто сочинил песню?
Все молчали.
— Я спрашиваю: кто сочинил песню?
Тут к имаму подошла его согбенная, печальная мать. В руках она
держала метлу.
— Сын мой, песню эту сочинила я. В нашем доме сегодня траур.
Возьми эту метлу. Исполни свой приказ.
Имам задумался. Потом он взял из рук матери метлу и прислонил
к стенке.
— Мать, ты уходи домой.
МОЙ ДАГЕСТАН
53
Оглядываясь на сына, мать ушла. Как только она скрылась в пере-
улке, Шамиль снял с себя саблю, развязал пояс, сбросил черкеску.
— Бить маму нельзя Бе вину должен взять на себя я, ее сын,
Шамиль.
Раздевшись до пояса, он лег на землю и сказал мюриду:
— Зачем ты спрятал кнут? Достань-ка его и исполняй то, что я го-
ворю.
Мюрид колебался. Имам нахмурился, и мюрид лучше всех знал, что
за этим может последовать.
Он начал стегать имама, но стегал мягко, не наказывал, а гладил.
Шамиль вдруг встал и крикнул:
— Ложись вместо меня!
Мюрид растянулся на лавке. Шамиль взял его кнут и больно стегнул
три раза. На спине мюрида появились красные рубцы.
— Вот как надо бить, понял? Теперь начинай и не вздумай снова
ловчить.
Мюрид начал хлестать имама и отсчитывать удары.
— Двадцать восемь, двадцать девять...
— Нет, только еще двадцать семь. Не пропускай, не перескакивай.
С мюрида катился пот, и он вытирал его левым рукавом. Спина
имама была похожа на горный хребет в пересечениях дорог и тропинок
или на склон холма, истоптанный многими табунами.
Наконец истязание кончилось. Мюрид отошел в сторону, отдуваясь.
Шамиль облачился, надел оружие. Повернувшись к людям, сказал:
— Горцы, нам надо воевать. Нам некогда сочинять и распевать пес-
ни, рассказывать сказки. Пусть враги поют песни о нас. Этому научат их
наши сабли. Вытирайте слезы, точите оружие. Ахульго мы потеряли, но
Дагестан еще жив и война не кончилась.
После этого дня еще двадцать пять лет воевал Дагестан, пока не
отгремела последняя битва и не пал Гуниб.
В разгар гунибского сражения, которое продолжалось несколько
дней, имам молился в мечети.
— Такой беды никогда не знал Дагестан! — сказала Патимат, пер-
вая, старшая жена Шамиля.
— Ты ошибаешься, Патимат, знал Дагестан одну беду и до того.
— Какую?
— Когда я, имея такую жену, как ты, взял себе в жены еще и
Шуайнат.
Засмеялся имам. Засмеялись израненные мюриды, лежащие тут же,
в мечети. Казалось, засмеялся весь Дагестан, впервые услышав, как
смеется имам.
Он смеялся в самый трудный для Дагестана час, когда рушилось
все, что он создавал и чем гордился. Он смеялся за несколько часов до
своего плена.
Вдруг Шамиль замолчал и сделался серьезным. Всех трех своих жен
он посадил рядом на гунибские камни и попросил:
— Спойте мне ту песню, которую сочинила моя покойная мать.
Патимат, Написат и Шуайнат втроем запели:
Плачьте, люди, ь горных аулах...
Затихли последние звуки песни. С неба светила луна. Погрустнел
имам...
— Спойте еще раз.
Снова запели Патимат, Написат и Шуайнат. На этот раз песня по-
летела далоше. Ее слушали освещенные луной печальные скалы, плаку-
чие нивы,гунибские березы
54
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
— Спойте ее в третий раз! — крикнул Шамиль.
Еще дальше полились звуки песни Ее услышали теперь горяшие
аулы вблизи Гуниба, и все молчаливые аулы в отдаленных горах, и все
мертвые мюриды в своих могилах. Но тут наступил рассвет, и опять за
грохотала битва, последняя битва. А когда отгремели и умолкли орудия,
песни уже не было.
Имам стал почетным пленником. Ему возвратили оружие и коня,
ему сохранили жен, но ему не оставили Дагестана, увезли далеко на се-
вер. Осталась от Дагестана одна только песня, сочиненная некогда ста-
рой матерью. Сначала эту песню пели почетному пленнику три его жены.
Потом остались только Написат и Шуайнат. Потом, в далекой аравий-
ской пустыне, уже умирающему Шамилю пела эту песню Шуайнат, пе-
режившая двух старших жен, последняя его жена и последняя песня.
Когда рассказывали о Шуайнат, мой отец говорил:
«Она была самой красивой женщиной в доме Шамиля. Она была
последней женой имама и первой его любовью. Имам тоже, как все гор-
цы, брал себе жен. соблюдая наши обычаи. Но эту... Она была нечаянной
наградой. Когда храбрейший из наибов Ахвердил Магомед совершил на-
бег па Моздок, он похитил дочку армянского купца, красавицу Анну.
Это случилось за несколько дней до ее свадьбы. Мюрид привез свою до-
бычу во дворец имама завернутой в бурку. Когда же ее развернули,
имам ничего не увидел, кроме двух больших голубых глаз, как будто
сделанных из дагестанского неба. Эти глаза прямо и без всякого страха
смотрели па имама. Они видели красные сапоги из тонкого хрома, его
оружие, его бороду, его глаза. Юная армянка увидела перед собой чело-
века, которого никак не назовешь ни молодым, ни красивым. Но что-то
привлекало и манило в его внешности. В нем вместе с властностью и си-
лой чувствовались также нежность и доброта. Глаза их встретились.
Суровый воин почувствовал некую слабость в сердце. Эта слабость была
непривычна, и он испугался ее Тотчас раздался его повелительный голос:
— Поезжай и отвези эту девушку туда, где взял.
— Зачем, имам? Такая красивая девушка. Бее на месте.
— Я знаю зачем, а твое дело оседлать коня.
— Какой же выкуп взять за нее?
— Отдашь просто так, без выкупа.
Удивился Ахвердил Магомед. Никогда еще Шамиль не отдавал
пленников без выкупа. Но спорить нельзя.
Своей пленнице он сказал:
— Сейчас я повезу тебя обратно к твоим родителям. То-то обраду-
ются. Скажешь им, что Шамиль не разбойник.
Когда Анне перевели слова мюрида, она посмотрела на Шамиля
удивленными глазами. Все подумали, что она просто не верит своему
счастью.
Ей сказали еще раз.
— Имам очень сожалеет о случившемся. Он отпускает тебя без вся-
кого выкупа.
Тогда красавица сказала, обратясь к Шамилю:
— О, вождь Дагестана. Меня никто и не думал похищать. Я сама
приехала к тебе, чтобы быть твоей пленницей.
— Как, почему?
— Чтобы взглянуть на героя, о котором говорит весь Кавказ и весь
мир. Делай что хочешь, по своего добровольного плена я ни на что не
променяю. И никуда я отсюда не поеду.
— Нет, тебе лучше уехать.
— И это говоришь ты, Шамиль, которого все считают храбрым муж-
чиной.
МОИ ДАГЕСТАН
55
— Так говорит аллах.
-— Бег не может так говорить.
— Мой аллах и твой бог говорят по-разному.
-— Отныне я твоя пленница, вождь Дагестана, твоя рабыня. Отныне
твой аллах будет и моим богом. Еще в детстве я слышала песни о тебе
и одну из них запомнила. Она запала мне в сердце.
Юная армянка на не понятном никому языке вдруг запела красивую
песню. Из-за высокой горы вышла в небо луна. А дочь Армении все пела
песню о Шамиле
Вошел мюрид.
— Имам, конь оседлан. Могу ли я взять девицу?
— Оставь ее. Эту песню она должна допеть до конца, хотя бы на
это понадобилась вся ее жизнь.
Через несколько дней по Дагестану пополз приглушенный слушок.
Шептали на ушко человек человеку, аул аулу, шушукались, перемывая
косточки.
— Слышали? Шамиль взял себе еще одну жену.
— Правоверный имам женился на армянской девчонке.
— Чалму имама стирает гяурка. Вместо молитв она поет ему
песенки.
Зашептался Дагестан. Но слухи были правдивы. Имам взял третью
жену. Она приняла мусульманскую веру, повязалась горским платком,
взяла аварское имя. Анна сделалась Шуайнат. Для имама самой вкус-
ной была еда, которую подавала она, самой мягкой была постель, кото-
рую стелила она. Самой светлой и теплой была ее комната. Самым род-
ным было ее слово. Суровое лицо имама стало мягче, ласковее, добрее.
Много раз к Шамилю приходили из Моздока с просьбой от ее родителей
отпустить Шуайнат домой за любой выкуп, который он сам назначит.
Шамиль рассказывал об этом Шуайнат, но та говорила только одно.
— Имам, ты мой муж. Хоть голову отсеки, но я домой не поеду.
Ее ответ передавал имам послам из /Моздока. Как-то раз приехал к
имаму родной брат Шуайнат. Имам его принял хорошо, разре-
шил повидаться с Шуайнат, поговорить с ней. Два часа брат и сестра
оставались наедине. Брат рассказал о горе отца, о слезах матери, о пре-
красной жизни, которая ждет ее дома, о молодом несчастном женихе,
который все еще любит ее.
Все напрасно. Шуайнат отказалась. Брат уехал ни с чем.
Первая жена имама Патимат, улучив благоприятный момент, ска-
зала ему:
— Имам, вокруг проливается кровь, погибают люди. Как ты мо-
жешь слушать, словно молитву, песни Шуайнат? Ведь ты запретил петь
в Дагестане. Ведь ты отказался от песни даже родной матери.
— Патимат,— сказал вождь,— Шуайнат поет песни, которые поют
о нас наши враги. Если бы я дал возможность распространяться слезли-
вым песенкам, то они дошли бы до врага и о нас по-другому бы стали
думать. Тогда мне было бы стыдно смотреть в глаза матерей, чьи сы-
новья погибли в походах со мною. Но враги пусть поют о нас песни. Я '
удовольствием их послушаю. И других позову послушать.
Но не потому переживала Патимат, что имам слушает песни моло-
дой жены, а потому, что с прежними женами он уже не делился как
прежде. Вскоре произошло следующее событие.
Однажды имаму сообщили, что белый царь готов вернуть его сына
Джамалутдина, который в это время учился в Кадетском корпусе в Пе
тербурге, обменяв его на Шуайнат. Трудная задача. Имам отказался.
О том, что была такая возможность, Шамиль скрыл от всех, но слух об
этом все же дошел до Патимат.
Однажды она пришла к своей молодой сопернице.
56
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
— Шуайнат, даешь ли ты слово, что о нашем разговоре будет знать
только один аллах?
— Даю.
— Ты лучше меня знаешь, что в последнее время Шамилю не спит-
ся, что он сильно озабочен и мучится.
— Вижу, Патимат, вижу.
— А ты не знаешь ли отчего?
— Не знаю.
— Я знаю. Если хочешь, ты можешь найти для него лекарство.
— Скажи, Патимат, скажи, моя дорогая.
— Ты, конечно, слышала о Джамалутдине, сыне моем и Шамиля?
— Слышала.
— Его возвращение к нам зависит от тебя. Ты же вспоминаешь свою
маму. Я тоже мама. Десять лет не видела я своего сына. Помоги! Не
ради меня, а ради имама.
— Все сделаю ради Шамиля. Но как?
— Если ты вернешься к своим родителям, царь возвратит нам на-
шего Джамалутднна. Верни мне моего сынка. Аллах тебя наградит веч-
ным раем. Я тебя прошу.
В глазах Шуайнат заблестели слезы.
— Все сделаю, Патимат, все сделаю,— сказала она и ушла.
В своей комнате она упала на ковер. Сперва долго рыдала, потом
запела печальную песню. Пришел Шамиль.
— Что с тобой. Шуайнат?
— Пмам, отпусти меня к родителям.
— Как?
— Я должна вернуться.
— Почему? О чем ты говоришь? Сама же отказывалась, а теперь я
не могу тебя отпустить.
— Шамиль, отправо меня домой. Другого выхода нет.
— Ты, как видно, больна.
— Я хочу, чтобы ты увидел Джамалутднна.
— Ах вот в чем дело Никуда ты не пойдешь, Шуайнат. Пусть я
останусь без сына навсегда, если его можно получить только взамен
жены. Если он мой сын, пусть сам найдет дорогу к матери, к родной
стране. Я к сыну пойду не по тобой проложенной дороге. Я к нему найдч
дорогу, достойную меня и его. Лучше приведи моего коня.
Шуайнат вывела из ворот коня имама. Сняла с гвоздя и вручила
ему плеть.
Во всех походах, во всех странствиях — в Дагестане, в Петербурге, в
Калуге, на арабской земле — до самой смерти имама неразлучно
с ним была его жена Шуайнаг. Еше и теперь, в наши дни, рассказывают
легенды об этой удивительной женщине. В конце концов, она способство-
вала тому, что к имаму вернулся его сын Джамалутдин Но это другой
рассказ».
Песня Джамалутдина
Восьмилетний заложник вернулся в Дагестан уже двадцати четырех-
летним молодым человеком. Много сил, терпения и хитрости понадобч
лось имаму, чтобы вернуть сына. Многих русских военнопленных прелла
гал Ш амиль белому царю, но царь не соглашался на обмен. Юный го
рец был нужен ему в Петербурге. Грозясь лишить его жизни, царь убеж-
дал Шамиля прекратить бессмысленную борьбу. Имам не поддавался
угрозам. От имени сына (а может быть, и сам сын) писали ему, что царь
могуществен и нет никакой надежды победить его. Дагестан же истекает
кровью., и дальнейшее сопротивление ничего, кроме вреда и горя, не при-
несет.
ЛЮИ ДАГЕСТАН
57
Упрямый имам ничему не верил.
Случилось так, что Хаджи-Мурат с несколькими мюридами перешел
на сторону русских. Но в горах он оставил свою семью: мать, жену, сест-
ру и сына. Естественно, они все оказались в руках Шамиля. «Если не
вернешься,— писал Шамиль Хаджи Мурату,— то сыну твоему Булычу от-
секу голову, а мать, сестру и жену отдам воинам на позор».
Хаджи-Мурат со своей стороны искал путей выручить семью и тем
самым развязать себе руки в борьбе с упрямым имамом. Он говорил в
те дни: «Я связан веревкой, а конец веревки у Шамиля». Ни о каком вы-
купе не могло быть и речи. Когда Шамиль узнал, что бывший его мюрид
надеется выкупить семью, он сказал: «Вдобавок ко всему Хаджи-Мурат,
видно, сошел с ума».
Но если Шамиль держал в руках конец веревки, ведущей к Хаджи-
Мурату, то у Хаджи-Мурата была ниточка, ведущая прямо к сердцу Ша-
миля. Этой ниточкой был Джамалутдин. Хаджи-Мурат просил Воронцо-
ва: «Пусть белый царь отпустит Джамалутдина к отцу. Тогда Шамиль,
может быть, отпустит моих родных. Пока моя семья в руках имама, вый-
ти мне с ним на войну все равно что своими руками зарезать и мать, и
сына, и жену, и вообще всю родню».
Воронцов доложил царю, и тот согласился на обмен. Шамилю напи-
сали: «Получишь сына, если отпустишь семью Хаджи-Мурата».
Шамиль оказался перед мучительным выбором. Три ночи не спал ни
он сам, ни его семья. На четвертый день имам вызвал к себе сына Хад
жи-Мурата Булыча.
— Ты сын Хаджи-Мурата?
— Да, я сын Хаджи-Мурата, имам.
— Ты знаешь, чго он совершил?
— Знаю, имам.
— Что же ты скажешь на это?
— Что об этом можно сказать?
— Хочешь его видеть?
— Очень хочу.
— Я отпускаю тебя к нему вместе с матерью, с бабкой, всю семью.
— Нет, я не могу к нему поехать. Мое место в Дагестане. А там ведь
не Дагестан.
— Надо ехать, Булыч. Я велю.
— Не поеду, имам, лучше убей меня сейчас же на этом месте.
— Я вижу, ты такой же непокорный, как твой отец.
— Мы все покорны тебе, имам, но только не говори мне, чтобы я
туда ехал. Пошли меня лучше на войну//Кизни не пожалею.
— Воевать против отца?
— Против врагов.
В тот день Шамиль подарил Булычу один из лучших своих кин
жалев
— Владей им так же, как твой отец. Но только всегда знай, кого
бить.
Не удался торг Хаджи-Мурата. Не пошел к нему сын. Не вер-
нулся и Джамалутдин к имаму.
Но Шамиль тем временем принимал свои меры. Он послал другого
своего сына, Кази -Магомеда, в набег на грузинское княжеское имение
Цинандали. В результате были захвачены в плен княгиня Чавчавадзе,
княгиня Орбелиани и с ними гувернантка-француженка. Екатерину Чав-
чавадзе, сестру Нины Грибоедовой, мюриды нашли в дупле дерева и
вытащили оттуда.
Вот теперь-го Шамиль мог диктовать условия царю. Ведь царь лю-
бой ценой постарался бы выручить грузинских княгинь «Верну княгинь
только за моего сына» —таково было последнее слово Шамиля.
5&
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
И вот настал этот день. Течет широкая река. На этом берегу ждут
свободы похищенные княгини. На тот берег вышел в сопровождении рус-
ских воинов сын имама. Шамиль тоже подъехал к реке на своем коне.
Он вглядывался в людей на другом берегу реки, стараясь разглядеть
своего Джамалутдина. Ведь они не виделись так долго. Узнают ли те-
перь друг друга отец и сын?
Имаму показали на стройного русского офицера в шинели с золо-
тыми погонами. Офицер разговаривал с другими русскими офицерами,
прощался с ними, обнимался. Потом подошел к юной девушке, стоящей
несколько в стороне, и поцеловал ей руку. Временами он взглядывал на
отца, восседавшего на белом коне.
— Этот, что ли, мой сын? — спросил имам, не спуская глаз с офи-
цера и стараясь не пропустить ни одного его движения.
•— Да. Это и есть Джамалутдин.
— Отнесите ему на тот берег черкеску и наше оружие. Отныне он
не царский офицер, но воин Дагестана. Одежду, которая на нем теперь,
бросьте в реку Иначе я не подпущу к себе сына.
Джамалутдин выполнил волю отца и переоделся. Поверх горской
черкески он надел оружие горца. Но под черкеской и папахой остава-
лись сердце и голова Джамалутдина, и их нельзя было ничем заменить.
Вот наконец он переправился через реку и подошел к отцу.
— Мой дорогой сын!
— Мой отец!
Джамалутдину дали коня. Всю дорогу до самого Ведено отец и
сын ехали рядом. Иногда отец спрашивал:
— Скажи, Джамалутдин, ты помнишь эти места? Не забыл эти ска-
лы? Помнишь ли наш аул Гимры? Помнишь Ахульго?
— Отеи, я был тогда очень маленьким.
— Скажи, молился ли ты хоть раз о Дагестане? Не забыл ли наши
молитвы, помнишь ли стихи из Корана?
— Там, где я жил, Корана не было под рукой,— неохотно отвечал
Джамалутдин.
— Неужели ты ни разу не преклонил головы перед всемогуществом
аллаха? Не пел молитв? Не соблюдал наших постов? Не творил на-
маза?
— Отец, нам надо поговорить.
Но Шамиль пришпорил коня.
На другой день утром имам поззал сына к себе:
— Смотри, Джамалутдин, солнце поднимается из-за гор. Правда,
красиво?
— Красиво, отец.
— Готов ли ты отдать жизнь за эти горы, за это солнце?
— Отец, нам надо поговорить.
— Ну что ж, говори.
—• Отец, царь велик, богат и могуч. Зачем нам защищать бедность
этих гор, нищету, темноту? В России великая литература, великая музы-
ка, великий язык. Они придут к нам. Дагестан только выиграет, если
присоединится к России. Настало время поглядеть правде в глаза, сло-
жить оружие и залечить раны. Поверь, я люблю Дагестан не меньше
тебя...
— Джамалутдин!..
— Отец, нет в Дагестане ни одного аула, который не был бы сож-
жен хоть один раз. Her скалы, которая не была бы ранена. Нет камня,
не обагренного кровью.
— Я вижу, ты не готов и не способен защищать эти раненые скалы.
— Отец!
МОЙ ДАГЕСТАН
59
— Я тебе не отец. И ты оказался не моим сыном. Услышав твои
слова, мертвые должны вырваться из своих могил. Но что делать мне,
живому, когда я все это от тебя слышу? Видишь, как потемнели скалы?
Шамиль созвал своих верных людей и свою семью:
— Люди, я хочу рассказать вам, что говорит мой сын. Он гово-
рит, что белый царь велик, что у врагов много силы, что государство ца-
ря велико и что мы воюем напрасно. Он говорит, что нам пора сложить
оружие и покорно склонить головы наши перед царем. Я считал, что че-
ловека, который осмелится не только так сказать, но и так подумать, я
ни на час не оставлю в Дагестане. Сегодня эти слова звучат, и где же?
В нашем доме. Кто же говорит эти слова? Мой сын! Что делать с ним,
с человеком, которого подослал сюда царь, чтобы опозорить и Дагестан
и меня? Вы хорошо знаете, сколько раз кололи грудь Дагестана и мою
собственную грудь вражеские штыки. Л теперь штык, который я сам от-
ковал, царь наточил и направляет в мое же сердце. Что делать?
Печально слушали родные своего имама. Только мать еще не в си-
лах была поверить всему этому.
Шамиль повернулся к Джамалутдину:
— Эй, враг гор! Будешь там. откуда не услышу твоего голоса. Нет
у тебя отца, нет у тебя Дагестана. На тебя я обменял грузинских кня-
гинь, но на кого обменять тебя? Что мне с тобой сделать?
— Что хочешь делай, отец, со своим сыном. Убей, но сперва до
слушай.
— Хватит. Я всегда слушался аллаха, но сегодня не слушаюсь и
его. Он говорит: «Убей врага!» Я ему отвечаю, что это не враг, а заблу-
дившийся сын. Я ему говорю, что не в силах отрезать палец от руки. Итак,
живи, но сними этот кинжал. Оружие нужно только тому, кто готов
драться.
Ш амиль сослал своего сына в далекий аул. Там Джамалутдин жил,
словно листок, оторванный от родного дерева. Изнуренный печальными
думами, плохой пищей, непривычным климатом, он заболел чахоткой.
Имам воевал, а сыну все труднее и труднее дышалось. Он был обречен
В это время к нему приехала тайком от имама Патимат. Мать привезла
с собой игрушки из хлеба. Одна была в форме кинжала, другая в фор-
ме орла, третья в форме сабли. Потом со двора она принесла кизяк и
развела огонь в очаге. Разогрела игрушки из хлеба, вытерла с них зо-
лу о собственные колени и, разломив одну из них, подала Джамалутди-
ну, словно маленькому ребенку.
— Когда у матери нет своего молока, она старается приучить ребен
ка к молоку тура,— сказала Патимат.
Джамалутдин смотрел на мать удивленными глазами. Ему казалось,
что он видит ее впервые Вдруг она вспомнилась ему молодой и краси-
вой. В детстве именно такими хлебцами она кормила его. У колыбели,
похожей на коня, она пела ему песню о юноше, вскормленном молоком
львицы. В изголовье под подушечкой лежал деревянный кинжальчик.
— Мама! — как в детстве, крикнул Джамалутдин.
— Джамал, мой сын, вернись ко мне! — сказала Патимат.
Джамалутдин узнал свою мать. У потухающего очага, склонившись
над больным сыном, пела мать колыбельные песни, как это она делала
на заре его жизни.
Имам вместе со своими мюридами воевал где-то далеко, не поня-
тый сыном. А его жена Патимат пела прощальную песню своему уми-
рающему первенцу.
Джамалутдину казалось, что где-то близко между скалами стонет
река. Ему чудилось, что у дверей на скошенной и высохшей траве ле-
жит теленок.
60
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Он вспомнил свой дом в Кимрах, вспомнил отца, вспомнил своего
первого коня. Мать пела о веселом Дингир-Дангарчу, который поднялся
в небеса по дождевой струйке.
— Где ты был, Дингир-Дангарчу?
— В лес ходил Дингир-Дангарчу.
— Ты зачем ходил, Дингир-Дангарчу?
— Деревья рубил Дингир-Дангарчу.
— Ты зачем рубил, Дингир Дангарчу?
— Дом построить хочет Дингир-Дангарчу.
— Зачем тебе дом, Дингир-Дангарчу?
— Жениться хочет Дингир-Дангарчу.
— А жениться зачем, Дингир-Дангарчу’
— Чтоб героев родить Дингир-Дангарчу.
— А герои зачем, Дингир-Дангарчу?
— Чтоб гордился ими мир Дингир-Дангарчу.
Перед взором Джамалутдина встали родные горы. Таег снег, гре-
мят камнями потоки. По горным кряжам ползут облака. Дагестан, за-
бытый на чужой стороне, обступил его. А мать все пела и пела. Тут бы
ли песни, которые поют, когда рождаются сыновья, и песни, которые
поют, когда сыновья умирают. И о том, что после сыновей остаются пес-
ни о них. Мать пела о Шамиле, о Хаджи-Мурате, Кази-Maiомеде, Гам
зат-беке, о храбром Хочбаре, о Паргу-Патимаг, о разгроме Надир-ша-
ха, о тех, к го не вернулся из набегов.
В очаге догорал огонь. Дагестан пылал в пожаре войны. Оба эти ог-
ня отражались теперь в глазах Джамалутдина. Песня матери всколы.х
пула его. Проснулась, вспыхнула сыновья любовь к Дагестану. Она зва-
ла его встать рядом с отцом.
— Мать, я только сейчас вернулся в Дагестан. Только сейчас встре-
тился со своим отцом. Принеси мне оружие. Я — сын Шамиля. Я не
должен умереть у домашнего очага. Отпустите меня туда, где стреляют.
Так песня матери сумела сделать то, чего не могли сделать ни ко
ран, ни приказ отца.
Но это была только вспышка. Песни матери не могли заглушить в
сердце Джамалутдина другие песни. Он не мог забыть Петербург, в
котором вырос. На непонятном языке он читал дагестанским горцам не-
понятные строки:
Люблю тебя, Петра творенье.
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит.
Твоих оград узор чугунный,
Твоих задумчивых ночей
Прозрачный сумрак, блеск безлунный,
Когда я в комнате моей
Пишу, читаю без лампады
И ясны спящие громады
Пустынных улиц, и светла
Адмиралтейская игла...
Странно звучали эти слова в дымной сакле горного аула. Джама
лутдину снилось по ночам, будто он снова в Кадетском корпусе, будто
у пешетки Летнего сада он встречается с красавицей-грузинкой Ниной...
Два опла жили в сердце Джамалутдина и раздирали его каждый в
свою сторону. Две песни звучали в душе. Любимая Нина далеко. Могу-
чая река протекает между ними. Через эту реку не ходит почта. В этой
реке утонул русский офицер, сын дагестанского имама. Река смыла и
унесла все его мечты и среди них одну, самую главную.
Заветной мечтой Джамалутдина было построить мост над этой мо-
гучей рекой, соединить оба берега, заменить жестокость войны, бессмыс-
МОЙ ДАГЕСТАН
61
ленные убийства дружбой, лаской, жизнью. Он понимал песни, которые
поют в горах, песни матери, но он понимал и песни Пушкина. Две пес-
ни соединились в одном сердце. Если бы это понял отец. Если бы это
поняли все. Если бы сами песни поняли и полюбили друг друга!
Но песни были похожи на сабли. Они сшибались в воздухе, высе-
кая искры. Истекающий кровью Дагестан пел о крови, о храбрецах, о
глазах, расклеванных вороном, о храпе коней, о звоне кинжалов, о ска-
куне, который возвращается домой, потеряв всадника на поле битвы.
Л в тех случаях, когда песни понимали друг друга, когда люди од-
ного берега понимали песню с другого берега, затихали выстрелы, пере-
ставали звенеть кинжалы, переставала литься кровь, останавливала за-
несенную руку месть, и в сердце вместо злобы возникала любовь.
В битве у речки Валерик израненный мюрид Шамиля Молла-Маго-
мед попал в плен к русским. В ауле его оплакали, считая, что он погиб.
По через месяц живым и здоровым он вернулся домой. Удивленные лю-
ди стали расспрашивать, как ему удалось освободиться. Это обидело мю-
рида, и он сказал:
— Не думайте, что Молла-Магомед вышел на свободу при помощи
тжи или лести. Я не трус.
— Мы знаем, что ты храбрый мюрид. Наверно, саблей нашел себе
дорогу.
— У меня не было сабли. Да и не помогла бы она.
— Как же ты вырвался?
— Меня посадили в подвал. На дверь повесили замок.
— Ну, и как ты там себя чувствовал?
— Как тур, попавший в западню. Но в этом подвале я вдруг вспо\
нил песню об Али, которого коварные братья оставили на высокой ска-
ле. Я спел эту песню. Потом я стал петь другие песни. Я пел о приле-
тающих весной птипах, об улетающих осенью журавлях, пел об олене,
который был девять раз ранен неумелым охотником, пел об осени, пел
о зиме. Пел песни, до сих пер никем не спетые. Три дня я ничего не де-
лал, но только пел. Караульные мне не мешали. Песня есть песня, если
даже слова ее не всем понятны. Песню все слушают. И вот однажды к
караульным пришел молодой офицер. Я подумал, что мне конец. С офи
цером пришел еще один человек, который знает наш язык. Он меня
спросил: «Офицер хочет знать, о чем ты поешь? О чем твоя песня? Спой
нам еще раз». Я стал петь о горящем Дагестане. Меня просили спеть
еще. Я спел о бедной маме, о любимой жене. Офицер слушал и смотрел в
сторону гор. А горы были окутаны облаками. Он сказал караульным, что-
бы меня отпустили Человек, который знал наш язык, сказал: «Этот офи-
цер освобождает тебя. Ему очень понравились твои песни, и поэтому он
отпускает тебя на родину». После этого иногда я думаю: может, и Да-
гестану петь бы всегда свои песни, а не проливать кровь.
Но Шамиль спросил у вернувшегося из плена мюрида
— Я же запретил петь песни, зачем ты пел?
— Имам, ты запретил петь в Дагестане, но не запретил петь там.
— Твой ответ мне понравился,— сказал Шамиль. И, немного поду-
мав, добавил: — Можешь петь себе, Молла-Магомед.
С тех пор Моллу-Магомеда люди называли Магомедом, которого
спасла песня.
Нужна была песня, чтобы спасти Дагестан. Но всякий ли понял бы
ее, как понял тот офицер? И кто же это был? Не поручик ли Лермонтов?
Он ведь тоже сражался у Валерика.
Еще один случай. Совершив удачный набег на Темир-Хан-Шуру,
Хаджи-Мурат возвращался со своим отрядом домой, В одном лесу не-
62
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
вдалеке от дороги он увидел двух русских солдат. Они спокойно сидели
у костра и пели песни. У одного своего воина, немного понимавшего по-
русски, Хаджи-Мурат спросил:
— О чем они поют?
— О матери, возлюбленной, о дождях далекой родины.
Долго слушал Хаджи-Мурат песню русских. Потом тихо сказал:
— Эти люди не враги. Оставьте их в покое. Пусть они поют песню
о матери.
Так песня отвела пули от людей. Сколько таких пуль было бы отве-
дено и остановлено, если бы люди понимали друг друга!
Третий случай. Ревком Дагестана Махач послал к хунзахским пар-
тизанам известного поэта Махмуда с важной запиской и сказал ему:
— Не кинжалом, а пандуром проложи себе дорогу.
В ауле Цаданих его поймали и посадили в яму. Обнаружили пись-
мо Махача и, конечно, расстреляли бы. Сидя в яме, Махмуд пел песни
о своей любви Весь аул пришел слушать его, пришли люди даже из дру-
гих аулов. Тогда понял Нажмудин Гоцинский: «Если сегодня я убью
этого певца, завтра от меня отвернутся все горды». И поэта отпустили
на волю.
Ирчи Казак говорил, что в сибирской ссылке он умер бы от горя,
если бы не было с ним песни.
Много таких рассказов... Им надо верить. Многим песни спасали
жизнь, многих пеших сделали конными. Многие робкие люди, услышав
песню о храбрецах, перестали бояться.
А этот рассказ я услышал от Абуталиба.
Когда я вернулся из Индии, он много расспрашивал меня об этой
стране. Я рассказал ему, как в Индии факиры, заклинатели змей, за-
ставляют танцевать кобру, словно балерину, играя на специальной ду-
дочке.
— Это неудивительно,— сказал Абуталиб,—ведь наши чабаны, иг-
рая на свирели, заставляли танцевать туров на высоких горах. Я сам
видел, как самые пугливые лани с радостью шли на звуки музыки.
Я видел, как под зурну, словно канатоходцы, танцевали на канате мед-
веди.— Абуталиб помолчал и признался:—Мелодии и мне помогли в
жизни. Ты, наверно, знаешь, что больше всего я люблю зурну. Ее слыш-
но далеко. Она возвещает о дне рождения сына, о приезде кунака, о
свадьбе. Победил ли кто в борьбе на ковре, выиграл ли скакун на бе-
гах— вестником всех радостей в Дагестане является зурна. Она — как
тамада среди всех музыкальных инструментов. Я зурну люблю и потому,
что в молодости она кормила меня Я хочу рассказать тебе, что случи-
лось со мною однажды.
Я был тогда молод. Как-то раз пригласили меня на свадьбу в дале-
кий горный аул. Была зима. Шел крупный снег. Дорога была извилиста,
как цифры два, три, пять или восемь. Я устал и присел отдохнуть на ка-
мень. До аула дороги хватило бы еще на целый кисет табака. Вдруг за
поворотом зазвенели колокольчики и вынырнул на дорогу фаэтон. В нем
трое людей, сытых, пьяных и шумных. Из богатого рода. Лошади—одна
белая, как сахар, у другой только белая звездочка на лбу, а сама во
роная. «Ассалам алейкум».— «Вассалам алейкум». Узнав, что седоки
едут на ту же свадьбу, я попросил подвезти меня. Но они, как это те-
перь делают недостойные шоферы, отказали да еще стали надо мной
насмехаться: «Ничего. Ты успеешь дойти до аула к следующей свадьбе.
А эта уж, видно, обойдется и без тебя».
Усталый, обиженный я достал свою зурну и давай играть. Так я ни-
когда еще нс играл. И тут произошло чудо. Услышав зурну, кони оста
МОЙ ДАГЕСТАН
63
новились как вкопанные. Ездоки злились, били коней кнутами, но все
бесполезно. Лошади не двигались. Видимо, им понравилась моя мело-
дия. У лошадей, видимо, человеческого оказалось больше, чем у их хо-
зяев. Долго длился наш спор. Лошади держали мою сторону, и хозяева
были вынуждены посадить меня в свой фаэтон. Так моя зурна выручила
меня. Песни же вывели меня из подвала на большую дорогу уважения
и почета.
Я спросил у Абуталиба.
— Вот ты играешь на свирели, на зурне и на всяких там дудочках.
Ты умеешь не только играть на них, но и мастерить их. По почему ты не
умеешь играть па скрипке? Ведь горцы очень любят этот инструмент.
— Рассказать тебе, почему я не играю на скрипке? Слушай. Ког-
да был молод, я играл на ней. Однажды в нашем лакском ауле появился
несчастный, изнуренный аварец. Он убил своего сельчанина и за это был
изгнан. Изгнанника всегда поселяют в сакле на краю аула. Люди к не-
му не ходят. Он тоже не ходит к ним. Поскольку я немного знал авар-
ский язык, то стал иногда заходить к нему. Пришел как-то раз вечером
со своей скрипкой. Он сидел у очага и ворошил под кастрюлькой тлею-
щую солому. В кастрюле кипела такая же солома. Я стал играть на
скрипке, а несчастный аварец глядел в огонь и молча слушал. Потом
он неожиданно взял в руки мою скрипку, посмотрел, повертел, немного
подстроил и начал играть.
Вабабай, Расул, как он играл! Никогда в жизни не забуду его игры.
Тлела солома в очаге. Иногда она вспыхивала ярким огнем и освещала
наши глаза. А на наши глаза временами набегали слезы. Я оставил
скрипку у аварца и пошел домой. На другой день я отправился в горы,
нашел его аул, а потом нашел и его кровников. Я привел их к сакле
изгнанника. Днем они отсиживались в моей сакле, а по ночам
вместе со мной ходили слушать, как играет на скрипке их кровный враг.
Так продолжалось подряд три ночи. На четвертый день кровники отка-
зались от мести. Своему аульцу они сказали: «Возвращайся домой, мы
простили тебя». Прощаясь со мной, аварец хотел вернуть мне скрипку,
но я не взял ее. Я сказал: «Играть, как ты, я все равно никогда не на-
учусь. А играть хуже я уже не смогу. Поэтому скрипка мне теперь не
нужна». С тех пор я никогда не брал в руки скрипку. Но музыку, кото-
рая помирила кровников, я тоже никогда не забуду. Часто я думаю, что
если бы все люди могли слушать такую игру на скрипке, то не нашлось
бы человека, который решился бы сотворить зло, не было бы в мире
вражды.
Расскажу теперь две маленькие истории, связанные с моим отцом.
Один гоцатлинец по имени Хаджи открыл в Хунзахе трактир. Он
позвал отца и сказал ему:
— Ты человек, известный в горах. Сочини песню про мое заведение,
скажи о нем доброе слово, чтобы все люди узнали про мой трактир. За
платой остановки не будет.
Отец действительно написал стихи и действительно прославил
трактир гоцатлинца, но прославил его как заведение никудышное и
грязное. После этого все показывали пальцем на трактир и на трактир-
щика и говорили: «Вот кого развенчал наш Гамзат».
Трактирщик, узнав, что есть такие стихи, забеспокоился.
Он предлагал отцу коня под седлом, лишь бы он не обнародовал
свое сочинение. Но если слово перевалило через один перевал, то оно
обойдет все горы и ничем его не удержишь. Песню отца о незадачливом
гоцатлинце вскоре узнали во всех аулах. Ее поют и до сих пор. А Хад-
жи пришлось закрыть свое заведение.
Однажды из нашего дома исчезли вяленые бараньи бока. Вернуть
64
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
их не было никакой возможности. Но вдруг по аулу пошли слухи, что
Гамзат написал песню о воре. В тот же день вяленые бока были подбро-
шены на наш балкон, хотя отец и не думал сочинять эту песню.
Между молодоженами иногда происходят ссоры. В такие вечера
друзья молодоженов, чаще, конечно, друзья молодого мужа, приходят
под окна дома и начинают играть на чонгуре. Звуки чонгура заставляют
ссорящихся супругов забыть свои маленькие распри.
У меня тоже был хороший друг, фотограф и музыкант Амин Чу-
туев. В первые годы после моей женитьбы частенько ему приходилось
играть под моими окнами.
Амин Чутуев, что же ты не возьмешь свою скрипку и не заиграешь
под окнами мира, чтобы улеглись и утихли распри нашего века?
В Чикаго на одной из встреч у меня произошел горячий спор с аме-
риканским коллегой. Спор был жестокий и, казалось, непримиримый. Но
потом вдруг американец прочитал стихи своего брата, которого он по-
терял в Германии во время последней войны. Я прочитал стихи своего
брата, погибшего там же и в то же время. Наш спор утих. Остались
только стихи. Если бы почаще мы вспоминали о погибших, если бы по-
чаще обращались к стихам и песням!
Мои предки часто совершали набеги на соседнюю Грузию. В один
из таких набегов они похитили и увезли в аварские горы молодого Дави-
да Гурамишвили, будущего грузинского классика.
Несчастный пленник, брошенный в яму в высокогорном Унцукуле,
пел грузинские песни. Там же он стал сочинять стихи. Из Унцукула ему
удалось бежать в Россию, потом он переехал на Украину.
Я был в Тбилиси на юбилее этого замечательного поэта. Мне дали
слово. Шутя я заметил, что это нам, дагестанцам, Грузия обязана таким
большим поэтом, как Давид Гурамишвили. Если бы мы не похитили его
да не засадили в яму, то, может, он не начал бы писать стихи. Не попал
бы в Россию, на Украину. Вся биография его сложилась бы иначе. Но
потом я сказал: «Когда мои предки похищали молодого князя, они не
знали, что похищают поэта. А то бы они этого не сделали. Но как бы го
ни было, если раньше Давид Гурамишвили был пленен дагестанцами, то
теперь дагестанцы пленены его поэзией. Вот как изменились времена!»
Теперь поются новые песни. Но мы не забыли и старых. Теперь
эти драгоценные сокровища дагестанский народ дарит всем людям.
Сурова природа гор. В старые времена здесь умирало много детей.
Но те, кто выживал, жили долго, больше ста лет.
Не все спетые песни остались жить, но те, что остались, будут жить
века.
В детском возрасте умирали все больше мальчики. Девочки ока-
зывались выносливее, жизнеспособнее.
Так и с песнями. Мужские, джигитские, боевые песни, песни о набе-
гах, о сечах, о могилах, о мести, о крови, об удальстве, о храбрости по-
чему-то сохраняются хуже, нежели песни о любви.
Но все древние песни — это как бы предисловие к новой музыке Да-
гестана. Новые струны натягиваются на старый пандур. И вот уж лов-
кие пальцы горянок бегают по белым и черным клавишам пианино.
Я родился и вырос в песенном доме. Робко я взял в руки свой ка-
рандаш. Я боялся прикоснуться к поэзии, но не мог не прикоснуться
к ней. Положение мое было сложное. Кому после Гамзата Цадаса ну-
жен будет еще Расул Цадаса (то есть из аула Цада). Из одного аула,
из одного дома, из одного Дагестана
Куда бы я ни поехал., где бы ни приходилось мне встречаться и го-
ворить с людьми, даже и сейчас, когда у меня самого седые волосы, вез-
МОИ ДАГЕСТАН
65
де и всегда говорят: «А сейчас слово предоставляется сыну нашего Гам-
зата — Расулу». Конечно, не маленькое дело быть сыном Гамзата, но
хочется быть и самим собою. Не легкое это дело.
Однажды поехал я в горный район. Побывал в нескольких аулах,
остался на моем пути один аул — Цумада Издалека я увидел, что на ок-
раине аула собрался народ. Слышно, что играет зурна, звучат песни.
Кого-то встречают. Некого больше встречать, кроме меня. Стало мне и
приятно и немного совестно, как будто пока не заслужил я такой встречи.
Подъезжаем все ближе. Выходим из машины. Люди спрашивают:
— А где же старый Гамзат?
— Гамзат в Махачкале. Он и не собирался к вам ехать. Я при-
ехал, сын Гамзата Расул.
— А нам сказали, что приедет Гамзат
Люди начали расходиться. Остались около меня несколько молодых
людей. Мы стали петь песни. Пели много. И то, что сочинил народ, и
то, что сочинил мой отец, и даже спели одну песню, сочиненную мной.
Эта песня была похожа на мальчишку, который, держа плетку, под-
нимается по лестнице вслед за отцом, несущим седло.
Наш горский пандур! Чем становлюсь старше, чем больше узнаю
жизнь, людей, мир, тем больше боюсь взять тебя в руки. Струны
твои натягивали и настраивали тысячелетия. Тысячи певцов извлекали
из тебя дивные звуки. Когда я начинаю поворачивать колки, сердце за
мирает, и если бы лопнула в этот миг струна, кажется, разорвалось бы
и сердце. Так легко оборвать струну. Это значит убить песню.
Но как бы то ни было, я должен взять тебя в руки, должен на-
строить, должен спеть свою песню. Пусть она затеряется среди других
песен Дагестана, потому что голос мой не может сравниться с голосами
старинных певцов. Да, песни у нас стали другими.
— Неужели после Махмуда никто не влюблялся? Что-то не слыш
но стало любовных песен.
— Влюбляться-то влюблялись. Но зачем песни? Муи не нужно петь
серенады и похищать ее. Муи приходит сама.
— Неужели после Шамиля перевелись храбрецы? Что-то не слышно
песен о славных делах храбрецов и о славных битвах.
— Храбрецы-то, наверно, есть. Но зачем теперо песни о битвах, ког-
да даже сабли просят мира.
Что из того, что затеряется мой голос среди других голосов Даге-
стана. Придут другие, допоют то, что я не допел.
Старость лишает человека многих радостей жизни. Она отнимает
силы, зоркость глаза, остроту слуха, спускает перед человеком занавес
сумерек, отделяя его от мира. Подчас рука не может удержать
бокала с вином.
Но я не боюсь ее, потому что она, отняв все, не отнимет у меня пес-
ню. Она не отнимет у меня моих Махмуда, Ватырая, Пушкина, Гейне,
Блока, всех великих певцов, в том числе и такого певца, как Дагестан.
Пока он есть, дела не так плохи. Останется он — не пропадем, не поте
ряемся и мы.
В одном горнем ауле есть детская игра, которую можно назвать
так: «Кто ищет, тот найдет, кто найдет, тот получит». Однажды я уча-
ствовал в этой игре.
Мальчика отсылают в другую комнату, чтобы он не видел, куда
спрячется одна из девочек. Вдобавок ему завязывают глаза. Мальчик
приходит и начинает искать. Все хором поют: «Ай, дай, далалай». Когда
мальчик ищет не там, поют печально и тихо. Когда он на верном пути,
поют оживленно и весело. Когда он находит девочку, все хлопают в ла-
доши и заставляют их танцевать. Так песня выводит мальчика с завя-
«Новый мир* № 12
6G
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
занными глазами на правильную дорогу и приводит к желанной
цели.
Я родился в песенном доме, б песенном Дагестане, б песенной стра-
не России, в песенном мире. Я знаю силу песни, я знаю ей цену. Если бы
у Дагестана не было песен, то никто не знал бы его так, как знает се-
годня. Был бы Дагестан как заблудившийся тур. Но по крутым горным
тропинкам наша песня вывела нас б большой мир, приобрела нам
друзей.
«Спой мне песню, и я скажу, кто ты»,— говорит Абуталиб, изменяя
известное изречение. Дагестан пел свои песни, и мир понял его.
Книга
Слово «т:ехь» имеет на аварском языке два значения. Во-первых,
овечья шкура, во-вторых, книга.
Говорят: «Каждый должен беречь голову и папаху на голове». Па-
паха, как известно, шьется из овечьей шкуры. Ну, а голова горца столе-
тиями была той единственной неписаной книгой, в которой хранились
наш язык, наша история, наши повести, наши сказки, преданья, обычаи,
все, что придумал народ. Овечья шкура веками предохраняла, согре-
вала, защищала собой ненаписанную книгу о Дагестане — голову горца.
Многое осталось и дошло до нас, а многое потерялось и застряло в пу-
ти, безвозвратно погибло
Некоторые страницы этой книги погибли, как герои в огне боев (па-
паха не может предохранить от пули и от сабли), а некоторые погибли,
как несчастные путники, когда они собьются с дороги, попадут в пургу,
выбьются из сил, сорвутся в пропасть, угодят под снежный обвал, на-
бредут на нож разбойника.
Говорят: что забыто и потеряно — самое лучшее и великое.
Ибо когда читаешь стихотворение и вдруг забудешь строку, она ка-
жется самой нужной.
Ибо, когда вспоминают корову, которая пала, кажется, что она да-
вала молока больше других и молоко у нее было жирнее.
Отец Махмуда сжег полный сундук рукописей своего сына-поэта.
Ему казалось, что стихи губят непутевого сына. Теперь все утверждают,
что в сундуке были самые лучшие стихи Махмуда.
Батырай никогда не пел одну и ту же свою песню два раза. Часто
он пел на пьяных свадьбах. Эти песни там и остались, никем не сохра
пенные. Теперь все утверждают, что они были самыми лучшими.
Много песен спел Ирчи Казак при дворе шамхала, но редкие песни
покинули этот двор, перелетели через ограду и достались людям. Сам
Ирчи Казак говорил: сколько ни пой, ни шамхал, ни осел песен не по-
нимают
Говорят, что те потерянные стихи Ирчи Казака были самыми луч-
шими.
Голоса сожженных пандуров не дошли до нас. Мелодии чонгуров,
выброшенных в реки, не дошли до нас. По всем погибшим и убитым я
тоскую сегодня.
Но когда я слушаю и читаю тс, что осталось, сердце мое радуется,
и я благодарен сердцам бедных горцев, которые несли в себе и донесли
до нас наши бесценные неписаные книги.
Эти повести, сказки, песни как бы говорят теперешним написанным
пером на бумаге и напечатанным книгам: «Мы, неписаные, сотни лет
брели через все невзгоды и вот дошли. Интересно, дойдете ли вы, так
красиво изданные, хотя бы до следующего поколения? Посмотрим,— го-
МОЙ ДАГЕСТАН
67
ворят они,— что является более надежным книгохранилищем: библиоте-
ки, книжные склады или человеческие сердца?»
Многое забывается. Из сотни строк остается одна строка, но если
она остается, то навеки.
Уже говорилось, что раньше многие дети умирали еще в колыбель-
ном возрасте.
Имам приказывал раненым прыгать в реку. Калеки ему были не
нужны, ибо воевать они не могли, а кормить их было нужно.
Настали другие времена. Малыши растут, окруженные заботой и
докторами. Раненых перевязывают Безногим выдают протезы. Когда де-
ло касается людей, то эти перемены надо считать прекрасными и гуман-
ными.
Но не это ли происходит и с хромыми мыслями, немощными стиха-
ми, полуживыми чувствами и даже мертворожденными песнями? Все
остается в книге. Все записано на бумагу. Все спасено и хранится в
библиотеке.
Говорили раньше; «Сказанное уходит, записанное остается». Как бы
не случилось наоборот!
Но не подумайте все же, что я ругаю книгу и письменность. Они
как солнце, которое, поднявшись из-за гор, осветило ущелье, развеяло
мрак, невежество, темноту.
Мать рассказывала мне сказку о лисе и птице. Вот ока, эта сказка.
Жила была на дереве одна птица. У нее было крепкое, теплое гнез-
до, в котором она выводила своих птенцов. Все шло хорошо. Но од-
нажды пришла лиса, уселась под деревом и запела:
Эти скалы зсе мои,
Это поле зсе мое,
Вся земля кругом моя
На моей земле
Растет мое дерево.
На моем дерезе
1 ы свила себе гнездо.
Так отдай же мне за это
Одного своего птенца.
Иначе дерево срублю
II всех птенцов твоих сгублю
Чтобы спасти родное дерево и родное гнездо, чтобы спасти осталь-
ных своих детей, отдала птица лисе младшенького птенца.
На другой день снова пришла лиса, снова завела свою песню. При-
шлось пожертвовать и вторым птенцом. Теперь птица не успевала опла-
кивать своих детей: что ни день, то — птенец.
Узнали о ее несчастье другие птицы. Прилетели, спрашивают, в чем
дело. Рассказала им глупая птица о своем горе. Умные птицы спели ей:
Винспата ты сама,
Глупенькая птииа.
Провела тебя кума,
Хитрая лисица.
Чем ей дерево срубить,
Не своим хвостом ли?
Как птенцов твоих достать,
Не своим хвостом ли?
Где, скажи, ее топор?
Где ее пила?
Наша птица с этих пор
Мирно зажила.
Однако лиса не знала ничего этого и снова пришла пугать, угро-
жать и требовать очередную жертву. Опять начала петь, что срубит де-
68
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
рево, погубит всех птенцов. Но теперь слова, которые приводили птицу
в ужас, показались ей смешными, хвастливыми и пустыми словами. Пти-
ца ответила лисе:
У этого дерева корни в земле.
Приноси лопату их подрывать
У этого дерева крепость в стволе,
Приноси топор его подрубать.
Мое гнездо на высоких ветвях.
Лестницу тащи — до него достать.
Побрела лиса от дерева несолоно хлебавши и перестала прихо-
дить. А птица и сейчас живет, птенцов выводит, птенцы вырастают, пес-
ни поют.
Сколько своих птенцов погубил Дагестан из-за отсталости, невеже-
ства, темноты. Для того, чтобы узнать самих себя, нужна книга. Для
того, чтобы узнать других, нужна книга. Народ без книги похож на
человека, боедущего с завязанными глазами, он не видит мира. Народ
без книги похож на человека без зеркала, ему нельзя увидеть свое лицо.
«Отсталые и темные горцы» — так писали и говорили о нас путеше-
ственники, побывавшие в Дагестане. В этих словах было больше прав-
ды, нежели превосходства и недоброжелательности. «Они — взрослые де-
ти»,— написал о нас один чужестранец.
«У них нет знаний, надо воспользоваться этим»,— говорили неприя
тели.
«Если бы этим народам освоить искусство ведения войны, никто
бы не осмелился поднять на них руку»,— говорил один полководец.
«Если бы теперешние знания прибавить к храбрости Хаджи-Мурата
или таланту Махмуда!» — говорят горцы.
— Имам, почему остановились? — спросил как-то раз Хаджи-Му-
рат у Шамиля.— В груди кипит сердце, в руке острый кинжал. Чего
ждать? Идем вперед и проложим себе дорогу!
— Погоди, не торопись, Хаджи-Мурат, торопливые речки до моря
не доходят. Спрошу-ка я у книги, что она скажет нам. Книга — умная
штука,
— Может быть, и умна тзоя книга, имам, но нам теперь нужна
храбрость. А храбрость — на острие сабли, на спине коня.
— Книги тоже бывают храбрыми.
Книга... Буквы, строчки, страницы. Казалось бы, простой лист бу-
маги. Но он — музыка слова, певучесть языка, мысль. Это—я, исписав-
ший его, и другие люди, о которых я написал, которые сами написали о
себе; он — жаркое лето, зимняя вьюга, вчерашние события, сегодняшние
мечты, завтрашние дела.
Историю мира, как и судьбу каждого человека, надо разделить на
две части: до появления книги и после ее появления. Первый период —
ночь, второй—ясный день. Первый — тесное, темное ущелье, второй —
широкая равнина или вершина горы.
«Наверно, невежество является преступлением,— говорил отец,— ес
ли история так долго и тяжко нас за него карала».
Два периода — с книгой и без нее. Но к человеку теперь книга при-
ходит рано в виде букваря, когда человек едва научился ходить, а вот
к Дагестану книга пришла, когда ему уже насчитывались тысячелетия.
Поздно, поздно научился Дагестан читать и писать.
До этого в течение многих веков небо было для горцев страницей,
а звезды буквами. Сизые тучи были чернильницами, дождь чернилами,
земля бумагой, трава и цветы — как буквы, и сама высота склонялась над
такой страницей, чтобы читать.
МОЙ ДАГЕСТАН
69
Красные лучи солнца были карандашами. Они писали на скалах
нашу полную ошибок историю.
Тело мужчины — чернильница, кровь — чернила, кинжал — каран-
даш. И тогда писалась книга смерти, и язык ее был всем понятен, не
требовал перевода.
Женская обездоленность — чернильница, слезы—чернила, подуш-
ка— страница, и тогда писалась книга страданий, по мало кто ее читал,
горянки не выставляют напоказ свои слезы.
Книга, письменность... Вот два сокровища, которые забыл дать нам
тот, кто раздавал языки.
Книги — открытые окна в доме, а мы сидели в глухих стенах. Из
окон можно было бы видеть просторы земли и моря и чудесные ко-
рабли, плывущие по волнам. Мы были похожи на тех птиц, что почему-
либо остались зимовать и в стужу стучат клювами в стекла окон, про-
сятся в тепло.
Высохшие, опаленные жаждой губы горцев . Голодные, горящие
наши глаза.
— Если бы мы умели пользоваться бумагой и карандашом, то не
так часто прибегали бы к услугам кинжала.
Никогда мы не опаздывали надеть саблю, оседлать коня, вскочить в
седло, выйти на поле брани. Тут у нас не было ни хромых, ни глухих, ни
слепых. Но мы так опоздали освоить мелкие, как будто ничтожные
буквы. А известно: у кого хромает мысль, тому унцукульские трости
не помогут.
Тысячу пятьсот лет тому назад славному армянскому воину Месро-
пу Маштоцу пришла мысль, что письменность сильнее оружия, и он
создал армянский алфавит.
Я побывал в Матенадаране, где хранятся древнейшие рукописи.
Там я с горечью думал о Дагестане, который прозевал целые тысяче-
летия, не имея книги и письменности. Протекла история сквозь сито
времени, и не осталось от нее никаких следов Только смутные, не всегда
достоверные преданья да песни, шедшие к нам из уст в уста, из сердца
в сердце.
Легко нам в сказках вспогиинать
Седую старину.
Из тех, что мне твердила мать,
Запомнил я одну.
В ауле храбрый горец жил
И подвиги свершал.
Однажды всемогущий хан
Его к себе призвал,
В дворец заходит наш герой
По имени Селим,
Одна открылась за другой
Все двери перед ним.
Ковры, светильники, фонтан —
Жемчужные струи.
II разложил богатый хан
Сокровища свои.
Всего нельзя и перечесть,
Что увидал храбрец.
Вес, что на белом свете есть,
Наполнило дворец.
II разрешает хан седой
Тут гостю своему:
«Бери что хочешь, горец мой
По сердцу и уму.
70
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Все эти вещи хороши,
Но помни об одном:
Ты, выбирая, не спеши,
Чтоб не жалеть потом».
I io храбрый гооец отвечал,
Достоинство храня:
«Ты дай мне саблю, и кинжал,
И быстрого коня.
Хвала бесценным сундукам,
Но их не надо мне.
Все это я добуду сам
При сабле и коне».
Ах, горец, горец, предок мой,
Какой ты промах дал.
Коня и саблю взял с собой,
А книгу ты не взял.
Не положил ты в свой мешок,
Наивный предок наш,
Пергамента большой тисток,
Перо и карандаш.
Душа твоя чисга была,
Но голова пуста.
Нам книга больше бы дала,
Чем стали острота.
Судьбу свою вверяя ей,
Не знали мы одно:
Острее слово всех ножей,
Быстрей коня оно,
В нем всякой мудрости секрет
И мудрость красоты.
Отстали мы па сотни лет,
Вот что наделал ты!
Так опоздавший ученик
Приходит на порог,
Когда за школьными дверьми
Дазно идет урок.
Рядом, за горной цепью,— Грузия. Много веков назад Шота Руста-
вели сотворил и подарил грузинам свою бессмертную поэму о витязе в
тигровой шкуре. Долго искали его могилу, объездили весь Восток. «Нет
нигде его могилы,— сказала одна женщина,— зато везде бьется его живое
сердце».
Человечество читает повесть о Прометее, прикованном к Кавказ
ской скале.
Нал страницами стихов уже тысячелетия плачут арабы.
Тысячелетие назад на пальмовых листьях индусы писали свои
истины и заблуждения. Дрожащими руками я дотрагивался до этих
листьев, подносил их к глазам.
А трехстрочечная, полная изящества поэзия Японии! А древность
Китая, где за каждой буквой, вернее за каждым знаком, скрывается
целое понятие!
Если бы иранские шахи пришли в Дагестан не с огнем и мечом,
а с мудростью Фирдоуси, с любовью Хафиза, с мужеством Саади,
с мыслью Авиценны, им не пришлось бы убегать без оглядки.
В Нишапуре я посетил могилу Омара Хаяма. Там я подумал: «Мой
друг Хаям! Пришел бы ты к нам тогда вместо шаха, с какой бы радостью
приняли тебя народы гор».
МОИ ДАГЕСТАН
71
Уже создавалась алгебра, а мы не умели еще считать. Уже зву-
чали грандиозные поэмы, а мы еще не умели написать «мама».
Сначала мы узнали русских солдат, а потом уж русских поэтов.
Если бы горцы прочитали Пушкина и Лермонтова, может, и сама
история пошла бы по другому пути.
Когда горцу прочитали вслух «Хаджи-Мурата» Толстого, он сказал:
«Такую умную книгу мог написать только бог, но не человек».
Все у нас было, что нужно для книги. Пылкая любозь, храбрые
герои, трагедии, суровая природа, не было только самой книги.
Сколько было там беды своей,
II мужья ревнивые, со стоном
Сжав в ладонях серебро ножей,
Подходили к горским Дездемонам.
Сколько их прошло за сотни лет
Там, в горах, почти на крыше мира,
Гамлетов, Офелий и Джульетт!
Было все, но не было Шекспира.
Как звене,на музыка в горах —
Рокот рек и хор певцов пернатых,
По не появлялся горский Бах,
И Бетховен не писал сонаты.
И когда трагическим концом
Завершался краткий путь Джульетты,
Речь о ней не песнею — свинцом
Кровники вели, а не поэты.
Когда около аула Кумух после жестокой битвы с ордами Тимура
горцы собирали трофеи, то в кармане одного убитого нашли книгу.
Перелистали ее страницы, склонились над буквами. Но ни одного не
нашлось среди них, кто мог бы читать. Тогда хотели горцы сжечь
ее, изорвать и пустить по ветру. Но вперед выступила умная, храбрая
Парту Патимат. Она сказала:
— Берегите ее вместе с оружием, доставшимся нам от врага.
— Зачем она нужна? Никто из нас все равно не может ее читать!
— Если мы не сумеем прочитать эту книгу, прочитают наши дети,
внуки. Неизвестно ведь, что в ней заключено. Может, в ней наша судьба.
Во время битвы Сураката Тинусинского с арабами один пленный
араб отдал горцам коня, оружие, щит. Но книгу, спрятанную на груди,
не хотел отдать. Суракат вернул пленнику оружие и коня, но книгу прщ
казал отобрать. Он сказал:
— Коней и сабель у нас у самих хватает, но книги нет ни одной.
У вас же, арабов, много книг. Зачем же ты жалеешь одну-единственную?
Удивились воины и спросили у своего полководца:
— Для чего нам книга? Мы не только читать не умеем, мы не знаем
даже, как ее правильно держать. Разве разумно брать ее вместо коня и
оружия?
— Придет время, ее прочтут. Придет время, она заменит горцам
и черкеску, и папаху, и коня, и кинжал.
Когда дела иранского шаха, напавшего на Дагестан, стали плохи,
он зарыл в землю драгоценности, которые всегда возил с собой. Над
ямой положили плиту, на плите высекли подкову. Свидетелей шах убил.
Нс все же Муртазали-Хан нашел эту яму и обнаружил сундуки с золо-
том, серебром, драгоценными, камнями — все, что успел награбить иран-
ский шах. На двадцати мулах увезли добро шаха. Среди других сокро’
вищ попалось несколько персидских книг. Осмотрев весь клад, отец
Муртазали-Хана безрукий Сурхат сказал:
72
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
— Сын мой, большое сокровище нашел ты. Раздай его воинам, а
хочешь, продай. Оно все равно иссякнет. Ео и через сто лет герцы найдут
те перлы, которые спрятаны в этих книгах. Не отдавай их. Они дороже
всех драгоценностей.
У Шамиля был секретарь Магомед Тагир аль-Карахи. Шамиль
никогда не пускал его в опасные места. Магомед Тагир был этим очень
недоволен. Однажды он сказал:
— Имам, может, ты мне не веришь? Пусти меня на поле битвы.
— Если даже все погибнут, ты должен остаться в живых. Зоина с
саблей все могут заменить, но летописца — нет. Ты пиши книгу о на-
шей борьбе.
Магомед Тагир умер, не дописав книгу, но его сын завершил труд
отца. Книга эта называется «Блеск сабли имама в некоторых битвах».
У самого Шамиля была большая библиотека. Двадцать пять лет
на десяти мулах возил он ее с места на место. Без неё он не мог жить.
Потом на горе Гуниб, сдаваясь в плен, Шамиль попросил, чтобы ему
оставили книги и саблю. Живя в Калуге, он постоянно просил книг.
Он говорил: «По вине сабли проиграно много битв, но по вине книги—
ни одной».
Когда Джамалутдин вернулся из России, имам заставил его на-
деть герскую форму, но книг его не тронул. Тем, кто предлагал бро-
сить в реку «книги гяуров», он ответил. «Эти книги не стреляли в нас
на нашей земле. Они не жгли наших аулов, не убивали людей. Кто по-
зорит книгу, того опозорит она».
Хотелось бы теперь знать: какие книги привез с собой из Петер-
бурга Джамалутдин?
Не имея своей письменности, дагестанцы писали иногда редкие
слова на чужих языках. Это были надписи на колыбелях, на кинжалах,
на досках потолка, на могильных камнях. Они сделаны на арабском,
на турецком, на грузинском, на фарси. Много этих узоров-надписей,
всех не соберешь. Но ничего не прочитаешь на родном языке. Не умея
написать собственное имя, горцы изображали его рисунками саб-
ли, коня, птицы, горы.
Некоторые надмогильные надписи можно перевести;
«Здесь похоронена женщина по имени Бугб-'бай, которая дожила
до желанного ею возраста и умерла, когда ей было двести лет». «Здесь
похоронен Куба али, который погиб в битве с аджарханом в возрасте
триста лет».
Жалкие крохи, отдельные слова и фразы вместо многотомной
истории.
Когда я учился в Литературном институте, древнегреческую лите-
ратуру нам читал добрый седенький старичок Сергей Иванович Рад-
циг. Он все античные тексты знал наизусть, читал нам большие куски
по-древнегречески, был влюблен в древних греков, любил говорить
о впечатлении, которое они производят на него Читал он стихи древних
так, будто сами авторы слушали его, будто боялся, что вдруг ошибется,
как фанатичный мусульманин боится перепутать стих Корана. Он ду-
мал, что все, о чем он говорит, мы давно и хорошо знаем. Он даже в
мыслях не допускал, что можно не знать «Одиссеи» или «Илиады».
Он думал, что все эти ребята, только что вернувшиеся с войны, четыре
года перед этим только и делали, что изучали Гомера, Эсхила, Эврипида
Однажды, увидев, как мало ребята знают, он чуть не заплакал.
Особенно его удивил я. Другие все же кое-что знали. Когда он
спросил меня о Гомере, я начал рассказывать о Сулеймане Стальском,
помня, что Максим Горький назвал Сулеймана Гомером двадцатого ве-
ка. С сожалением посмотрел на меня профессор м спросил:
МОИ ДАГЕСТАН
73
— Где ясе это ты вырос, что даже не читал «Одиссею»?
Я ответил, что вырос в Дагестане, где книга появилась лишь не-
давно. Чтобы сгладить свою вину, я без стеснения назвал себя диким
горцем. Тогда профессор сказал мне незабываемые слова’
— Молодой человек, если ты не читал «Одиссею», то тебе далеко
до дикого горца. Ты еще просто дикарь и варвар.
Теперь, когда я бываю в Греции или Италии, я часто вспоминаю
моего профессора, его слова и его отношение к древней литературе.
Но откуда я мог знать Гомера, Софокла, Аристотеля, Гесиода, если
я едва-едва говорил и едва-едва читал по-русски? Многое в мире было
недоступно Дагестану, многие сокровища были не для него.
Мне уж приходилось рассказывать, как плакала Максакова, слу-
шая нашего певца Татама Мурадова. Мурадов никакого образования
не имел, было тогда ему около шестидесяти лет. Все думали, что Макса-
кову растрогал голос певца, но она сказала:
— Я плачу от жалости. Такой дивный голос! Он мог бы уди-
вить мир, когда бы у него в свое время были учителя. А теперь не по-
можешь.
Я часто вспоминаю эти слова, когда думаю о судьбе Дагестана.
Они сказаны не только о Татаме. Разве мало певцов, воинов, художни-
ков, борцов (на ковре) ушли в землю, так и не возвестив миру о своих
талантах. Имена их остались неизвестными. А были, наверно, у нас и
свои Шаляпины и свои Поддубные Наверное, непобедимым борцом
был бы Осман Абдурахманов, наш Геркулес, если бы к его силе доба-
вить технику, мастерство. Но не было у него учителей. Не было у нас
консерватории, театров, институтов, Академии, даже школ.
О прошлых веках не расскажут скрижали.
Потеря. Но путь не кончается наш.
Ту повесть, что саблями предки писали,
Я писать продолжаю, беря карандаш.
Не умели горцы держать карандаш в руке, не умели выводить бук-
вы Врагам, которые предлагали сдаваться, горцы показывали кукиш
почти так же, как это делали запорожцы Или рисовали что-нибудь
почище этого и отсылали врагам.
Про Дагестан говорили: «Как ненаписанная, неспетая песня лежит
эта страна в каменном сундуке. Кто достанет ее, кто напишет и кто
споет?»
Буквы, слова, книги — ключи от замка, на который закрыт тот сун-
дук. В чьих же руках ключи от тяжелых, вековых замков Дагестана?
Разные люди подходили к этим замкам и даже иногда приоткры-
вали крышку, чтобы заглянуть внутрь. Сами дагестанцы еще не держа-
ли пеэа в руке, а многие гости, путешественники, ученые-исследова-
тели писали уже о Дагестане на других языках: арабском, персид-
ском, турецком, греческом, грузинском, армянском, французском,
русском...
В старинных библиотеках я ищу, Дагестан, твое имя и нахожу его
написанным на разных языках. Упоминается о Дербенте, Кубани, Чир-
кее, Хунзахе. Путешественникам спасибо. Они не могли понять тебя во
всей глубине и сложности, но все же они первыми вынесли твое имя за
пределы наших гор.
А потом сказали свое слово Пушкин, Лермонтов
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я...
74
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Дивные строки! А Бестужев-Марлинский написал своего «Аммалат-
бека». И сейчас на дербентском кладбище цел надгробный камень, по-
ставленный им на могиле своей невесты.
Александр Дюма побывал в Дагестане. Полежаев, написавший
поэмы «Эрпели» и «Чир-Юрт». Каждый по-разному писал о тебе, но
никто не понял тебя так глубоко и проникновенно, как юноша Лермон-
тов и старец Толстой. Перед этими твоими певцами я склоняю свою по-
седевшую голову, эти книги я читаю, как мусульманин читает Коран.
День, когда дают имя сыну,— день большой радости. Таким же днем
должен бы стать тот день, когда впервые написали о Дагестане твои
сыновья на родных языках Помню, какую сшибку я допустил,
когда моя первая учительница Зера Васильевна вызвала меня к доске
и попросила написать твое имя. Я написал: «Дагестан». Вера Васильевна
объяснила мне. что Дагестан — имя собственное и что оно пишется с
большей буквы. Тогда я написал: «Ддагестан». Мне казалось, что нужны
и большее и маленькое «д». И это тоже было сшибкой. Потом, в третий
раз, я написал правильно: «Дагестан».
Не так ли и тебя учили, Дагестан, писать свое имя? Не так ли гебя
учили рассказывать о себе? Много раз ты начинал все сначала. Выбирал
буквы, алфавит. Писал арабскими, латинскими, русскими буквами. Было
допущено много сшибок. Потому что писали с маленькой буквы то, что
надо было писать с большей буквы Потому что писали с большой буквы
то, что надо было писать с маленькой. Лишь на третий раз научился ты,
мой Дагестан, писать правильно. Вот название первых дагестанских
книг, журналов, газет: «Утренняя звезда», «Новый луч», «Красный го-
рец», «Джейран», «Горские пословицы», «Кумыкские сказки», «Лакские
мелодии», «Даргинские повести», «Лезгинские стихи», «Советский Да-
гестан». И все это — на родных языках Это не просто названия. Это —
крылья.
В 1921 году после беседы с дагестанской делегацией Ленин послал
в страну гор три самые необходимые для нее вещи: хлеб, материю, ти-
пографский шрифт. У Дагестана был конь и кинжал. Ленин вместе с хле-
бом дал ему книгу. Революция склонилась над колыбелью Дагестана.
Дагестан увидел море, увидел самого себя, увидел свое прошлое и буду-
щее. И начал он писать о себе сам.
Сулейман Стальский просил у Максима Горького: «Оба мы уже ста-
рые. Прожили жизнь, познали мир. У нас у обоих есть книги. Но ты пи-
шешь на бумаге, ты грамотный. Я пою. Потому что я писать не умею.
Мы олицетворяем Дагестан и Россию. Россия образованная. В Дагеста-
не большинство людей еще не умеет написать свое имя. Вместо подписи
ставят отпечаток пальца. Не можешь ли ты послать к нам бригаду об-
разованных писателей, чтобы они рассказали о нас, дагестанцах, всей
стране и всему миру?»
Разговор Сулеймана Стальсксгс и Горького переводил ЭффенД'И
Капиев. Горький обещал выполнить просьбу Сулеймана, но сказал, ука-
зывая на Капиева, что теперь в Дагестане выросла образованная, та-
лантливая молодежь, что лучше, если бы дагестанцы сами писали о своей
земле на всех языках республики. Ибо, сказал Максим Горький, как это
у вас говорится: «О состоянии дома лучше всего знают его стены».
Молодые люди, о которых говорил Горький, теперь выросли и соста-
рились. Они написали и еще напишут книги о Дагестане. Раньше отцы
оставляли сыновьям в наследство саблю и пандур. Теперь — перс и кни-
гу. Нет в Дагестане дня, когда бы не рождался сын. Нет и дня, когда не
выходила бы в свет книга. Каждый пишет о своем собственном Дагеста-
не. Белее пятидесяти лет писал мой отец. Не хватило жизни. Теперь пи-
шу я. Нс и я не допишу всего, что хотел бы. Поэтому вместо кинжала
МОЙ ДАГЕСТАН
75
у изголовье детей я кладу перо, чистую тетрадь. У отца и у меня — один
Дагестан. Но какой он разный на языке наших перьев! У каждого свой
почерк, свои буквы, своя манера, своя мелодия. Так и катится эта арба,
сменяя возчиков на своем долгом пути.
Отец говорил: «Пиши о том, что знаешь и можешь. А о том, чего не
знаешь, читай в чужих книгах».
КНИГА
Ты с книгою дружи, чьи щедрые листы
Ждут взгляда твоего Она всегда верна.
Пусть ты богат, как хан, пусть без копейки ты,—
Не станет изменять, не подзедет она.
Прилежнее склонись челом к страницам книг,
Где каждая строка мед мудрости таит.
Будь жаден к знаньям, сын! Знай: ты не все постиг —
Лишь черпая из них, твой разум будет сыт.
Оружье это ты не выпускай из рук.
Брани его иль нет — надежен друг такой.
В обиде на тебя не будет этот друг,
Хоть бросишь ты его, в сердцах махнув рукой.
Будь знанья кунаком. Богат его очаг.
Щедры его дары, густы его сады.
А ты — желанный гость в цветущих тех садах:
Иди и собирай румяные плоды.
Ты книге поверяй свои мечты и жизнь,
Знай: в сердце, не спросясь, врывается поэт.
Ты всем, что на душе, с поэзией делись:
В ее улыбке ты на все найдешь ответ.
Когда к отцу приходили молодые поэты со своими стихами, отец
прежде всего смотрел на почерк. Потому что: «Какова борозда, таков и
хозяин поля». Потом он исправлял сшибки, расставлял знаки препина-
ния. Покачивая головой, он как бы говорил: учись писать правильно. Не-
которые из молодых робко замечали, что и «Гомер XX века» был безгра
мотен. «А я-то не знал!» — говорил отец молодому «гомеру». Таких «го-
меров» и сейчас много еще в Дагестане. Даже грамматическая сшибка
в стихах всегда раздражала отца. Когда его стихотворение было напеча-
тано в газете со множеством ошибок., стец написал стихотворение.
Несчастье с песнею моей
Произошло нежданно.
Ее в газету я послал
На праздник Дагестана.
Гляжу — она, как толокно,
Размолота, измята
Так, словно встретилась в пути
С дубинкой суковатой.
Столкнулась, может быть, она
С оравой горьких пьяниц,
Чьи лапы на ее спине
Сплясали буйный танец?
А может, на кулачный бой
Попала к чондотлинцам
И еле ноги унесла.
Не рада их гостинцам?
Четверостишиям иным
Так по загривку дали,
76
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Что их первоначальный смысл
Теперь поймешь едва ли.
А в довершение, видать,
Им плеткою досталось.
Агонизируют они,
В них жизни не осталось,
О, бедный череп! Ведь на нем
Не счесть рубцов и вмятин.
Мне этот случай роковой,
Признаться, непонятен.
У песни ребер целых нет,
Взирает мутным взглядом,
Как наш гуляка Мустафа,
Побитый камнепадом...
Коль в каждом номере v вас
Подобных «жертв» десяток,
То вы прославитесь везде,
«Герои» опечаток.
Но самокритика всегда
Вину загладить может.
И эту песню, я прошу,
Опубликуйте тоже!
Мой отец... Из тех, кто его знал, каждый, наверно, по-своему пред-
ставлял себе моего отца.
Конечно, он и пахал землю, и косил траву, и грузил сено на арбу,
и коомил коня, и ездил на нем верхом. Но я его вижу только с книгой в
руке. Он держал книгу всегда так, точно это птица, готовая выпорхнуть
из рук. Любивший гостей, он всегда чувствовал себя растерянно и сму-
щенно, если кто нибудь приходил и отрывал его ст чтения, словно его
сбили с важной молитвы. В те часы, когда отец читал, мать ходила на
цыпочках и все время приставляла палец к губам, заставляя нас гово-
рить шепотом:
— Не шумите, отец работает.
Она правильно понимала, что чтение книги для писателя — это его
работа.
Сама она иногда осмеливалась заглянуть к нему и узнать, не нужно
ли чего, не кончаются ли чернила в чернильнице. Мать очень зорко сле-
дила за чернильницей отца и не давала ей пересыхать.
Если в жизни отца было хоть два радостных дня, тс эти дни ему
принесли книги.
Если в жизни отца было хоть два печальных дня,, то и эти дни ему
принесли книги.
Книги, которые он читал, и книги, которые он писал.
О чем бы его ни просили люди, он никогда не мог им ни в чем отка-
зать. Сказать «нет», когда на самом деле «есть», он считал самой боль-
шей ложью и самым тяжким грехом. Поистине бедственным становилось
его положение, когда просили у него любимую книгу. Книга уже отдана,
уже держат ее чужие руки, а руки отца все еще протянуты к ней. Когда
взявший долго не возвращал книгу, отец писал ему: «Я очень скучаю по
своему другу, которого вы в прошлый раз увели с собой. Не думает ли
он возвращаться?»
Отец был единственный брат семи сестер (единственная папаха в
семье), а все вместе они рано остались сиротами. Рано отец покинул и
родной аул. Дядя, спекавший сирот, отправил Гамзата в другой аул.
в медресе, сказав, что у большого аула и ума больше С тех пор отец
бродил из аула в аул, не снимая с плеч хурджина — переметной сумы;
МОИ ДАГЕСТАН
77
в одном мешке книги, в другом—жареная мука. Надо сказать, что вер-
нулся он богачом. За время своих странствий он обогатился знаниями.
Ему говорили тогда на аульском гсдекане: если свой талант и свои зна-
ния ты впряжешь в одну арбу, далекое будет путешествие.
II они не сшиблись. Имя отца сделалось известным. Многие строки
его стихов разошлись как пословицы.
Отец писал много и для взрослых и для детей, для тех, кто приходит
в жизнь, и для тех, кто уходит из жизни. Он писал стихи, поэмы, пьесы,
басни, сказки. Почерк у неге был спокойный, ровный. Таким же был и
его язык. Таким же был и он сам. В молодости, зная почерк Гамзата, его
всегда просили пеоеписывать важные бумаги: решения, обращения к на-
роду. Писал он, пользуясь разными алфавитами: арабским, латинским,
русским. Писал справа налево и писал слева направо.
Его спрашивали:
— Почему пишешь слева направо?
— Слева сердце, слева вдохновение. Все,что нам дорого, прижимаем
к левой стороне груди.
— А почему пишешь справа налево5
— Справа у человека сила. Правая рука. Прицеливаются тоже пра-
вым глазом.
Эти слова, конечно, были шуткой, но не шутка была выучить
разные алфавиты. Стихи, правда, он почти всегда писал на родном авар-
ском языке.
Некоторые стихи написаны им по-арабски. Главным образом интим-
ные стихи. Их не мог прочитать кто-нибудь из семьи. Но таких стихов
очень мало. Гамзат был принципиальным противником таких стихов. Он
говорил:
«Стихи не должны быть такими, чтобы их нельзя было прочитать
матери, дочери, сестре. Не по душе мне кинофильмы, на которые не до-
пускаются дети до шестнадцати лет».
Чаще всего отец пользовался арабским. Он любил тут сами буквы,
их начертания, видел в них красоту. Терпеть не мог неряшливого, не-
брежного письма. Однажды он получил ст старого товарища письмо, на-
писанное небрежным арабским, и высмеял его в стихотворении:
Оцна твоя буква похожа на прорванный бубен,
Точка внутри этой буквы — тяжелый булыжник.
Другая стоит как сарай, у которого крыша свалилась,
Торчит только столб, подпирает останки сарая.
А эту несчастную букву утесом большим придавило,
Как ты сумел взгромоздить на нее столь тяжелую глыбу?
На четвертую букву до самых бровей нахлобучил папаху.
Каждая стречка твоя занимает страницу.
Может, вместо пера ты придумал использовать лапу кошачью?
Что ни буква, то дерево, куст разветвленный,
А страница похожа на лес, по которому буря промчалась,
Сквозь который прошли напрямик топоры лесорубов,
Удивляюсь тебе: где такому учился письму?
Эти стихи в свое время многих обидели. Некоторые обиделись пото-
му, что не поняли как следует стихов, другие петому, что очень хорошо
поняли. Некоторые считали, что Гамзат высмеивает не уродливое напи-
сание арабских букв, а сами арабские буквы.
Но отец и не думал критиковать алфавит в целом. Он кидал камни
в огород тех, кто своей небрежностью портил его, не умел им пользовать-
ся. Вообще отец никогда не отзывался плохо ни об одном алфавите. Лю-
дей, которые хулили какой-нибудь алфавит, он презирал.
«Арабы нападали на Дагеста-н, это правда,— говорил отец,— нс
арабская письменность в этом не виновата и арабские книги тоже».
78
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Часто после обеда собирались на крыше нашей сакли жители аула.
Отец читал нм удивительные повести, рассказы, стихи. Мерно звучала
музыка многоразмерных арабских стихов.
Русского языка отец не знал.. Ему приходилось на арабском же язы
ке читать Чехова, Толстого, Ромена Роллана. Ни с ком из них горцы
тогда не имели представления. Больше других писателей отец любил
Чехова, особенно нравился ему рассказ «Хамелеон», и он часто его пере-
читывал.
Вообще арабский язык был очень распространен. Некоторые писали
на арабском потому, что у Дагестана не было своей письменности, неко-
торые потому, что этот язык казался нм богаче и образнее родных даге-
станских языков. На арабском языке писались все официальные бумаги
и документы. Все надписи на каменных надгробьях — арабская вязь.
Отец умел хорошо читать эти надписи и объяснять их.
Потом были годы, когда арабский язык объявили буржуазным пере-
житком. Пострадали люди, читавшие и писавшие по-арабски, пострада-
ли и книги. Утрачены целые библиотеки, которые собирались с большим
прудом дагестанскими просветителями Алибеком Тахо-Годн и Джела-
лом Коркмасовым. Джелал учился в Сорбонне, знал двенадцать язы-
ков, был другом Анатоля Франса. В горных аулах он собирал старинные
книги, отдавая за них оружие, коня, корову, позднее за горсть муки, ку-
сок бумазеи. Пропало много и рукописей. Невозвратимая горькая
потеря'
Многострадальная книга Дагестана, разными почерками, разными
буквами на разных языках писали тебя. Писали потому, что не могли не
писать, писали бескорыстно, не требуя возмещения, гонорара. Издала
эту книгу Революция.
Появилась газета «Красные горы», которая потом называлась то
«Горец», то «Большевистский горец». В этой газете впервые были опуб-
ликованы стихи моего отца. Он много лет не только сотрудничал, но и
работал в этой газете секретарем. Я тогда удивлялся, как быстро газета
успевает напечатать стихи. Да и как было не удивляться. Стихи, которые
вчера отец писал на моих глазах, сегодня уже можно было читать в га-
зете. Потом стихи соединялись в книги. Четыре тяжелых тома вместили
в себе всю жизнь отца, всю его работу.
Он и умер в своем кабинете, около своих книг, перьев, карандашей,
исписанной бумаги и бумаги чистой, которую он не успел исписать. Ну
что ж, ее испишут другие. Дагестан учится, Дагестан читает, Дагестан
пишет.
А теперь расскажу о том, как учился я сам. Правильнее было бы
сказать, как меня заставляли учиться.
Тогда мне было пять лет. Весь Дагестан сел за парту. Одна за дру-
гой открывались школы, училища, техникумы. Учились старики и дети,
женщины и мужчины Были ликбезы, культпоходы. Помню пер-
вый букварь, первые тетради, которые отец мне купил. Он сам ходил
по аулам и призывал людей учиться.
Появилась новая письменность. Отец горячо приветствовал её. Он
всегда переживал, что из-за отсутствия письменности Дагестан был
оторван от великой русской культуры.
Он говорил: «Дагестан — часть великой нашей страны. Ему необ-
ходимо знать ее, знать все человечество, уметь читать его книгу жизни,
разобраться в его почерке»
«Новый путь», «Новый свет», «Новые люди» — вот лозунги тех вре-
мен. Навстречу этому зову времени послал отец и своих детей. Нелегко
было новому пробивать себе дорогу. Много было людей, которые броса-
ли камни на дорогу нового. Много было разбито окон в первых школах.
Враги просвещения говорили: «Что это за мир, где чабан читает книгу,
МОИ ДАГЕСТАН
79
а мельник учит уроки? Они должны пасти овец и молоть муку». Бы-
вало и хуже. Я помню, как пуля, предназначенная учителю, попала в
карту, висевшую на стене школы, и как отец сказал по этому поводу:
«Чуть не продырявил этот бандит весь мир одним выстрелом».
В те первые годы во многих аулах старались сочетать с новой уче-
бой и старую, религиозную. Бывали случаи, когда они смешивались.
Трудно было разобраться, где находится магазин, а где базар, где Али,
а где Омар. Мои ставшие братья, ходили в школу коммуни-
стической молодежи. Я завидовал им, но вынужден был бить баклуши
и каждый день с нетерпением дожидался их возвращения. Очень мне хо-
телось учиться Но мне еще не было семи лет.
В то время в нашем ауле открылась школа для тех, кто не хотел
своих детей отправлять учиться в Хунзахскую крепость. Школа эта была
наполовину религиозной. Называлась она «школой Гасана».
Гасан был странный и добрый человек. Странность его состояла
в том, что он верил, будто можно совместить новое и старое. Как он
умудрялся совмещать это в себе, одному бегу известно. Одновременно
он был секретарем ксмсомсльсксй организации в одном ауле и муллой
в другом. Чем это кончилось, нетрудно догадаться: как муллу его прогна-
ли из комсомола, а как ксмсомслъца отстранили от мечети. Во время
гражданской войны он был красным партизаном. Волею судеб он сде-
лался первым моим учителем. О первом учителе не грешно рассказать
поподробнее, поэтому я расскажу вам, чтобы вы лучше представили себе
этого человека, три маленькие смешные истории, связанные с ним.
1. Гасан и пленник
Партизаны поймали и взяли в плен солдата-коктрревслюционе
ра. Его нужтю было отконвоировать в штаб к Муслиму Атаеву. Поручи-
ли это дело Гасану. Сначала все шло хорошо. Но вот наступил час на-
маза. Гасан остановился около ручейка и стал молиться, а пленника по-
садил рядом на камень. Пленник попросил развязать ему руки, чтобы
и он мог сотворить свой камаз. Гасан удивленно спросил:
— Зачем тебе молиться? Ты же белый. Сколько бы ты ни мо-
лился, все равно будешь в аду.
— Все-таки ведь я мусульманин. А Муслим Атаев меня не пощадит,
сразу поставит к стенке. Так что последний раз мне надо помолиться.
Гасан развязал руки пленнику, приговаривая:
— Вот ты ругал Советскую власть, говорил, что она запрещает му-
сульманам верить в аллаха. Пожалуйста, мелись сколько душе угодно.
После этого Гасан так увлекся молитвой, что когда оглянулся, плен-
ника уже не было, ок убежал. Тогда рассерженный Гасан закричал:
— Клянусь аллахом и революцией, я тебя найду и поймаю!
И действительно он его поймал на одном хуторе и доставил по наз-
начению.
2. Молитва и песня
В первые годы Советской власти Гасан работал секретарем сельсо-
вета. Сельсоветская печать за это время совсем вытерлась и стала глад-
кой, потому что Гасан не жалел ее и ставил на всякую бумажку.
Если возникал трудный и важный вопрос, он говорил:
— Надо посоветоваться с муллой и с райисполкомом.
Он пытался, между прочим, перенести выходной день с воскресенья
на пятницу, тс есть ка день рамазана. Он неутомимо пропагандиоовал,
разъяснял народу и проводил в жизнь распоряжения и решения Совет-
ской власти и ремонтировал сельскую мечеть, которая пострадала во
время гражданской войны.
81)
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Мечеть отремонтировали. Назначили день ее открытия. Как раз
приехала в район большая культбригада: писатели, художники, артисты,
певцы, музыканты. Из района всю культбригаду направили в аул, где
Гасан приготовился к торжественному открытию мечети.
Гостей в ауле встретили хорошо. Показали им скачки, борьбу, бой
петухов. Гости тоже не остались в долгу: прочитали лекцию, рассказали
с предстоящих хозяйственных задачах, дали концерт
В самый разгар концерта на минарет мечети поднялся муэдзин и
громким голосом стал призывать правозерных мусульман к вечерней
молитве Тогда Гасан встал и обратился к приезжим с речью:
— Спасибо, что вы уважили нас и приехали в такой знаменатель-
ный день, в день открытия нашей мечети. Спасибо и за концерт. А теперь
мы пойдем помолимся. Хотите — продолжайте концерт, хотите — по-
дождите нас. а хотите — пойдемте с нами
Некоторые люди аула пошли в мечеть, некоторые остались слушать
песни приезжих, другие стояли в растерянности и не знали, что им де-
лать. Растерялись и гости. Но потом на крышу, которая была как бы
сценой, вышли известные певцы Арашил, Омар, Гази-Магомед да еще
певица Патимат из Кегера. Две папахи, один платок, два пандура, один
бубен. И полетела над горами новая песня. Это была песня с Ленине,
о красной звезде, о красном Дагестане. Они пели ее, то высоко над го-
ловой поднимая пандуры и бубен, то прижимая их к груди.
Некоторых молящихся эта песня увлекла из мечети на улицу, неко-
торые, наоборот, ушли в мечеть.
Об этом забавном случае до сих пор рассказывают в ауле Гасана.
В составе культбригады был мой отец Гамзат Цадаса, а перед ним
в седле сидел я. тогда ничего не понимавший.
На прощание гости подарили аулу патефон и громкоговоритель.
3. Громкоговоритель и Гасан
Не знаю, кто распорядился, скорее всего сам же Гасан, нс только
громкоговоритель, подаренный гостями, псзесили на телефонном столбе
около мечети. С утра до ночи теперь в ауле вешало радио. Репродуктор
на все окрестные горы то трубил в пионерские трубы, то пел, то гремел
музыкой, то говорил, то просто хрипел и трещал.
Иногда голос муэдзина с минарета мечети и голос радио смешива-
лись, и тогда вообще ничего нельзя было разобрать.
И вот однажды как раз перед тем, как муэдзину выйти на свой ми-
нарет, громкоговоритель умолк. Кто-то ухитрился перерезать про
вод на столбе. Когда правоверные отмолились в мечети, Гасан залез на
столб и починил провод, громкоговоритель спять заговорил.
На другой день перед молитвой опять замолчало радио. Пришлось
Гасану (когда отслужили в мечети) снова лезть на столб.
История повторялась много раз. Все недоумевали: почему Гасан не
займется этим и не выследит «диверсанта»?
Каково же было удивление всех аульцев, когда оказалось, что радио
каждый раз портил сам Гасан.
В нем боролись две силы: молитва и песня. Гасан их стремился при-
мирить. Он считал, что коран и нормы жизни Советского государства
должны сблизиться. Он венчал молодоженов в мечети, а потом вел их в
сельсовет расписываться.
У него были свои методы изучения природы. Он останавливался и
глядел на звезду или на скалу. Проходили часы, Гасан все стоял. Если
ему надо было куда-нибудь отлучиться по делам, он просил постоять
за себя жену, а иногда и нас, мальчишек.
МОИ ДАГЕСТАН
81
В шксле он объяснял нам законы движения небесных тел. Рассказы-
вал он нам очень много с землетрясениях, о затмении луны и солнца, о
приливах и отливах, и рассказывал как будто интересно, но странно,
что теперь у меня в голове ничего не осталось от его рассказов.
В его программе все перепуталось — и арабское, и русское, и ла-
тынь.
На фанере он писал огромные арабские буквы и говорил:
— Учись выводить эти буквы. Твой отец всю жизнь читал и писал по
этим буквам.
Потом он выводил такие же большие русские буквы и говорил:
— Учи их. Твой отец в возрасте, когда уже носят очки, выучил все
эти буквы. Они тебе пригодятся
Иногда он давал нам задание выучить какой-нибудь текст, а сам
уходил в мечеть молиться.
Когда он обучал нас арабскому письму, в руках у него была палка,
которой он и бил нас за ошибки или за нерадение.
Когда же дело доходило до русского алфавита, Гасан брал в руки
линейку. Таким образом, нам попадало то от палки, то от линейки.
Попадало мне вот за что. Наш дом стоял рядом с мечетью. Между
ними.был проход не шире одного человеческого шага. Я повадился пры-
гать с крыши своего дома на крышу мечети. За это меня Гасан побил.
Потом мечеть закрыли и организовали в ней что-то вроде сельского клу-
ба. Я продолжал свои прыжки по-прежнему Гасан снова наказал меня.
Огец одобрил Гасана и сказал мне.
— Ты не кузнечик, чтобы прыгать, учись ходить по земле
А потом мне исполнилось семь лет, и мои прыжки кончились сами
собой. Я начал учиться в школе в Хунзахсксй крепости.
Никто не успел закончить школы Гасана, ее закрыли. Гасан стал
работать на колхозной ферме, был послан на Всесоюзную сельскохозяй-
ственную выставку и вернулся оттуда с выставочной медалью. Две дру-
гие медали он получил на фронте. После войны он рассказывал:
— Где бы я ни был, я ни разу за всю войну не пропустил ни одного
намаза. Если бы не это, разве я мог бы вернуться домой целым и невре-
димым?
Короче говоря, он остался все таким же Гасаном. Теперь он соби-
рает материал по истории аварского хана Сураката. Человек он по-
прежнему добродушный, честнейший, хотя и чудак.
Когда я бываю в ауле, я захожу к нему, потому что чту его как са-
мого первого своего учителя.
Помню я и второго учителя, уже в нормальной шксле. Этот все
время рассказывал нам сказки о самом себе Теперьго я понимаю,
что он был настоящим аварским Мюнхаузеном. Каждый урок он начи-
нал обыкновенно следующими словами:
— Ну, ребята, рассказать вам един случай из своей жизни0
— Расскажите! —дружно кричали мы.
— Как-то переходил я по канатному месту через Аварскую Койсу.
Тут навстречу мне идет огромный медведь. Разойтись нам никак нельзя.
Медведь не хочет уступить дорогу мне, я — ему. В середине моста нача-
лась схватка. Этет медведь оказался гораздо сильнее всех медведей,
с которыми мне приходилось встречаться раньше. Но все же я излов-
чился, ухватил его за загривок и сбросил в реку.
Мы разинув рты слушали небылицы нашего учителя.
— А на прошлой неделе поехал я в поле и спокойно начал пахать
свой участок. Выки у меня хорошие, сильные. Но вдруг они остановились
и перестали тянуть. Что случилось? Поглядел я, а всю мою соху обвили
змеи толщиной с руку — девять змей Две подбираются уже к моим
6 «Новый мир» № 12
82
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
рукам, Не будь плох, я выхватил наган и перестрелял всех змей. Крови
было столько, что она оросила все поле. Я спокойно допахал его и вер-
нулся домой. Только вот беспокоюсь иногда: а вдруг на поле вместо
хлеба вырастут змеи?
Рассказать ли вам, как я похитил себе жену? В то время, я зани-
мался тем, что в Цунтннских лесах ловил разбойников. Пришел я в дом
одного, самого страшного разбойника. Сам он успел убежать, но оста-
валась его красивая, луноподсбная дочь. Я посмотрел на нее, она — на
меня. Мы полюбили друг друга. Я схватил ее. положил поперек седла, и
мы поскакали. Вдруг вижу, за мной скачут сорок страшных разбойни-
ков. В зубах у каждого по кинжалу, в одной руке сабля, в другой пи-
столет. Я обернулся и меткими выстрелами уложил их всех до одного.
Об этой истории знают все в Дагестане.
Однажды на уроке мы разговаривали с соседом Басиром. Учитель
вызвал меня и строго спросил:
— Ты почему плохо себя ведешь? ,С чем вы целый час говорили
с Басиром?
— Мы спорили. Басир говорил, что тогда в поле ты, учитель, убил
восемь змей, а я говорил, что восемнадцать.
— Скажи Басиру, что прав ты, а не он
С тех пор отец и мать всегда удивлялись, как это я, не уча уроки,
умудрялся приносить из школы хорошие отметки.
Добрый он был человек, но долго на одном месте не задерживался.
Его посылали в глухие аулы, тс в Силух, то в Арадерих, но и там он не
приживался.
Недавно он приходил ко мне в Союз писателей и просил, чтобы я
дал ему какую-нибудь работу.
— А что бы ты хотел делать?
— Я мог бы писать воспоминания о войне. Ведь все маршалы были
моими друзьями. Некоторых я даже спас от смерти.
Разные у меня были учителя, первый, второй, третий. Но по-настоя-
щему первой своей учительницей я считаю добрую русскую женщину
учительницу Веру Васильевну. Она открыла мне красоту русского язы-
ка и величие русской литературы.
Учителя в Педагогическом аварском училище, профессора в Лите-
ратурном институте в Москве!
Мансур Гайбарбеков и Поспелов, Магомед Гайдаров и Галицкий,
Шамбинато, Радциг, Асмус, Фохт, Бонди, Реформатский, Василий Се-
менович Сидорин... Я, конечно, плохо отвечал вам на экзаменах, так как
плохо еще говорил по русски. Но мне кажется, что экзамены мои еще не
кончились. Иногда мне снится, будто я снова сдаю трудные для меня
экзамены, проваливаюсь, остаюсь снова на первом курсе.
Наяву же, когда выходит моя новая книга, я надеюсь, что, может
быть, сна попадет в руки кому-нибудь из моих учителей и будет про-
читана ими. Тогда я трепещу больше, чем на экзаменах по языкозна-
нию или древнегреческой литературе. Вдруг моя книга не понравится,
ее отложат в сторону не дочитав, скажут про меня: «Плохо написал
Расул, как видно, поторопился». Это и есть мой самый трудный
экзамен.
Дагестан! И у тебя были разные учителя. Свои Гасаны, свои
Мюнхаузены. Некоторые сами не верили в то, чему учили, некоторые
обманывали, иные заблуждались. Но потом пришла учительница вели-
кая и справедливая, мужественная и добрая Эта учительница — Россия,
СССР, Революция. Новая жизнь, новая школа, новая книга.
Раньше в целом ауле один только мулла мог прочитать письмо или
книгу. Теперь все читают книги, кроме муллы.
МОИ ДАГЕСТАН
83
У малого народа сказалась большая судьба. Еще пишется повесть
о Дагестане. Нет и не будет у нее конца. Счастлив буду я, если в этой
золотой и извечной книге окажется хоть одна и мной написанная страни-
ца. Я пою свою песню, прими ее, мой Дагестан!
Дагестан, все, что люди мне дали,
Я по чести с тобой разделю,
Я свои ордена и медали
На вершины твои приколю,
Посвящу тебе звонкие гимны
И слова, превращенные в стих,
Только бурку лесов подари мне
II папаху вершин снеговых!
Вот и все Пора нам расстаться. Как говорится, бог даст, еще
встретимся.
Конец второй книги
Она написана в разных местах, и в ауле Цада, и в Москве, и в Махачкале,
и в Дилижанс, и во многих других городах. Когда начал писать, не помню. Закончил
25 сентября 1970 года.
Вассалам, вакалам.
Перевел с аварского Владимир Солоухин
6*
СЕРГЕЙ МИХАЛКОВ
*
ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ
Повесть-сказка для детей и родителей
НI того никогда не было, хотя могло бы и быть, нс если бы это на са-
мом деле было, то... Одним словом, по главней улице большего
города шел маленький мальчик, вернее, он не шел, а его тянули и тащи-
ли за руку, а он упирался, топал ногами, падал на коленки, рыдал в три
ручья и вопил не своим голосом:
— Хочу еще мороженого!
— Больше не куплю! — спокойным голосом повторяла его мама,
крепко держа малыша за руку.— Больше не куплю!
А малыш продолжал вопить на всю улицу:
— Хочу еще! Хочу еще!
Так они дошли до своего дома, поднялись на верхний этаж и вошли
в квартиру. Здесь мама провела Малыша в маленькую комнату, по-
ставила носом в угол и строго сказала:
— Будешь так стоять, пока я тебя не прощу!
— А что мне делать?—спросил Малыш, перестав реветь.
— Думать!
— А о чем?
— О том, что ты ужасный ребенок! — ответила мама и вышла из
комнаты, заперев дверь на ключ.
Ужасный ребенок стал думать. Сначала он подумал о том, что шоко-
ладное мороженое вкуснее фруктового, а потом он подумал и решил, что
если сначала съесть фруктовое и сразу заесть его шоколадным, то во рту
останется вкус шоколада, а в животе будут две порции мороженого..
Собственно говоря, как раз из-за этого между ним и мамой разыгралась
на улице такая безобразная сцена. Он понял, что сцена была безобраз-
ной, потому что сквозь слезы видел, как оборачивались прохожие, гляде-
ли им вслед, качали головами и тоже говорили:
— Какой ужасный ребенок!..
И еще Малыш стал думать о том, как плохо быть маленьким и что
надо обязательно постараться как можно скорее вырасти и стать боль-
шим, потому что большим все можно, а маленьким ничего нельзя. Но не
успел он об этом подумать, как услышал за своей спиной стук в
оконное стекло. Мальчик не сразу обернулся. Только тогда, когда
стук повторился, он осторожно повернул голову. Честно говоря, он по-
думал, что это постучал клювом знакомый голубь, которого он иногда
кормил хлебными крошками. Нс каково же было его удивление, когда
он увидел за окном не голубя, а настоящего Бумажного Змея. Тот за
что-то зацепился и теперь бился на ветру об оконную раму.
Мальчик подошел к окну, распахнул его и помог Змею отцепиться.
Это был необычайно большой и красивый Бумажный Змей. Он был
собран из прочных деревянных планок и со всех своих четырех беков
ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ
85
обтянут плотной провощенной бумагой. У него были нарисованные круг-
лые синие глаза с коричневыми ресницами, фиолетовый нос и оранжевый
рот. Но главным его украшением был длиннющий хвост.
— Спасибо тебе, Малыш?—неожиданно произнес Бумажный Змей,
почувствовав себя на свободе.— Как тебя зозут?
— Меня зовут Ужасный ребенок!
— А ты почему сидишь дома?
— Меня наказали.
— Что же ты натворил?
— Это долго рассказывать. А наказала меня мама.
— Вечная история! — сочувственно произнес Бумажный Змей.—
Я в своей жизни еще не встречал маленьких детей, которых бы кто-ни-
будь не наказывал. Впрочем, я знаю одно место, где с этим покончено.
Я как раз сегодня собрался было туда лететь, да случайно зацепился
хвостом за эту противную водосточную трубу.
— Возьми меня с собой! — попросил Малыш.
— Почему бы тебя и не захватить? Вдвоем нам, пожалуй, будет
зеселей! Цепляйся за мой хвост, держись за него покрепче и постарайся
не смотреть вниз, чтобы не закружилась голова!
Недолго думая мальчик схватился обеими руками за хвост Бу-
мажного Змея, оттолкнулся обеими ногами от подоконника и через
мгновение уже летел над крышей своего дома, а потом над целым горо-
дом и над его окраинами, а потом над полями и над лесами, реками и
озерами,— и с высоты он смело смотрел вниз, на землю, и у него, чест
ное слово, совсем не кружилась голова...
* * *
Часы на городской башне пробили полночь.
Папа, мама, дедушка и бабушка стояли в комнате и молча смотре-
ли на спящих близнецов — Репку и Турнепку. Сладко посапывая, они
крепко спали в своих кроватках и улыбались во сне.
— Смотрите! — недовольным шепотом сказал папа.— Они еще
улыбаются! Наверное, им снится та банка с вареньем, которую они без
спроса съели на прошлой неделе.
— Пли тюбик с ультрамарином, которым они выкрасили бедного
кота! — проворчал дедушка Он был художником и очень не любил,
когда дети трогали его краски.
— Пора! — решительно сказал папа.— Нас не будут ждать!
Мама подошла к кроваткам и наклонилась над Репкой, чтобы по-
целовать его в лоб.
— Не надо!—тихо сказал папа.— Он может проснуться, и тогда
нам никуда не уйти.
Бабушка подошла к кроватке выучки и поправила одеяло. При этом
она незаметно смахнула слезинку, катившуюся по щеке.
— На этот раз мы должны проявить характер... — прошептал де
душка, взял в одну руку большую дорожную сумку, а в другую — ящик
со своими кистями и красками и направился к двери.
— Пошли, пошли! — торопливо сказал папа и взвалил на плечи
тяжелый рюкзак, набитый всякой всячиной.
Мама набросила на руку два клетчатых пледа, бабушка взяла пле-
теную корзиночку с вязаньем, с которой она никогда не расставалась,
и все четверо на цыпочках вышли из комнаты, плотно притворив за со-
бой дверь.
...Город спал. Точнее говоря, в городе спали только дети. Раски-
нувшись или свернувшись калачиком на своих кроватях и кроватках,
они спали глубоким сном младенцев — досыта набегавшиеся за день,
наплакавшиеся от детских обид, наказанные родителями за капризы и
86
СЕРГЕИ МИХАЛКОВ
непослушание, за плохие отметки в дневниках, за помятые клумбы
и разбитые мячами оконные стекла, за испорченные вещи и за прочие
шалости,— веснушчатые степки-растрепкн, похожие на рыжих дьяволят,
и белокурые аленушки, напоминающие ангелят,— с царапинами и сса-
динами на худых коленках, потерявшие в драке свой последний молоч-
ный зуб, прижимающие во сне к груди игрушечные пистолеты и кукол.
Дети как дети... И во сне сии смеялись и плакали, потому что одним
снились добрые, веселые цветные сны, а другим — сны тревожные и пе-
чальные, в зависимости от того, как они провели день. Но ни одному из
них так и не приснилось, что в это позднее ночное время со всех концов
города по широким улицам, по узким переулкам и кривым, бесфонар-
ным переулочкам в стерону городской площади вереницей тянулись их
папы и мамы, бабушки и дедушки...
На городской площади имени Отважного Путешественника к две-
надцати часам ночи собралось все взрослое население города. Сюда
пришли те, кто еще вчера выпекал в булочных пышные крендели и
сдобные булочки с маком и изюмом, кто продавал на улицах и в конди-
терских разноцветные шарики мороженого, кто делал детям прививки,
пломбировал зубы, испорченные сладостями, и лечил от постоянного
насморка. Явились без опоздания строгие учителя, которые красными
карандашами ставили ученикам в дневниках жирные двойки за под-
сказку на уроке, и душистые парикмахеры, которые стригли детей так,
как им подсказывали мамы.
Пришли портные и сапожники, почтальоны и водопроводчики, во-
дители всех видев городского транспорта, продавцы всех магазинов, все
сторожа и все дворники. Пришли, оставив дома своих спящих детей.
Папа, мама, бабушка и дедушка Репки и Турнепки появились на
площади в тот момент, когда самый многодетный отец города, худой,
как палка, доктор Ухогорлонос, взобравшись на пьедестал историческо-
го памятника и обхватив одной рукой бронзовую ногу Отважного Путе-
шественника, обращался к собравшимся с речью. От волнения голос его
прерывался, и сп то и дело подносил к глазам носовой платок.
— Всем нам тяжеле, но мы должны найти в себе силы и выполнить
наше решение, раз уж мы его с вами приняли! — говорил доктор.—
Пусть наши дорогие, но грубые и ленивые, капризные и упрямые дети
проснутся без нас! У меня тринадцать детей,— продолжал он.— Я не
вижу никакой благодарности, я только слышу от них: «Хочу!», «Не хо-
чу!», «Л я буду!», «А я не буду!» Я устал с ними бороться и воевать!
Все мы находимся в одном положении — мы потеряли терпение. У нас
есть только один выход: сдать город детям. Нашим ужасным детям!
Не будем им мешать. Пусть живут как хотят и делают что хотят! А там
посмотрим... Спасибо за внимание!
Глотая слезы и мужественно сдерживая рыдания, доктор слез с
пьедестала и затерялся в толпе. Женщины всхлипывали. По лицам мно-
гих мужчин было заметно, что им тоже нелегко.
Часы на городской башне пробили два часа ночи, когда в городе
не осталось ни одного взрослого человека...
* * *
Первым проснулся Репка. Он протер глаза и увидел, что Турнепка
еще спит. Тогда он одним рывком сорвал с нее одеяло, потянул за голую
ножку, ущипнул за пятку и показал ей язык.
— Нас никто не разбудил, я сам проснулся! — сказал Репка се-
стре.— Вставай! А не то мы можем опоздать в школу.
— Разве сегодня не воскресенье0—спросила Турнепка и сладко
зевнула.
— Воскресенье было вчера. Сегодня, к сожалению, обыкновенный
понедельник.
ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ
<87
— Вот если бы всегда было: воскресенье, воскресенье, воскресенье ..
Так нет, придумали: понедельник, вторник...— сказала Турнепка, гру-
стно вздохнула, потянулась и стала лениво одеваться.
Ни папы, ни мамы, ни бабушки, ни дедушки дома не было. Сначала
дети подумали, что лапа ушел уже на работу, а мама спустилась в бу-
лочную за хлебом. Но куда могли деться бабушка и дедушка? Они ни-
когда так рано не вставали!
— II почему никто нас не разбудил? — встревожился Репка.
«II почему нам не приготовили завтрак?» — подумала Турнепка.
II тут вдруг дети увидели на кухонном столике большей лист бума-
ги, на котором твердым папиным почерком было написано:
«Дети! Когда вы будете читать это письмо, мы будем уже далеко.
Не ищите нас. Мы решили оставить вас одних. Бельше вам никто не бу-
дет делать замечаний, от вас ничего не будут требовать. Мы устали от
вашего непослушания.
Папа».
Л ниже тоненьким маминым почерком было приписано.
«Будьте осторожны с газом и водой — закрывайте краны! Не за-
лезайте с ногами на подоконник. Еда в холодильнике.
Ваша мама»
Л еще ниже печатными буковками была сделана маленькая при-
писка от бабушки и дедушки:
«Все таки поливайте цветы в нашей комнате».
Репка прочитал записку вслух, почесал затылок и растерянно по-
смотрел на Турнепку. Турнепка присела на краешек стула и растерянно
посмотрела на Репку.
— Помнишь, Репка, что мама нам говорила?
— А что она говорила'''
— «Если вы не перестанете, мы уйдем и не вернемся!» Вот они и
ушли.
Подбородок у Турнепки задрожал, но она не заплакала
— Они решили нас попугать! Вот увидишь, мы вернемся из шко
лы, а они уже опять все дома! — уверенно сказал Репка и открыл хо-
лодильник. В нем было полно всякой еды. Репка вытащил из целлофа-
нового пакета кольцо вареной колбасы, разломил его пополам и протя-
нул половину сестренке.
— Мы же еще не умывались и не чистили зубы,— робко сказала
Турнепка.
— Ля чистый! — промычал Репка с полным ртом.
— Что, если они не вернутся? — с тревогой в голосе спросила Тур-
непка.— Как мы будем без них жить?
— Никуда они не денутся! — махнув рукой, сказал Репка — Бежим
скорей в школу! У нас первый урок — рисование, и я хочу нарисовать
синего кота.
Репка чуть не подавился от смеха Турнепка тоже рассмеялась. Они
вспомнили кота Пупсика, которого пришлось отнести в чистку, после то-
го как он был покрашен в синий цвет.
— Ты помнишь, как называлась дедушкина краска?
— Помню,— сказала Турнепка.— Ультрамарин!..
* ф *
Это был далеко не обыкновенный понедельник!
По бульварам и улицам, мимо витрин игрушечных, кондитерских и
прочих магазинов, по узким переулкам и кривым, бесфонарным пе-
реулочкам с портфелями в руках и ранцами за плечами, как попало
пересекая перекрестки, бегом и вприпрыжку спешили в школу дети.
88
СЕРГЕИ МИХАЛКОВ
Никто их ые останавливал, когда они нарушали правила уличного дви-
жения, и -не свистел им вслед: вс всем городе, в домах и жа улице, кроме
них, никого не было! По пути они передавали друг другу потрясающую
новость, но ока сразу переставала быть новостью, потому что, как нам
уже известно, все дети в городе в это прекрасное утро обнаружили по-
головное исчезновение своих родителей.
Репка и Турнепка, запыхавшись, с трудом протиснулись сквозь
толпу галдящих учеников во двсре школы, горячо обсуждающих сверх-
удивительное событие, и вбежали в свой класс.
В классе стоял неописуемый шум и гам. Такого еще никогда не бы-
ло! Мальчишки скакали с парты на парту, гонялись друг за дружкой и
старались хлопнуть один другого учебником по спине. Девчонки визжа-
ли от необъяснимого восторга. Аквариум был уже перевернут, и малень-
кие красные рыбки время от времени весело подпрыгивали в луже на
полу. На классной доске мелом было написано: «ВСЕ УРОКИ ОТ-
МЕНЯЮТСЯ!»
Во всех классах творилось то же самое. На всех классных досках
было написано: «ВСЕ УРОКИ ОТМЕНЯЮТСЯ!»
Учительская комната была пуста. На дверях кабинета директора
школы висел замок. В гардеробе никто не дежурил,
— Вот это да-а-а! — сказал Репка.— Теперь можно будет как сле-
дует отдохнуть!
— Выходит, они все против нас сговорились? Даже учителя...—
пропищала Турнепка.
— Они решили нас проучить. Посмотрим, что из этого получится!—
самоуверенно ответил ей брат.
Репка и Турнепка приблизились к наскоро сооруженной из пере-
вернутой бочки трибуне, с которой выступал мальчик по прозвищу Та-
ракан.
— Наконец-то нами никто не будет командовать! — кричал Тара-
кан, красный от возбуждения.— Никто не будет нас заставлять делать
то, что нам не нравится! Да здравствует Праздник Непослушания!
Стойте на голове, ходите на четвереньках! Никто вам ничего не скажет!
— П не накажет! — раздался чей-то звонкий голос в толпе,
— П не накажет! — подтвердил Таракан и для большей убедитель-
ности постоял немного на голове, а потом спрыгнул с бочки и пошел на
четвереньках. Его друзья-одноклассники, которых называли Тара-
кашками, дружно захлопали в ладоши, все как один встали на голову и
тоже пошли на четвереньках. Они, как обезьянки, во всем подражали
Таракану.
На бочку влез курносый, вихрастый мальчишка. Это был один из
тринадцати детей доктора Ухогорлонос. Его школьное прозвище было
Пистолетик. Когда-то он смастерил себе самодельный пистолет, зарядил
его настоящим порохом, прищурился, прицелился, выстрелил и чуть-
чуть не остался без правого глаза.
— Послушайте, что я вам сейчас скажу! — обратился Пистолетик
к обступившим его ребятам.— У меня шесть братьев и шесть сестер,
и теперь мы тоже остались одни! Нам все время угрожали, что нас
бросят, и вот наконец они нас бросили! Вот что они написали... — Пи-
столетик порылся в кармане своих выцветших джинсов, достал смятый
клочок бумаги, разгладил его на коленке и начал читать вслух:—
«Ужасные дети!..»
Но его уже никто не слушал. Все куда-то заспешили...
— Пойдем отсюда! — сказал Репка Турнепке.— А то нам ничего
не достанется.
— Чего не достанется?
— Сама увидишь.
ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ
39
Репка взял сестренку за руку и потянул за собой.
Под старый каштан посреди школьного двора летели в кучу и глухо
шлепались друг на друга школьные ранцы, портфели и портфельчики.
Пробегая мимо дерева, Репка и Турнепка последовали примеру других
и, освободившись о г лишнего груза, выбежали за ворота опустевшей
школы...
* * *
В кондитерской «СЛАДКОЕЖКА» шел небывалый пир — уничто-
жались запасы мороженого!
Это было какое-то нашествие сладкоежек, которые за какие-нибудь
четверть часа заняли в кондитерской все места за столиками и распо-
ложились не только на подоконниках, но и прямо на полу.
Трудно себе представить, сколько порций сливочного, шоколадного,
ванильного, малинового, клубничного, ананасного, абрикосового или
лимонного мороженого может съесть одна сладкоежка, если ее вовре-
мя не остановить!
Сладкоежки ели мороженое не маленькими ложечками из вазочек
и нс вылизывали его языком из вафельных стаканчиков, а черпали пря-
мо столовыми ложками из глубоких тарелок. Они нс держали его тер-
пеливо во рту и не ждали, чтобы оно там растаяло, а торопились поско-
рей проглотить, отчего некоторые сразу охрипли, а Таракан и вовсе по-
терял голос. Проглотив все, что было у них в тарелке, сладкоежки тот-
час бежали г: становились в очередь за новой порцией. Под ногами у них
хрустели рассыпанные вафельные стаканчики, которые никто не под-
бирал.
— Я больше не могу. Я, кажется, примерзла к стулу! — простужен-
ным голосом сказала Турнепка. Носик у нее посинел, и не ресницах вы-
ступил иней.
— Может быть, возьмем с собой то, что мы недоели?— предложил
Репка. Он тоже дрожал ст холода после десятой порции шсксладного
пломбира. Нс успел он это произнести, как мокрый розовый шарик
фруктового мороженого, пущенный кем-то, попал ему прямо в нос и
плюхнулся перед ним на стел. Второй такой же шарик попал в затылок
Турнспке.
Близнецы оглянулись и увидели Ухогорлоносиков, которые, нагло-
тавшись мороженого, начали безобразничать и затеяли игру «в шари-
ки». Из другого конца зала им начали отвечать Таракашки во главе
с самим Тараканом, и если бы Репка и Турнепка не поспешили выбрать-
ся за дверь кондитерской, то им волей неволей пришлось бы принять
участие в разыгравшемся сражении.
Когда они шли по улице, часы на городской башне пробили полдень
первого дня Праздника Непослушания...
* * *
Лилипута звали Фантиком. И это была его самая настоящая фа-
милия, а не прозвище.
Жил Фантик на окраине города в маленьком премаленьком и ми-
леньком-премиленьком домике под краской черепичной крышей и с рез-
ными деревянными ставенками. Спал он на детской железной кроватке
и одевался в магазине «Детский мир». Никто не знал точно, сколько ему
лет, хотя всем было ясно, что он уже давно не ребенок.
Фантик был одинок, и ему никогда не приходилось воспитывать де-
тей, а уж тем более их наказывать Он привык видеть в них добрых, ве-
селых друзей и был убежден, что дети приносят только радость, потому
что встречался с ними только по воскресеньям в цирке Зо время пред-
ставления они громко смеялись, топали ногами от нетерпения и восторга
и дружно отбивали себе ладошки, когда хлопали маленьким лилипутам,
среди которых Фантик был самым высоким
90
СЕРГЕЙ МИХАЛКОВ
За несколько дней до события, которое произошло в городе, цирк
уехал на гастроли. А Фантик остался, так как вс время репетиции под-
вернул на манеже ножку и захромал. В ту ночь все о нем забыли, пола-
гая, что он давно уже уехал со своей группой лилипутов и другими ар-
тистами.
В это утро Фантик проснулся в отличном расположении духа.
Ножка уже почти не болела, и он решил сразу же после зав~рака
поехать в город и купить себе тросточку.
Аккуратно застелив кроватку, он включил радио, чтобы, как обыч-
но, сделать утреннюю гимнастику под музыку. Радио почёму-тс молча-
ло. Фантик удивился, однако гимнастику все же сделал, мысленно на-
певая свою любимую «Песенку Гномов». Потом он помылся под душем,
который сам смастерил из садовой лейки, почистил зубы, причесался,
сварил себе на завтрак одно яичко всмятку, выпил кружечку молока
с сухариком и, не забыв полить небольшую клумбочку возле домика,
на которой росли анютины глазки и незабудки, вывел за калитку свой
детский велосипед и покатил по улице.
Первое, что его поразило, это то, что никто его не обгонял. Никто
не ехал ему навстречу Светофоры на перекрестках не мигали. Пеше-
ходов на улице не было, если не считать детей То тут, то там группами
и в одиночку они стояли, шли или куда тс бежали.
По мере того как Фантик приближался к центру, детей станови-
лось все больше и больше. Теперь уже некоторые из них катили на ве-
лосипедах и самокатах рядом с ним и, обгоняя, не обращали на него
никакого внимания.
При въезде на площадь имени Отважного Путешественника Фан-
тику пришлось резко затормозить, и он чуть было не свалился, с велоси-
педа: два мальчика перед самым его носом решили перебежать дорогу.
3 руках у них были ведерки с красками.
— Как вам не стыдно! — рассердился Фантик.— Я же мог на вас
налететь! Почему вы не соблюдаете правила уличного движения? Вы
хотите, чтобы ваших родителей оштрафовали?
— У нас нет родителей! — хриплым голосом ответил первый Ухо-
горлоноснк и чихнул.
— Они нас бросили! — подтвердил второй Ухсгсрлоносик и тоже
чихнул.
— А почему вы не в шксле?
— Все же разбежались'
— То есть как это «разбежались»? — не понял Фантик.
— Что ты к нам пристал? С луны свалился? Как будто ничего не
знаешь! — рассердились Ухсгорлснссики.— Катишь на своих колесах,
чистюля, и кати дальше!
Никогда еще с Фантиком так не разговаривали. От обиды у него
перехватило дыхание и на глазах выступили слезы. Он хотел что тс ска-
зать, чтс-тс объяснить мальчишкам, но они были уже далеко.
* * *
В классе надо рисовать чаще всего не то, что хочется, а срисовывать
в альбом какую нибудь вазу с цветами, или глиняный горшок, или, в
лучшем случае, яблоко, которое можно после урока незаметно стянуть
и потихоньку съесть в туалете.
Совсем другое дело орудовать мелом, углем и красками на улице,
рисуя где попало все что взбредет в голову!
Ухогорлснссики захватили правую сторону улицы Мушкетеров, а
Таракашкам досталась левая сторона, которую они теперь дружно раз-
рисовывали, изо всех сил стараясь перерисовать Пистолетика с его се-
мейной командой.
ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ
91
На стороне Ухогорлоносиков было больше заборов, на которых
легче рисовать, чем на стенах домов, где попадаются окна и двери. Но
зато на стороне Таракашек было много витрин, и Таракашки вовсю
малевали по стеклу всякие смешные рожицы с высунутыми языками,
пароходы и паровозы, из труб которых валил черный густой дым.
И все-таки у Пистолетика оказалось больше фантазии и выдумки.
Его папа, доктор Ухогорлонос, был самым мирным человеком в горо-
де— лечил взрослых и детей от ангины и воспаления среднего уха,—но
сам Пистолетик хотел стать офицером, и поэтому он, командуя своими
братьями и сестрами, на всех заборах изобразил бой: танки шли в на-
ступление, самолеты сбрасывали бомбы, пушки стреляли, ракеты лете-
ли, раненые падали, корабли взрывались и разламывались на две поло-
винки... И все это было сперва нарисовано углем, а потом раскрашено
красками, синей и зеленой, которые Ухогорлоносики откуда-то прита-
щили в ведерках и жестяных банках.
Репка и Турнепка появились на улице как раз в тот момент, когда
Пистолетик, закусив губу, дорисовывал горящий танк противника.
— Можно и нам где-нибудь порисовать?—вежливо попросил Репка.
— На другой улице!—сухо ответил Пистолетик и, обмакнув кисть
в банку с красной краской, изобразил огонь, охвативший башню танка.
— Жадина-говядина! — прошептала Турнепка.
II они перешли на другую сторону улицы.
Таракашки оказались более гостеприимными. Они знали, что де-
душка у близнецов настоящий художник, и потому потеснились и дали
Репке место у витрины мебельного магазина. Вся витрина была уже
разрисована. Остался лишь небольшой чистый кусочек стекла в правом
нижнем углу.
Репка окунул кисточку в ведерко с синей краской и очень быстро
нарисовал на стекле синего кота.
— Сделай ему зеленые глаза! — попросила Турнепка.
Одна из Таракашек протянула Репке тюбик с краской, и синий кот
тут же блеснул зелеными зрачками.
— Репка, смотри! Смотри! Пупсик! — неожиданно закричала Тур-
непка и схватила брата за руку.
Преследуемый запахом ненавистной ему масляной краски, по улице
большими прыжками удирал подальше от детей кот Пупсик, один раз
уже побывавший в химической чистке, чудом вернувшей ему первона-
чальный цвет.
* * *
Фантик свернул за угол и оказался на улице Мушкетеров. То, что
он увидел, ошеломило его. Это была уже не улица, а самая настоящая
Выставка детских рисунков. Только эту выставку нельзя было послать
ни в одну страну, потому что рисунки можно было только смыть водой
со стекол витрин, со стен домов и заборов.
Вдоль большого забора, во всю длину которого неизвестными ху-
дожниками была нарисована битва, ходила девочка и, время от време-
ни ковыряя в носу, внимательно рассматривала картину сражения.
Фантик подъехал.
— А ты можешь так нарисовать? — спросила вдруг у Фантика де-
вочка.
— Нет! — чистосердечно признался Фантик.
— Я тоже так думаю. Пойдем посмотрим!
— Что? Куда? — не понял Фантик.
— На другую улицу. Они теперь там рисуют... Я сяду к тебе на ба-
гажник. Меня зовут Косточкой, потому что я однажды подавилась сли-
вовой косточкой, и если бы не Пистолетикин папа, то ой-ой-ой что бы
случилось...
92
СЕРГЕИ МИХАЛКОВ
Не успел Фантик открыть рот, как девочка вскарабкалась на ба-
гажник велосипеда,— и они уже ехали.
На другой улице никого не было. На третьей тоже.
— Фантики...
Фантику послышалось, что его окликнули.
— Фантики! — повторила девочка за его спиной и показала на раз-
ноцветные конфетные бумажки, устилающие улицу.— Знаешь, лучше
поехали к ним домой! Сейчас налево, потом прямо, потом немножко
вбок, а там уже совсем недалеко, за вторым углом...
Фантик спять ничего не ответил и нажал на педали. Хорошо, что его
ножка совсем перестала болеть!..
«Самое удивительное,— думал Фантик, крутя педалями,— то, что
никто меня не узнает! Впрочем, на манеже цирка я появляюсь в костю-
ме, расшитом серебряными блестками, и в гриме. Но если бы эта Ко-
сточка знала, что ее зезет не какой-то мальчишка, а взрослый человек,
да еще к тому же артист цирка, она бы от удивления слетела с багаж-
ника!» А пока Фантик решил поподробнее расспросить девочку о том,
что произошло в городе.
Косточка совсем по-военному доложила обстановку.
— А тебя разве никто не бросил? Ты что, сирота? И почему ты
меня расспрашиваешь, как будто ты из другого города? Стой! Стой! Мы
уже приехали!..
Косточка спрыгнула с багажника.
— Здесь! Они живут в этом доме!
Из окна второго этажа валил дым.
«Пожар!» — мелькнуло в голове у Фантика.
Косточка была совершенно спокойна.
— Это их окно. Они дома. Пошли... Я не знаю, как тебя зовут!..
«Придет время — узнаешь»,— подумал Фантик.
И они поднялись на второй этаж, где на двери висела медная таб-
личка: «Доктор Ухогорлонос. Прием взрослых только по понедельни-
кам от двух до пяти. Прием детей в любое время дня и ночи».
В квартире царил полный ералаш.
Разукрасив с обеих сторон улицу Мушкетеров, Ухогорлсносики и
Таракашки пришли к обоюдному согласию: есл,и Пистолетик замеча-
тельно изобразил войну, то Таракашки проявили большую изобрета-
тельность в изображении животных. Кроме того, они нарисовали паро-
воз, который тащил за собой пятнадцать вагонов, и еще дополнительно
одного синего кота с зелеными глазами.
Придя к выводу, что никто никого не перерисовал, а значит, не по-
бедил, обе стероны решили отпраздновать необычный урок рисования
на квартире Ухогорлоносиков, где они и собрались, перемазанные кра-
сками всех цветов радуги, веселые и довольные: с самого раннего утра
они творили что хотели и никто не сделал им ни одного замечания.
Теперь они сидели кто на чем в кабинете самого доктора и... кури-
ли! Да, да! Совершенно точно: ку-ри-ли!..
Таракан, который после проглоченного мороженого окончательно
потерял голос, раздобыл где-то папиросы и ящик сигар и поровну рас-
пределил их между всеми. Себе он взял самую большую и толстую
сигару, чтобы как следует «прочистить горло». Пистолетик набил таба-
ком старую трубку отца и, лежа на полу, дымил из нее, как паровоз.
Несмотря на раскрытое окно, дети в комшате так накурили, что с
трудом различали друг друга. Девочки, кодовые сами не курили, каш-
ляли, задыхаясь в табачном дыму, но терпели.
Репка с отвращением докурил папиросу и, пошатываясь, пошел к
двери.
ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ
93
— Куда ты? — спросил Пистолетик.— Никто еще не уходит. Кури
дальше!
— У меня кружится голова! — ответил Репка, едва успев схва-
титься за спинку стула, чтобы не упасть.
У некурящего Фантика сразу потемнело в глазах, когда он перешаг-
нул порог комнаты. Он не выносил табачного дыма, но он ведь не мог
повернуться и уйти. Как можно бросить детей в беде? А если что-нибудь
случится? И вот ведь уже случилось: возле двери на полу лежит без
сознания маленькая девочка!
Фантик собрал все свои силы и вытащил Турнепку на лестничную
площадку.
Вдохнув свежего воздуха, Турнепка пришла в себя.
— Я не умерла? — спросила она тихо, увидев над собой морщини-
стое личико Фантика.— Фантик1 — прошептала она и улыбнулась.—
Фантик! Я тебя знаю. Я тебя видела в цирке — ты вылезал из ящика
с голубями... Ты меня спас? Ты добрый...
Фантик помог Турпепке подняться.
— Репка, где ты? — позвала сна слабым голосом.
— Я тут,— послышался еще более слабый голос.
— Ты живой?
— Не знаю.
— А здесь Фантик!
Услышав знакомое имя, курящие дети поднялись со своих мест.
Кто из ребят не знал этого артиста из группы лилипутов! Все знали!
Это он появлялся верхом на маленьком пони и потом вдруг куда-то ис-
чезал для того, чтобы оказаться под куполом цирка в ящике с белыми
голубями. Фактик! Значит, он один не ушел из города! И остался с
«Ужасными детьми»!
Косточка вытаращенными глазами смотрела на Фантика.
Таракан попробовал закричать: «Ура!» — но горло у него так и не
прочистилось после сигары, и он смог только издать звук, похожий на
шипенье водопроводного крана, когда нет веды.
— Дети! — обратился Фантик к ребятам и закашлялся.— Пожа-
луйста не думайте, что я пришел рассказывать вам о вреде куренья!
Я оказался здесь совершенно случайно: мы с Косточкой ехали мимо и
увидели дым из окна. Мне показалось, что вы уже горите. Я не буду
вам мешать. По на всякий пожарный случай запомните мой адрес: ули-
ца Циркачей, дем номер семь.
Кашляя и прикладывая к глазам платок, Фантик вышел из комна-
ты. Нет, он не плакал, хотя было от чего прослезиться!
Таракан, Пистолетик и еще несколько Ухогорлоносиков и Тарака-
шек выползли из комнаты на лестничную площадку, чтобы посмотреть
на Фантика и проводить его, ко их почему-то стошнило. Наверное, ст
чистого воздуха...
А Фантик уже катил на своегл детском велосипеде по городу, и на
душе у него было тревожно и неуютно.
Тросточку себе он так и не купил: все магазины были закрыть: ..
* * *
Под вечер дети разбрелись по домам.
Таракашки остались ночевать у Ухогорлоносиков
С головной болью, простуженные и обкуренные, лежали они где
попало и как попало: кто на креслах, кто на стульях, а Таракан и вовсе
под роялем на полу.
Репка и Турнепка ушли к себе домой. Ухогорлокосики предложили
и им переночевать, но свободные места оставались только в ванне
94
СЕРГЕИ МИХАЛКОВ
— У меня болит горло. Я 'Не могу глотать,— пожаловалась Тур-
непка перед сном.
— А у меня болит голова. Что мы будем делать, если заболеем?
— Лечиться. Лекарствами.
— Какими?
— Всякими.
— Всякими нельзя. От всяких можно еще хуже заболеть.
— Правда, жаль, что Фантик не доктор?..
Турнепка тяжело вздохнула.
— Мне жарко. Достань мне из холодильника лсдышсчку пососать...
* * *
Часы на городской башне пробили полночь, потом час, потом два и
три часа ночи, а Фантик все ворочался и ворочался на своей железной
кроватке. Только под самое утро он забылся коротким, беспокойным
сном. Во сне он спасал детей от пожара, вытаскивал из воды, снимал с
крыш и отнимал у них спички и папиросы. Его разбудил тревожный
стук в дверь.
На пороге стоял Репка.
— Что случилось? — спросил Фантик, протирая глаза и ежась от
утреннего холода.
— Турнепка умирает! — ответил Репка и заплакал.
— Что с ней?
— Не знаю. Она заболела. Ночью сна звала маму, а теперь она
молчит и ничего не отвечает, когда я ее спрашиваю.
—• Хорошо,— сказал Фантик.— Я сейчас оденусь...
Турнепка лежала с закрытыми глазами, когда Фантик дотронулся
до ее лобика. Лобик был горячим. Турнепка открыла глаза и заморга-
ла ресницами.
— Фактик! Ты пришел меня спасать? Полечи меня немножко, что-
бы я не умерла!
Фантик присел на краешек кровати.
— Я ведь не доктор. Я только могу попробовать...
— Попробуй, пожалуйста!
Фантик задумался. Ок никогда не лечил детей. Может быть,
дать Турнепке выпить стакан горячего молока? При простуде Фантик
всегда пил горячее молоко.
— Не хочу молока!—поморщилась Турнепка.—Я не буду его пить!
— Если ты не будешь слушаться, я. не буду тебя лечить!
— Я буду послушной,— согласилась Турнепка.— А тс ты уйдешь,
как о,ни все ушли.
— Молока нет,— сказал Репка.— Мы его вчера выпили...
* * *
Все, что можно было перед уходом закрыть и запереть, взрослые
наглухо закрыли и заперли, оставив для детей открытым доступ лишь к
тему, из-за чего в семьях чаще всего проливались потоки слез. Не было
молока в Молочкой, хлеба в Булочной, овощей в Зеленной и мяса в Мяс
ной лавке. Только в кондитерской «СЛАДКОЕЖКА» и в табачном ки-
оске «АРОМАТ» оставались еще нетронутыми некоторые сорта кон-
дитерских и табачных изделий. Зато все мороженое, все пирожные, а
также шоколадные батончики были съедены, и вся фруктовая вода
выпита в первый день Праздника Непослушания.
Зайдя со дзооа, Фантик нашел окно, которое было неплотно при-
крыто, и, отворив его, забрался в Молочную. Он знал, что никому нет
дела до того, что какой-то малыш зачем-то лезет в какое-то окно, но все
ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ
95
же Фантик чувствовал себя как-то неловко. 3 другое время он бы нико-
гда себе этого не позволил. Но на что не пойдешь ради больного ребенка!
На прилавке стояло несколько бутылок с молоком.
Фантик откупорил одну и отпил глоточек. Молоко прокисло.
Уже во дворе Фантик встретил кота Пупсика: тот, видно, тоже ис-
кал лазейку в магазин, чтобы чем-нибудь поживиться.
— Там ничего нет! — сказал Фантик.— Лови мышей!
Кот понимающе мяукнул и нырнул в подворотню...
Конечно, проще всего было бы дать Турнепке принять какую-нибудь
микстуру, по не было доктора, чтобы ее прописать, и аптекаря, чтобы
приготовить.
Вернувшись без молока, Фантик вскипятил ведро воды и, накрыв
над ним голову Турнепки мохнатым полотенцем, дал ей подышать го-
рячим паром. Ей сразу стало легче, и она повеселела.
— Фантик! Оставайся у нас жить!— предложила она.— Мы с Реп-
кой поместимся на одной кроватке, а он тебе уступит свою. Она тебе
как раз по росту.
— Я лучше буду вас навещать. А сейчас я пойду и посмотрю, не
нужна ли кому-нибудь еще моя помощь,— ответил Фантик и в дверях
помахал Турнепке ручкой.
А со двора уже доносился чей-то голос:
— Репка! Турнепка! Фантик, случайно, не у вас?
* * *
Наступил второй день Праздника Непослушания Однако в городе
не чувствовалось праздничного настроения.
Но улицам слонялись бледные, неумытые, нечесаные и невыспав-
шиеся дети. У одних болел живот, другие кашляли и чихали. На буль-
варе можно было встретить грустных малышей с отцовскими трубками
в зубах и печальных девчушек, перемазанных маминой губной помадой
и бабушкиными румянами.
Канарейки в клетках нахохлились и перестали петь, цветы на окнах
завяли и опустили головки, потому что никто больше не напоминал де-
тям, что птичек.надо вовремя кормить, а цветы поливать.
Голодные коты и кошки начали наконец-то ловить мышей...
* * *
Взрослые ушли в неизвестном направлении и не оставили детям
адреса, где их искать. Свой палаточный лагерь они разбили на месте,
отмеченном на карте учителем географии по прозвищу Глобус.
Сперва далеко не все родители разделяли точку зрения доктора
Ухогорлонос. Это ему первому пришла в голову мысль на какое-то вре-
мя оставить детей одних, без присмотра старших, но, посовещавшись, с
ним в конце концов согласились, хотя расставаться с ужасными детьми
всем было невыносимо тяжело.
Первый день в родительском лагере пришел в -воспоминаниях. Сидя
у костра, палы, мамы, бабушки и дедушки до поздней ночи рассказы-
вали обо всех известных им детских шалостях, проказах и дурных по-
ступках. Приводились яркие примеры детского эгоизма, упрямства, ле-
ни, лжи, грубости и непослушания. Предавшись воспоминаниям, многие
родители сделали при этом открытие, что сами когда-то были ужасными
детьми
Ночью в палатках слышались приглушенный шепот и всхлипы-
вания.
— Они могут утонуть! — шептала чья-то мама.
— Там же нет ни реки, ни озера! — успокаивал ее чей-то папа.
— Спи могут утонуть в ванне! — настаивала чья-то бабушка.
— Они не любят мыться! — успокаивал ее чей-то дедушка
96
СЕРГЕИ МИХАЛКОВ
* * *
А Бумажный Змей с Малышом на хвосте все летел и летел.
— Ты правильно летишь? — спросил Малыш, когда они вынырну-
ли из одного облака и нырнули в другое,— А то я уже устал за тебя
держаться!
— Потерпи. Скоро прилетим.
— Откуда ты знаешь про это место?
— Подслушал ребят, которые меня сегодня запустили в небо. По-
стой, не отвлекай меня! Нам нужно обойти грозовую тучу, а не тс в нас
может попасть молния!..
Подхваченный сильным порывом ветра, Бумажный Змей рванулся
ввысь, накренился на правый бок и, едва коснувшись края сбыкновен
кого дождевого облака, начал обходить темную грозовую тучу, наби-
тую громами и молниями.
Ст страха /Малыш зажмурился и еще крепче вцепился в хвост Бу-
мажного Змея.
* * *
Уставший и обессиленный вернулся Фантик домой. Он долго не мог
заснуть — перед его глазами в мельчайших подробностях вставал про-
шедший день. С утра и до позднего вечера ок был занят тем, что ока-
зывал кому-то помощь. Его просто разрывали на части! Одним ои ста-
вил примочки под разбитым глазом и прикладывал монету к синякам.
Дэугим клал грелки на живот и рассказывал сказки, чтобы они не пла-
кали и не звали маму. Третьих раздевал и мыл, потому что они завали-
вались на кроватку одетыми и не желали мыть перед сном грязные но-
ги. Четвертым... Трудно перечислить все, что ему пришлось проделать
за этот безумный день. Но как он ни старался, что только ни изобретал,
он никоему не мог заменить ни маму, ни папу, ни бабушку, ни дедушку.
«Сколько же это еще может продолжаться?» — думал Фантик, во-
рочаясь с боку на бок.
Тревожная ночь спустилась над городом
Малыши во сне плакали: «Хочу к маме!» Тем, кто был постарше,
снились кошмары —будто кто-то их угощает мороженым! — они в ужа-
се просыпались и потом долго лежали с открытыми глазами, думая о
тем, что хорошо бы опять заснуть, а утром проснуться от ласкового
прикосновения руки и знакомого голоса: «Пора вставать!» II они засыпа-
ли, оставляя на подушках мокрые следы своего раскаяния...
I * * *
Репка проснулся от боя часов на городской башне
Турнепка уже поправилась, и у нее ничего не болело.
— Пойдем в школу! — неожиданно сказал Репка.
— Зачем?
— Просто так. Посмотрим...
Они поднялись и побежали в школу.
На школьном дворе несколько Ухогорлоносиков молча и деловито
разбирали под каштаном свое имущество.
Репка сразу узнал свой портфельчик по оторванной ручке и Турнеп-
кин ранец с красными застежками. Все было цело- и учебники, и тет
радки, и пенал с ластиками и карандашами, и альбом для рисования,
и даже два яблока. Это было особенно кстати, потому что очень хоте-
лось что-нибудь пожевать.
В пустом классе на чужой парте сидел Таракан и, подперев рукой
голову, мрачно смотоел на классную доску. На ней все еще было на-
писано: «ВСЕ УРОКИ ОТМЕНЯЮТСЯ!»
Репка и Турнепка сели за свои парты.
— Ты почему не в своем классе? — спросил Репка.
ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ
97
— А не все ли равно! — прохрипел простуженный Таракан.
— Это наш класс,— сказала тихо Турнепка.— Иди б свой!
Таракан не стал возражать. Он молча поднялся и поплелся к две-
ри. Когда она за ним закрылась, Репка положил руку на плечо Турнеп-
ке и грустно сказал1.
— Учителя все-таки могли бы остаться...
* * *
Высоко в небе прямо над площадью имени Отважного Путешест-
венника кружил большой Бумажный Змей. На хвосте у него что-то ви-
село. Змей то снижался, то ззмывал снова вверх, то удалялся в сторону,
чтобы через мгновение вновь оказаться па прежнем месте. По тому, как
он себя вел, было ясно, что он хочет приземлиться и выбрал местом для
своей посадки городскую площадь.
Первыми его заметили Ухогорлоносики. Потом к ним присоедини-
лись Таракашки. II вскоре вся площадь была запружена детьми. За-
драв головы и разинув рты, они стояли и смотрели на приближающего-
ся Бумажного Змея.
Не найдя свободного местечка, Бумажный Змей сел прямо на брон-
зовую голову Отважного Путешественника. Причем его хвост, соскольз-
нув по пьедесталу памятника, коснулся земли так, что Малыш, приле-
тевший на нем, сразу оказался в гуше детей.
— Ты кто? — спросил Пистолетик, осторожно тронув Малыша за
плечо и желая удостовериться, что перед ним настоящий ребенок.
Малыш не растерялся. Он стоял на земле, все еще не выпуская из
рук кончик хвоста Бумажного Змея, и с любопытством разглядывал об
ступивших его детей.
— Ты кто? — повторил свой вопрос Пистолетик.
— Я — ужасный ребенок! — громко заявил Малыш.
По толпе прошел одобрительный гул
— Зачем ты сюда прилетел?
— Как зачем? Мне надоело слушаться маму, и я от нее улетел!
— А у нас все наоборот,— сказал Пистолетик.— Мы не слушались,
и от нас все сбежали.
— Значит, теперь вам все можно? II никто вас не наказывает?
— Нам все можно, но нам почему-то уже ничего не хочется!
— А мне так хочется! — признался Малыш.— Шоколадного моро-
женого!
Пистолетик побледнел, и его стошнило...
— А я ведь опять зацепился! — послышался сверху голос Бумаж-
ного Змея.— Отцепите меня, пожалуйста! Только поосторожнее, не по-
рвите мне бока!
Таракан и два Ухсгорлоносика забрались на памятник и сняли с
макушки Отважного Путешественника Бумажного Змея. Подхваченный
порывом ветра, Бумажный Змей вырвал кончик хвоста из рук Малыша.
— Я немножко отдохну, полежу на одной из крыш! — крикнул он и
медленно поплыл над головами детей.
* * *
Репка привел Малыша к Фантику.
— Этого мальчика наказала мама, и он от нее улетел!
— То есть как это «улетел»?
— Очень просто. На Бумажном Змее!
— А где Змей?
— Отдыхает на крыше Они сейчас полетят обратно.
— Они не хотят у нас погостить?
— Мне у вас что-то не нравится! Я лучше полечу домой. К маме,—
насупившись, сказал Малыш.
«Новый мир» № 12
98
СЕРГЕИ МИХАЛКОВ
Фантик задумался Он не сразу обратил внимание на то, что Репка
все время подавал ему какие то загадочные знаки и моргал то одним, то
другим глазом. Когда он это заметил, то догадался, зачем Репка привел
к нему Малыша.
— Ну что ж,— сказал Фантик.— Если мальчику у нас не нравится,
мы не будем его задерживать. Эго его право. Но может быть, он одолжит
нам своего Змея на часок-другой5 Мы вернем его в целости и сохранно-
сти. Что скажешь, Малыш?
— Это не мой Змей! — пробурчал Малыш.— Он самостоятельный!
— Тем лучше! — воскликнул Фантик и тоже подмигнул Репке —
Тогда мы его сами как следует попросим об одном одолжении!..
* * *
Несмотря на свою усталость, Бумажный Змей согласился выпол-
нить просьбу Фантика: разыскать место, где укрылись родители, и пере-
дать им письмо, подписанное всеми детьми. Письмо сочинил сам Фан-
тик. Теперь надо было только его подписать.
Первым подписал письмо Пистолетик, а за ним и все Ухсгсрлсно-
сики. Таракан даже не стал читать письмо. Он только спросил, кто его
уже подписал, и тут же поставил под ним какую-то закорючку. Тара-
кашки, увидев эту закорючку, недолго думая поставили под ней три-
дцать своих закорючек, а там подписались и все остальные. Те, кто
не умел еще ни писать, ни читать, ставили крестики.
Когда письмо было готово, его на всякий случай запечатали в кон-
верт из непромокаемой бумаги и надежно закрепили на хвосте Бумаж-
ного Змея.
— Счастливого пути! Возвращайтесь с добрыми вестя'ми! — крик-
нул Фантик, когда Змей взлетел над его головой.
— Я их несомненно обнаружу! Насколько я понимаю в расстоя-
ниях, они не могли уйти далеко,— донесся уже издалека голос Бумаж-
ного Змея.
Он сделал круг над городом и скрылся из виду.
Фантик вернулся домой, где застал Малыша сладко спящим на
железной кроватке.
Ужасные дети в томительном ожидании сидели по домам...
* * &
Письмо заканчивалось стихами:
Мамы! Папы! Нам без вас —
Зсе равно что вам без нас!
Добрый доктор Ухогорлонос дошел до этих строк и запнулся. Он
протер очки, но и это не помогло,— дальше читать он не мег. От вел
нения у него пересохло в горле и перестало биться сердце. Он взял себя
в руки, сердце спять застучало, но письмо все же дочитывал учитель
Глобус. С большим выражением прочитал он последние строки по-
слания:
Мамы! Папы! Нам без вас —
Все равно что вам без нас!
— Что я говорил?!— радостно закричал доктор.— Я это предви-
дел! Они все поняли, и теперь у нас начнется новая жизнь! Зсе пойдет
по-иному, вот увидите! А какие замечательные стихи и как легко они
запоминаются!
И тут началось общее веселье. Папы, мамы, бабушки и дедушки
взялись за руки, закружились в хороводе и на все голоса запели:
Мамы! Папы! Нам без вас —
Все равно что вам без нас!
ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ
99
Они так развеселились, что сами почувствовали себя детьми —
стали кувыркаться в траве, играть «в пятнашки», а учитель Глобус так
расшалился, что совсем забыл, что он учитель, и, догоняя доктора, под-
ставил ему подножку, да так удачно, что тот перелетел через голову и
сшиб с ног бабушку Репки и Турнепки, которая, в свою очередь, падая,
схватилась за дедушку, и они вместе кубарем покатились с горки.
Все это видел Бумажный Змей. Он не стал дожидаться ответа на
письмо: ему и так было ясно, чем все это кончится. Он незаметно под-
нялся над палатками и полетел. Поручение Фантика было выполнено...
* * *
И снова на городской площади собрались дети.
Пистолетик и Таракан сидели на широких плечах Отважного Путе-
шественника, держась за его бронзовые уши. Даже Фантик с театраль-
ным биноклем в руках пристроился на макушке памятника.
Все с нетерпением и надеждой смотрели в безоблачнее небо.
— Летит! Летит! — завопил Пистолетик,— Летит!
Фантик поднес к глазам бинокль:
— Это галка!
Потом пролетела ворона, которую тоже издалека не за того приня-
ли. Потом пролетела еще одна галка.
Наконец появился долгожданный почтальон. Сн появился неожи-
данно и совсем не с той стороны, откуда его ждали. Его отнесло ветром,
и он вылетел на площадь из-за городской башни, чуть-чуть не зацепив-
шись хвостом за стрелки часов.
— Они возвращаются! Готовьтесь к встрече! — прокричал ок, опу-
скаясь на крышу башни.
— Ура-а-а!.. Ура-а-а!.. Ура-а-а!..
Этот радостный клич возник у подножия памятника и, нарастая,
троекратно прокатился по всей площади.
— Дай я тебя расцелую! — кричал Фантик Бумажному Змею, хло-
пая в ладоши. Театральный бинокль упал на землю, но почему-то не
разбился...
* * *
— Змей! Змей! — позвал Малыш.
Площадь была пуста: всех, кто на ней только что был, как ветром
сдуло..
Бумажный З'мей взмахнул хвостом:
— Леви кончик!
Малыш изловчился и поймал кончик хвоста.
— А теперь подтягивайся!
Малыш полез вверх по хвосту, работая руками и ногами.
— Молодец! А теперь держись за меня, как держался, и—полетим!
И они полетели.
Когда они были уже высоко, Малыш спросил:
— Послушай, Змей! Тебе тут тоже не понравилось?
— По правде говоря, такая свобода не по мне! — ответил Бумаж-
ный Змей.— Dce-таки должен же быть какой-то порядок...
* * *
Фантик носился на своем велосипедике из одного конца города в
другой — распоряжался, командовал, советовал и проверял. Ужасные
дети готовились к торжественной встрече родителей. Никто точно не
знал, когда они появятся, поэтому надо было как могкно скорей подме-
сти улицы, накормить птиц в клетках и полить цветы в горшках, засте-
лить постели, перемыть грязную посуду, отмыться как следует самим —
?=•
100
СЕРГЕИ МИХАЛКОВ
словом, успеть сделать тысячу дел, из которых каждое было самым
важным.
Пол в кондитерской «СЛАДКОЕЖКА» блестел, как зеркало. На
столиках, на стульях, на стенах и на подоконниках не осталось и следа
от недавнего сражения сладкоежек.
Б школьных классах было чисто и уютно, как в первый день школь-
ных занятий. На всех классных досках было красивым почерком напи-
сано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!» Такая же надпись красовалась на
воротах школы.
Пистолетик со своей командой орудовал на улице Мушкетеров.
Вооружившись несколькими пожарными шлангами, они смывали со стен
домов, витрин и заборов то, что они с таким вдохновением создали в
первый день Праздника Непослушания.
— Долой войну! — кричал Пистолетик и направлял тугую водяную
струю на танки, идущие в наступление. И танки зелеными ручейками
стекали по забору на тротуар, и пушки исчезали, будто их и не было, и
ракеты прерывали свой полет, размытые водой...
Что говорить, Ухогорлоносикам было, конечно, жалко самим унич-
тожать плоды своей фантазии, но Фантик решительно сказал им:
— Если уж приводить город в порядок, то начать надо с улицы
Мушкетеров. В противном случае вас никто не поймет!..
«Почему не поймет? — думал Пистолетик, который больше всех
вложил сил в раскрашивание улицы.— Почему не поймет? Бойна нари-
сована по настоящему. Все понятно... Война!» Но спорить с Фантиком
он не стал: дети договорились во всем беспрекословно слушаться Фан-
тика — коменданта города.
* * *
Ровно в полдень первые колонны родителей организованно вступи-
ли на площадь имени Отважного Путешественника.
Выстроившись, как на параде, стояли перед ними их дети и внуки.
Причесанные, вымытые мальчики в глаженых костюмчиках и начищен-
ных ботинках. Нарядные девочки с бантами в чистых, расчесанных во-
лосах. Тихие и послушные. Готовые выполнить любое поручение, зада-
ние или просьбу. Образцово-показательные дети!..
— Какие-то они не такие1..— Доктор Ухогорлонос смотрел на ма-
ленького мальчика с морщинистым лицом, похожим на печеное яблоко,
стоявшего на несколько шагов впереди остальных детей. В руках он
держал букетик анютиных глазок.
Папы, мамы, бабушки и дедушки растерялись. Они ожидали сов
сем другой встречи- бурных объятий, слез радости, криков восторга...
— Какие ужасные дети!..— прошептал доктор.— Неужели они могли
так измениться за три дня! Что с ними случилось? Это же просто какие-
то маленькие старички!..
И тут вдруг маленький старичок взмахнул букетиком анютиных
глазок, и по его сигналу строй образцовых детей дрогнул и рассыпался
с невероятным поросячьим визгом. Все дети как один бросились раз-
бирать взрослых...
— Отпустите меня! Я не ваш, я не ваш! —кричал чей-то дедушка,
отбиваясь от напавших на него чужих внуков.
— Это не ваша мама! Это наша мама! — вопил Пистолетик, отни-
мая у близнецов свою перепуганную маму.
— Это не я! Это не я! Я здесь! Я здесь! — кричал не своим голосом
доктор Ухогорлонос, взобравшись на пьедестал памятника и махая со-
ломенной шляпой, чтобы привлечь внимание своих Ухогорлоносиков,
бросившихся в погоню за чьим-то чужим отпом...
С оторванными пуговицами, в измятом платье, всклокоченные и
потерявшие в уличной возне не одну пару очков, папы, мамы, бабушки
ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ
101
и дедушки, разобранные своими детьми и внуками, разошлись наконец
по домам.
Только Фантик вернулся домой один. Он лег на свою железную кро-
ватку и заснул спокойным сном человека с чистой совестью. Во сне ему
приснилось, будто он преподносит Турнепке букетик анютиных глазок...
* * *
. Наступило утро.
Пережив трехдневный Праздник Непослушания, город зажил нор-
мальной жизнью, на уличных перекрестках заморгали светофоры, пока-
зались пешеходы, заработал уличный транспорт. В Булочной появился
душистый хлеб, в Молочной — свежее молоко и кефир, в Зеленной —
овощи и фрукты, в Мясной — парное мясо, в кондитерской «СЛАД-
КОЕЖКА» — мороженое всех сортов и пломбир.
Парикмахеры надели белые халаты и встали у своих кресел. Док-
тора положили в свои чемоданчики шприцы, трубки и молоточки. Ап-
текарь открыл запертый на два ключа шкафчик с ядами. Учителя от-
точили свои красные карандаши, а повара — большие кухонные ножи.
— С добрым утром! Давайте сделаем гимнастику! — сказало радио.
Наступил новый день...
На первом уроке в первом классе «А» в десять часов утра в дневник
ученика, сидевшего на первой парте, влетела первая двойка: блям-с!!!
В первом часу дня первый футбольный мяч высадил стекло в окне
первого этажа дома номер один по улице Мушкетеров: бенц!!!
— Послушай, Турнепка, что я тебе скажу, только слушай внима-
тельно!— с загадочным видом прошептал на ушко сестре Репка.—
Я нашел у дедушки, в ящике лишний тюбик с желтой краской. Не по-
красить ли нам еше раз Пупсика?
Все началось сначала...
* * *
В дверях щелкнул ключ, и мама вошла в комнату.
Малыш все еще стоял в углу.
— Я гебя прощаю! — добрым голосом сказала мама.
— Теперь ты купишь мне шоколадное мороженое? — спросил Ма-
лыш и покосился на раскрытое окно.
— Если ты обещаешь мне хорошо себя вести,— сказала мама.
За окном над крышами домов парил большой Бумажный Змей.
Он рвался в небо, но его не пускала крепкая суровая нитка. Мальчу-
ган во дворе го осторожно отпускал ее, то опять наматывал на катуш-
ку. Но Змей чувствовал себя на свободе, потому что нитка была длин-
ная и мальчик умело руководил его полетом...
* * *
МАМЫ, ПАПЫ, БАБУШКИ И ДЕДУШКИ!
Когда вы прочитаете эту сказку, не задавайте автору никаких во-
просов,— он вам на них не ответит, петому что ЭТОГО никогда не было,
но если бы ЭТО на самом деле было, то... Одним словом, автор будет
очень сожалеть, если вы что-либо не так поняли1
Автор.
ЯРОСЛАВ ГОЛОВАНОВ
★
НА ПАРОХОДЕ
Рассказ
IK» порту билетов на «Вернадского» не было никаких, ни в первый
класс, ни в третий, а когда Сергей, протиснувшись к оконцу
кассы, очень тихо и значительно — так получалось лучше всего — объ-
яснил, что он, простите, не турист, не курортник, что он командирован...
выяснилось, что и брони нет. Он ушел из порта потный и злой. Навер-
няка билеты какие-то были. И бронь держали, не могли не держать.
Теперь надо было идти в горком, предъявлять свою красненькую кни-
жечку; «Солодов Сергей Дмитриевич, специальный корреспондент...»
Оттуда начнут звонить в пароходство; «Товарищ — наш гость, так ска-
зать. Надо сделать товарищу...» «Ненавистная бюрократическая кани-
тель,— подумал Сергей.— Вот о чем писать надо!»
Потом в погребке он выпил стакан холодного мутноватого вина и
отошел. В конце концов, не останется же он здесь. Конечно, уплывет.
Он еще в Москве задумал; никаких самолетов, именно плыть: синее
море, белый пароход, ветер надувает в каюте шелковые занавески... И
вот на тебе; нет билетов!
Однако все обошлось. В горкоме позвонили куда надо, там попро-
сили заехать после обеда.
— Но хороших не обещаем,— гудело в трубке.
— Черт с ним, лишь бы не палубные,— согласился Сергей. Он ре
шил непременно уехать завтра.
«Вернадский» отходил в полдень. Довольно маленький и грязнень
кий, однопалубный, наверное, еще довоенной постройки, с бесцветным,
спаленным солнцем тентом на корме, он стоял у дальнего пирса, и,
когда объявили посадку, палубники побежали, чтобы захватить
скамейки и шезлонги. У Сергея был билет во второй класс, нс он тоже
куда то заторопился, широко зашагал, перепрыгивая через рельсы, ка-
кие-то кабели и тросы У трапа, разумеется, началась давка, поднялся
гвалт. Те, которые уже забрались на пароход, что-то кричали тем, которые
рвались к ним с причала, кидали друг другу какие-то свертки, кульки.
Степенных, взволнованных провожающих с цветами, способных облаго-
родить обстановку, не было совсем.
Мелко переступая, Сергей протиснулся на трап. Кофр уполз с плеча
куда то за спину, портфель бился среди чьих-то горячих тел. Сергей
притянул его к груди, ткнул твердым углом меж лопаток стоящего впе-
реди мальчишки. Мальчишка тихо пискнул и задвигал лопатками под
ковбойкой, как собаки двигают ушами. Наконец они пробились к де-
вушке контролеру Вс всей этой суете и давке сна одна сохраняла со-
вершеннее спокойствие Мельком взглядывала на билет, потом в какую-
НА ПАРОХОДЕ
103
то свою карточку и быстро называла номер каюты,, помечая в карточке
карандашом. В те секунды, когда общин шум-гам прорезался притвор-
ным женским визгом, она поднимала голову и оглядывала толпу вни
зу,— тогда на лице появлялось выражение брезгливой жалости.
— Так, мальчик,— сказала девушка,— твоя каюта номер десять.
Налево вниз по левому борту. Место первое.
Сергей протянул билет.
— Так... Тоже каюта номер десять. Место третье.
— С мальчиком, значит? — весело спросил Сергей.
—• Да, с мальчиком,— устало, без улыбки ответила она.
— А с девочкой нельзя?
Сна отвернулась.
Каюта была довольно просторная, четырехместная. Солнечные зай-
чики от двух иллюминаторов прыгали по стенам, скрашивая пустынную
убогость .помещения, по-казарменному аккуратные койки, графин на
стеке, узкую раковину умывальника. Свежий ветер не надувал шелковых
занавесок, потоглу что занавесок не было. На одной из коек уже лежал
рюкзак, огромный, круглый, неподъемный.
— М да,— сказал Сергей, оглядывая каюту.— Это явно не «Куин
Мери».
Мальчик молчал. Худенький, в ковбойке, черных брючках и пожел-
тевших на солнце кедах, он обернулся на слова Сергея и виновато улыб-
нулся, словно пароход принадлежал ему и он должен был теперь изви-
няться за его бедность.
— Ничего,— сказал мальчик — Доплывем. А каюта что же... В каю-
те спать только...
Сейчас Сергей разглядел его. Ему было лет четырнадцать—пятна-
дцать. Смуглый, узколицый, с тонким, чуть горбатеньким носом, черно-
глазый, с давно не стриженной лохматой головой и заросшей нежным
пухом тонкой шейкой, он был по-детски беззащитен и по-детски скрывал
эту беззащитность угловатой быстротою и мнимой решительностью дви-
жений, с которыми он располагался: засовывал под койку чемоданишко,
бросал полотенце, взбивал тощую подушку. Рядом с его койкой Сергей
заметил на стене аккуратную деревянную рамку.
— Ав какой шлюпке тебе спасаться, знаешь? — спросил он, кив-
нув на инструкцию под стеклом.
— Я прочту,— быстро ответил мальчик. И добавил серьезно: —
А потом, мы же поплывем все время вдоль берега. Доплыть можно.
Сергей засмеялся:
— Неужели доплывешь?
— Доплыву.
— Так вот один и путешествуешь? — спросил Сергей, и в тоне его
было приглашение к беседе—Без друзей-товарищей?
— Да, вот так...
— И как же это тебя одного мать-то отпустила? А? Ты издалека?
Мальчик застенчиво улыбнулся:
— Из Ленинграда...
— Ого! И где ж ты был?
— Все тут... по Крыму... От Севастополя до Керчи... А теперь вот в
Одессу...— Он смущался от этих расспросов, отвечал с запинкой, как на
экзаменах.
— Молодец! — Сергей потрепал его по худенькому плечику.— Шут-
ка сказать: от Севастополя до Керчи* Значит, теперь вместе до Одессы?
Ну, отлично. Что ж, давай знакомиться. Меня зовут Сергей. А тебя?
— А меня — Ира,— тихо сказал мальчик.
— Как Ира? — спросил Сергей. Он моментально все понял и стре-
мительно покраснел.
IC4
ЯРОСЛАВ ГОЛОВАНОВ
— Так, Ира,— ответила она и засмеялась, потому что видела его
замешательство.
— Вот те раз...— запыхтел Сергей,— как же это я?.. Вы уж изви-
ните, в толпе... И контролерша...
— Нет, нет,— перебила она его.— Все отлично. И пожалуйста, на-
зывайте меня так. как вы называли...
— Черт знает что! Эти модные стрижки...— Сергей уже автома-
тически настроился на иронический лад, единственно безотказный и
спасительный в подобных ситуациях.— Нет, нет, это позор! Позор!
Наблюдательность — моя профессия. Для журналистов и разведчи-
ков такое непростительно. Провал! Полный провал! Надо снимать с
работы!
Она сидела на койке, зажав ладони между колен, раскачивалась и
смеялась.
— А вы разведчик или журналист?
— Пока журналист. Впрочем, почему «пока»? В разведчики меня
теперь не возьмут.
— Ну-ну, не унывайте. Попроситесь—возьмут... А меня обязатель
но зовите по-прежнему, ладно? — Она говорила уже без смущения, при-
няв предложенную им псевдовеселость.
— Сколько же тебе лет, мальчик Ира?—спросил Сергей уже серь-
езно, без шутовства.
— Восемнадцать. Я уже на второй курс перешла...
Только гут увидел он ее большие карие глаза, и рот, которого не
может быть у мальчика, и чуть заметную грудь, тонкие пальцы
и узкие запястья. «Ай-ай-ай, как все-таки это нехорошо получилось,—
подумал он,— за что же я ее так...»
В компаниях, где заведомо не было дурнушек, он любил со смехом
цитировать Ларошфуко: «Быть молодой и некрасивой так же неутеши-
тельно для женщины, как быть красивой, но немолодой», но в глубине
души искренне жалел дурнушек. Впрочем, Иру нельзя было назвать
дурнушкой, но она была такая болезненно крохотная, худенькая, что не
могла не страдать от хрупкой ущербности своего маленького тела.
«Ведь ей уже восемнадцать! О, конечно, ока страдала постоянно и сей-
час, вот сейчас тоже страдает, хоть и смеется. И никто в тебя не
влюбляется, на свиданки не зовет»,— горько подумал Сергей. Он почув-
ствовал себя виноватым за всех мальчишек, которые не влюблялись в
нее и не ждали ее у всяких там памятников под часами.
— Восемнадцать лет,— повторял Сергей.— Вон ты, оказывается,
какая большая,— сказал он, чтобы что-то сказать.
— Нет, я маленькая,— просто ответила она.— Я родилась в блока-
ду и потому такая маленькая. Я не уродилась...
Помолчали.
— Ну, что же мы сидим в этом каземате? — встрепенулся наконец
Сергей.— Пойдемте на палубу. К сзободе, к свету.
— Не «пойдемте», а «пойдем»,— с улыбкой поправила она.— Идите,
я переоденусь и приду.
«Вернадский» отходил. Сильнее и заметнее стала дрожь его корпу-
са, на носу и корме у причальных концов засуетились очень загорелые
ребята в изумительно грязных полотняных брюках, незлобными бессвяз-
ными покрикиваниями отгоняя от себя любопытствующих.
— Отдать носовой! — раздалась откуда-то сверху громкая команда
в мегафон.
Звук был правильный и сухой, как у говорящего попугая. Полоска
мутной воды между пирсом и бортом парохода заколыхалась, играя
многоцветьем нефтяных пятен, запрыгали в ней щепки, палки, набух-
НА ПАРОХОДЕ
1С5
шие, расползающиеся сигаретные пачки и бумажки. Земля мед-
ленно отодвигалась и поворачивалась.
Едва тронулись, мельтешня и крики сразу оборвались, долгождан
ное движение всех успокоило. На носу под ветром и солнцем уже рас-
стилали байковые одеяльца — загорать. У брашпиля двое в нерус-
ских джинсах и ялтинских соломенных сомбреро вскинули гитары,
зашлепали по струнам, двинулись боком к группе девушек, забалагури-
ли. Девушки трясли не просохшими после купания кудряшками, острили
невпопад. Видно было, что обольстители в джинсах им нравятся. Рядом
уже фотографировались. Носились ликующие безнадзорные дети. На
корме под тентом мерный шум винта заглушался резким стуком домино,
кто-то уже спал, закрыв лицо газетой, копошились какие-то тепло оде-
тые старушки, связывая и снова развязывая свои узелки и котомочки.
В шезлонге рядом скучала та самая необходимая для бодрости и остро-
умия дама с прекрасными длинными ногами, которая — он точно
знал!—должна была плыгь с ним на пароходе, и вот пожалуйста —
она плыла. «Как же мне теперь...» — беспомощно подумал Сергей. Над
разграфленным под «пульку» тетрадным листком, прижатым от ветра
двумя зажигалками, уже сплотились картежники, а за ними в мятых
газетах белела яичная скорлупа, лежали хлеб, колбаса, огурцы и соль
в пузырьке от пенициллина — закусывали всей семьей. «Кошмар. Бе-
женцы какие-то, а не курортники». Сергей чувствовал, что начинает
злиться: как все это было не похоже на пустынную солнечную палубу,
о которой грезилось в А\осквс! Глядя на жующих, он вспомнил об обеде
и в этот момент услышал рядом с собой шепоток:
— Зот зы где...
Он обернулся и увидел Иру. Теперь, в сарафанчике, она совсем уже
не походила на мальчика, но это было еще хуже. Таких называют пига-
лицами. Так вот она была пигалицей среди пигалиц. «Не уродилась...»—
вспомнил Сергей, и ему опять стало жалко ее, а с другой стороны, он
стеснялся ее, видя, что на них уже смотрят. «А, черт с ними, пусть смот-
рят, пусть думают что хотят: жена, невеста!» Захотелось стать плени-
тельно благородным, стоящим над условностями, стать сказочно легким,
и щедрым, и обаятельным, и устало-легкомысленным чуть-чуть, и наив-
но откровенным, искренне удивиться удивлению той, в шезлонге, с пре-
красными ногами.
— Слушай, мальчик, а не пообедать ли нам?—наклонившись к
ней, спросил он.— Не двинуть ли нам в ресторан5
— В ресторан?—В ее голосе была нотка растерянности, но она тут
же согласилась:—Можно и в ресторан...
Сергей подумал, что она так безнадежно уверена в собственной
женской неполноценности, что даже и не пытается кокетничать хотя бы
«для порядка», ломаться, отказываться, затевать этот фальшивый и
вздорный диалог, обязательный для других.
В ресторане он пропустил ее вперед и на полшага позади ловко и
красиво лавировал между тесно уставленных столиков, посадил в уго-
лок под вентилятор, сел сам и протянул ей карту, где на папиросной
бумаге бледно, как тени, проступали названия блюд. Она кивнула и
принялась читать очень внимательно, тайно косясь вправо, где обозна-
чалась цена. Потом сказала тихо:
— Я первого не хочу.
Сергей понял, что у нее мало денег, и сказал:
— Пожалуй, действительно жарко... Значит, так: возьмем коньячку
чуть чуть, маслин, лимончик, сыр, вот помидорчики свежие есть, та-ак...
Две киевские котлетки. Уверен, что они их жарят на маргарине,
но все-таки попробуем... Ну и... что там у них еще есть? Гляссе, на-
верное...
106
ЯРОСЛАВ ГОЛОВАНОВ
Ира сидела затаенно, как мышка.
Все это он назвал официантке, крикнул вдогонку:
— Да! И минеральной, пожалуйста, две бутылочки похолоднее!
И, наконец успокоенный, обернулся к Ире, смял конус салфетки и,
усевшись поудобнее, сказал:
— Ну, рассказывай!
— О чем?
— Обе всем. О себе. С трудовых буднях. О часах досуга.
— Да что же мне рассказывать?
— Итак, мы, как уже известно, учимся на втором курсе?
— Да...
— В Ленинграде?
- — Да, в университете...
— Мы будем филологом, да? Суффиксы сущ», «ющ» в средневслж-
ских диалектах, да?
— Нет...
— А кем же мы будем?
— Мы будем астрономом...
Он тихо свистнул. Вспомнил гигантские серебристые купола Пулко-
ва. Величественно спокойные, холодные стволы телескопов. Бакеев, вы-
сокий, стройный старик, казался пигмеем рядом с ними. А сна... О гос-
поди!
— Та ак,— протянул он.— Ну что ж, значит, у меня теперь два зна-
комых астронома!
— А кто первый3
— Бакеев, из Пулкова.
— Вы знакомы с Бакеевым?
— Арслан Гарифович — милейший старик. Ремом меня угощал ..
— Ромом! — горячо воскликнула она.— А вы знаете, что в теории
квазаров он впервые...
— Знаю,— мягко перебил он с чудесной улыбкой.— Знаю. Запомни,
мальчик, я все знаю. Просте все. Это легко запомнить.
Принесли коньяк и закуску. Глядя на маленький графинчик мутного
стекла, он пожалел, что заказал мало. Он был в настроении.
— Ну-с, как там Онегин поет? «Начнем, пожалуй», а?
— Не Онегин, а Ленский,— поправила сна.
— Правильно! Да ты у меня грамотный мальчик! А рюмки где же
каши?
— Нс ведь я не пью коньяк,— робко запротестовала сна.
— И я не пью. Балуюсь. Мы просто чуть-чуть лизнем его в честь
знакомства. Ведь уникальное знакомство, а? Черт возьми, а рюмок нет.
— Да вот же рюмки...
— Из таких рюмок пьют валерьянку, мальчик...
— Какая разница? — удивилась ока, передернув своими микро
плечиками.
— Коньяк надо пить из больших каплевидных рюмок. Представь
себе электрическую лампочку без патрона. Так вот, наливаешь на дно
чуть-чуть, чтобы было большое зеркало испарения, согреваешь вот гак
в ладони и пьешь, ощущая весь букет, понял? Ну, ладно, делать нече-
го.— Он нацедил коньяк.— За встречу, за астрономию, за мере, ура! —
И очень ловко опрокинул в рот рюмку.
Она потянула коньяк губами и сразу с каким-то детским всхлипом
поперхнулась, закашляла, схватила кусочек сыра и, быстро проглотив
его. с виноватой улыбкой взглянула на Сергея. 3 глазах ее стояли
слезы.
— Ешьте сыр,— сказала она.— Свежий. .
Он улыбнулся ей в ответ и послушно нацепил кусочек на вилку,
НА ПАРОХОДЕ
107
— Это не сыр, мальчик,— мелко покусывая его, сказал он.— Это
мыло.
— Нормальный сыр. А какой вы любите? Вонючий, ла?
— А я люблю бурсан, темные такие пирамидки, очень неаппетит-
ные на вид.
— У нас в Ленинграде я такого не видела.„
— Ну нас в Москве я не видел, нс в Париже он есть в любой
лавке..
— Вы были в Париже?
— Был.
— Ой!—тихо воскликнула она и заерзала на стуле от любопыт-
ства.— Я видела в кино, но кино не то... Он не похож на Ленинград,
правда?
— Правда,— сказал он устало.
— И на Москву?
— И на Москву не похож. Понимаешь, мальчик,— он потянулся к
графинчику,— великие города—как великие люди, они имеют право
быть ни на кого не похожими.— Налил только себе.
— Ав Америке были? — быстро спросила она.
— Ив Америке был,— с грустной покорностью кивнул он.
— Ну, расскажите, ну вот правда, какая она, Америка?
— Большая, очень богатая, очень самодовольная, для меня—абсо-
лютно чужая, до тоски чужая страна. Вот ты скажешь сейчас, что я
пижоню, но даю тебе слово: я прилетел в Нью-Йорк — вечером дело
было уже,— меня ребята наши, журналисты, встретили, привезли в го-
стиницу. Я вошел, бросил чемодан, подошел к окну, глянул.. Нет ника-
ких небоскребов, нормальная улица, но так вдруг домой захотелось...
— Я понимаю,— кивнула она.— Но все равно интересно... Я вот
прошлым летом ездила в Махачкалу... Вам неинтересно?
— Очень интересно. Я не был в Махачкале. Рассказывай, а я с тво-
его разрешения...— Он поднял рюмку.
— Там неподалеку в горах — аулы... Такие красавцы! Я помню аул
Ссгратль. Красивее название, правда? Согратль.
— Красивое— Он кивнул серьезно, и в глазах его был интерес, но
на самом деле интереса не было совсем, сейчас он хотел больше всего
говорить сам, а вовсе не слушать.— Красивое,— повторил он — Фонети-
чески что то близкое языку ацтеков.
Теперь, когда выяснилось, что сна не филолог, а астроном, он мег
себе позволить такую дерзость. Но Ира словно и не расслышала.
— Все аулы — террасами, понимаете, весь аул развернут перед
вами на горе, такая сложная мозаика и минареты... Такие красавцы.
— Минареты — дивная штука. Вспомни, ведь вся культовая архи-
тектура— это великолепно. Василий Блаженный, или Нстр Дам, или
Руанский собор, или храмы греков... А пирамиды!
— А вы видели пирамиды?
— Видел,— сказал он как можно проще.
— Ну, какие они?
— Большие.— Ок улыбнулся.— Нет, мальчик, ты не обижайся, они
действительно большие. Больше, чем я их себе представлял. Они чудо-
вищно большие...
Сергей пилил пустую внутри котлету тупым ножиком, проламывая
поджаристую корочку, и яркое желтое масло радостно заливало сухие
картофельные завитушки. Завитушки эти совсем замучили Иру, они
сыпались с вилки, а когда сна пыталась наколоть их, они стреляли
куда то в сторону. Она подумала, как удобно было бы есть такую кар-
тошку ложкой, нс ложек не было: ведь первое они не заказывали, а
спросить было неловко.
10S ЯРОСЛАВ ГОЛОВАНОВ
— Послушай, мальчик, я веду себя как мелкий пижон,— наклонив-
шись к ней, весело сказал Сергеи,— «Нью-Йорк», «пирамиды», просто
стыдно...
— Нет, ну что вьП Это же интересно! Я первый раз разговариваю
с человеком, который видел пирамиды.
— Что значит интересно? Профессия.— Он чувствовал: это гонкий
разговор, совсем рядом грань, за которой уже чистое кокетство,—Меня
посылают, я еду...
— Просто из-под палки едете,— улыбнулась она.
— Разумеется, нет. Конечно, интересно, не спорю. Если гы мне за-
видуешь, бросай астрономию и иди в журналисты...
— Завидую, но не брошу,— сказала она серьезно.
— Так ведь интересно,— настаивал он.
— Но астрономия еще интереснее. Зы видели Нью-Йорк, а я галак-
тику NGC 1232 Может быть, там миллиарды Нью-Йорков.— Малень-
кое, шафранно загорелое личико ее раскраснелось, глазки заблестели
ст глотка коньяка.— Миллиарды Нью-Йорков и миллиарды пирамид!
— Здорово! Что, действительно такая большая галактика? — спро-
сил он и подумал: «Мышонок во хмелю».— Ты пей, коньяк испаряется.
Она пригубила рюмку очень осторожно, словно там был кипяток,
сделала маленький глоток, но уже не закашлялась, только быстро зами-
гала, пососала маслину и, отдышавшись, сказала:
— Обычные галактики бывают двуспиральные. Ну вот, например,
NGC-5346, она двуспиральная, а 1232 — многоспиральная...
«У соседки Лиды во время войны была двуспиральная электроплит-
ка»,— почему-то вспомнил он и спросил:
— А наша?
— Что?
-— Наша какая?
— Галактика? Шаров и Павловская считают, что наша тоже мно-
госпиральная...
— Ну, если сам Шаров! — Он засмеялся и опять потянулся к гра-
финчику.
— Вам все улыбочки,— насупилась она.
— Мальчик, не сердись. Я уверен, что Шаров — молоток. И Пет-
ровская тоже!
— Павловская.
— Пардон, Павловская. Но разве в этом дело? НГЦ-1232. Вслу-
шайся, это же мистика! Ты знаешь, что это такое? Это номер телефона
господа бога! Оставим все эги бездонные ужасы. Оглянись окрест себя.
Солнце, море, синие дали. Живи, радуйся. Зачем тебе миллиарды пира-
мид? Даже одна? На черта она нам, мальчик. Давай-ка выпьем с тобой
коньячку. Астрономы начали изучать небо не с того конца. Смотри,
какая цепочка намечается: коньяк — виноградная лоза—солнце—га-
лактика...— Он говорил ей какой-то вздор, и она уже смеялась, совер-
шенно не заботясь о том, что на смех ее обернулись за соседними
столиками
Обедали очень долго. Под гляссе Сергей заказал еще по рюмочке
коньяка, хотелось быть чуть-чуть пьяным и поддерживать себя на этом
чуть-чуть, которое французы называют «а bon courage». Он все говорил
и говорил, весело и складно, легко перепрыгивая с темы на гему, ни
разу не поскользнулся, не оступился в этих прыжках, рассказал, как
делают дубовые бочки для коньяка и почему армянский все-таки хуже
мартеля, об американских газотурбинных автомобилях, о волосах Не-
фертити в каирском музее—и все это просто, с легкой виноватой улыб-
кой, словно тут же извиняясь за свою глобальную осведомленность
НА ПАРОХОДЕ
109
Когда перед Феодосией педали счет, Ира было взяла в руки свою
маленькую сумочку, но Сергей широким движением остановил ее:
— Мальчик! Не делай лишних движений. Экономь силы. Иначе в
случае азарии гебе не доплыть до берега.
Они вышли на палубу, когда под тентом уже зажгли лампочки, и в
синих сумерках тесное пространство пароходика, освещенное тусклым
желтым светом, казалось еще меньше. Жизнь на палубе объединилась
сейчас ожиданием близкой стоянки, никто не читал, не спал, не закусы-
вал, все ждали наплывающий берег, только картежники ничего не виде-
ли и не хотели видеть. Бывшая задумчивая дама с прекрасными ногами
похохатывала подле какого-то курносого с наглыми глазами, в дорогой
шелковой тенниске ужасною сиреневого цвета. Опа посмотрела на Сер-
гея теперь уже совсем по-другому, без удивления,— как на вещь. Сидя-
щие на скамейках опять разглядывали их, теперь уже не столько из
любопытства, сколько от праздности: ведь надо было куда-то смотреть
тем, кто не видел за спинами других густо-синий, в редких электриче-
ских огнях берег, наплывающий с левого борта. Ира подняла к Сергею
глаза и спросила:
— Вы заметили: люди, которые сидят, всегда разглядывают людей,
которые стоят или идут. Сидят себе и в упор разглядывают. Вспомните:
з театре, на бульваре, в гостях — везде так Ведь идущий по аллее ни-
когда не разглядывает сидящих на скамейке. Правда? Я давно за-
метила...
Он улыбнулся и погладил ее по голове. Сна никак не ожидала это-
го, не знала, как отвечать на эту пусть снисходительную, пусть даже
насмешливую, но все-таки ласку, и растерялась. Черные глазенки ее
запрыгали, забегали, она уже не могла смотреть на Сергея, не могла
говорить, вся как-то внутренне сжалась в ожидании того, что сделает,
что скажет он теперь.
— Ты у меня умненький мальчик. Наблюдательный. Наблюдатель-
ный астрономишко.— И тут же подумал: «Это уже совсем не то Это
уже не из той оперы. Эго коньяк. Заносит. Не хватает только поцелуев
з субтропических кущах».
На берегу шла своя жизнь, в которую люди с «Вернадского» не
внесли никаких перемен Пряный от цветов вечер здесь, на набережной,
был пронизан непонятной торопливей тревогой. Никто не гулял, все шли
куда-то, все находились в каком-то целеустремленном движении. То
тут, тотам окликали кого-то, быстро входили п гак же быстро выходили
из ярких, широко распахнутых дверей маг азинов, толпились вокруг
чего-то невидимого в тени: тележек газировщиц, лотков, весов, силоме-
ров. Роем, как насекомые, с глухим гудением кружились в нетерпели-
вом хороводе у пивной бочки на колесах. Неведомо откуда с разных
сторон летели обрывки хриплых мелодий, гитарных перезвонов, криков,
песен, смеха и визга. Но во всем этом оживлении, в ярких желтых пят-
нах света, в разнообразии шумов все-таки ничего не было от беззабот-
ного веселья праздника, напротив, была какая-то озабоченная торопли-
вость, словно вот-вот должен был ударить из-под соборного купола
сказочный колокол и разом остановить эту жизнь на века.
Но Ира не замечала этого. Город казался ей карнавально прекрас-
ным, полным нестрашных приключений и необыкновенных встреч. По-
зади был пароход, и сознание, что в любой момент она может выско-
чить из этой веселой игры, как давным-давно, запыхавшись от беготни
по детдомовскому двору, кричала она «чур чурок, не игрок», может
сразу—стоит только захотеть — превратиться из ее участника в зрите-
ля, придавало всему происходящему вокруг новую, незнакомую, вол
нующую остроту.
— Куда мы пойдем? — тихо, почти шепотом спросила она Сергея.
по
ЯРОСЛАВ ГОЛОВАНОВ
— Тольке вперед,— подделываясь под ее тон, ответил он и взял ее
за локоть.
— А что там?
— Там лес и дол видений полны,— прошептал он и подумал: «Там
типичный курортный кобеляж. Двадцать четыре рабочих дня полного
забвения жалких остатков морали».
— А давайте пойдем на карусель,— прошептала Ира.
— Вот это мысль! Вот теперь я понял, что томило меня последние
десять лет!
— Ну вот, вы смеетесь! Не смейте смеяться надо мной.— Она ска-
зала это очень серьезно.
— Ну что ты, мальчик, я вовсе не смеюсь, карусель — это просто
находка.
Она сидела впереди на золке, а он за ней на слоне. Слон был твер-
дый, неудобный, с отколотыми ушами и грязной, залапанной головой.
Сергей старался развеселить себя нелепостью слона: «Карусель — это
уже край света. Дальше некуда Как восхитительно было бы умереть
сейчас от разрыва сердца. Толпа людей с мороженым в зубах вокруг
распростертого трупа, над которым мчатся эти облупленные животные
Телеграмма в редакцию. Некролог на шестой полосе: «...при исполнении
служебных обязанностей, упав со слона...»
Ира обернулась к нему хохоча, в черных ее глазенках было такое
искреннее веселье, таким совершенно детским счастьем светились они,
что он не выдержал и крикнул: «Держись! Догоню!» — и пришпорил
слона...
Они прибежали на пароход самыми последними, когда уже начали
убирать трап.
— Ну что ж, спать надо,— грустно сказала Ира, и Сергей понял,
что ей не хочется спать и идти в каюту тоже не хочется.
— Пожалуй,— отозвался Сергей. Он почувствовал вдруг, что устал.
В маленьком свете своего ночника Сергей увидел, что две койки в
их каюте уже заняты. Голое розовое плечо с шелковой бретелькой вы-
глядывало из-под простыни, койка над Сергеем была в тени, но можно
было разглядеть, что и там кто-то лежит. Он выключил ночник, быстро
разделся и лег, отвернулся к переборке. Пароходик задрожал, задышал
своими машинами, но сквозь этот глухой шум он ясно услышал ее гром-
кий шепот:
— Спокойной ночи!
— Спокойной ночи, мальчик,— отозвался он.
Утром они завтракали в ресторане. У него болела голова, он опять
рассказывал что-то и острил. Однако в рассказах его уже не было гар-
монии и связи, они рассыпались, кололись, ему самому уже было неин-
тересно слушать себя, он часто замолкал, отворачивался к окну и сидел
неподвижно, глядя в бесцветное небо. Потом опять начинал говорить,
и тогда опять был как будто таким же талантливым, и умным, и обая
тельным, как вчера, но теперь все это давалось ему уже с трудом. Это
напоминало го натужное веселье, которое бывает на свадьбах, где не-
знакомые люди принуждены не только терпеть друг друга, но и при-
творяться, будто они в восторге ст всего происходящего. Сегодня никого
из пассажиров они уже не интересовали, никого не удивляло уже под-
черкнутое внимание его к этой крохотной девушке. И мо-жет быть, имен-
но от этого все вчерашнее восхитительное легкомыслие, рассчитанное и
на зрителя тоже, которое сообщало и движениям и словам его желан-
ную легкость и делало интересной даже пустую болтовню, незаметно
улетучилось. Он чувствовал, как весь наливается какой-то неповоротли-
вой, тяжелой бездарностью, чувствовал, что устал и от собственной
НА ПАРОХОДЕ
111
эрудиции, и от тесноты этого парохода, уже тяготился той медлитель-
ностью, с которой проплывали блеклые в жарком мареве берега.
«Господи, скорее бы Одесса»,— с тоской подумал он, потягивая
противное старое пиво. Он не хотел признаться себе, что более всего
наскучила ему эта крохотная девчонка, что его раздражает именно она,
ее ровная простая приветливость. Он старался не думать так и уверял
себя, что виноват сам. Сам, конечно, сам начал он разыгрывать эту глу-
пейшую комедию бескорыстного рыцарства, черт его побери. И теперь
он повязан всей этой идиотской галантностью и вот не может сейчас
встать, уйти, петь с гитаристами в джинсах или обольщать длинноногую
Почему? Разве у него есть перед этой крошкой какие-то обязательства?
Да, накормил, развлекал, прогуливал — что дурного он сделал? Так в
чем же дело? Кто виноват в его тоскливой несвободе? Он оборачивался
к Ире, рассматривал ее, словно только что увидел, и снова непонятное
раздражение овладевало им: убедить себя в том, что это маленькое су-
щество, тихо сидящее напротив, повинно перед ним, он не мег. И опять
становилось стыдно.
— Вы что сегодня такой угрюмый? — грустно спросила она.—
С похмелья?
— Угу. И вообще все надоело.
— Что все?
— Крым. Ресторан Все эти люди. Хочется встать и зашагать по
морю, как Христос.— «Ай, это уже пошло»,— подумал он—Знаешь,
мальчик, зачем я сел на этот пароход?
— Зачем?
— Чтобы узнать, что на свете существуют многоспиральные галак-
тики.
Она улыбнулась.
— Как она называется? РЦГ 1224?
— NGC-1232.
— Надо записать и выучить наизусть...
— Конечно. Обязательно надо выучить. Будете потом всем расска-
зывать ..
— А представляешь, я всем буду рассказывать, что она многоспи-
ральная, а она тем временем бац— и станет, ну, совсем обычной, а? Ги-
гантский космический конфуз. Это может быть?
— В принципе может. Через несколько миллиардов лет.
— Все равно. Меня не будет, а потомки осудят: «Помните, Солодов
трепался...» — «Пошло, плоско, нижайший сельский уровень»,подумал
он. Помолчали.
— Ужасно шуточки надоели,— вдруг сказала Ира.— Вам очень
скучно? Только откровенно.
— Не очень...
— Я пойду на палубу, душно туг. А вы допивайте ваше пиво.
— Скоро Севастополь... Пойдем гулять?
—• Там короткая стоянка.
— Все равно пойдем.
— Ну, посмотрим...
Он видел, как шла она, сторонясь встречных, по узкой палубе под
окнами ресторана, маленькая и грустная, и опять почувствовал себя ви-
новатым и снова начал злиться на весь свет. «И почему я не полетел на
самолете, был бы уже в Одессе. В «Красной» тихий номер, крахмальные
простынки...»
Перед Севастополем все начали расплачиваться, он долго не мог до-
биться, чтобы официантка подошла к его столику, и когда она наконец
подошла и он расплатился, «Вернадский» уже стоял у пирса, потянулась
с него по трапу цепочка пассажиров. Сергей не нашел на палубе Иры,
11?
ЯРОСЛАВ ГОЛОВАНОВ
спустился в каюту, но и там ее не было. «Странно»,— подумал он и вновь
поднялся на палубу. На ходу что-то дожевывая, уже возвращались
пассажиры «Вернадского». II тут он увидел Иру. Она стояла на
пирсе левее трапа и смотрела на пароход. Потом увидела Сергея, гру-
стно и виновато улыбнулась ему. Он подошел к перилам.
— Ты куда же это пропал? — Спросил спокойно, хотя все уже понял,
как только увидел ее.
— Гуляла,— ответила она.
— Иди. Сейчас уже трап начнут поднимать.
— Я остаюсь.
Помолчали.
— А веши?
— Вещи в камере хранения.
Опять помолчали.
— А почему все-таки? — спросил он
— Сама не знаю.
«Когда же наконец отчалит этот чертов пароход»,— подумал он и
сказал:
— Беги за вещами. Ты еще успеешь.
Она покачала головой.
— Тебе что, плохо было?
— Нет, хорошо... Я хочу, чтобы и тебе было хорошо,— вдруг доба-
вила она, впервые назвав его на «ты».
— Мне? — Он удивился и тут же почувствовал, что удивление его
наигранное.
— Ну, не надо. Ну, зачем? Ты все знаешь сам...
— Что я знаю?
— Ты все знаешь,— улыбнулась она.— Помнишь, ты сам говорил.
Начали убирать трап. «Наконец-то»,— подумал Сергей.
— У тебя деньги есть^1 — спросил он, чтобы что-то спросить.
— Есть.
— Много?
— Мало.
«Что-то не то я спрашиваю»,— подумал он, но все-таки спросил:
— Дать тебе?
— Не надо, мне хватит... — Потом засмеялась и сказала.— Чудак
ты...
— Ленинград. Почтовое отделение номер... Как дальше?
— Не надо.
— Почему?
— Не хочу.
Она уже отодвигалась от него, тихо уплывала в сторону.
— Ну, прощай,— сказала она,— Передавай привет Одессе.— Она
махнула рукой.
Он тоже махнул. «Нужно что-то сказать. Но что? Нет, надо остать-
ся, ведь нельзя же так...»
Уже широкая вода разделяла их. Он вдруг со злостью подумал:
«Ведь врешь, ведь не останешься!»
— Прощай, мальчик! — крикнул он.
Она улыбнулась и опять помахала ему, потом повернулась и пошла
к морвокзалу.
До вечера он лежал з каюте, а потом пил коньяк в ресторане. Утром
«Вернадский» пришел в Одессу. Такси, гостиница, обком — и закружи-
лось, завертелось...
НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ
★
СТИХИ И ПЕРЕВОДЫ
Руки
Пером спокойным вам не передать,
Что чувствует сегодня сердце, роясь
В глубинах тела моего.
Стою один — опущенный по пояс
Б большое горе. Горе, как вода,
Течет вокруг; как темная звезда,
Стоит над головой. Просторное, большое —
Оно отяготело навсегда —
Большая темная вода.
Возьму крупицами разбросанное счастье,
Переломлю два лучика звезды,
У девушки лицо перецелую,
Переболею до конца искусство,
Всегда один,— я сохраню мою
Простую жизнь. Но почему она,
Она меня переболеть не хочет?
И каждый час, и каждый миг
Сознанья открывается родник:
У жизни два крыла и каждое из них
Едва касается трудов моих.
Они летят — распахнуты — далече,
Ночуют на холодных площадях,
Наутро бьются в окна учреждений,
В заводские влетают корпуса —
И вот — теплом обвеянные лица
Готовы на работе слиться.
Мне кажется тогда:
Какая жизнь!
И неужели это так и нужно,
Чтоб з отдалены! жил писатель —
Он, вечно неудобный, как ребенок?
Я говорю себе: не может быть,
И должен я совсем иначе жить.
Не может быть!
И жарок лёт минут,
И длится ожиданье,
И тонкие часы поют.
Из литературного наследия. Публикация Е. Заболоцкой.
8 «Новый мир» № 12
114
НИКОЛАИ ЗАБОЛОЦКИЙ
И вечер опустился на ладони,
И вот я увидал большие руки —
Они росли всегда со мной,
Чуть розоватые и выпуклые, и в морщинках,
И в узелочках жил,— сейчас они тверды,
Напряжены едва заметней дрожью,
Они спокойные и просятся к труду.
Я руки положу на подоконник —
Они спокойнее и тише станут,
Их ночью звезды обольют,
К ним утром зори прикоснутся,
Согреет кожу трудовое солнце,
Ну, а сейчас...
Сейчас пускай дрожат,—
Им все равно за мыслью не угнаться,
Она растрескалась, летит изнемогая
И все-таки еще твердит:
Простая,
Совсем простая — наша жизнь:
(1928)
Исцеление Ильи Муромца
Напоил бы я вас крепкой брагою,
Да уж тридцать лет, как я сиднем сижу,
Как я сиднем сижу, за избой гляжу,
Мне ни с печки не слезть, мне ни ковш не достать,
Мне ни ковш не достать, вам испить :не подать.
Отвечают калики перехожие:
— Уж ты гой еси Илья свет Иванович,
Про твое про злосчастье нам ведомо,
Про твои про заботы нам сказано.
Были мы, калики, в стольном Киеве,
Ходили мы, калики, ко Днепру-реке,
Нам навстречу не туча подымалася
И не Днепр-река навстречу всколебалася,
Выбегало к нам стадо змеиное,
Не змеиное стадо — звериное.
Наперед-то выбегал лютый Скимен-зверь,
Лютый Скимен-зверь удалая голова,
А на Скимене шерстка буланая,
Не буланая шерстка — булатная,
Не булатная шерстка — серебряная,
Не серебряная шерстка — позолоченная.
У того у Скимна рыло, как востро копье,
У тою у Скимна уши — калены стрелы,
У того у Скимна очи — словно звезды горят,
Словно звезды горят, жарким полымем палят.
Прибежал лютый Скимен по Днепру-реке,
Повернул свое он рыло к стольну Киеву,
Зашипел он, вор-собака, по-змеиному,
Засвистел он, вор-собака, по-соловьему,
Заревел он, вор-собака, пс-звериному,
А от шипа ст того от змеиного
Повалилась в чистом поле зелена трава,
СТИХИ И ПЕРЕВОДЫ
115
А ст свиста от того от ссловьего
Приклонилась мать-дубрава до сырой земли,
А от рева от теге от звериного
Всколебалась, закипела во Днепре вода.
Закричали мы, калики, зычным голосом:
— Уж ты гой еси собака лютый Скимен-зверь,
Ты зачем шипишь, собака, по-змеиному,
Ты зачем свистишь, собака, по-сслсвьему,
Ты зачем ревешь, собака, по-звериному?
Ты иди, иди, собака, во темны леса.
Ты иди, иди, собака, во сини моря,
Ты не тронь, не тронь, собака, наш крестьянский род,
Не ходи войной, собака, на святую Русь.
Отвечал тогда собака лютый Скимен-зверь-
— Уж вы гой еси калики перехожие.
Не гулять уж мне, собаке, вс темных лесах,
Не укрыться мне, собаке, во синих мерях,
Уж не трогать мне, собаке, ваш крестовый град,
Не ходить войной, собаке, на святую Русь,
Диво дивнее на свете приключилсся.
На земле на Русской чадо народилося.
Хоть сидит на печке чадо ровно тридцать лет,
А как встанет с печки чаде, с ним и сладу нет.
Ты послушай-ка нас, добрый молодец.
Ты послушай нас, Илья свет Иванович,
Растяни ка ты, расправь крепки жилочки,
Растяни-ка ты, расправь белы косточки,
Слезь с печки долой да притопни ногой.
Перехожих калик пивом-брагой напой!
— Смерть, не трогай человека,
не хули прекрасный свет, —
отвечает ей калека,
бедным рубищем одег.—
В каземате у природы
бедный узник — я стою,
размышляю о погоде,
стены заступом дроблю.
А за толстыми стенами,
чувству внятный не вполне,
кто-то тихими шагами
приближается ко мне.
Друг далекий, друг прекрасный,
зову пленника внемли:
пусть рассыплется ужасный
каземат моей земли.
Все, что скрыто, позабыто,
недоступно никому,
пусть появится открыто
удивленному уму.
И над трупом всей природы
над могилой жития
человек — дитя свободы —
бросит заступ бытия.—
8*
116
НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ
Так сказав, старик поникнул,
напрягая чуткий слух,
и в ответ калеке крикнул
первый утренний петух.
Вздрогнув, выпрямились реки,
лес качнулся тяжело,
и над рубищем калеки
солнце красное взошло.
Из В. Скотта
ПЕСНЬ ЭЛЕН
(Из «Девы Озеза»)
Славься, воин! Кончен бой,
Враг разбит на поле брани
Сладок будет отдых твой
Лунной ночью на поляне.
Чудной властью сновиденья
Б край чудесный унесен,
Ты услышишь духов пенье
И волшебной арфы звон.
Феи нежными крылами
Будут сон твой охранять,
Белоснежными цветами
Поле битвы осыпать.
Ни раскаты барабанов,
Ни волынок дикий вой
Посреди ночных туманов
Не нарушат твой покой.
Грохот битвы, шум сражений,
Конский топот, ратный труд
Не спугнут твоих видений,
Глаз твоих не разомкнут.
Только утром в час денницы
Ветер песню запоет
Да поднимут гомон птицы
В тростниках среди болот.
Враг разбит на поле брани.
Славься, воин! Кончен бой.
Лунной ночью на поляне
Сладок будет отдых твой.
СТИХИ И ПЕРЕВОДЫ
1)7
Из Шиллера
ПРОЩАНИЕ ГЕКТОРА
Андромаха
Гектор в бой идет кровавый,
Где Ахилл, увенчан громкой славой,
В честь Патрокла поднял грозный меч
Если ты умрешь на поле боя,
Кто дитя научит дорогое
Чтить богов и родину беречь?
Г е к т о р
Милый друг, к чему твои рыданья?
Мчаться в бой — одно мое желанье:
Эти длани защитят Пергам!
Пусть паду я мертвым на ступени храма,
По, спасая честь Пергама,
Край родной врагу я не отдам!
Андромаха
Ах, не видеть жизни мне счастливой,
Праздно ляжет меч твой сиротливый,
С ним погибнет весь Приамов род!
В том краю, где катит Лета,
Ты мой плач оставишь без ответа,
И любовь твоя умрет!
Г е к т о р
Все, что было в жизни мне отрадно,
Канет в Лету, друг мой, безвозвратно.
Не умрет одна любовь!
Чу, Дикарь бушует на пороге!
Дай мне меч, супруга, брось тревоги!
Будет вечно жить моя любовь!
ПОРУКА
1
Раз к Дионису-тирану вбежал
Мёрос, любимец народа,
Но схвачен был стражей у входа.
— Зачем в плаще у тебя кинжал? —
Спросил его царь, и герой сказал:
— Тирана хотел наказать я!
— Злодей! Ты достоин распятья!
2
— С царь, я знаю — гы нравом жесток,—
Ответил Мёрос тирану,—
/Молить я о жизни не стану,
118
НИКОЛАИ ЗАБОЛОЦКИЙ
Но дай, прошу, трехдневный мне срок,
Чтоб свадьбу сестры я отпраздновать мог.
Мой друг за меня поручится,
II к казни готов я явиться.
3
И вот, поднимая насмешливый взгляд,
Тиран сказал, торжествуя:
— Три дня тебе подарю я,
Но помни; как только они пролетят
II ты не вернешься ко мне назад,
Я друга пошлю на мученья
В ответ за твои преступленья.
4
Вот пришел он к другу: — Печален мой рок!
У входа стражей я схвачен,
II крест мне для пытки назначен,
Но дал Дионис мне трехдневный срок,
Чтоб свадьбу сестры я отпраздновать мог,
И вот теперь нужна мне услуга:
Дать я должен в заложники друга.
II молча его обнимает друг,
II радостно входит в темницу,
И он покидает столицу.
Вот с девой обвенчан молодой супруг,
Третий день настает, больше ждать недосуг,
II Мёрос, полный тревоги,
Обратно спешит по дороге.
б
Но тут свергается ливень с высот,
II ветер бушует, и буря ревет,
II в горах зашумели потоки.
Он вернуться к ночи обязан назад,
Но мост через речку сорвал водопад,
II с громом в бурные воды,
Разрушась, падают своды.
II бродит по берегу он, убог.
О помощи громко взывая.
Но безлюдна долина немая.
Никто ему не подает челнок,
Чтоб с веслом в руке пересечь поток,
А волны бьют на просторе,
II шумит река, словно морс
8
II пал он, рыдая, на дикий гранит.
II руки воздел к небосводу
— О Зевс! Усмири непогоду!
Часы пролетают, и солнце стоит
В зените, и лишь оно догорит —
СТИХИ И ПЕРЕВОДЫ
119
Ответит мой друг за поруку
И примет смертную муку.
9
Но ветер все крепнет над шумной рекой
И волны на волны вздымает,
И небо мольбам не внимает.
Но спорит с судьбой пловец молодой,
И з волны кидается вниз головой,
И в яростном шуме потека
Плывет, уповая на бога.
10
Вот на берег он вышел и дальше спешит,
Шагая неведомым полем,
И вдруг, потрясая дрекольем,
Навстречу разбойников шайка бежит,
И стрелы мечет, и в рог трубит,
И с криком его окружает,
И смертью ему угрожает.
11
— О сжальтесь! — плачет он.— Я слаб и наг!
О жизни одной вас молю я:
Отдать ее должен царю я.—
И схватив дубину, он бьется так,
Что, дрожа от страха, бежит враг,
II трое, оставшись на месте,
Напрасно взывают о мести.
12
Нс томит его жажда, и, полон тоски,
Ок еле идет по дороге,
II ноют усталые ноги.
— Ты спас меня, боже, от злой руки,
Ты не бросил меня посредине реки,
Но гибку я, жаждой томимый,
II в опасности друг мой любимый!
13
Но чу! Меж голых камней на миг
Блеснула кристальная влага,
II в сердце проснулась отвага.
II кинулся он, и к воде приник,
II звонко лепечет, и бьется,
И серебряным смехом смеется.
14
Меркнет свет дневной, и спадает зной,
И там,где луг золотится,
Уж тень от деревьев ложится.
II встречает путников он порой,
И дальше идет он, спеша домой,
II вдруг голоса долетают:
— Его уж на крест поднимают.
120
НИКОЛАИ ЗАБОЛОЦКИЙ
15
Все быстрее бежит он, исполнен забот,
И страхом души объята.
И вот под лучами заката
У врат сиракузских толпится народ,
И навстречу емс Филострат идет —
Хранитель его имении.
Кричит он, упав на колени:
16
— Назад! Ты к казни своей опоздал!
Уж солнце давно догорает,
Твой друг на кресте умирает!
Он с часу на час избавленья ждал.
Он верил в спасенье и духом не пал,
И слыша насмешки тирана,
Он славил тебя неустанно!
17
И вот раздается печальный ответ:
— Коль друга спасти я не з силе,
В одной нас зароют могиле.
Пусть знает тиран, что средь горя и бед
Меж друзьями коварных изменников нет,
II смерть мы встречаем оба,
Друг другу верны до гроба.
13
Он к воротам подходит — весь запад в огне,
И видит крест пред собою,
Окруженный пестрой толпою,
Вст уж друга вздымает палач на ремне,
Но несется неистовый крик в тишине.
— Эй, стойте! Вот я! Вернулся! —
II вздрогнув, народ ужаснулся.
19
II встречает его любимый друг,
Простирая другу объятья,
II плачут они, словно братья.
И люди рыдают, толпясь вокруг,
II к царю они посылают слуг,
II царь, пораженный их вестью,
Друзей принимает с честью.
20
II смотрит на них, умилен душой,
II молвит. — В великой гордыне
Не верил я вам доныне.
Но коль дружба для вас — не звук пустой,
Идите с миром к себе домой,
А я о вас не забуду
II третьим другом вам буду.
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
Повесть
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ВОЗМОЖНО — СЛУЧАЙНОСТЬ
В полдень в пятницу 20 июля 1714 года рухнул самый красивый мост в Перу
и сбросил в пропасть пятерых путников. Мост стоял на горной дороге
между Лимой и Куско, и каждый день по нему проходили сотни людей. Инки
сплели его из ивняка больше зека назад, и его показывали всем приезжим. Это
была просто лестница с тонкими перекладинами и перилами из сухой лозы, пере-
кинутая через ущелье. Коней, кареты и носилки приходилось спускать вниз на
сотни футов и переправлять через узкий поток на плотах, но люди — даже вице-
король, даже архиепископ Лимы — предпочитали идти по знаменитому мосту ксро
ля Людовика Святого. Сам Людовик Святой французский охранял его — своим
именем и глиняной церковкой на дальней стороне. Мост качался одной из тех
вещей, которые существуют вечно: нельзя было представить себе, что он обру-
шится. Услышав об этой катастрофе, перуанец осенял себя крестным знамением
и мысленно подсчитывал, давно ли он переходил по мосту и скоро ли собирался
перейти опять Люди бродили как завороженные, что-то бормоча; им мерещилось,
будто они сами падают в пропасть.
Г. соборе отслужили пышную службу Тела погибших были кое-как опознаны,
кое-как отделены друг от друга, и в прекрасном городе Лиме шло великое очище-
ние душ. Служанки возвращали хозяйкам украденные браслеты, а ростовщики
произносили перед женами запальчивые речи в защиту ростовщичества. И все же
странно, что это событие так поразило умы жителей Лимы, ибо в этой стране бед-
ствия, которые легкомысленно именуются «стихийными», были более чем обычны.
Приливные волны смывали целые города, каждую неделю происходили земле-
трясения, и башни то и дело обваливались на честных мужчин и женщин. Повет
рия ходили из одной провинции в другую, старость уносила самых замечательных
граждан. Вот почему удивительно, что перуанцев так взволновало разрушение
моста Людовика Святого.
Поражены были все, но лишь один человек предпринял в связи с этим какие-
го действия — брат Юнипер. Благодаря стечению обстоятельств, настолько не-
обычному, что в нем нетрудно было бы усмотреть нений Замысел, этот маленький
рыжий францисканец из Северной Италии оказался в Перу, где обращал в христи-
анство индейцев, и оказался свидетелем катастрофы.
Тот полдень — роковой полдень — был знойным. и. огибая уступ холма, брат
Юнипер остановился, чтобы отереть пот и взглянуть на далекую стену снежных
122
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
вершин, а затем в ущелье, выстланное темным оперением зеленых деревьев и зеле-
ных птиц и перехваченное ивовой лесенкой. Он радовался: дела шли неплохо. Он
открыл несколько заброшенных церквушек — индейцы сползались к утренней мес-
се и при таинстве причастия охали так, словно сердца у них разрывались. Чистый
ли воздух снежных вершин, мелькнувший ли в памяти стих — неизвестно, что
заставило его обратить взгляд на благодатные холмы. Во всяком случае, в душе
его был мир. Затем его взгляд упал на мост, и тут же в воздухе разнесся гнуса-
вый звон, как будто струна лопнула в нежилой комнате, и мост на его глазах раз-
ломился, скинув пять суетящихся букашек в долину.
Любой на его месте сказал бы про себя с тайной радостью: «.Еще бы десять
минут — ия тоже...» Но первая мысль брата Юнипера была другой: «Почему эти
пятеро?» Если бы во вселенной был какой-то план, если бы жизнь человека отли-
валась в каких то формах, их незримый отпечаток наверное можно было бы раз
личить в этих жизнях, прерванных так внезапно. Либо наша жизнь случайна и
наша смерть случайна, либо и в жизни и в смерти нашей заложен План. И в тот
миг брат Юнипер принял решение проникнуть в тайны жизни этих пятерых, еще
летевших в бездну, и разгадать причину их гибели.
* у *
Брату Юниперу казалось, что пришла пора богословию занять место среди
точных наук, и он давно намеревался решить эту задачу. Одного ему не хвата-
ло — лаборатории. Нет, подопытных было сколько угодно: невзгоды не обходили
стороной его паству — людей кусали пауки, они болели чахоткой, их дома сгора
ли дотла и с детьми их случались несчастья, о которых не хочется даже думать.
Но эти примеры людских горестей не вполне годились для научного исследова-
ния. В них не хватало того, что наши ученые люди назвали контролируе-
мыми условиями. Несчастье происходило, например, из-за оплошности чело-
века или содержало элемент случайности В разрушении же моста Людозика Свя-
того явственно видна была рука промысла. Оно обещало идеальную лабораторию.
Здесь наконец-то можно было извлечь Его замыслы в чистом виде.
Нам с вами понятно, что родись этот план не у брата Юнипера, а у кого
нибудь другого, он был бы плодом законченною скептицизма. Он напоминал по
пытку тех заносчивых людей, которые хотели гулять по мостовым рая и, чтобы
добраться туда, строили Вавилонскую башню. Но для нашего францисканца в этом
эксперименте не было и тени сомнения. Он знал ответ. Он просто хотел доказать
его (исторически, математически) своим новообращенным, несчастным, косным
новообращенным — столь медлительным в вере, что для их же блага в их жизнь
вводились страдания. Люди всегда требовали надежных, веских доказательств: в
душе человека не иссякнут родники сомнения — даже в тех странах, где инквизи-
ция самую вашу мысль читает в глазах.
Брат Юнипер не впервые пытался прибегнуть к таким методам. Часто в своих
долгих путешествиях (спеша из прихода в приход с подоткнутой для скорости ря-
сой) мечтал он об экспериментах, которые могли бы пути Творца пред тварью оправ-
дато,— например, составить полный список молений о дожде и их результатов. Ча-
сто стоял он на ступенях своих церквушек, а перед ним па прокаленной улице,
преклонив колени, стояла его паства. Часто простирал он руки к небу, произнося
слова великолепного обряда. Не часто, но несколько раз чувствовал, как нисходит
на него сила, и видел облачко, рождающееся на горизонте. Но много раз, неделя-
ми, месяцами... однако зачем об этом думать? Не себя он хотел убедить, что дож-
ди и засухи мудро соразмерены.
Вот каким образом в момент катастрофы созрело у него решение. Оно под-
вигло его на шестилетний труд — он стучал во все двери Лимы, задавал тысячи
вопросов, заполнял десятки записных книжек, ища подтверждения тому, что
жизнь каждого из пяти погибших была завершенным целым. Все знали, что он
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
123
работает над какими-то записками о катастрофе,— все старались помочь и сби-
вали с толку. Кое кто знал даже о цели его трудов, и у него имелись высокие
покровители
Результатом этого усердия явилась огромная книга, которую, как мы позже
увидим, в одно прекрасное весеннее утро публично сожгли на площади. Но сохра-
нился тайный список — и через очень много лет, никем почти не замеченный, он
закончил странствия в библиотеке университета святого Мартина Там он и лежит
в шкафу, в тяжелом деревянном переплете, собирая пыль. В книге описаны после-
довательно все пять жертв катастрофы, собраны тысячи мелких фактов, свиде-
тельств, подробностей жизни, и заключается она возвышенным рассуждением о
том, почему именно на этих людях и в этот час остановился бог, чтобы явить свою
мудрость. Однако при всем его усердии брат Юнипер так и не узнал ни главной
страсти доньи Марии, ни дяди Пио. ни даже Эстебана. И если я, по моему утвер-
ждению, знаю больше — разве можно быть уверенным, что и от меня не укрылась
пружина пружин?
Одни говорят, что наш ум здесь бессилен и что для бог оз мы — как мухи,
которых бьют мальчишки летним днем; другие, напротив, говорят, что перышка
воробей не уронит, если бог не заденет его пальцем.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
МАРКИЗА ДЕ МОНТЕМАЙОР. ПЕПИТА
О донье Марии, маркизе де Монтемайор, сегодня любой испанский школь
ник знает больше, чем узнал за все годы поисков брат Юнипер Не прошло и века
после ее смерти, как письма маркизы стали памятником испанской литературы, а
ее жизнь и ее эпоха сделались предметом пространных исследований. Но ее био-
графы отклонились от истины так же далеко в одну сторону, как брат Юнипер в
другую; они попытались наделить ее всяческими прелестями, перенести на ее лич-
ность и на ее жизнь часть того очарования, которого полны ее письма, между тем
подлинное знакомство с этой удивительной женщиной должно начинаться ее уни-
чижением, отнятием всех достоинств, кроме одного.
Она была дочерью торговца мануфактурой в Лиме, снискавшего богатство и
ненависть своих сограждан. Детство ее прошло несчастливо; она была уродлива
она заикалась; мать донимала ее сарказмами, пытаясь воспитать в ней светскость,
и заставляла расхаживать по городу в целой сбруе из драгоценностей. Она жила
в одиночестве и думала в одиночестве Руки ее домогались многие, но она сколь
ко могла противилась обычаю времени, решив остаться незамужней. Были
истерические ссоры с матерью, взаимные упреки, крики, хлопанье дверьми.
Наконец в возрасте двадцати шести лет ее связали узами брака с надменным,
но разорившимся представителем знати, и собор Лимы гудел смешками ее
гостей.
По прежнему она жила в одиночестве и думала в одиночестве, и когда у нее
родилась прелестная дочь, она обрушила на нее все свое нерастраченное обожа-
ние. Но малютка Клара пошла в отца — она была холодна и рассудочна. Восьми
лет от роду она спокойно исправляла речь матери, а позже стала взирать на нее
с брезгливым изумлением. Запуганная мать сделалась смирной и раболепной, нс
не могла не допекать донью Клару назойливыми заботами и утомительной любо-
вью. Снова были истерические упреки, крики, хлопанье дверьми. Из всех претен-
дентов на руку донья Клара сознательно избрала того, с кем надо было уехать в
Испанию. Туда она и уехала — в страну, откуда ждать ответа на письмо приходит-
ся полгода. Проводы в столь далекое путешествие были в Перу осриииальной цер
124
ТОРНТОН УДИЛДЕР
ковкой службой. Корабль благословили, и когда полоска воды между бортом и
берегом расширилась, обе группы опустились иа колени и запели гимн, звучавший
слабо и робко под открытым небом. Донья Клара держалась с замечательным са-
мообладанием; мать ее провожала взглядом светлый корабль, прижимая руку то ко
рту, то к сердцу. Расплылись и исказились в ее глазах гладь Тихого океана и
огромные жемчужины облаков, недвижно висевших над водой.
Оставшись в Лиме одна маркиза все больше и больше замыкалась в себе.
Одевалась она все неряшливее и, как многие одинокие люди, разговаривала с
собою вслух. Вся ее жизнь сосредоточилась в пылающем фокусе сознания. Здесь
разыгрывались бесконечные диалоги с дочерью, несбыточные примирения, без кон-
ца повторялись сиены раскаяния и прощения. На улице люди видели старуху в
съехавшем па ухо рыжем парике, с рдеющей от кожного воспаления левой щекой
и от дополнительного слоя румян — правой. Подбородок у нес был вечно мокрый,
губы беспрестанно шевелились. Лима была городом чудаков, но и там эта жен-
щина, которая носилась по улицам и обшаркивала ступени церквей, стала посме-
шищем. Думали, что опа всегда пьяна. Ходили о ней и слухи похуже; собирались
подписи, чтобы посадить ее в тюрьму. Трижды на нее доносили в инквизицию. Ее,
пожалуй, и сожгли бы, если бы зять ее не был так влиятелен в Испании и сама
она не приобрела друзей в свите вице-короля, которые терпели маркизу за ее
чудачества и широкую начитанность.
Мучительные отношения матери и дочери еще больше отравлялись денежны-
ми недоразумениями. Графиня получала от матери порядочное содержание и мно
гс подарков. При испанском дворе донья Клара скоро прослыла женщиной выдаю-
щегося ума. Всех сокровищ Перу не хватило бы ей, чтобы поддержать тот вели-
чественный стиль жизни, который она избрала. Как ни странно, ее расточитель-
ность порождалась одним из лучших свойств ее натуры: она относилась к друзьям,
к слугам, ко всем интересным людям в столице как к своим детям. И, кажется,
лишь на одного человека во вселенной не простирались ее милости. Одним из ее
протеже был картограф Де Влазьи (чьи Карты Нового Света были посвящены мар-
кизе де Монтемайор — к безумному веселью придворных в Лиме, которые прочли,
что она — «украшение своего города и солнце, восходящее на Западе»), другим —
ученый Азуарий, чей трактат по гидравлике был изъят инквизицией как чересчур
возбуждающий умы. Лет десять графиня буквально вскармливала все науки и
искусства Испании — и не ее вина, что это время не создало ничего запоминаю
щегося.
Года через четыре после отъезда доньи Клары донья Мария получила от нее
разрешение посетить Европу. Обе стороны готовились к визиту с взращенной на
угрызениях решимостью: одна — быть терпеливой, другая — сдержанной. Обе не
выдержали. Они терзали друг друга, и были на грани помешательства от переме-
жающихся взрывов страстей и приступов раскаяния. Но вот однажды донья Ма-
рия поднялась до зари и, отважившись только поцеловать дверь, за которой спала
дочь, села на корабль и вернулась в Америку. С этих пор писание писем должно
было заместить любовь, непереносимую вживе.
Эти ее письма стали в нашем удивительном мире хрестоматийными текстами
для школьников и муравейником для грамматиков. Донья Мария выработала бы
в себе гений, не будь ои врожденным,— так необходимо было для ее любви вызвать
интерес, а быть может и восхищение, далекой дочери. Она заставляла себя выхо-
дить в свет, чтобы собирать его нелепости; она упражняла свой глаз в наблюда-
тельности; она читала шедевры родной словесности, чтобы изучить ее действие,
втиралась в общество людей, слывших блестящими собеседниками. Ночь за ночью в
своем барочном дворце она писала и переписывала поразительные страницы, вы-
жимая из удрученного ума эти чудеса остроумия и изящества, лаконичные хро-
ники вице-королевского дворца. Теперь мы знаем, что дочь ее лишь мельком про-
глядывала письма и что сохранением их мы обязаны зятю.
Маркиза была бы изумлена узнав, что письма ее бессмертны. И все же мно-
гие критики обвиняют ее в том, что писала она с оглядкой на потомков, и указы-
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА СВЯТОГО
125
вают на письма, где она словно демонстрирует свою виртуозность. Они не могут
взять в толк, как это донья Мария чтобы поразить свою дочь, тратила столько
трудов, сколько тратит художник, желая поразить публику. Как и зять, они ее
плохо поняли: граф наслаждался письмами, но думал, что, смакуя стиль, он пи-
тается всем их богатством и упускал (подобно большинству читателей) самый
смысл литературы, которая есть код сердца. Стиль — лишь обиходный сосуд, в
котором подается миру горькое питье. Маркиза была бы изумлена, даже если бы
ей сказали, что ее письма просто хороши, ибо такие авторы живут в благородной
атмосфере собственного духа, и те произведения, что поражают нас, для них —
почти обыденное дело.
И часами сидела на балконе старуха в причудливой соломенной шляпе, бро-
савшей фиолетовую тень на ее морщинистое желтое лицо. Часто, переворачивая
пальцами в перстнях страницу, спрашивала она себя почти с улыбкой, не органиче-
ским ли пороком объясняется постоянная боль в ее сердце. И представлялось ей,
как умелый врач, обнажив этот изношенный престол, увидит метину и, подняв к
амфитеатру лицо, крикнет ученикам: «Эта женщина страдала, и страдание оста-
вило след на строении ее сердца». Эта мысль посещала ее так часто, что однаж-
ды она вставила ее в письмо, и дочь выговаривала ей, что она копается в себе и
делает культ из печали.
Сознание что любви ее суждено остаться без ответа, действовало на ее идеи,
как прибой на скалы. Первыми разрушились ее религиозные верования, ибо у
бога — или у вечности — она могла просить лишь одного — места, где дочери
любят матерей; все остальные атрибуты рая сна отдала бы задаром. Потом она
перестала верить в искренность окружающих. В душе она не признавала, что кто
нибудь (кроме нее) может кого-нибудь любить. Все семьи живут в засушливом
климате привычки, и люди целуют друг друга с тайным безразличием. Она видела,
что люди ходят по земле в броне себялюбия — пьяные от самолюбования, жажду-
щие похвал, слышащие ничтожную долю того, что им говорится, глухие к несча
стьям ближайших друзей, в страхе перед всякой просьбой, которая могла бы
отвлечь их от верной службы своим интересам. Таковы все сыновья и дочери Ада-
ма — от Катая до Перу. И когда на балконе ее мысли принимали такой оборот,
губы ее сжимались от стыда, ибо сна понимала, что и она грешна, что ее любовь,
пусть и огромная, объемлющая все краски любви, омрачена тиранством, она любит
дочь не ради нее самой, а ради себя Она силилась сбросить эти позорные путы,
но страсть не принимала поправок. И вот на зеленом балконе странные битвы
раздирали безобразную старую даму — на редкость бессмысленная борьба с иску-
шением, которому она и так никогда не имела бы случая поддаться Могла ли она
помыкать дочерью, если та позаботилась, чтобы их разделяли четыре тысячи
миль? Тем не менее донья Мария сражалась с призраком искушения и каждый
раз бывала побеждена. Она хотела услышать от нее слова: «Ты лучшая из мате-
рей»; она мечтала услышать ее шепот: «Прости меня».
Примерно через два года после возвращения ее из Испании произошел ряд
неприметных событий, которые многое могут сказать нам о внутреннем мире мар-
кизы. В переписке мы находим лишь туманный намек на них: но поскольку
он содержится в Письме XXII, где проглядывают и другие приметы, я поста-
раюсь по мере сил своих перевести и прокомментировать первую часть этого
письма:
«Неужели нет врачей в Испании? Где те добрые фламандцы, что, бывало, так
помогали тебе? О, сокровище мое, как нам выбранить тебя за то, что столько
недель ты попустительствуешь своей простуде? Дон Висенте, умоляю Вас, вра-
зумите мое дитя. Ангелы небесные, умоляю вас, вразумите мое дитя. Теперь
тебе лучше, и я прошу тебя, дай слово, что едва ты почувствуешь приближение
простуды, ты основательно попаришься и ляжешь в постель. Здесь в Перу, я бес-
сильна- я ничем не могу помочь. Не будь своевольной, моя любимая. Благослови
тебя бог. С этим письмом я шлю те.бе смолу какого-то дерева — ее разносят по
126
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
домам послушницы святого Фомы. Много ли проку будет от нее, не знаю. Вреда
тебе она не причинит. Мне рассказывали, будто в монастыре простодушные сест-
ры вдыхают ее так прилежно, что во время мессы не слышен запах ладана. Стоит
ли она чего пибудь — не знаю, испытай ее.
Будь покойна, любовь моя; Его Христианнейшему Величеству послана дивная
золотая цепь. (Дочь писала ей: «Цепь прибыла в полной сохранности, и я надева-
ла ее на крещение инфанта. Его Христианнейшее Величество милостиво соизво-
лил восхищаться ею, и когда я сказала ему, что это твой подарок, с похвалой
отозвался о твоем вкусе. Не премини послать ему по возможности точное ее подо-
бие; пошли не медля, через камергера».) Ему нет надобности знать, что мне приш-
лось войти в картину, дабы завладеть ею. Помнишь ли ты, что в ризнице святого
Мартина висит картина Веласкеса, где изображен вице король, основатель мона-
стыря и что на супруге его — золотая цепь? Я решила, что удовольствуюсь толь-
ко ею. И вот однажды в полночь я прокралась в ризницу, взобралась на стел,
словно девчонка двенадцати лет, и — вошла. Сперва холст мне препятство-
вал, по выступил сам художник и прсвел меня сквозь краску. Я сказала ему,
что самая прекрасная девушка Испании желает подарить самому милостивому на
земле королю самую красивую золотую цепь. Вот как просто все произошло;
мы стояли и беседовали, вчетвером, в сером и серебристом воздухе, из кото-
рого соткан Веласкес. Теперь мои мысли заняты золотым светом, мой взгляд
обращен на дворец: я хочу провести вечер у Тициана. Позволит ли мне вице-
король?
Между тем у Его Превосходительства опять подагра. Я говорю «опять» пото-
му, что, по уверениям придворных льстецов, временами она его оставляет. Нын-
че день святого Марка, и Его Превосходительство собирался посетить универси-
тет, где выходят в свет двадцать два новых врача. Едва перенесли его с дивана
в карету, как он закричал и отказался двигаться далее Его перенесли обратно
в постель, где он почал благоуханную сигару и распорядился послать за Перико-
лой. И пока мы внимали длинным академическим речам, произносимым более или
менее по-латыни, он услышал все о нас более или менее по-испански, из самых
румяных и самых жестоких в городе уст. (Доноя Мария позволила себе этот пас-
саж, хотя только что прочла в последнем письме дочери: «Сколько раз должна я
говорить тебе, чтобы ты была осторожнее в своих письмах? Очень часто я обнару-
живаю следы того, что их вскрывали в пути. Трудно вообразитв себе что-либо
опрометчивее твоих замечаний — ты знаешь о чем, в Куско Подобные замечания
вовсе не смешны, и, сколько бы комплиментов ни расточал им в своем постскрип-
туме Висенте, мы можем из за них иметь большие неприятности с известными
лицами здесь, в Испании. Я не устаю изумляться, как твои выходки до сих пор
не подали повода приказать тебе удалиться в деревню».)
На торжествах была большая давка и две дамы упали с балкона; но господь
в доброте своей предусмотрел им упасть на донью Мерсед. Все три сильно рас
шиблись, но не пройдет и года, как будут думать о другом. Во время этого про-
исшествия говорил президент и, будучи близоруким, не мог взять в толк причи-
ну переполоха, криков и падения тел. Весьма приятно было наблюдать, как он
раскланивается, полагая, что это рукоплещут ему
Коль скоро разговор зашел о Периколе и о рукоплесканиях, да будет тебе
известно, что мы с Пепитой решили нынче вечером отправиться в Комедию. Пуб-
лика пс прежнему боготворит свою Периколу; она прощает ей даже возраст. Гово-
рят, по утрам она пытается сохранить то. что еще осталось, прикладывая попере-
менно к щекам огненные и ледяные карандаши (Эту метафору со всей ее испан-
ской красочностью перевод особенно обедняет. Она задумана как подобостраст-
ная похвала графине и далека от правды. Великой актрисе в ту пору было двад-
цать восемь лет; ее щеки гладкостью и ясностью напоминали темне желтый мра-
мор и, конечно, сохранились бы такими еще много лет. Кроме грима, необходимо
го на сцене, единственное, что позволяла себе Камила Перикола—это дважды с
день ополоснуть лицо холодной водой, как простая крестьянка.)
Этот странный человек, которого зовут дядей Пио, все время около нее.
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
127
Дон Рубио говорит, что никак не может понять, кто он ей — отец, любовник или
сын. Перикола была чудесна. Ругай меня сколько хочешь восторженной провин-
циалкой, но у вас в Испании такой актрисы пет». И так далее.
Это посещение театра потянуло за собой дальнейшие события. Маркиза
решила пойти в Комедию, где Перикола играла донью Леонору в «Тгатра Ade-
lante» 1 Морето; поход мог дать кое какой материал для следующего письма к доче-
ри. Сопровождала ее Пепита, девочка, о которой мы еще много узнаем. Донья
Мария одолжила ее себе в компаньонки у приюта при монастыре Санта Марии
Розы де лас Розас. Маркиза сидела в своей ложе, с гаснущим вниманием глядя
на ярко освещенную сцену. Между актами Перикола имела обычай, отставив на
время изысканную роль, спеть перед занавесом несколько злободневных песенок.
Ехидная актриса заметила маркизу и тут же стала импровизировать куплеты с
намеками на ее внешность, на ее скупость, пьянство и даже на бегство от нее доче-
ри. Она искусно обратила внимание зала на старуху: в смехе публики все явст-
веннее слышалось презрительное ворчание. А маркиза растроганная первыми
двумя актами комедии, едва замечала певицу и, вперясь в пустоту, думала об
Испании. Актриса осмелела, и воздух уже был заряжен ненавистью и ликованием
толпы. Наконец Пепита дернула маркизу за рукав и шепнула, что надо уйти. Ког-
да они покидали ложу, весь зал поднялся и торжествующе взревел; Перикола же
пустилась в пляс так как заметила в задних рядах директора и поняла, что ее
жалованье увеличилось. Но маркиза по-прежнему ни о чем не догадывалась; мало
того — она была очень довольна, потому что во время спектакля сочинила несколь
ко метких фраз — фраз, которые, может быть (кто знает?), вызовут улыбку на
лице дочери и заставят ее пробормотать: «Нет, в самом деле, моя мать очарова-
тельна».
Вскоре вице королю было доложено, что над одной из аристократок откры-
то глумились в театре. Он призвал Периколу во дворец и веле.ч ей отправиться
к маркизе с извинениями. Идти следовало босиком, в черном платье. Камила
спорила и упиралась, но вытсргоьать смогла только пару туфель.
Вице-король настаивал по трем причинам. Во-первых, певица осмелилась
вольничать с его придворными. Затеяв скрасить свою ссылку, дон Андрес, разра-
ботал церемониал до того сложный, что запомнить его могло только общество,
которому больше не о чем думать. Он пестовал свою маленькую аристократию с
ее крохотными отличиями, и всякое оскорбление, нанесенное маркизе, было
оскорблением Его Персоны. Во-вторых, зять доньи Марии становился в Испании
все влиятельнее и располагал возможностями навредить ему — хуже того, сесть
па его место. Графа Висенте д’Абуире нельзя задевать — даже через его поло-
умную тещу.
И наконец, вице король был рад унизить актрису. Он подозревал, что она
изменяет ему с матадором или, может быть, с актером; ослабленный лестью дво-
ра и подагрой, он не мог установить окончательно —с кем; но в любом случае
певица явно начинала забывать, что он среди людей — один из первых.
Маркиза, помимо того, что она не расслышала разнузданных песенок, была
не готова к приходу актрисы и в других отношениях. Тут надо сказать, что после
отъезда дочери донья Мария набрела на некое утешение: она пристрастилась пить.
В Перу все пили chicli'u 1 2, и если в праздник вас подбирали в бесчувственном со
стоянии, это не считалось особенным позором. Донья Мария стала замечать, что
ее лихорадочные монологи всю ночь не дают ей заснуть. Как-то раз перед сном
она налила себе в тонкий граненый бокал chich’ti. Забвение было так сладостно,
что она стала употреблять напиток все в больших количествах; пытаясь скрыть его
действие от Пепиты, маркиза намекала, что ей неможется и что жизненные силы
ее угасают. В конце концов она оставила всякое притворство. Суда, отвозившие
ее письма в Испанию, уходили не чаще раза в месяц. Неделю перед отправкой
1 ^Вертопрах» (исп.).
2 Спиртной напиток, изготовляемый из маиса и ананасов
128
ТОРНТОН УАПЛДЕ1-
п.исьма она соблюдала строгий режим и вращалась в обществе в поисках материа-
ла Накануне отплытия она писала письмо, перед зарей запечатывала пакет и
оставляла Пепите для передачи агенту. С восходом солнца она закрывалась у себя
в комнате и последующие недели проводила среди бутылок, не обремененная со-
знанием. Наконец она выплывала из глубин блаженства и переходила к стадии
«.подготовки», предшествовавшей написанию очередного письма.
Вот так и в ночь после скандала в театре она сочинила Письмо XXII и, при-
хватив графин, легла в постель. Весь следующий день Пелита бродила но комна-
те, с тревогой присматриваясь к неподвижному телу на кровати. На исходе вто-
рого дня ’Пепита принесла с собой в комнату вышивание. Маркиза лежала, гля-
дя в потолок широко открытыми глазами, и разговаривала сама с собой В сумерки
Пепиту вызвали из комнаты и сообщили, что к госпоже пришла Перикола. Театр
Пепита помнила отлично и сердито велела передать актрисе, что госпожа не
желает ее видеть. Слуга отправился с этим посланием к дверям, но вернулся в
ужасе и сказал, что у сеньоры Периколы рекомендательное письмо от вице-коро-
ля. Пепита на цыпочках подошла к постели и обратилась к маркизе. Затуманен
ный взгляд остановился на лице девочки. Пепита легонько потрясла маркизу.
Донья Мария изо всех сил старалась сосредоточиться на том, что ей говорят Дваж-
ды падала она на подушки, отчаявшись ухватить смысл, но наконец (подобно
генералу, скликающему ночью под дождем свои рассеянные части) она собрала
внимание, память и остатки душевных сил и, страдальчески сжав рукою лоб, по-
просила вазу со снегом. Когда снег принесли, она долго и сонно прижимала его
горстями к вискам и щекам; затем встала и долго стояла, прислонясь к кровати и
глядя на свои туфли. Наконец она решительно подняла голову; она потребовала
вуаль и отороченную мехом накидку. Оделась и заковыляла в самую красивую
комнату — гостиную, где ее дожидалась актриса.
Камила намеревалась быть небрежной и, если удастся, дерзкой, но теперь
была поражена достоинством старой дамы. Дочь мануфактурщика при случае уме-
ла держаться с благородством истинных Монтемайоров, а в пьяном виде обретала
величавость Гекубы. В полуопущенных веках Камиле виделось выражение утом-
ленной властности, и начала она даже робко:
— Я пришла, сеньора, чтобы увериться, что вы не поняли превратно
моих слов в тот вечер когда ваша светлость оказали мне честь посетить мой
театр.
— Превратно? Превратно?— сказала маркиза.
— Ваша светлость могли истолковать их превратно и услышать в моих сло-
вах намеренную непочтительность к вашей светлости.
— Ко мне?
— Ваша светлость не обиделись на свою покорную слугу? Ваша светлость
понимают что бедная актриса в моем положении может против воли выйти из
границ... что это очень трудно... что все...
— Помилуйте, сеньора, на что я могла обидеться? Ваша игра была прекрас-
на — это единственное, что я запомнила. Вы — великая актриса. Вы должны
быть счастливы, счастливы. Платок, Пепита...
Эти слова маркиза произнесла скороговоркой и невнятно, но Перикола сме-
шалась. Ее охватило чувство жгучего стыда. Она побагровела. Наконец ей удалось
пролепетать:
— Это было в песнях между актами комедии. Я боялась, что ваша свет-
лость ..
— Да, да. Теперь я вспоминаю. Я рано ушла. Пепита, мы рано ушли, не
правда ли? Но, сеньора, будьте снисходительны и простите мне этот ранний
уход, да — посреди вашего восхитительного представления. Я забыла, почему
мы ушли. Пепита... ах да, легкое недомогание...
Вряд ли в театре был еще хоть один человек, который не уловил бы на-
правления песенок. Камиле оставалось предположить, что лишь из какого-то
сказочного великодушия разыгрывает маркиза этот фарс. Актриса чуть не
плакала'
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
129
— Вы так добры, что оставили без внимания мою ребячливость, сеньора,—
простите, ваша светлость. Если бы я знала... Если бы я знала, как вы добры.
Сеньора, позвольте поцеловать вашу руку.
Донья Мария с изумлением протянула руку. Давно не обращались к ней с
такой искренней почтительностью. Ни соседи, ни торговцы, ни слуги — ибо и Пе-
лита жила в страхе перед ней,— ни даже дочь ее никогда к ней так не относились.
Это привело ее в непривычное расположение духа; скорее всего его стоило бы на-
звать умилением. Она сделалась болтливой:
— Обижаться, обижаться на вас, мое прекрасное... мое одаренное дитя? Нера-
зумная, нелюбимая старуха — кто я такая, чтобы на вас обижаться? Дочь моя,
мне казалось, будто я — как говорит поэт?— из-за облака подслушала
беседу ангелов. Ваш голос открывал новые сокровища в нашем Морето.
Когда вы произнесли:
Don Juan, si пи amor estimas,
Y la fe segura es necia?
Enojarte mis temores
Es no querarme discreta.
cTan seguros.. ,3—
и прочее, как это было верно! А какой жест вы сделали в конце первого акта!
Помните, рукою вот так. Это — жест пресвятой девы, когда она спрашивает Гав-
риила: как это может быть, что я ребенка ждать должна? Нет,
нет. вы будете негодовать на меня, потому что я хочу рассказать вам об одном
жесте — вы, может быть, запомните его и когда-нибудь употребите. Да, он был бы
кстати в той сцене, где вы прощаете своего Дон Хуана де Лара. Не скрою от вас,
мне довелось его видеть однажды у дочери. Моя дочь очень красива... таково
общее мнение. Вы., вы знали мою донью Клару, сеньора?
— Ее светлость часто оказывала мне честь посещением моего театра. Я хоро-
шо знала графиню в лицо.
— Не стойте больше на колене, дитя мое. Пепита, прикажи Хенарито немед-
ля подать этой дал’.е печенье. Представьте себе, однажды мы повздорили, не пом-
ню из-за чего. О, в этом нет ничего странного: все мы, матери, порою... Прошу
вас, подсядьте поближе. Вы не должны верить городским сплетням, будто она
дурно ко мне относилась Вы — великая женщина, прекрасной души, и. конечно,
видите дальше в таких делах, чем толпа. С вами приятно беседовать. Какие у вас
прекрасные волосы! Какие прекрасные волосы! Я знаю, она не принадлежала к
натурам горячим порывистым. Но зато, дитя мое, сна — воплощение ума и изя-
щества. Во всех наших недоразумениях, конечно же, повинна была я. и не чудо
ли, что она так скоро меня прощала. В тот день случилась у нас одна из таких
маленьких размолвок. Мы обе говорили необдуманно и разошлись по своим ком-
натам. Потом обе вернулись просить друг у друга прощения. Вот уже только
дверь час разделяет, и мы тянем ее в разные стороны. А потом она взяла мое
лицо... вот так, в свои белые ладони. Так! Смотрите!
Едва не выпав из кресла, маркиза наклонилась вперед и. обливаясь счаст-
ливыми слезами, показала этот ангельский жест Мифический жест, сказал бы я,
потому что сцена эта была лишь навязчивым сном.
— Я рада, что вы пришли,— продолжала она,— ибо теперь вы услышали
из моих собственных уст, что она не пренебрегала мной, как говорят некоторые
люди. Верьте, сеньора, вина была моя. Посмотрите на меня. Посмотрите на меня.
Какая то нелепая случайность дала такую мать такой прекрасной девочке Я тяже-
3 Дон Хуан, если цените мою любовь, зачем думать, что полное доверие—глу-
пость? Если ьас сердят мои подозрения, не надо упрекать меня в недо-
статке деликатности (исп.).
9 «Новый мир» № 12
130
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
лый человек. Утомительный. Вы и она — великие женщины. Нет, не прерывайте
меня: вы редкие женщины, а я — всего лишь нервная... безрассудная... глупая
женщина. Позвольте мне поцеловать ваши ноги. Я невыносима. Невыносима. Не-
выносима.
Тут старая дама и в самом деле выпала из кресла; Пепита подняла ее и отве-
ла на кровать. Перикола шла домой как потерянная, а потом долго сидела перед
зеркалом, глядя себе в глаза и стиснув ладонями щеки.
Но постоянным свидетелем тяжелых часов маркизы была ее маленькая ком-
паньонка Пепита. Пепита была сиротой, а вырастила ее настоятельница монасты-
ря — мать Мария дель Пилар, странный гений Лимы. Единственное свидание двух
великих женщин Перу (такими обрисовались они в исторической перспективе)
произошло в тот день, когда донья Мария посетила настоятельницу монастыря
Санта Марии Розы де лас Розас и спросила, нельзя ли ей взять из приюта себе
в компаньонки какую-нибудь смышленую девочку. Настоятельница пристально
смотрела на карикатурную старуху. Мудрость даже самых мудрых на свете людей
несовершенна, и мать Мария дель Пилар, которая умела разглядеть несчастную
человеческую душу под любой маской дерзости и тупости, отказывала в этом
маркизе де Монтемайор. Она задала маркизе множестве вопросов, а потом замол-
чала в раздумье. Ей хотелось дать Пепите светский опыт жизни во дворце. Ей
хотелось также использовать старую даму в своих интересах. И она была полна
мрачного негодования оттого-, что видела перед собой одну из самых богатых жен-
щин Перу — и самых слепых.
Настоятельница принадлежала к тем людям, чья жизнь источена любовью к
идее, опередившей на несколько веков назначенное ей историей время. Она билась
с косностью своей эпохи, желая облечь хоть каким то достоинством женщину. 3
полночь, закончив подводить счеты своего хозяйства, она предавалась безумным
мечтам о тех днях, когда женщины организуются для защиты женщин — женщин
в пути, женщин в услужении, женщин больных и старых, женщин, которых она
видела в шахтах Потоси и в ткацких мастерских; девочек, которых она подбирала
у дверей дождливой ночью. Но наутро действительность снова напоминала ей, что
женщины в Перу, даже ее монашки, живут двумя понятиями; первое — все их не-
счастья, прошлые и будущие, объясняются тем, что они недостаточно привлекатель-
ны, чтобы привязать к себе мужчину и сделать своей опорой; и второе — его ласка
стоит всех мирских невзгод. Она не знала других мест, кроме окрестностей Лимы,
и полагала, что здешняя испорченность — нормальное состояние человечества.
Оглядываясь из нашего столетия, мы видим всю несбыточность ее надежд. И двад-
цать таких женщин не произвели бы впечатления на ее век. Тем не менее она
трудилась не покладая рук. Она напоминала ласточку из басни, которая раз в
тысячу лет приносит зернышко пшеницы, надеясь насыпать гору до луны. Такие
люди вырастают во все времена; они упрямо возятся со своими зернами, и ухмыл-
ки толпы их даже забавляют. «Как смешно они одеты!— кричим мы.— Как смеш
но они одеты!»
Ее некрасивое красное лицо выражало большую доброту, но больше идеа-
лизма, чем доброты, и больше начальственности, чем идеализма. Вся ее работа —
ее больницы, ее приют, ее монастырь, ее внезапные спасательные вылазки,— все
зависело от денег. Никто не восхищался искреннее простым добром, но она была
вынуждена наблюдать, как доброта ее и чуть ли не сам идеализм приносятся в
жертву администрированию — в такой страшной борьбе добывались субсидии у
церковной., начальства. Архиепископ Лимы, которого мы узнаем впоследствии с
более привлекательной стороны, ненавидел настоятельницу ненавистью поистине
непреоборимой и в размышлениях о смерти отчасти утешался тем, что с нею при-
дет и конец визитам настоятельницы.
И вот недавно она почувствовала не только дыхание старости на своем лице,
но и услышала более грозное предостережение. Она похолодела от страха — не
за себя, за свою работу. Кто еще в Перу оценит то, что ценит она? И однажды,
поднявшись на заре, она пустилась осматривать свою больницу, монастырь и при-
ют в поисках той, кого она могла бы подготовить себе о преемницы. Она спешила
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
131
от одного пустого лица к другому, изредка задерживаясь — скорее в надежде,
чем в уверенности. Во дворе она наткнулась на группу девочек, стиравших белье,
и взгляд ее сразу привлекла двенадцатилетняя девочка, которая руководила под-
ругами у корыта и одновременно с большим драматическим жаром излагала наи-
менее правдоподобные чудеса из жизни святой Розы Лимской. Так ее поиски за-
кончились на Пепите. Воспитание для величия всегда сложно, но в среде чувстви-
тельных и ревнивых монахинь должно вестись фантастически окольными путями.
Пепиту отряжали на самые неприятные работы, зато она узнала все стороны управ-
ления монастырем. Она сопровождала настоятельницу в ее поездках — пусть даже
в качестве хранителя яиц и овощей. И повсюду выпадали часы, когда внезапно
появившаяся настоятельница подолгу беседовала с ней — не только о религисз
ном опыте, но и о том, как руководить женщинами, как устраивать палаты для
заразных, как выпрашивать деньги. И когда Пепита появилась у доньи Марии и
приступила к исполнению абсурдных обязанностей ее компаньонки — это тоже
было одной из ступеней воспитания для величия. Первые два года она приходила
изредка, после обеда, но потом переселилась во дворец. Ее никогда не учили
ждать счастья, и неудобства — если не сказать ужасы — ее нового положения не
казались ей чрезмерными для девочки четырнадцати лет. Опа не подозревала, что
настоятельница незримо присутствует возле нее, надзирая за ее усилиями, чтобы
не пропустить той грани, за которой тяготы вредят, а не закаляют.
Испытания Пепиты лишь частью были физическими: например, слуги поль-
зовались нездоровьем доньи Марии: они открывали спальни дворца своим род-
ственникам; они крали, почти не таясь. Пепита одна им противостояла и за это тер-
пела мелкие неудобства, подвергалась каверзным шуткам. У разума были свои
печали: когда она сопровождала донью Марию в ее походах по городу, на старую
даму вдруг нападало желание броситься в церковь — то, что она потеряла в ре-
лигии как вере, она наверстывала в религии как магии. «.Побудь здесь на солн-
це, милое дитя; я ненадолго». После чего донья Мария забывалась в мечтах у ал
таря и выходила из церкви через другую дверь.
Пепита была воспитана матерью Марией в послушании почти болезненном,
и если через много часов она все же решалась войти в церковь и видела, что
госпожи нет, она опять возвращалась на угол и ждала, пока тени не застилали
площадь. Так, стоя при народе, она испытывала все муки детской застенчивости.
Она все еще носила приютское платье (хотя минутного внимания со стороны доньи
Марии было бы достаточно, чтобы его сменить). и ей мерещилось — а иногда не
только мерещилось,— что мужчины разглядывают ее и перешептываются. Не
меньше страдало и ее сердце — ибо выдавались дни, когда донья Мария вдруг
замечала ее и разговаривала с ней сердечно и весело, раскрывалась на несколько
часов во всей душевной тонкости, свойственной письмам; но потом снова уходила
в себя и, хотя никогда не бывала резкой, становилась безучастной и незрячей.
Ростки надежды и привязанности, которым так хотелось жить в душе Пепиты,
вяли. Она на цыпочках бродила по дворцу, безмолвная, растер:анная, ища оперы
лишь в чувстве долга и верности своей «матери во Христе», Марии дель Пилар,
которая ее сюда послала.
Наконец выяснился еще один факт, который должен был серьезно повлиять
на жизнь и маркизы и ее компаньонки. «Дорогая мать,— писала графиня,— пого-
да стоит самая изнурительная, и оттого, что сейчас цветут сады, переносить ее
только труднее. Я могла бы еще терпеть цветы, если бы не их аромат Поэтому
прошу твоего разрешения писать тебе менее пространно, чем обычно. Если Ви-
сенте успеет вернуться до отправки почты, он с наслаждением допишет этот лист
и сообщит тебе те скучные подробности моей жизни, которым ты так. по-видимо-
му, радуешься. Этой осенью я не поеду в Гриньян-ан-Прованс, как намерева-
лась, потому что в начале октября жду ребенка».
Какого ребенка? Маркиза прислонилась к стене. Донья Клара предвидела
вспышку назойливой заботы, которую вызовет эта новость, и, рассчитывая уме-
9*
132
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
рить ее. с главном упомянула вскользь. Уловка не удалась. Ответом было знаме
нитое Письмо XLII.
Наконец-то у маркизы появилась причина для беспокойства: ее дочь должна
стать матерью. Событие это, на донью Клару наводившее только скуку, маркизе
открыло целую новую область чувств. Она сделалась кладезем медицинских по
знаний и советов. Она прочесывала город в поисках знахарок и наводняла свои
письма народной мудростью Нового Света. Она впала в самое постыднее суеве-
рие. Чтобы уберечь свое дитя, она завела дикарскую систему табу. Она не позво-
ляла завязать в доме ни одного узла. Служанкам запрещалось заплетать воло-
сы, а на себе она прятала смехотворные талисманы благополучного разрешения
от бремени. Четные ступени лестниц были помечены красным мелом, и служанка,
случайно наступившая на четную ступень, изгонялась из дому с воплями и слеза-
ми. Донья Клара попала в руки злодейки Природы, всегда готовой сыграть са-
мую чудовищную шутку с любым из своих детей. Существовал этикет ее ублаго-
творения, в котором крестьянские женщины издревле находили поддержку. Эта
армия свидетелей уже сама по себе ясно показывала, что какая-то правда тут
есть. Вреда от этого все равно не будет, а польза может быть. Но маркиза соблю-
дала не только языческие обряды; она изучала и предписания христианства. Она
вставала затемно и плелась по улицам к ранней мессе. Она истерически стиски-
вала решетку алтаря, пытаясь вырвать у раскрашенных статуэток знак, хотя бы
знак тень улыбки, затаенный кивок восковой головы. Обойдется ли? Матерь
божья, матерь божья, обойдется ли?
Иногда, после целого дня исступленных заклинаний, в ней что-то надламыва-
лось. Природа глуха. Бог безразличен. Человек бессилен изменить ход. вещей. И
тогда она застывала где нибудь на перекрестке, в голове у нее мутилось от от
чаяния, и, прислонясь к стене, она мечтала уйти из мира, в котором отсутствует
Замысел. Но скоро вера в великое Может Быть подымалась из глубины ее есте-
ства, и она бегом возвращалась домой, чтобы сменить свечки над кроватью до-
чери.
Наконец пришло время исполнить высший обряд перуанских семей, готовя-
щихся к такому событию: она совершила паломничество к гробнице Санта Марии
де Клуксамбуква. Если обряды вообще имеют действенную силу, то посещение
этой великой святыни — в первую очередь. Земля была освящена тремя религия-
ми: еще до цивилизации инкоз страдальцы обнимали здесь камни и хлестали себя
бичами, чтобы вымочь у небес желаемое. Туда-то и отправилась маркиза в своих
носилках — через мост короля Людовика Святого и дальше в горы, к этому городу
широкобедрых женщин, в тихий край медлительных движений и медлительных
улыбок, в город хрустального воздуха, студеного, как вода ключей, питавших его
бессчетные фонтаны, город колоколов, ласковых и музыкальных, настроенных на
самые безоблачные ссоры. Если случалось горе в городе Клуксамбуква, его как бы
вбирали в себя нависшие громады Анд и воздух тихой радости, струившийся по
улочкам. Едва завиднелись вдали белые стены городка, притулившегося на коле-
нях высочайших гор, как четки остановились в пальцах маркизы и суетливые
молитвы испуга замерли на губах.
Она даже не присела в трактире, а, оставив Пепиту договариваться о постое,
сразу пошла в церковь и долго стояла на коленях, тихо похлопывая ладонью о
ладонь. Она прислушивалась к приливу непривычной покорности, затоплявшему
ее Может быть, она научится, пока не поздно, предоставлять богам и дочери
самим распоряжаться своими делами. Ее не раздражал шепот старух в подбитых
ватой платьях, которые предавали медали и свечи и с рассвета до темноты толко
вали о деньгах. Не отвлек ее и надоедливый ризничий, который то пытался взыс-
кать какую-то плату, то назло сгонял ее с места под предлогом починки пола
Наконец она вышла на свет и села на ступеньках фонтана. Она смотрела на про-
цессии калек, медленно вившиеся вокруг садов. Она смотрела на трех ястребов,
кругами ходивших в небе. Дети, игравшие у фонтана, вытаращились на нее и убе-
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
133
жали в испуге; а лама (дама с длинной шеей и ласковыми близорукими глазами,
отягощенная чересчур для нее толстым меховым плащом), деликатно перебирая
ступеньки бесконечной лестницы, спустилась к чей и предложила погладить свой
бархатный разрезной нос. Лама глубоко интересуется окружающими человечески-
ми существами и даже любит притворяться одним из них, просовывать голову в
круг беседующих, словно вот вот она возвысит голос и вставит унылое, но дельное
замечание. Вскоре донью Марию окружали уже несколько этих сестер, и казалось,
они сейчас спросят, почему она так хлопает в ладоши и сколько стоит ярд ее
вуали.
Донья Мария распорядилась, чтобы каждое письмо из Испании ей немедлен-
но доставлял сюда специальный посыльный. Из Лимы она двигалась медленно, и
теперь, когда она сидела на площади, к ней подбежап мальчик из ее имения и
вложил в руку большей пергаментный пакет с подвешенными сургучными слит-
ками. Медленно сняла она обертку. Со стоической размеренностью в жестах
прочла нежно-шутливую записку зятя; затем — послание дочери. Оно было полно
язвительных выпадов, задуманных даже с блеском и, по-видимому, единственно
ради удовольствия искусно ранить. Каждая фраза поглощалась глазами маркизы
и затем в мягкой оболочке понимания и прощения падала в сердце. Наконец
она встала и, ласково отстранив сочувствующих лам, возвратилась в святи-
лище
Пока донья Мария проводила предвечерние часы в церкви и на плошади,
Пепита устраивала их жилье Она показала носильщикам, куда поставить громад-
ные плетеные корзины, и принялась распаковывать алтарь, жаровню, гобелены и
портреты доньи Клары. Она спустилась на кухню и дала повару точные указа-
ния, как готовить особую кашу, которой в основном питалась маркиза. Потом вер-
нулась в комнаты и стала ждать. Она решила написать письмо настоятельнице.
Она долго держала перо, глядя вдаль, с дрожащими губами. Она видела лицо
матери Марии дель Пилар, такое красное, лоснящееся чистотой, и ее чудесные
черные глаза. Ей слышался голос настоятельницы: вот после ужина (сироты си-
дят опустив глаза и сложив руки) она подводит итог событиям дня или при све
чах, стоя между больничных кроватей, объявляет тему для ночных размышлений.
Но отчетливее всего вспоминала Пепита неожиданные беседы, когда настоятель-
ница (не рискуя ждать, пока девочка повзрослеет) обсуждала с ней свои обязан-
ности. Она разговаривала с Пепитой как с равной Такие речи поражают и трево-
жат понятливого ребенка, а мать Мария дель Пилар злоупотребляла ими. Она
расширяла представления Пепиты, внушая ей чувства и поступки, несоответствен-
ные ее возрасту. И она необдуманно предстала перед Испитой во всем испепеляю-
щем сиянии своей личности — как Юпитер перед Семелой. Пепита была напугана
ощущением своей несостоятельности, она скрывала его и плакала. А затем настоя-
тельница наложила на ребенка эту епитимью долгого одиночества, и Пепита боро-
лась с собой, отгоняя мысли о том, что ее покинули. И теперь, в незнакомом трак-
тире, в чужих горах, где кружилась от высоты голова, Пепита жаждала видеть
дорогого человека, единственную свою отраду.
Она написала письмо, бессвязное и все в кляксах. Потом пошла вниз попро-
сить еще угля и попробовать нашу.
Маркиза вошла и села за стел. «Я больше ничего не могу сделать Будь что
будет»,— прошептала она. Она сняла с шеи амулеты своего суеверия и кинула в
тлеющую жаровню. У нее было странное чувство, что бесконечными молитвами
она восстановила бога против себя, и теперь она обращалась к нему обиняками:
«В конце концов, все в руках другого. Я не притязаю больше ни на что. Будь что
будет». Она долго сидела, подперев ладонями щеки, и вытравливала у себя все
мысли. Взгляд ее упал на письмо Пепиты. Она механически развернула его и на-
чала читать. Она прочла добрую половину письма, прежде чем до нее начал до-
ходить смысл слов: «...но все этс ничего, если Вы любите меня и хотите, чтобы я
оставалась с нею. Я не должна Вам об этом говорить, но иногда гадкие служанки
запирают меня з комнатах и веруют вещи, а моя госпожа может подумать на ме-
ня. Надеюсь, что нет Надеюсь, что Вы. здоровы п с больницей и со всем остапь-
134
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
пым у Вас все благополучно. Хотя я совсем не вижу Вас, я о Вас все время думаю
и помню, что Вы говорили мне, моя дорогая мать во Христе. Я хочу делать толь-
ко то, чего хотите Вы, но не позволите ли Вы мне на несколько дней вернуться в
монастырь, а если нельзя, то не чадо. А я тут совсем одна и ни с кем, ни с кем
не разговариваю. Иногда я не знаю, может быть, Вы забыли про меня, и если у
Вас найдется минута, чтобы написать мне маленькое письмо или просто что ни-
будь, я буду беречь его, по я знаю, как Вы заняты...»
Донья Мария не стала читать дальше. Сна сложила письмо и отодвинула от
себя. На миг ее одолела зависть — она жаждала такой же безраздельной власти
над душой ближнего, какой добилась монахиня. Но пуще всего она жаждала вновь
обрести эту простоту чувства, сбросить бремя гордости и тщеславия, всегда угне-
тавшее ее любовь Чтобы побсрсть смятение, она взяла молитвенник и попыталась
сосредоточиться на текстах. Но через минуту она ощутила потребность перечитать
письмо целиком и выведать, если удастся, секрет такого блаженства.
Пепита со служанкой принесли ужин Донья Мария глядела на нее поверх
книги, как на посланницу небес. Пепита бесшумно двигалась по комнате, накрывая
на стел и шепотом отдавая приказы помошнице.
— Ваш ужин готов, сударыня,— сказала она наконец.
— А ты, дитя мое, разве не поужинаешь со мной? — В Лиме Пепита обычно
садилась за стол с маркизой.
— Я подумала, что вы устали, сударыня, и поужинала внизу.
«Она не хочет со мной есть,— подумала маркиза.— Она узнала меня и от-
вергла меня».
— Почитать вам вслух, пока вы кушаете, сударыня? — спросила Пепита, по-
няв, что допустила оплошность.
— Нет. Ступай спать, если хочешь.
— Спасибо, сударыня.
Донья Мария встала и приблизилась к столу. Она положила руку па спинку
стула и запинаясь произнесла:
— Милое дитя, утром я отправляю письмо в Лиму. Нели у тебя есть письмо,
ты можешь послать его вместе с моим
— Нет, у меня нет,— сказала Пепита. И поспешно добавила:—Мне надо
сходить вниз, принести вам углей.
— Но ты ведь написала, милая... матери Марии дель Пилар. Ты не
хочешь?..
Пепита сделала вид, будто возится с жаровней.
— Нет, я не буду его посылать,— сказала она и долго молчала, чувствуя на
себе изумленный взгляд маркизы — Я передумала.
— Я уверена, что ей было бы приятно получить от тебя письмо. Она очень
ему обрадуется. Я уверена.
Пепита залилась краской. Она громко сказала:
— Хозяин обещал приготовить вам к вечеру еще угля Я попрошу сейчас
принести.
Она украдкой оглянулась на старуху и увидела, что та по-прежнему пытливо
смотрит на нее большими печальными глазами Пепите казалось, что о таких ве-
щах не говорят, но чудаковатая дама, по-видимому, приняла это чересчур близко к
сердцу, и Пепита позволила себе ответить подробнее:
— Нет, это письмо было плохое. Нехорошее было письмо.
Донья Мария чуть не разинула рот.
— Что ты, милая Пепита, я думаю, письмо было прекрасное. Поверь мне, я
знаю. Нет, нет — отчего же ему быть плохим?
Пепита нахмурилась, подыскивая слово, которое положило бы конец оазго-
вору.
— Оно не было... не было... смелым,— сказала она. И умолкла решительно.
Девочка унесла письмо к себе в комнату, и было слышно, как она разорвала его.
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
135
Пэтом она забралась с постель и лежала, глядя в темноту, в смущении от того,
что столько наговорила. А пораженная донья Мария села за стол.
Она никогда не старалась быть мужественной — ни в жизни, ни в любви.
Взгляд ее шарил по всем закоулкам сердца. Она думала о своих амулетах и чет-
ках, о своем пьянстве .. она думала о дочери. Она вспоминала долгие их отноше-
ния, загроможденные обломками давно похороненных разговоров, воображаемых
сбид, неуместных излияний, обвинений в невнимательности и черствости (но в
тот день, наверно, у нее помрачился ум — она помнит, что стучала кулаком по
столу).
— Нс это не моя вина,— плакала она.— Не моя вина, что я такая. Винова-
ты обстоятельства. Такой меня воспитали. Завтра я начинаю новую жизнь. Подож-
ди — и ты увидишь, дитя мое.
Потом она убрала со стола и села писать то, что назвала своим первым пись-
мом — первым, корявым, полуграмотным опытом мужества. Она вспомнила со
стыдом, что в предыдущем письме жалобно допытывалась у дочери, очень ли она
ее любит, и алчно цитировала редкие и половинчатые изъявления нежности, кото-
рые позволила себе недавно донья Клара. Донья Мария не могла вспомнить эти
страницы, но она могла написать новые — открытые и великодушные 1-£орявыми
их никто другой не считал. Это — знаменитое Письмо LVI, названное энциклопе-
дистами ее Вторым посланием коринфянам — за бессмертный абзац о любзи:
«Среди тысяч людей, которых мы встречаем на жизненном пути, дитя мое...» — и
т. д. Когда она кончила письмо, светало. Она открыла балконную дверь и взгляну-
ла на необъятные ярусы звезд, сверкавших над Андами. Всю ночь напролет, хотя
немногие могли его услышать, небо оглашалось пением этих созвездий. Потом
она перенесла свечу в другую комнату, наклонилась над спящей Пепитой и ото
двинула влажную прядь с лица девочки.
— Позволь мне теперь жить,— прошептала она.— Позволь мне начать сна-
чала.
Через два дня они двинулись в обратный путь, и при переходе через мост
короля Людовика Святого их постигло известное нам несчастье.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЭСТЕБАН
Однажды утром у дверей монастыря Санта Марии Розы де лас Розас нашли
в корзине двух подкидышей, мальчиков близнецов. Имена им придумали чуть ли
не до прихода кормилицы по проку им от имен было меньше, чем бывает обыч
по — ибо никто и никогда не умел отличить мальчиков друг от друга. Кто их
родители — выяснить было невозможно; но когда мальчики подросли, городские
кумушки, заметив, как молчаливы они и угрюмы и как прямо они держатся, объя-
вили их кастильцами и стали грешить на все знатные дома по очереди. На зем-
ле нашелся человек, ставший для них чем-то вроде ангела-хранителя: настоятель-
ница монастыря. Мать Мария дель Пилар привыкла ненавидеть всех мужчин, но
к Мануэлю и Эстебану она привязалась. Бывало, в конце дня она позовет их к
себе в канцелярию, пошлет па кухню за пирогами и примется рассказывать им
про Сида, про Иуду Маккавея, прэ тридцать шесть несчастий Арлекина. Она по-
любила их и не раз ловила себя на том, чтс заглядывает в черную глубину их
хмурых глаз, высматривая зачатки их взрослых черт — всего того уродства, и без-
душия, которые обезображивают мир, где она работает. Они росли при монасты-
ре до тех пор. пока не достигли возраста, когда их присутствие начало отвлекать
набожных сестер. С этого времени очи как бы состояли при всех ризницах гэро-
136
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
да — они подстригали живые изгороди монастырей, полировали распятия и раз в
год проходились мокрей тряпкой по всем церковным потолкам. Лима хорошо их
знала. Если священник со своей драгоценной ношей спешил по улице к ложу
больного, значит, где-то позади шагал, размахивая кадилом, Мануэль или Эстебан.
Повзрослев, они, однако, не проявили желания связать свою жизнь с церковью.
Постепенно они овладели ремеслом писцов. На весь Новый Свет было несколько
печатных прессов, и мальчики скоро стали неплохо зарабатывать переписыванием
комедий для театра, баллад для публики и объявлений для купцов. Но в основ-
ном они работали на хормейстеров, размножая бесчисленные партии мотетов
Моралеса и Виттория.
Из за того, что они росли без семьи, из-за того, что они родились близнеца-
ми, и из-за того, что воспитали их женщины, они были молчаливы. К сходству
своему очи относились со странным стыдом. Им приходилось жить в мире, где
оно было предметом постоянных насмешек и замечаний. Не видя в этом ничего
смешного, они переносили вечные шутки терпеливо и бесстрастно. В те годы, ко-
гда они только учились говорить, они изобрели свой тайный язык, ни словарем, ни
синтаксисом почти не связанный с испанским. Они пользовались им только наеди-
не и очень редко, в самые напряженные минуты, перешептывались среди посто-
ронних. Архиепископ Лимы был отчасти филологом, он баловался диалектами,
он даже построил весьма блестящую таблицу изменения гласных и согласных от
латыни к испанскому и от испанского к индейско-испанскому. Он копил записные
книжки с курьезами языка, чтобы потешиться ими в старости, которую намеревал
ся провести в сзоих поместьях близ Сеговии. Поэтому, услышав однажды о тай-
ном языке близнецов, он отточил несколько перьев и послал за ними. Подавлен-
ные мальчики стояли на богатых коврах его кабинета, а он пытался вытянуть из
них их х л е б и цветы, их видишь и в иж у. Они не понимали, почему этот
разговор так нестерпим для них. Они мучались. За каждым вопросом архиепископа
следовало долгое растерянное молчание; потом один из них бормотал ответ. Вна-
чале священник думал что они просто трепещут перед его саном и подавлены
роскошью жилища, но наконец в полном недоумении почувствовал, что корень их
скрытности глубже, и с грустью их отпустил.
Этот язык был символом их полного тождества, ибо как словом покор-
ность не описать духовной перемены, происшедшей с маркизой де Монтемайор
ночью в трактире города Клуксамбуква, так и любовь не выразит безмолвного,
почти стыдливого единства братьев. Что это за родство, когда обмениваются всего
двумя-тремя словами, да и то по поводу пищи, одежды и работы; когда два чело-
века даже смотрят друг на друга со странной неохотой: когда существует молча-
ливое соглашение не появляться на людях вместе и разными улицами идти по
одному поручению? И однако рядом со всем этим жила потребность друг в друге
настолько огромная, что она так же естественно рождала чудеса, как заряженный
воздух душного дня рождает молнию. Сами братья этого почти не сознавали, но
телепатия была обыденным явлением в их жизни, и если один возвращался домой,
другой чувствовал его приближение за несколько кварталов.
Вдруг они обнаружили, что переписывать им надоело. Они спустились к морю
и занялись погрузкой и разгрузкой кораблей, не гнушаясь работать бок о бок с
индейцами Потом гоняли по провинциям обозы. Собирали фрукты. Были паром-
щиками. И всегда молчали. От этих трудов их лица стали мужественными, в них
появилось что-то цыганское. Стриглись они редко, и из под черной копны глаза
смотрели ошеломленно и хмуро. Далек, чужд, враждебен был мир вокруг — весь,
креме брата.
Но вот первая тень омрачила их союз, и тень эту бросила любовь к жен-
щине
Они вернулись в столицу и снова взялись переписывать роли для театра. В
один прекрасный вечер хозяин, предвидя полупустой зал, пустил их бесплатно.
Братьям не понравилось тс, что они увидели. И обыденная речь была для них
выхолощенным молчанием; до чего же тщетна тогда поэзия — этот выхочосток ре-
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
137
чи. Все эти упоминания о чести, доблести и пламенной любви, все эти метафоры
с птицами, Ахиллесом и драгоценными камнями утомляли. При соприкоснове-
нии с литературой в них просыпался тот же сумеречный ум, что шевелится порой
в глазах собаки, но они сидели терпеливо и разглядывали яркие свечи и богатые
костюмы. Между актами Перикола на время рассталась со своей ролью, надела
двенадцать нижних юбок и танцевала перед занавесом. Сославшись на то, что ему
еще надо переписывать, Эстебан ушел рано; Мануэль остался. Красные чулки и
туфли Периколы произвели впечатление.
Оба брата не раз поднимались и спускались со своими рукописями по пыль-
ной лестнице за сценой. Там они увидели раздражительную девушку в заношен
ном корсете, которая штопала перед зеркалом чулки, пока постановщик читал ей
вслух для запоминания ее роль. Она обрушила на мальчиков грозовой разряд сво-
их поразительных глаз, но тут же развеселилась, заметив, что они двойняшки. Она
тотчас затащила их в комнату и поставила рядом. Внимательно, весело и безжало-
стно рассматривала она каждый дюйм их лиц, пока наконец, положив руку на пле-
чо Эстебана, не воскликнула: «Он младше!» Это случилось несколько лет назад, и
братья об этом никогда не вспоминали.
С тех пор все пути Мануэля как будто вели мимо театра Поздно ночью он
бродил среди деревьев под окном ее артистической уборной. Мануэль не в пер
вый раз пленился женщиной. Оба брата и раньше обладали женщинами, но как
истинные латиняне — просто, особенно в годы работы в порту; а теперь его воля
и воображение впервые были порабощены Он поверял счастливее свойство про-
стых натур — отделять от любви удовольствие. Удовольствие перестало быть про-
стым, как еда; оно было осложнено любовью. Начиналась эта нелепая утрата соб-
ственной личности, пренебрежение всем, кроме драматических мыслей о любимой,
эта лихорадочная внутренняя жизнь, всецело сосредоточенная на Периколе, кото-
рая так изумилась бы и возмутилась, случись ей об этом узнать. Мануэль влю-
бился не из подражания литературе. Менее всего относились к нему слова, сказан-
ные лишь за пятьдесят лет до этого одним из самых язвительных людей Фран-
ции,— что многие никогда бы не влюбились, если бы не были наслышаны о любви.
Мануэль читал мало; он всего раз был в театре (где главным образом и царит ле-
генда о том, будто любовь — это преданность), а в перуанских песнях, которые
ему, наверно, приходилось слышать в тавернах, не в пример испанским очень
слабо отразился романтический культ идеализированной женщины. Когда
он повторял себе, что она прекрасна и богата и до невозможности остроумна
и любовница вице короля, ни одно из этих качеств, делавших ее менее доступ-
ной, не могло погасить его непривычное, нежное волнение. И вот в темноте он
прислонялся к дереву и, прикусив костяшки пальцев, слушал громкие удары
сердца.
А для Эстебана и его жизнь была достаточно полной. В его воображении не
оставалось места для новой привязанности — не потому, что сердце у него было
меньше, чем у Мануэля, а потому, что ткань его была проще. Теперь он сделал от-
крытие. от которого никто не может вполне оправиться,— что даже в самой совер
шейной любви один любит больше другого. Двое могут быть одинаково добры,
одинаково одарены, одинаково красивы, но не бывает двоих, которые любили бы
ДРУГ друга одинаково сильно. И вот Эстебан сидел в их комнате у оплывшей све-
чи и, прикусив костяшки пальцев, спрашивал себя, почему Мануэль так переме-
нился и почему из их жизни ушел всякий смысл.
Однажды вечером Мануэля остановил на улице мальчик и объявил, что Пе-
рикола требует его немедленно к себе. Мануэль свернул со своей дороги и напра-
вился к театру. Прямой, угрюмый и бесстрастный, вошел он в комнату актрисы
и молча стал. Камила хотела попросить его об одном одолжении и решила сна-
чала к нему подольститься, однако она не перестала расчесывать белый парик,
лежавший перед нею на столе.
— Ты пишешь для людей письма, правда? Будь добр, напиши для меня пись-
мо. Подойди, будь добр.
Он сделал два шага вперед.
138
ТОРНТОН уаплде?
— Вы оба никогда ко мне не заглядываете. Это с вашей стороны не по-испан
ски.— Она имела в виду «невежливо».— Кто ты — Мануэль или Эстебан?
— Мануэль.
— Все равно. Вы оба нелюбезны. Никогда ко мне не заходите. Я тут сижу
целыми днями, заучиваю глупые стихи, и никто ко мне не заходит, кроме разнос
чинов. Потому что я актриса, да?
Вступление не отличалось тонкостью, но для Мануэля оно было несказанно
сложным. Он только глядел на нее из тени своих длинных волос и не мешал ей
импровизировать.
— Я хочу доверить тебе написать для меня письмо, секретное письмо. Но
теперь я вижу, что ты меня не любишь и просить тебя об этом — все равно что
читать его вслух в каждом кабаке. Что означает твой взгляд, Мануэль? Ты мне
друг?
— Да, сеньора.
— Уходи. Пришли ко мне Эстебана. Ты даже свое «да, сеньора» говоришь
не как друг.
Долгое молчание. Наконец она подняла голову.
•— Ты еще здесь, нелюбезный?
— Да, сеньора... вы можете доверить мне любое дело... вы можете дове-
рить...
— Если я попрошу написать для меня письмо или два письма, ты обе-
щаешь не рассказывать ни одной душе, что в них было и что ты вообще их
писал?
— Да, сеньора.
— Чем ты поклянешься, Девой Марией?
— Да, сеньора.
— И сердцем святой Розы Лимской?
— Да, сеньора.
—• Ради всего святого, Мануэль, можно подумать, что ты глуп, как вол. Ма-
нуэль, я очень на тебя сердита. Ты вовсе не глуп. Ты не похож на глупца. Пожа-
луйста, перестань твердить «да, сеньора». Не будь таким глупым, не то я пошлю
за Эстебаном. Что с тобой происходит?
Тут Мануэль перешел на испанский и воскликнул с излишним жаром:
— Клянусь девой Марией и сердцем святой Розы Лимской — все, что ка-
сается письма, я сохраню в тайне.
— Даже от Эстебана,— подсказала Перикола.
— Даже от Эстебана.
— Вот, давно бы так.
Она жестом пригласила его к столу, где уже были разложены письменные
принадлежности. Диктуя, она расхаживала по комнате, хмурилась, раскачивала
бедрами. Подбоченясь, она вызывающе натягивала шаль на плечи.
— «Камила Перикола целует руки Вашей Светлости и говорит...» Нет, возь-
ми другой лист и начни сначала. «Сеньора Микаэла Вилегас, артистка, целует
руки Вашей Светлости и говорит, что, будучи жертвой завистливых и лживых
друзей, которых В. С. по доброте своей терпят возле себя, она не в силах более
выносить подозрения и ревность В. С-и. Слуга В. С-и всегда ценила дружбу В. С-и
и ничем, ни делом, ни помыслом, не оскорбила ее; но она не в силах более защи-
щаться от наветов, которым В. С. так охотно верят. Посему сеньора Вилегас, ар-
тистка, прозываемая Периколсй, возвращает с настоящим письмом те дары В. С-и,
которые еще находятся в ее распоряжении, ибо без доверия В. С-и слуга В. С-п
не видит радости в обладании ими».
Несколько минут Камила продолжала ходить по комнате, поглощенная
своими мыслями. Наконец, не взглянув даже на своего секретаря, она прика-
зала;
— Возьми другой лист. «Ты с ума сошел? Не вздумай посвятить мне еше
одного быка. Из-за него началась страшная война. Храни тебя небо, мой жеребе-
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
139
ночек. В пятницу ночью, в том же месте, в тот же час. Я могу немного запоздать,
потому что лиса не дремлет». Все.
Мануэль встал.
— Ты клянешься, что не наделал ошибок?
— Да, клянусь.
— Вот тзои деньги.
Мануэль взял деньги.
— Время от времени мне понадобится, чтобы ты писал мне письма. Обычно
мои письма пишет дядя Пио; но я не хочу, чтобы он знал об этих. Спокойной ночи.
Иди с богом.
Мануэль спустился по лестнице и долго стоял под деревьями не думая, не
шевелясь.
Эстебан знал, что брат живет в думах о Периколе, но даже не подозревал,
что он с ней видится. Несколько раз на протяжении следующих двух месяцев к не-
му подбегал маленький мальчик, спрашивал, кто он — Мануэль или Эстебан, и,
услышав, что он — только Эстебан, объяснял, что Мануэля требуют в театр. Эсте-
бан полагал, что брата вызывают переписывать, и поэтому появление в их комнате
ночного гостя было для него полной неожиданностью.
Близилась полночь. Эстебан лег в постель и глядел из под одеяла на свечу,
возле которой работал брат. Тихо постучали в дверь Мануэль открыл, и вошла
дама в густой вуали, запыхавшаяся и раздраженная. Она откинула с лица шарф и
нетерпеливо сказала:
— Быстро, чернила и бумагу. Ты — Мануэль, да? Ты должен написать мне
письмо, сейчас же.
На миг ее взгляд привлекли два блестящих сердитых глаза, устремленных на
нее с изголовья кровати. Сна прсбормотала:
— Э... ты уж меня извини. Я знаю, час поздний. Но мне очень нужно. Нельзя
откладывать.— Затем, повернувшись к Мануэлю, зашептала ему на ухо: — Пиши:
«Я, Перикола, не привыкла ждать на свиданиях». Дсписал? «Ты только cholo 4, и
есть матадоры получше тебя, даже в Лиме. Во мне половина кастильской крови,
и лучше меня актрисы на свете нет. У тебя больше не будет случая...» Ты успева-
ешь? «...заставить меня дожидаться, cholo, и я буду смеяться последней, петому
что даже актриса старится не так быстро, как тореро».
Для Эстебана в его темном углу вид Камилы, склонившейся к руке брата и
шепчущей ему на ухо, был окончательным свидетельством того, что образовалась
новая духовная близость, какой ему никогда не изведать. Он словно съежился в
пустоте — бесконечно крохотный, бесконечно лишний Он бросил последний взгляд
на сцену любви — тот рай, куда ему вход заказан,— и отвернулся к стене.
Камила схватила записку, едва она была закончена, пустила по столу монету
и в последнем всплеске черных кружев, алых бус и взволнованного шепота исчез-
ла из комнаты. Мануэль со свечей отвернулся от двери. Он сел наклонился впе-
ред, облокотившись на колени и сжав ладонями уши. Он боготворил ее. Он снова и
снова шептал себе, что боготворит ее, превращая звук в заклинание и преграду
мыслям.
Он выбросил из головы все, кроме напева, и эта пустота позволила ему по-
чувствовать состояние Эстебана. Он словно слышал голос из темноты, говорящий:
«Иди за ней, Мануэль. Не оставайся здесь. Ты будешь счастлив. В мире для всех
нас есть место». Потом чувство еще больше обострилось, и перед ним возник об-
раз брата, который уходит куда-то вдаль, снова и снова повторяя: «Прощай».
Мануэля охватил ужас; при свете его он увидел, что все остальные привязанно-
сти в жизни — только тени или горячечные видения, даже мать Мария дель Пи-
тар, даже Перикола. Он не понимал, почему страдание брата должно требовать
выбора между ним и Периколой, по он понимал, что Эстебан страдает.
Метис (исп.).
140
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
И он сейчас же принес ему в жертзу все — если мы вообще способны жертвовать
чем либо, креме того, что заведомо нам недоступно, и того, чем обладать, как под-
сказывает нам внутренний голос, было бы хлопотно или тягостно. Разумеется, у
Эстебана не было никаких оснований для жалоб. Ревновать он не мог, ибо в преж
них их приключениях им и в голову не приходило, что их верность друг другу мо-
жет поколебаться. Просто в сердце одного из них оставалось место для утонченной
поэтической привязанности, а в сердце другого — нет. Мануэль не мог понять это
до конца и, как мы увидим, лелеял смутное чувство, чю обвинен несправедливо.
Но чю Эстебан страдает — он понимал. В смятении он наугад искал средств удер-
жать брата, который словно исчезал вдали. И тут же одним решительным усилием
воли он выбросил Периколу из своего сердца.
Он задул свечу и лег на кровать. Он дрожал. Он произнес вслух с наигранной
небрежностью:
— Хватит, больше я ничего не пишу для этой женщины. Пусть идет и ищет
себе сводника в другом месте. Нели она еще придет сюда или пришлет за мной, а
меня не будет, так ей и скажи. Скажи ей ясно. Я больше не желаю иметь с
ней дело. — И вслед за этим начал читать вслух вечерний псалом. Но едва он
дошел до «sagitta volante in die» 5, как услышал, что Эстебан встал и зажигает
свечу.
— В чем дело? — спросил он.
— Я иду гулять,— угрюмо ответил Эстебан, застегивая пояс. И через секун
ду добавил как бы с гневом- — Тебе это незачем говорить... что ты сейчас ска
зал... ради меня. Мне зсе равно, пишешь ты ее письма или нет. Ради меня ничего
менять не нужно. Мне до этого дела нет.
— Ложись спать дурак! Господи, ты дурак, Эстебан! С чего ты взял, будто я
гозорю это из-за тебя? Ты не веришь, когда я гозорю, что у меня с ней все конче-
но? Ты думаешь, я опять хочу писать ее грязные письма и вот так получать за них
деньги?
— Все правильно. Ты любишь ее. Ты ничего не должен из-за меня
менять.
— Люблю ее? Ты рехнулся, Эстебан. Как я могу ее любить? На что мне
надеяться в этой любви? Ты думаешь, она давала бы мне писать эти письма, если
бы у меня была хоть какая-нибудь надежда? Ты думаешь, она швыряла бы мне
каждый раз монетку?.. Ты рехнулся, Эстебан, больше ничего.
Было долгое молчание. Эстебан не ложился спать. Он сидел при свече посре-
ди комнаты и постукивал ладонью по краю стола.
— Да ложись ты спать, дурак! — закричал Мануэль, приподнявшись на лок-
те под одеялом. Он говорил на их тайном языке, и от незнакомой боли в сердце
притворная ярость его восклицания прозвучала правдоподобнее.— Обо мне не бес-
покойся
— Не хочу. Я иду гулять,— отозвался Эстебан, взяв плащ.
— Куда ты пойдешь? Два часа ночи. Дождь. Разве можно сейчас идти и где-
то бродить часами? Слушай, Эстебан, я клянусь тебе, с этим все покончено. Я не
люблю ее. Только сперва любил.
Эстебан стоял уже в темном дверном проеме. Неестественным голосом, каким
мы произносим самые важные заявления в жизни, он пробормотал:
— Я стою у тебя на дсроге,— и повернулся, чтобы уйти.
Мануэль вскочил с крозати. В голове у него стоял страшный гул, кричал го-
лос, что Эстебан уходит навсегда, оставляет его навсегда.
— Во имя господа, во имя господа, Эстебан, вернись!
Эстебан вернулся, лег в постель, и они не заговаривали об этом несколько
месяцев.
5 Стрелы, летящей днем (лат.).
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
141
На другой же вечер Мануэлю представился случай подтвердить свое реше-
ние. Посыльному, явившемуся от Периколы, сурово велели передать актрисе, что
писать для нее письма Мануэль не будет.
Однажды вечером Мануэль распорол колено о кусок металла.
Оба брата и дня не болели в своей жизни, и теперь Мануэль с недоумением
наблюдал, как пухнет его нога, и чувствовал, как волнами прокатывается по телу
боль. Эстебан сидел рядом и всматривался в его лицо, пытаясь представить себе,
чтс такое сильная бель. Наконец как-то в полночь Мануэль вспомнил, что один
городской цирюльник рекомендует себя па вывеске опытным брадобреем и хирур
гом. Эстебан побежал через весь город за ним Он заколотил в дверь. Из окна вы-
сунулась женщина и объявила, что ее муж возвратится только утром. В страшные
часы ожидания они говорили друг другу, что когда врач осмотрит ногу, все будет
хорошо Он что-нибудь сделает, и через день-другой, а то и просто через день, а
то и раньше Мануэль будет ходить как ни в чем не бывало.
Цирюльник пришел и прописал разные отвары и мази. Эстебану оп наказал
каждый час прикладывать к ноге брата холодные тряпки. Цирюльник удалился,
и братья сели ждать, когда утихнет боль. Но пока они сидели, глядя друг другу
в лицо в ожидании чуда науки, боль усиливалась. Снова и снова Эстебан подходил
к брату с мокрым полотенцем; оказалось, что самым страшным был момент, ког-
да его прикладывали. При всей своей бесконечной стойкости. Мануэль не мог удер-
жаться от крика и метался по кровати. Наступила ночь, а Эстебан все так же не
нозмутимо ждал, наблюдал, работал Девять, десять, одиннадцать. Теперь, когда
подходило время менять компресс (а час так музыкально отбивали все башни),
Мануэль умолял Эстебана не делать этого. Он прибегал к обману и уверял, будто
почти ничего не чувствует. Но Эстебан, хотя его сердце разрывалось от боли, а
губы вытягивались в железную нить, закатывал одеяло и люто приматывал поло-
тенце к ноге Мануэль постепенно впал в бред, и когда менялся компресс, все мыс-
ли, которые он не позволял себе в здравом уме, разросшись, срывались у него с
языка. В два часа, обезумев от боли и ярости, он до пояса выбросился из постели,
так что голова ударилась об пол, и закричал:
— Сошли господь твою душу в самый холодный ад! Терзай тебя тысяча
дьяволов, Эстебан! Будь ты навеки проклят, слышишь?
У Эстебана дух занялся, оп вышел в переднюю и прислонился к двери, широ-
ко раскрыв глаза и ловя ртом воздух. А из комнаты еще доносилось:
— Да, Эстебан, будь проклята твоя скотская душа навеки, ты слышишь?
За то, что встал между мной и тем, что было мое по праву. Опа была моя,
слышишь? Пс какому праву ты...— И он пускался в подробные описания Пери
иолы.
Такие вспышки повторялись каждый час. Эстебан не сразу понял, что в эти
минуты сознание брата затемнено. После первых мгновений ужаса, которому спо-
собствовала его глубокая религиозность, он возвращался в комнату и, понурясь,
приступал к своим обязанностям.
К рассвету брат стал спокойнее. (Ибо какому из человеческих недугов рас-
свет не приносит видимого облегчения?) И в один из таких светлых промежутков
он мирно сказал Эстебану:
— Сын божий! Мне легче, Эстебан. Однако эти тряпки помогают Увидишь,
завтра я буду на ногах! Сколько ночей ты не спал. Увидишь, больше я не до-
ставлю тебе хлопот, Эстебан.
— Какие хлопсты, глупый?
— Ты не принимай меня всерьез, когда я не велю тебе прикладывать поло-
тенце, Эстебан.
Долгое молчание. Наконец Эстебан вымолвил еле слышно:
— Я думаю... Как ты думаешь, может быть, стоит позвать Периколу? Она бы
зашла к тебе на несколько минут... Я хочу сказать...
— Она? Ты все еще думаешь о ней? Я не хочу ее видеть. Нет, ни за что.
142
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
Но Эстебан еще не был удовлетворен. Из глубин своею существа он вытянул
еще несколько фраз:
— Мануэль, тебе ведь кажется еще — правда? —что я стою между тобой и
Периколой, и ты не помнишь, как я сказал — обо мне не беспокойся? Клянусь те-
бе, я был бы рад, если бы ты с ней ушел или еще как-нибудь...
— Ты опять за старое, Эстебан? Говорю тебе — и бог свидетель — я совсем
о ней не думаю. Ее для меня нет. Когда наконец ты об этом забудешь, Эстебан?
Говорю тебе, я рад, что все есть так, как есть. Слушай, я могу рассердиться, если
ты все время будешь это вспоминать.
— Мануэль, я не заговорил бы об этом, но когда ты сердишься на меня
из-за тряпки... ты и за это сердишься. И ты говоришь об этом, ты....
— Пойми, я не отвечаю за свои слова. Нсга-то болит, ясно?
— Значит, ты проклинаешь меня не за то... что я как будто стою между то-
бой и Периколой?
— Проклинаю... тебя? Почему ты так говоришь? Ты с ума сходишь, Эстебан,
что тебе мерещится? Ты совсем не спал, Эстебан. Я тебя замучил, из-за меня ты
теряешь здоровье. Но вот увидишь, я больше не доставлю тебе хлопот Как я мог
проклинать тебя, Эстебан, если, кроме тебя, у меня никого нет? Понимаешь, в чем
дело — когда холодная тряпка прикасается, я просто не з себе. Понимаешь? Не
обращай внимания. Пора уже ее менять. Я не скажу ни слова
— Нет, Мануэль, этот раз я пропущу. Вреда не будет, один раз я про-
пущу.
— Мне надо поправиться. Надо поскорее встать на ноги. Накладывай ее. Но
погоди минуту, дай мне распятье. Клянусь кровью и телом Христовым, если я
скажу что нибудь против Эстебана, я так не думаю — это просто глупые слова
бреда из-за боли в ноге. Боже, зерни мне скорей здорозье, аминь. Клади. Давай.
Я готов
— Слушай, Мануэль, вреда не будет, если я разок пропущу. Наоборот, тебе
станет легче, если тебя лишний раз не дер"ать.
— Нет, мне надо поправиться. Врач сказал, это надо делать. Я не скажу ни
слова, Эстебан.
И все начиналось снова.
На другую ночь проститутка из соседней комнаты, оскорбленная грубыми вы-
ражениями, начала барабанить в стену. Священник из комнаты напротив выходил
в коридор и стучал в дверь. Весь этаж в негодовании собирался перед их комна-
той. Хозяин заезжего двора поднялся по лестнице, громко обещая постояльцам,
что утром же выкинет братьев на улицу. Эстебан выходил со свечой в коридор и
позволял им срывать па себе злость сколько им хочется; по после этого в самые
трудные минуты ои стал зажимать брату рот ладонью. Это увеличило ожесточение
Мануэля против него, и он бормотал всю ночь напролет.
На третью ночь Эстебан послал за священником, и средь исполинских теней
Мануэль причастился и умер
С этого часа Эстебан избегал приближаться к дому. Он уходил далеко, но
потом брел назад и слонялся, разглядывая прохожих, в нескольких кварталах от
места, где лежал брат. Хозяин заезжего двора, отчаявшись пронять его и вспомнив,
что мальчики воспитывались в монастыре Санта Марии Розы де лас Розас, послал
за настоятельницей. Просто и решительно она распорядилась всем, что нужно
было сделать Наконец она пришла на угол и заговорила с Эстебаном. Он сле-
дил за ее приближением взглядом, в котором боролись привязанность с недове-
рием. Но когда она подошла к нему, он повернулся боком и стал смотреть в сто
рсну.
— Я хочу, чтобы ты мне помог. Ты не пойдешь домой попрощаться с бра-
том? Ты не пойдешь, не поможешь мне?
— Нет.
— Ты не хочешь мне помочь!
Долгая пауза. И вдруг, когда она стояла перед ним в полной беспомощ-
ности, ей вспомнился один случай, происшедший много лет назад: близнецы —
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
143
им было тогда лет пятнадцать — сидели у ее ног и она рассказывала им
о Голгофе. Их большие серьезные глаза не отрывались от ее губ. Вдруг Ма
нуэль громко закричал: «Если бы мы с Эстебаном там были, мы бы им не поз-
волили!»
— Ладно, если ты не хочешь-мне помочь, ты скажешь мне, кто гы?
— Мануэль,— сказал Эстебан.
— Мануэль, пойдем туда, посиди со мной хоть немного.
Долгое молчание: потом:
— Нет.
— Ну, Мануэль, милый Мануэль, неужели ты не помнишь, сколько вы сде-
лали для меня, когда были детьми? Бы готовы были идти через весь город по ка-
кому нибудь мелкому поручению. А когда я болела, вы просили кухарку, чтобы
она разрешила вам подавать мне суп. (Другая женщина сказала бы: «Вы помните,
сколько я для вас сделала?»)
- Да.
— И у меня, Мануэль, была утрата. И у меня... когда то... Но мы знаем, что
господь принял его в свои руки...
Это нисколько не помогло. Эстебан рассеянно отвернулся и пошел прочь.
Сделав шагов двадцато, он остановился и заглянул в поперечный проулок, как
собака, когда она хочет убежать, по боится обидеть зовущего ее хозяина.
Больше ничего от него не добились. Когда двинулась по городу жуткая про-
цессия с черными клобуками и масками, горящими средь бела дня свечами, грудой
черепов, выставленной напоказ, и устрашающими псалмами, Эстебан следовал за
ней параллельными улицами, подглядывая издали, как дикарь.
Вся Лима заинтересовалась разлукой братьев. Хозяйки сочувственно пере-
шептывались об этом., вывешивая на балконах ковры. Мужчины в харчевнях, упо-
миная о них, качали головами и некоторое время курили в мопчапии. Приезжие
из отдаленных от меря областей рассказывали, что видели Эстебана, с глазами
как угли, блуждавшего по сухим руслам рек или среди гигантских руин древней
расы. Пастух набрел на него, когда он стоял под звездами на вершине холма, сон-
ный или в забытьи, мокрый от росы. Несколько рыбаков видели, как он заплывал
далеко в море. Время от времени он находил работу, нанимался пастухом или по-
гонщиком, но через несколько месяцев исчезал и скитался из провинции в провин-
цию. Но он всегда возвращался в Лиму. Однажды он появился у дверей артисти-
ческой уборной Еериколы: он словно хотел заговорить, внимательно посмотрел на
нее и скрылся. Однажды в кабинет матери Марии дель Пилар вбежала монахиня
с известием, что Эстебан (которого люди звали Мануэлем) слоняется у дверей мо
настыря. Настоятельница поспешила на улицу. Вот уже который месяц она спра-
шивала себя, какая уловка поможет склонить этого полубезумного мальчика к воз-
вращению в их лоно. Вооружившись всей важностью и спокойствием, на какие
была способна, она появилась в дверях монастыря и, посмотрев на него, тихо про-
говорила: «Мой друг». Он ответил ей тем же взглядом привязанности и недоверия,
что и в прошлый раз, и стоял дрожа. Она снова прошептала: «Мой друг» — и сде-
лала шаг вперед. Внезапно Эстебан повернулся, бросился бежать и исчез. Мать
Мария дель Пилар, спотыкаясь, кинулась к своему столу и, упав на колени, вос-
кликнула с сердцем: «Я молила о мудрости, а Ты мне ее не дал. Ты отказал мне
в самой малой милости. Я всего лишь поломойка...» Но после того, как она нало-
жила на себя епитимью за эту дерзость, ее осенила мысль послать за капитаном
Альзарадо. Тремя неделями позже она имела с ним десятиминутную беседу. А на
другой день он выехал в Куско, где Эстебан, по слухам, занимался перепиской для
университета.
Странная и благородная личность жила в те годы в Перу — капитан Альва
радо, путешественник. Его обжигали и дубили все непогоды на свете. Он стоял
на площади, широко расставив ноги, словно на палубе в качку. Глаза у него были
странные, не приученные к близким расстояниям, слишком привыкшие ловить
проблеск созвездия между тучей и тучей или очертания мыса под дождем. Его за-
мкнутость для большинства из нас легко объяснялась его странствиями, но марки-
144
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
за де Монтемайор видела ее в другом свете. «Письмо это доставит тебе собствен-
ной персоной капитан Альварадо, — писала она дочери.— Представь его своим гео-
графам, мое сокровише,— хотя, боюсь, им будет не по себе, ибо он — бриллиант
искренности. Им никогда не встретить человека, который путешествовал бы так
далеко. Вчера ночью он рассказывал мне о некоторых своих плаваниях. Вообрази,
как его корабль пробивается сквозь мере травы, вспугивает тучу рыб, словно
июньских кузнечиков, или скользит между ледяных островов. О, он был в Китае
и поднимался по рекам Африки. Но он не просто искатель приключений и как
будто не гордится открытием новых земель; он и не просто купец. Однажды я ста-
ла допытываться, почему он так живет, он уклонился от ответа. Я узнала от моей
прачки то, что кажется мне причиной его непоседливости. Дитя мое — и у него
было дитя- дочь моя — у него была дочь. Она едза достигла зозраста, когда могла
приготовить ему воскресный обед или починить его одежду. В те дни он плавал
только между Мексикой и Перу, и сотни раз она махала ему рукой при встрече
или на придание. Не нам судить, была ли она прекраснее и умнее тысяч других
девочек, живших вокруг, но она была — его. Тебе, наверное, покажется постыд
ным, что этот железный человек блуждает по земле, словно слепец по пустому
дому, из-за того лишь, что потерял девчонку, несмышленыша. Нет, чет, тебе
этого не понять, моя ненаглядная; я же понимаю и бледнею. Ечера ночью он си-
дел со мной и говорил о ней. Он подпер щеку рукою и, глядя в огонь, промолвил:
«Порой мне кажется, что она в Англии». Ты будешь смеяться надо мной, но я ду-
маю, что он мыкается по полушариям, чтобы убить время между сегодня и ста
ростью».
Братья всегда питали глубокое уважение к капитану Альварадо. Когда-то они
у него работали, и из молчания троих слагалось ядрышко смысла в этом мире бах-
вальства, самооправданий и велеречия. И поэтому теперь, когда великий путеше-
ственник вошел в темную кухню, где ел Эстебан, юноша отодвинул свой стул в
темный угол, но про себя обрадовался. Капитан не подавал виду, что узнал или
даже заметил его, пока не кончил трапезу. Эстебан давно кончил есть, но, не же-
лая вступать в разговор, выжидал, когда капитан покинет пещеру. Наконец капи-
тан подошел к нему и сказал:
— Ты Эстебан или Мануэль. Один раз ты работал у меня на разгрузке. Я
капитан Альварадо
— Да,— отвечал Эстебан.
— Как живешь?
Эстебан что-то пробормотал.
— Я ищу крепких парней в новое плавание.— Молчание.— Пойдешь со
мной? — Молчание белее долгое.— В Англию. И Россию .. Тяжелая работа .. Хо-
рошие заработки... Далеко от Перу. Как?
Эстебан как будто не слушал. Он сидел, глядя на стол. Наконец капитан воз-
высил голос, словно обращаясь к глухому:
— Я говорю- хочешь пойти со мной в плаванье?
— Да, пойду,— вдруг ответил Эстебан.
— Отлично. Отлично. Брат твой мне тоже нужен, само собой.
— Нет.
— Почему? Он не захочет?
Эстебан что-то промямлил, глядя з сторону. Потом, привстав, произнес:
— Мне надо идти. Мне надо повидать одного человека по одному делу
— Давай я сам поговорю с братом. Где он?
— Умер,— сказал Эстебан.
— А... Я не знал. Не знал. Извини.
— Да,— сказал Эстебан — Мне надо идти.
— Угу. Ты кто? Как тебя звать?
— Эстебан
— Мануэль когда умер?
— Он... Всего несколько недель. Расшиб себе колено и... Всего несколько
недель.
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
145
Оба смотрели в пол.
— Сколько тебе, Эстебан?
— Двадцать два.
— Ну так договорились, пойдешь со мной?
- Да.
— Ты, может быть, не привык к холоду.
— Нет. Я привык... Мне надо идти. Мне надо в город повидать одного че-
ловека по одному делу.
— Ладно, Эстебан. Приходи сюда ужинать и мы поговорим о плавании.
Приходи выпьем с тобой вика. Придешь?
— Да, приду.
— С богом.
— С богом.
Они поужинали вместе и условились что завтра утром отправятся в Лиму.
Капитан сильно его напоил. Сначала они наливали и пили, наливали и пили
в молчании. Потом капитан заговорил о кораблях и их курсах. Он задавал Эсте-
бану вопросы о такелаже и о путеводных звездах. Потом Эстебан заговорил о дру-
гом, заговорил очень громко.
— На судне вы должны все время заставлять меня что нибудь делать Я бу-
ду делать все, все. Я буду взбираться на мачты и крепить снасти; буду стоять на
вахте всю ночь — потому что, понимаете, я все равно плохо сплю. И, капитан Аль-
варадо, на судне вы должны притворяться, будто не знаете меня. Притворитесь,
будто вы меня ненавидите больше всех, чтобы все время задавать мне работу.
Я больше не могу сидеть на месте и переписывать за столом. И не рассказывайте
про меня людям... то есть про...
— Я слышал, что ты вошел в горящий дом, Эстебан, и кого-то вы-
тащил.
— Да. И не обжегся — ничего. Вы знаете,— закричал Эстебан, навалившись
на стол,— нам не позволено убивать себя; вы же знаете, что не позволено’ Это
все знают. Но если ты прыгнул в гсрящий дом. чтобы кого-то спасти, это не зна
чит. что ты убил себя. И если ты стал матадором и тебя бык забодал, это не зна-
чит, что ты убил себя. Ты только не должен подставляться быку нарочно. Вы
когда-нибудь видели, чтобы животные убивали себя, даже когда у них нет выхода?
Они ни за чго не прыгнут в реку или еще куда нибудь, даже когда у них нет зы
хода. Некоторые говорят, что лошадь прыгает в костер. Это правда?
— Нет. не думаю, что это правда.
— Я не думаю, что это правда. У нас была собака Ну ладно, я нс должен
об этом думать. Капитан Альварадо, вы знаете мать Марию дель Пилар?
- Да.
— Я хочу до того, как уеду, сделать ей подарок. Капитан Альварадо, я
хочу, чтобы вы мне выдали все жалованье вперед — деньги мне больше нигде не
понадобятся,— и я хочу купить ей подарок сейчас. Это подарок не от одного меня.
Она была... Выла...— Тут Эстебан хотел произнести имя брата, но не смог. Вме-
сто этого он продолжал, понизив голос: — У нее было какое-то . у нее была
большая потеря, давно. Она мне сама сказала. Я не знаю, кто у нее был, и я хочу
ей сделать псдарок. Женщины это хуже переносят, чем мы.
Капитан пообещал подыскать с ним утром какую-нибудь вещь Эстебан еще
долго говорил об этом. Наконец, увидев, как он соскользнул под стол, капитан
поднялся и вышел на площадь перед трактиром Он смотрел на линию Анд и на
звездные ручьи, вечно льющиеся в небе. И где-то в воздухе витал дух и улыбался
ему, и в тысячный раз дух повторял ему серебристым голосом: «Не уезжай на-
долго. Я буду совсем большая, когда ты вернешься». Затем он вошел в дом, пере-
нес Эстебана в его комнату и долго сидел, глядя на него
На другое утро, когда Эстебан вышел, капитан уже ждал его у подножия
лестницы.
Ю «Новый мир» № 12
146
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
— Мы отправимся, как только ты соберешься,— сказал капитан.
В глазах юноши опять возник странный блеск. Он выпалил’
— Нет я не еду. Я все же не еду.
— Эстебан! Ты же обещал мне, что поедешь.
— Это невозможно Я не могу ехать с вами.— И он стал подниматься
обратно.
— Поди сюда на минуту, Эстебан, на одну минуту.
— Я не могу ехать с вами. Я не могу уехать из Перу.
— Я хочу тебе кое-что сказать.
Эстебан спустился с лестницы.
— А как быть с подарком для матери Марии дель Пилар? — спросил ка-
питан вполголоса. Эстебан молчал и смотрел на вершины гор.— Неужели ты хо-
чешь лишить ее подарка? Видишь ли... он может много для нее значить.
— Ладно.— пробормотал Эстебан, словно отот довод сильно на него подей-
ствовал.
— Так. Кроме того, океан лучше Перу. Ты знаешь Лиму, Куско и дорогу.
Тут тебе уже нечего узнавать. Океан — вот что теб.» нужно понимаешь? Кроме
того, на борту ты каждую минуту будешь занят. Я позабочусь об этом. Иди соби-
райся. поедем.
Эстебан старался прийти к какому нибудь решению. Раньше всегда решал
Мануэль, но даже Мануэль никогда не стоял перед таким важным выбором. Эсте-
бан медленно двинулся наверх. Капитан ждал его, и ждал так долго, что под ко-
нец решил подняться до половины лестницы и прислушался. Сперва было тихо,
потом послышались звуки, которые его воображение разгадало сразу. Эстебан со-
скреб штукатурку около балки и прилаживал веревку. Капитан дрожа стоял на
лестнице. «Может, так лучше,— сказал он себе.— Может, не мешать ему. Может,
это все, что ему осталось». Затем, услышав новый звук, он ринулся на дверь,
ввалился в комнату и подхватил юношу.
— Уходи!—закричал Эстебан.— Оставь меня. Не вмешивайся.— Эстебан
ничком упал на пол.— Я один, один, один! — закричал он.
Капитан стоял над ним. его широкое некрасивое лицо было серо и изборож-
дено болью; он заново переживал свои прежние часы. Во всем, что не касалось
морской науки, он был самым неуклюжим оратором на свете; но в иные минуты
нужно высокое мужество, чтобы говорить банально. Он не был уверен, что ле-
жавший на полу услышит его, но он сказал:
— Мы делаем что можем. Мы бьемся, Эстебан, сколько есть сил. Но это,
понимаешь, ненадолго. Время идет. Ты удивишься, как быстро оно проходит.
Они отправились в Лиму. Когда они достигли моста Людовика Святого ка-
питан спустился к речке, чтобы присмотреть за переправой каких-то товаров, а
Эстебан пошел по мосту и рухнул вместе с ним.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ДЯДЯ ПИО. ДОН ХАИМЕ
В одном из своих писем (XXIX) маркиза де Монтемайор пытается передать
впечатление, которое произвел на нее «наш пожилой Арлекин» дядя Пио: «Все
утро, душа моя, я сидела в зелени балкона, вышивая тебе комнатные туфли,—
сообщает сна дочери.— И так как золотая канитель не занимала меня целиком, я
могла наблюдать деятельность сообщества муравьев в стене подле меня. Где-то
за перегородкой они терпеливо разрушали мой дом. Каждые три минуты между
двух досок появлялся маленький рабочий и сбрасывал на пол крошку дерева. По-
том. помахав мне усиками, он деловито исчезал в таинственном пассаже. Тем вре-
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
147
менем многочисленные его братья и сестры семенили взад и вперед по своему
тракту, останавливаясь, чтобы помассировать друг другу голову,— или, если спе-
шили с донесением особой важности, сердито отказывались массировать и подвер-
гаться массажу. И я сразу вспомнила дядю Пио. Почему? N кого еще могла я
видеть это движение, каким он уловляет проходящего аббата или слугу и шепчет,
приложив губы к уху своей жертвы? И правда — еще полдень не настал, а я уви
дела, как он опять спешит по какому-то таинственному делу. Будучи самой глу-
пой и самой праздной из женщин, я послала Еепиту за кусочком нуги и поместила
его на муравьином тракте. Подобным же образом я передала в кафе Писарро
просьбу прислать ко мне дядю Пио, если он объявится там до захода солнца.
Я дам ему старую погнутую салатную вилку с бирюзой, а он принесет мне список
новой баллады о герцогине Ол в-с, которую у нас все распевают. Дитя мое, ты
должна получать все самое лучшее, и получать первой».
И в следующем письме. «Моя дорогая, дядя Пио — самый восхитительный
мужчина на земле, исключая твоего мужа. Он второй среди самых восхитительных
мужчин на земле. Речь его очаровательна. Если бы не его дурная репутация,
я взяла бы его в секретари. Он писал бы все мои письма, а потомки вставали бы,
отдавая дань моему остроумию. Увы, он так трачен болезнью и дурной компани-
ей, что мне придется оставить его на дне. Он не только похож на муравья, он по-
хож на сальную колоду карт. И я сомневаюсь, что все воды Тихого океана отмоют
его до прежней чистоты и благоухания. Но как божественно звучит в его устах
испанский и какие изысканные мысли передает! Вот что значит подвизаться в те
атре и не слышать ничего, кроме кальдеронова разговора. Увы! Что нарушилось
в этом мире, если он так дурно обходится с подобным существом? Глаза его пе-
чальны, как у коровы у которой отняли десятого теленка».
Прежде всего вам следует знать, что этот дядя Пио был горчичной Перико-
лы. Кроме того, он был ее учителем пения, ее парикмахером, ее массажистом, ее
лектрисой, ее посыльным, ее банкиром и — добавляла молва — ее отцом. Напри-
мер, он разучивал с ней ее роли. По городу ходил слух, будто Камила умеет чи
тать и писать. Такая похвала была незаслуженной: дядя Пио и писал за нее и чи-
тал. В разгар сезона труппа играла две три новые пьесы в неделю, и поскольку
в каждой имелась большая и цветистая роль для Периколы — сама задача вы-
учить роль была отнюдь не пустячной.
За пятьдесят лет Перу из окраинной страны преобразилось в страну возрож-
дения. Интерес к музыке и театру был необычаен. Праздники справляла Лима,
слушая утром мессу Томаса Луиса да Виттория, а вечером — искрящуюся поэзию
Кальдерона. Правда, была у жителей Лимы слабость вставлять пошлые песенки
в самые изящные комедии и сдабривать слезливыми украшениями самую строгую
музыку: зато, по крайней мере, они никогда не предавались скуке вымученного
благоговения. Если им не нравилась героическая комедия, они без колебания оста-
вались дома; если они были глухи к полифонии, ничто не помешало бы им пойти
к более ранней службе. Когда архиепископ вернулся из короткой поездки в Испа-
нию, вся Лима спрашивала. «Что он привез?» Наконец разнеслась весть, что он
вернулся с томами месс и мотетов Палестрины, Моралеса и Виттория и тридцатью
пятью пьесами Тирео де Мотины, Руиса де Аларкона и Морето. В его честь устро-
или празднество. Школа певчих и зеленый зал Комедии были завалены даре-
ными овощами и пшеницей. Все общество жаждало напитать посланцев этой
красоты.
Таков был театр, где поднималась к славе Камила Перикола. Столь богат
был репертуар и суфлер столь надежен, что немногие пьесы шли более четырех
раз в сезон. В распоряжении директора были все сокровища испанской драмы
XVII века, включая многое, что не дошло до нас. Перикола выступала в ста пье
сах одного только Лопе де Вега. В ту пору в Лиме было много превосходных ак-
трис, но лучше нее — ни одной Подмостки Испании были слишком далеко, и со-
граждане не понимали, что она — первая актриса в испанском мире. Они вздыха-
ли о том, чтобы хоть одним глазом взглянуть на мадридских звезд, которых
никогда не видели и наделяли неведомыми достоинствами. Только один
10’
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
148
человек твердо знал, что Перикола — великая артистка: это был ее наставник
дядя Пио.
Дядя Пио происходил из хорошего кастильского дома, но был незаконно-
рожденным. Десяти лет он сбежал из гасиенды отца з Мадрид и был разыски-
ваем без усердия. С тех гор он вел жизнь пройдохи. Он обладал шестью качества-
ми авантюриста: памятью на имена и лица при склонности менять свои собствен-
ные: даром к языкам; неистощимой изобретательностью; скрытностью; талантом
завязывать разговор с незнакомцами; и той свободой от совести, что рождается из
презрения к сонным бсгачам, которых он доил. С десяти лет до пятнадцати он
распространял рекламные листки купцов, держал лошадей и выполнял конфиден
циальные поручения. С пятнадцати до двадцати дрессировал медведей и змей для
бродячих цирков: стряпал и готовил пунши: терся у самых дорогих таверн и
шептал на ушко приезжим разные сведения — иногда вполне безобидные, напо-
добие того, что какая-нибудь аристократическая фамилия вынуждена распродавать
столовое серебро и хочет обойтись без комиссионных серебренику. Он состоял
при всех театрах города и умел аплодировать за десятерых. Он распространял
наветы — по столько-то за навет. Он торговал слухами об урожае и доходности
земельных участков. С двадцати до тридцати к его услугам прибегали самые вы-
сокие круги — правительство посылало его поднимать в горах нерешительные вос-
стания, с тем чтобы правительство могло явиться туда и решительно их разгро-
мить. Осмотрителен он был настолько, что французская партия использовала его,
зная, что австрийская партия использует его тоже. Он имел продолжительные бе-
седы с принцессой Дез Юрсен, но приходил и уходил по черной лестнице. На этом
этапе ему уже не приходилось обеспечивать господам развлечения или жать на
лоскутной ниве клеветы.
Ни одним делом не занимался он дольше двух недель подряд, даже если оно
сулило баснословные барыши. Сн мог бы стать хозяином цирка, директором теат-
ра, антикваром, импортером итальянских шелков, секретарем во дворце или в со
боре, поставщиком провианта, спекулянтом недвижимостью, торговцем развлече-
ниями и удовольствиями. Но в характере его казалось, была заложена — благо
даря ли случайности или раннему детскому увлечению — неохота владеть чем бы
то ни было, быть связанным, стеснять себя прочными отношениями. Это уберегло
его, между прочим, от воровства. Несколько раз он крал, но пожива не переве-
шивала страха очутиться под замком; у него хватало находчивости, чтобы
ускользнуть от всех полиций на свете, однако ничто не могло бы предохранить
его от ябед его врагов. Точно так же в одно время он опустился до сыска для
инквизиции, но когда у него на глазах нескольких ею жертв увели в колпаках,
он почувствовал, что связался с учреждением, чьи шаги едва ли можно пред-
угадать.
Годам к двадцати дядя Пио ясно осознал, что в жизни у неге есть три цели.
На первом месте была эта жажда независимости, вылившаяся в любопытную фор-
му, а именно — в желание быть разносторонним, таинственным и всеведущим. Он
охэтне отказывался от почестей общественной жизни, если втайне мог чувство-
вать, что наблюдает людей издали и свысока, зная о них больше, чем знают они
сами, и знание это таксво. что, пустив его в ход, он становится поверенным в де-
лах государства и отдельных лиц. Во вторую очередь, он желал всегда быть около
прекрасных женщин, которым он в лучшем и худшем смысле слова поклонялся.
Близость к ним была необходима ему как воздух. Его благоговение перед красо
той и обаянием было у всех на виду и вызывало насмешки, зато дамы театра, дво
ра и веселых домов обожали в нем ценителя. Они мучали и оскорбляли его и
просили у него совета — и находили необычайное утешение в его нелепей пре-
данности. Он немало терпел от их приступов бешенства, их низости, их слезных
признаний; он просил одного - - чтобы его изредка принимали, чтобы ему доверя-
ли, позволяли как доброй и придурковатой собачонке ходить по их комнатам, раз-
решали писать за них письма Его интерес к их уму и сердцу был ненасытен. Он
никогда не ждал от них любви (воспользуемся раз этим словом в переносном
смысле), на это он гратил свои деньги в самых подозрительных кварталах города.
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
149
он был до отчаяния непривлекателен со своей жидкой бородкой, жидкими усами
и большими, до смешного печальными глазами. Женщины были его паствой, от
них получил он прозвище дядя Пио, б их несчастьях раскрывался он лучше всего:
когда они лишались благосклонности, он ссужал их деньгами; когда они болели,
он сохранял им верность дольше, чем охладевающие любовники и раздраженные
служанки' когда возраст или недуг отнимали у них красоту он служил им в па-
мять об их былой красоте; когда они умирали, его искренняя скорбь сопутствовала
им до последнего порога.
И в-третьих, он хотел быть поближе к тем, кто любит испанскую литературу
и ее шедевры — особенно в театре. Все эти сокровища он открывал сам, одал
живаясь или воруя в библиотеках своих покровителей, и упивался ими втайне, так
сказать, за сценой своей беспорядочной жизни. Он презирал великих мира сего,
которые, при всей своей образованности и лоске, не обнаруживали ни интереса, ни
изумления перед чудесами словесною строя у Кальдерона и Сервантеса. Он меч-
тал сам сочинять стихи. Он и не подозревал, что многие сатирические песни на-
писанные им для водевилей, вошли в народный обиход и разносились по всем
трактам.
В результате одной из тех ссор, что так естественно вспыхивают в публич-
ных домах, жизнь его чрезмерно осложнилась и он переехал в Перу. Дядя Пио
перуанский был еще более много! ранен, чем дядя Пио европейский. И здесь он
промышлял недвижимостью, цирками, увеселениями, восстаниями, древностями.
Китайскую джонку из Кантона прибило к берегам Америки; он выволок на берег
тюки с темно-красным фарфором и продал вазы собирателям редкостей. Он разве
дал чудодейственные снадобья инков и завел лихую торговлю пилюлями. Через
четыре месяца он знал чуть ли не каждого в Лиме. Позже он распоостранил круг
своих знакомств на десятки приморских городов, шахтерских станов и глубинных
селений. Его претензии на всеведение становились все белее и более обоснован-
ными. Вице-король открыл дядю Пио со всем его богатством познаний и много раз
прибегал к его услугам. При общем оскудении рассудка дон Андрес сохранил
один талант — он был мастером обхождения с доверенными слугами. С дядей Пио
он был чрезвычайно тактичен и даже выказывал уважение; он понимал, какие по-
ручения ему неудобно давать и учитывал его потребность в разнсобоазии и досу-
ге. В свою очередь, дядя Пио постоянно удивлялся тому, как мало использует
этот наместник свое положение — чтобы управлять страной, потакать своим
прихотям и просто для удовольствия играть чужими судьбами: однако слуга
любил хозяина за то, что гот мог цитировать из любого предисловия Сервантеса,
и за то, что язык его еще не совсем утратил кастильскую остроту. Но раз по
утрам дядя Пио входил во дворец коридорами, где можно было встретить толь-
ко исповедника да наемного громилу, и сидел с вице королем за утренним шоко
ладом.
Но при всей своей деловитости дядя Пио так и не разбогател. Можно было
подумать, что он бросал предприятие, когда оно грозило стать успешным. Хотя
никто об этом не знал, у нею был собственный дом. Он был полон собак, которые
плодились и умножались, а верхний этаж был отведен птицам. Но и в этом цар-
стве он был одинок и горд в своем одиночестве, словно оно возвышало его над
людьми Наконец ему выпало приключение, явившееся словно странный дар не-
бес и объединившее все три великие цели его жизни: страсть наблюдать за
жизнью других, поклонение прекрасным женщинам и восторг перед сокровищами
испанской литературы. Он открыл Камилу Периколу. Ее настоящее имя было
Микаэла Вилегас. Двенадцатилетней девочкой она пела в кафе а дядя Пио был
душой всех кафе. И вот когда он сидел среди гитаристов и смотрел на угловатую
девчонку, которая пела баллады, копируя каждую модуляцию более опытных пе-
виц, выступавших ранее, в голове его родился замысел сыграть Пигмалиона. Он
выкупил ее. Вместо того чтобы спать в винном чане, она получила кровать в его
доме. Он писал для нее песни, учил прислушиваться к тембру своего голэса и ку-
пил ей новое платье. Сперва она сознавала только одно: как чудесно, когда тебя
не секут дают тебе горячий суп и чему то Учат Кто был действительно ошелом-
150
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
лен — это дядя Пио. Его легкомысленный эксперимент удался свыше всяких ожи-
даний. Маленькая двенадцатилеткяя дезочка, молчаливая и всегда мрачноватая,
жадно накинулась на работу. Он ставил ей бесконечные задачи по актерскому
мастерству и имитации, задавал упражнения по передаче настроения песни, водил
в театр и заставлял вникать во все тонкости исполнения. Но больше всего Камила
потрясла его как женщина. Длиннорукий голенастый подросток превратился
в женщину с гармоничным, полным грации телсм. Худое, псчти гротескное лицо
стало прекрасным. Все ее существо исполнилось мягкости, таинственности и не-
понятной мудрости — и все было обращено к нему. Она не находила в нем ни
единого недостатка и была ему предана всей душой. Они любили друг друга глу-
боко, но без страсти. Он уважал легкую тень раздражения, пробегавшую по ее ли-
цу, когда он подходил слишком близко Но из самого этого отречения рождался
аромат нежности — тот призрак страсти, благодаря которому в самых неожидан-
ных связях целая жизнь, посвященная докучному долгу может пролететь как лас-
ковый сон.
Очи много странствовали в поисках новых таверн, ибо первейшее достоинство
кафешантанной певицы — ее новизна. Они ходили в Мексику, завернув смену
одежды в видавшую виды шаль. Они ночевали па берегу океана, их пороли кну-
том в Панаме, их выбрасывало после кораблекрушения на крохотные тихоокеан-
ские острова, залепленные птичьим пометом. Они брели по джунглям, кишевшим
змеями и насекомыми. В страдную пору они запродавались на уборку. Ничто на
свете не могло их сильно удивить.
Затем для девочки начался еще более тяжелый искус, по суровости напоми-
навший скорее подготовку акробата Учеба осложнялась тем, что восхождение ее
к успеху было очень быстрым, и существовала опасность, что рукоплескания по
зволят ей слишком рано удовлетвориться своим мастерством. Бить ее дядя Пио
никогда не бил, но прибегал к сарказму, что тоже было достаточно страшно. Бы-
вало, после спектакля Перикола входила в свою уборную и заставала дядю Пио.
беспечно посвистывавшего в углу Сразу же почувствовав его неодобрение, она
сердито кричала:
— Ну, что опять? Матерь божья, матерь божья, что опять?
— Ничего, маленькая жемчужина. Ничегошеньки, моя маленькая Камила из
Камил.
— Тебе что-то не понравилось. Противный придира — вот ты кто. Ну,
говори, что еще? Видишь, я слушаю.
— Нет, моя рыбка. Восхитительная утренняя звезда, по моему, ты сделала
все, что в твоих силах.
Намек на то, что ее возможности ограниченны и что какие-то высоты для
нее недостижимы каждый раз приводил Камилу в неистовство Она разража-
лась слегами.
— Ciwii.ro бы я дала, чтоб никогда не знать тебя! Ты отравляешь всю
мою жизнь. Тебе просто кажется, что я играла плохо. Тебе нравится делать вид,
будто я играла плохо. Раз так, молчи.
Дядя Пио продолжал свистать.
— А я и без тебя знаю что выступила слабо, и незачем мне это говорить.
Вот так. И уходи. Я не хочу тебя видеть. Рель и так трудная, не хватало еще,
чтобы здесь меня встречали в таком н.гстроении.
Дядя Пио вдруг наклонялся к ней и спрашивал с сердитой настойчи-
востью:
— Почему ты так протараторила эту речь к узнику?
Перикола снова в слезы
— О боже, дай мне умереть спокойно! Сегодня ты велишь мне говорить
быстро, завтра — медленно Все равно через год или два я сойду с ума, и тогда
это будет не важгго.
В ответ — свист.
— К тому же мне хлопали как никогда. Слышишь? Как никогда. Вот!
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
151
Быстро, медленно — им все равно. Они плакали. Я была божественна. Вот ч^о
мне важно. И ни звука больше. Ни звука.
Дядя Пио не издавал ни звука.
— Можешь расчесать мне волосы — но если ты хоть слово скажешь, я
брошу сцену. И можешь искать себе другую девочку. Вот и все.
Вслед за тем минут десять дядя Пио тихо расчесывал ей волосы, притво-
ряясь, будто не замечает рыданий, сотрясающих ее измученное тело. Вдруг она
поворачивалась и, поймав его руку, принималась неистово ее целовать.
— Дядя Пио, неужели я играла так плохо? Тебе было стыдно за меня?
Неужели это было так мерзко, что ты ушел из театра?
После долгой паузь: дядя Пио рассудительно замечал:
— Сцену на корабле ты провела хорошо.
— Но ведь бывало лучше, дядя Пио. Помнишь тот вечер, когда ты вер
нулся из Куско?..
— В финале ты тоже была неплоха.
— Правда?
— Но, цветок мой, жемчужина моя, что случилось с речью к узнику?
Тут, захлебываясь от рыданий, Перикола роняла голозу на стол, уставлен-
ный притираниями. Только совершенством можно удовлетвориться, только совер-
шенством А оно оставалось недостижимым.
И тогда, начав вполголоса, дядя Пио часами разговаривал с ней. разби-
рая пьесу, углубляясь в мир нюансов голоса, жеста, темпа; и часто до самой
зари они сидели там и декламировали друг другу величавые диалоги Каль-
дерона.
Кому хотели угодить эти двое? Не публике Лимы. Та давно уже была удов-
ле~ворена. Мы приходим из мира, где знали невероятные мерила прекрасного;
мы смутно вспоминаем красоты, которыми не овладели снова; и в тот же мир
мы возвоащаемся. Дядя Пио и Камила Перикола изводили себя пытаясь уста-
новить в Перу нормы какого-то Небесного Театра, куда раньше них ушел
Кальдерон. Публика, которой предназначаются шедевры, обитает не на этой
земле.
Постепенно беззаветная преданность Камилы своему искусству ослабела.
Пробуждавшееся время от времени презрение к ремеслу актера сделало ее нера-
дивой. Объяснялось это традиционным для испанской классической драмы рав-
нодушием к женским ролям. В то время как драматурги, собиравшиеся вокруг
дворов Англии и Франции (а немного позже и Венеции), обогащали женские
роли, постигая остроумие женщин, их обаяние, страсть и истерию, писатели
Испании не сводили глаз с героя — дворянина, разрываемого противоречивыми
требованиями чести, или грешника, в последний миг припадающего к кресту.
Много лет дядя Пио выбивался из сил, придумывая, как заинтересовать Пери
колу ее ролями. Один раз он принес ей известие, что в Перу приехала внучка
Вико де Бареры. Дядя Пио давно уже привил Камиле свое благоговение перед
великими поэтами; и она никогда не сомневалась в том, что они немного
выше королей и не ниже святых. И вот с огромным волнением они выбрали
одну из пьес мастера, чтобы сыграть перед его внучкой. Они репетировали ее
сто раз — то с великой радостью открытия, то в унынии В вечер представле-
ния, когда Камила подглядывала из за складок занавеса, дяди Пио показал ей
маленькую немолодую женщину, утомленную бедностью и заботами о большом
семействе; но Камиле казалось, что перед ней — вся красота и достоинство
мира Дожидаясь реплики, предшествовавшей ее выходу, она в благоговейном
молчании льнула к дяде Пио, и ее сердце громко стучало. Между актами она
хоронилась от всех в пыльном углу склада и сидела, глядя по углам. После
спектакля дядя Пио привел внучку Вико де Бареры в комнату Камилы. Камила
стсяла между висевшими на стене платьями и плакала от счастья и стыда.
Потом она упала на колени и стала целовать руки немолодой женщины, а немо-
лодая женщина стала целовать ее руки; и пока зрители расходились по домам
152
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
и ложились спать, гостья рассказывала Камиле маленькие истории, которые
хранились в семье,— о работе Вико и его привычках.
Самыми счастливыми для дяди Пио были дни, когда в труппу принимали
новую актрису — ибо появление нового таланта неизменно подстегивало Пери-
колу. Дяде Пио (сн стоял в конце зала, согнувшись пополам от веселья и зло-
радства) казалось, что тело Периколы превратилось в алебастровую лампу, где
горит сильный свет. Без всяких трюков и аффектации она пускалась затмевать
новое дарование. Если шла комедия, она была воплощенное остроумие, если же
(что случалось чаще) — драма об оскорбленной даме и неутолимой ненависти,
сцена буквально дымилась ог ее страсти. Она наэлектризовывалась до того, что
стоило ей прикоснуться к руке партнера, как по залу пробегала ответная дрожь.
Но такое вдохновение посещало ее все реже и реже. По мере того как совер-
шенствовалась ее техника, искренность становилась менее необходимой. Даже
когда Камила была рассеянна, публика не замечала разницы, и только дядя
Пио гэрезал.
У Камилы было очень красивое лицо, вернее — оно бывало красивым, когда
оживлялось. В минуты покоя вы с удивлением замечали, что нос у нее длин-
ный и тонкий, рот усталый и немного детский, глаза голодные,— словом, до-
вольно убогая крестьянская девушка, вытащенная из кафешантана и не сумев
шая привести в согласие требования своего искусства со своими аппети-
тами, своими мечтами и перегруженным распорядком дня. Любая из этих забот
могла бы заполнить целую жизнь, а распря между ними быстро довела бы
до идиотизма (или ничтожества) натуру менее живучую. Мы видели, что. не-
смотря на недовольство своими ролями, Перикола хорошо знала радость игры
и время от времени грелась у этого пламени. Но пламя любзи привлекало
ее чаще, хотя счастья сулило не больше, пока сам Юпитер не посылал ей
подарка.
Доп Андрес де Рибера, вице-король Перу, был огарком восхитительного
человеки, загубленного столом, альковом, вельможеством и десятью годами
ссылки. Юношей он сопровождал посольства в Версаль и Рим, дрался в австрий-
ских войнах, посетил Иерусалим. Оставшись вдовцом после смерти необъятной
и богатой жены, он был бездетен, он коллекционировал понемногу монеты, вина,
актрис, ордена и географические карты. Стол наградил его подагрой; альков- —
наклонностью к судорогам; вельможество — гордостью, такой огромной и такой
ребяческой, что сказанного ему он почти не слышал и нескончаемые свои мо-
нологи обращал к потолку; ссылка — океанами скуки, скуки неотвязной, как
боль,— с ней он просыпался, с ней проводил весь день, а ночью она сидела у
его ложа и стерегла его сон. Годы Камилы проходили в тяжелых рабочих буд-
нях театра, сдобренных торопливыми романами, как вдруг этот олимпиец (ибо
с его лицом и осанкой впору было играть богов и героев) перенес ее на самые
восхитительные полуночные ужины во дворце. Вопреки всем традициям театра
и государства она обожала своего пожилого поклонника; она думала, что сча-
стье ее будет вечным. Дон Андрес научил Камилу очень многому, а для ее
ясного жадного ума это было одним из сладчайших ингредиентов любви. Сн
научил ее немножко болтать по-французски, соблюдать чистоту и опрятность,
правильно обращаться к титулованным лицам. Дядя Пио учил ее, как ведут себя
важные дамы в важных обстоятельствах; дон Андрес учил ее, как они отды-
хают. Дядя Пио и Кальдерон были ее наставниками в прекрасном испанском
языке, дон Андрес преподал ей бойкий жаргон El Buen Retire6.
Дядю Пио это приглашение во дворец встревожило Его гораздо больше
устроило бы очередное пошлее приключеньице на складе декораций Однако
увидев, что ее искусство приобретает новую отточенность, он был вполне удов-
летворен Он сидел в задних рядах и ерзал от радости и веселья, наблюдая,
как Перикола дает почувствовать зрителям, что она —- частая гостья в том воз-
вышенном мире, о котором пишут драматурги У нее появилась новая манера
Б у эн Рет про — придворный театр в загородном дверве испанских королей.
моет КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
153
поворачивать в пальцах бокал, новая манера прощаться, новая манера входить
в дверь — и все это говорило само за себя. А прочее для дяди Пио не имело
значения. Что может быть на свете милее прекрасной женщины, отдающей долж-
ное испанскому шедевру? — игры (спрашивает он вас), насыщенной наблюдения'
ми, где сами паузы между словами показываю г отношение к жизни и к тексту,
произносимому прекрасным голосом, обрамленному незаурядной женской кра-
сотой, безупречной осанкой и неотразимым обаянием. «Мы почти готовь: пока-
зать Испании это чудо»,— мурлыкал он. После спектакля он являлся в ее убор-
ную и говорил: «Очень хорошо!» Но прежде чем уйти, всегда успевал осведо-
миться, где, во имя одиннадцати тысяч кельнских дев, научилась она так жеман-
но произносить «excellencia» 7.
Через некоторое время вице-король спросил Периколу, не развлечет ли ее,
если он пригласит на их полночные ужины несколько не слишком болтливых
гостей, и спросил, не хочет ли она познакомиться с архиепископом. Камила была
в восторге. Архиепископ был в восторге. Накануне их первой встречи он прислал
актрисе изумрудный кулон величиной с игральную карту.
В Лиме существовало нечто, завернутое в ярды лилового атласа, из кото-
рого высовывалось большое отечное лицо и две толстые перламутровые руки,—
и это был архиепископ. Из складок жира выглядывали два черных глаза, вы-
ражавших неловкость, доброту и ум. В этом сале был заточен любопытный и
живой дух; но, бессильный отказаться от гуся или фазана и ежедневного парада
вин, он сам себе был злым тюремщиком. Он любил свой собор, он любил свои
обязанности, он был очень набожен. Иногда он взирал на свои телеса с
горестью; но тяготы раскаяния были легче тягот поста, и в конце концов он
приступал к обдумыванию тайных призывов такого-то жаркого к такому-то
салату. И дабы наказать себя, вел жизнь, примерную во всех остальных отно-
шениях.
Он прочел всю античную литературу и всю забыл, кроме общего аромата
очарования и утраченных иллюзий. Он изучал Отцов и Соборы и все забыл,
кроме смутного впечатления от разногласий, не имевших никакого касательства
К Перу. Он прочел все скабрезные шедевры Италии и Франции и перечи-
тывал их ежегодно; даже мучаясь камнем (счастливо рассосавшимся благодаря
употреблению воды источников Санта Марии де Клуксамбуква), он не нахо
дил лучшего утешения, чем пикантные истории Брантома и божественного
Аретияо.
Он знал, что почти все священники в Перу — мошенники. Требовалось все
его утонченное эпикурейское воспитание, чтобы воздержаться от каких-либо мер
против них; ему приходилось повторять себе излюбленные мысли — что неспра
ведливость и несчастье в мире постоянны, что теория прогресса — самообман,
что бедные, никогда не знавшие счастья, нечувствительны к бедам. Как все бога
тые, он не способен был поверить, что бедные (взгляните на их дома, взгляните
на их одежду!) могут по-настоящему страдать. Как все образованные, он верил,
что лишь культурный человек сознает свое несчастье Однажды, когда
его внимание обратили па беззакония в его епархии, он чуть было не при-
нял меры. Он услышал, что священники Перу взяли за правило требовать две
меры муки за приличное отпущение грехов и пять мер — за настоящее. Он
трясся от негодования; он рычал на секретаря и, приказав ему принести пись-
менные принадлежности, объявил, что сейчас продиктует громовое послание
своим пастырям. Но в чернильнице не было чернил; нс было чернил и в сосед-
ней комнате, чернил не нашлось во всем дворце. Такое состояние домашних дел
настолько расстроило доброго человека, что от совокупности негодований он слег
и впредь старался беречь себя от гнева.
Привлечение архиепископа к ужинам оказалось такой удачей, что дон
Андрес начал подумывать о новых именах. Он все больше впадал в зависимость
Превосходительство (лат ).
154
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
от дяди Пио, но ждал, пока Перикола сама предложит принять его в кружок.
А в должное время дядя Пио привел с собой и скитальца морей капитана Аль-
варадо. Обычно встреча начиналась за несколько часов до того, как приходила
со спектакля Перикола. Она появлялась около часу, в драгоценностях, сияющая
и очень усталая. Четверо мужчин встречали ее как королеву. С час она под-
держивала разговор, а потом, все больше клонясь к плечу дона Андреса, толь-
ко следила за беседой, перебрасывавшейся от одного морщинистого насмешли-
вого лица к другому. Они не умолкали всю ночь, втайне теша свои сердца, вечно
томившиеся по Испании, и повторяя себе, что такие беседы — в традициях воз-
вышенного испанского духа. Они толковали о призраках и ясновидении, о земле,
какой она была до появления человека, о возможности соударения планет и о
том, можно ли увидеть душу, когда она, подобно голубю, выпорхнет из тела в
миг смерти, они обсуждали, долге ли будет идти до Перу весть о втором при-
шествии Христа в Иерусалим. До восхода солнца беседовали они о войнах и
королях, о поэтах и ученых, о дальних странах. Каждый изливал в разговоре
свой запас мудрых и грустных анекдотов, свое сухое сожаление о людском роде.
Поток золотого света прорывался из за Анд и, ударив в огромное окно, падал
на груды фруктов, на залитую вином парчовую скатерть и на чистый задум-
чивый лоб Периколы, которая спала, прислонившись к плечу своего покро-
вителя. Наступало долгое молчание, никто не хотел подниматься первым, взгляд
мужчин отдыхал на этой диковинной прекрасной птице, которая жила среди них.
А взгляд дяди Пио не отпускал ее всю ночь — взгляд быстрых черных глаз,
полный нежности и тревоги, прикованный к великому секрету и смыслу его
жизни.
Дядя Пио никогда не переставал наблюдать за Камилой. Обитателей этого
мира он разделял на два вида — тех, кто любил, и тех, кто никогда не любил.
Последние были какой-то жуткой аристократией, ибо лишенных способности лю-
бить (а вернее, страдать от любви) нельзя назвать живыми, и уж, во всяком слу-
чае, им не дано снова жить после смерти. Это мертвые души, они оглашают мир
своим бессмысленным смехом, плачем и болтовней и исчезают как дым, по-
прежнему прельстительные и бесплодные. Свою классификацию он основывал на
собственном определении любви, не похожем ни на одно другое и вобравшем
всю горечь и гордость его пестрой жизни. Он смотрел на любовь как на жесто-
кую болезнь, которой должны переболеть избранные в поздней юности, и затем
восстать — бледными и изнуренными, по готовыми к работе жизни. Существует
(думал он) огромный перечень ошибок, от которых милостиво избавлены опра-
вившиеся от этой хвори. К сожалению, и на их долю остается тьма недостатков,
но, по крайней мере (если взять лишь один из множества примеров), они никогда
не примут дружеского расположения за устав жизни, никогда уже не станут
смотреть на человека — будь то принц или лакей — как на неодушевленный
предмет Дядя Пио не переставал наблюдать за Камилой — ему казалось, что
она так и не приняла этого посвящения. Много месяцев после знакомства Ка-
милы с вице-королем он ждал затаив дыхание. Он затаил дыхание на годы.
Камила родила вице-королю троих детей, но осталась прежней. Он знал, что
первым признаком истинного овладения миром будут у нее некоторые новые
грани мастерства. Есть в пьесах места, которые она однажды сможет передать
просто, легко, с потаенной радостью — потому что на них откликнется новая,
глубокая мудрость ее сердца; однако как раз в этих местах ее исполнение ста-
новилось все более поверхностным, если не сказать — робким. Вскоре он уви-
дел, что дон Андрес ей наскучил,— и снова потянулись чередой вороватые ро-
маны с актерами, матадорами, купцами.
Театр надоедал ей все больше и больше, и новый паразит поселился в ее
сознании. Ей захотелось стать дамой. Ее потянуло на респектабельность, и о
своей игре на сцене она стала говорить как о развлечении. Она обзавелась
дуэньей и несколькими ливрейными лакеями и посещала церковь в те же часы,
что и высший свет. Она присутствовала на торжествах в университете, а в бла-
готворительных делах соревновалась с самыми щедрыми жертвователями. Она
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
155
даже научилась грамоте. Малейшую тень отношения к себе кап к богеме она
принимала в штыки. Своей страстью к приличиям и посягательством на новые
и новые привилегии она чудовищно затрудняла жизнь вине-королю Старый
порок сменился новым, и она стала громогласно добродетельной. Она изобрела
каних-то предков и сфабриковала каких-то родственников. Она добилась неофи-
циального узаконения своих детей. В обществе она выступала хрупкой, томной
Магдалиной, как пристало бы знатной даме, и в покаянных шествиях несла
свечу рядом с дамами, у которых на совести была разве что вспышка гнева да
украдкой раскрытый Декарт. Да, ее грехом была игра на сцене, но ведь всем
известно, что были даже святые из актеров — были святой Геласий и святой
Генесий, святая Маргарита Антиохийская и святая Пелагия.
Недалеко от Санта Марии де Клуксамбукза располагался светский курорт
с минеральными водами. Дон Андрес поездил по Франции и решил построить
свое собственное маленькое Виши; там была пагода, несколько гостиных, театр,
маленькая арена для боя быков и французские сады. Здоровье у Камилы было
отменнее, но опа построила там виллу и в одиннадцать часов прихлебывала
ненавистную воду. Маркиза де Монтемайор оставила нам блистательную картину
этого опереточного рая с верховным божеством, выставляющим напоказ свое
болезненное самолюбие во время прогулок по аллеям из толченого ракушечника
и принимающим знаки почтения от тех, кому накладно задевать вице-короля.
Донья Мария рисует портрет этого правителя, величественного и утомленного,
проигрывающего за ночь суммы, на которые можно возвести новый Эскуриал8
И рядом дает портрет его сына, Камилиного малыша, дона Хаиме. У семилет-
иего дона Хаиме было рахитичное тельце, и он унаследовал, по-видимому, не
только материнские глаза и лоб, но и отцовскую подверженность судорогам.
Он переносил свое страдание с немым недоумением животного и как животное,
испытывал смертельный стыд когда признаки болезни проявлялись при людях.
Он был так красив, что тривиальные выражения жалости смолкали в его при-
сутствии, а долгие размышления о своих трудностях придавали его лицу пора-
зительное терпеливое достоинство. Мать одевала его в гранатовый бархат, и
он, когда мог, следовал за ней в нескольких шагах, степенно сторонясь дам,
которые пытались вовлечь его в разговор. Камила никогда не раздражалась на
дона Хаиме и никогда не давала воли нежным чувствам. В ясный день можно
было видеть, как они молча прогуливаются по насыпным террасам — Камила
гадала, ко; да же наступит блаженство, которое она связывала с положением в
обществе, а дон Хаиме просто радовался солнцу и с тревогой прикидывал путь
набегающего облака. Казалось, эти две фигуры забрели сюда из дальней страны
или из старой баллады и не научились еще чужому языку, еще не приобрели
друзей.
Камиле было около тридцати, когда она оставила сцену, и пять лет ушло
на то, чтобы добиться положения в свете. Она тучнела, но голова ее с каждым
годом как будто становилась прекраснее. У нее появилась страсть к пышным
нарядам, и полы гостиных отражали форменную башню драгоценностей, шарфов
и перьев. Лицо ее было покрыто голубоватой пудрой, на которой она малевала
капризный алый или оранжевый рот Почти болезненная необузданность ее ха-
рактера дополнялась ненатурально приторными манерами в обществе высокопо-
ставленных старух. Еще в начале светской карьеры она намекнула дяде Пио,
что он не должен появляться с ней на людях; теперь ее раздражали даже его
незаметные визиты Разговаривала она с ним формально и уклончиво. Она
избегала его взгляда и искала поводов для ссоры. Все же он отваживался раз з
месяц испытывать ее терпение, а когда встреча не могла состояться, поднимался
наверх и проводил время с ее детьми.
Однажды он появился на ее вилле в холмах и через служанку попросил
о свидании. Ему было сказано, что Камила встретится с ним во французском
8 Летний дворец испанской королевской семьи под Мадридом.
156
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
саду перед закатом. Он приехал из Лимы, повинуясь сентиментальному побуж-
дению. Как все одинокие люди, он окружал дружбу божественным ореолом: ему
представлялось, что люди, которые смеются, стоя друг с другом на улице, и
обнимаются, прощаясь, люди, которые вместе обедают, расточая улыбки.— вы
едва ли мне поверите, но ему представлялось, будто от этой близости они испы-
тывают огромное удовлетворение. Вот он и загорелся желанием снова увидеть
Периколу, услышать от нее «дядя Пио», воскресить на миг доверие и веселье
их долгого бродяжничества.
Французский сад был на южной окраине города, за ним возвышались Анды,
а перед ним с парапета открывался вид на глубокую долину и холмы, волна
за волной убегавшие к Тихому океану. Был час, когда летучие мыши реют низко,
а зверьки бесстрашно возятся под ногами. Одинокие прохожие бродили по саду,
мечтательно созерцая меркнущее небо, или, прислонившись к балюстраде,
смотрели в долину, гадая, з какой деревне залаяла собака. Был час, когда отец
возвращается с поля и задерживается во дворе поиграть с собакой; она прыгает
на него, а он зажимает ей пасть или бросает на спину. Девушки высматривают
первую звезду, чтобы загадать желание, а мальчишки ждут не дождутся ужина.
Даже самая занятая мать на миг замирает, опустив руки, и с улыбкой глядит
на свое неугомонное семейство
Дядя Пио стоял у выщербленной мраморной скамьи и смотрел на приближаю-
щуюся Камилу.
— Я опоздала,— сказала она.— Иззини. Что ты хотел мне сказать?
— Камила... — начал он.
— Меня зовут донья Микаэла.
— Не хочу обидеть тебя, донья Микаэла, но после того, как двадцать лет
мне разрешалось звать тебя Камилой, я полагал...
— Ах, зови, как хочешь Зови, как хочешь..
— Камила, обещай меня выслушать. Обещай, что не убежишь после первой
же фразы.
Она тут же перебила его с неожиданной горячностью:
— Дядя Пио, послушай ты меня. Ты с ума сошел, если надеешься вернуть
меня в театр. Я вспоминаю о нем с ужасом. Пойми это. Театр! Подумать толь-
ко, театр! Подлое место, и каждый день в награду — оскорбления. Пойми, ты
напрасно тратишь время.
Он мягко возразил:
— Я не стану звать тебя, если ты счастлива с этими новыми друзьями.
— Ах, тебе не нравятся мои новые друзья?—быстро ответила она.— Кого
ты предложишь мне взамен?
— Камила, я помню только..
— Я не выношу нравоучений. 3 советах не нуждаюсь. Сейчас похолодает,
мне надо идти домой. Не заботься обо мне. Забудь про меня, и все.
— Не сердись, дорогая Камила. Позволь поговорить с тобой. Ну потерпи
меня еще десять минут.
Он не понимал, почему она плачет. Он не знал, что сказать. Он начал
наобум:
— Ты не заходишь даже посмотреть спектакль, и все это замечают. Пуб-
лика тоже охладевает к театру. Старую комедию играют всего два раза в не
делю; все остальные вечера — эти новые фарсы в прозе. Все скучно, наивно
и непристойно. Они уже разучились говорить по-испански. Правильно ходить —
и то разучились. В праздник Тела Христова давали «Валтасаров пир», где
ты была чудесна. Теперь это было позорище.
Наступило молчание. Прекрасная вереница облаков, словно овечье
стадо, тянулась с моря и скользила в долинах между холмами. Вдруг Ками-
ла дотронулась до его колена, и лицо у нее было такое, как двадцать лет
назад.
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
157
— Прости, что я была груба с тобой, дядя Пио. Хаиме сегодня нездоров.
И ничего нельзя сделать. Он лежит такой бледный и такой... удивленный. Луч-
ше об этом вообще не думать. Дядя Пио, от того, что я вернусь на сцену, ниче-
го не изменится. Зрители идут на фарсы в прозе. Мы были глупцами, когда
пытались спасти Старую комедию Пусть люди читают старые пьесы в книгах,
если им хочется. Бессмысленно бороться с толпой.
— Чудесная Хамила, я был несправедлив к тебе, когда ты играла на сцене.
Во мне говорила какая-то глупая гордость. Я скупился на похвалы, а ты их за-
служивала. Прости меня. Ты всегда была настоящей великой актрисой. Если
ты поймешь, что не очень счастлива среди этих людей, может быть, тебе захо
чется в Мадрид. Тебя там ждет триумфальный прием. Ты все еще молода и
красива. Еще будет время зваться доньей Микаэлой. Скоро мы состаримся. Ско-
ро мы умрем.
— Нет, не увижу я Испании. Всюду в мире одинаково — в Мадриде, в Лиме.
— О, если бы мы могли уехать куда-нибудь на остров, где люди водились
бы с тобой ради тебя самой. И любили бы тебя.
— Тебе пятьдесят лет, дядя Пио, а ты все мечтаешь о таких ост-
ровах.
Он опустил голсву и пробормотал:
— Конечно, я люблю тебя, Камила .. я всегда буду любить... так сильно,
что не передать словами. То, что я знал тебя, оправдывает всю мою жизнь
Теперь ты знатная дама. Ты богата. Я уже ничем не могу тебе послужить. Но
я всегда готов ..
— Какой ты нелепый,— сказала она, улыбаясь.— Ты говоришь сейчас, как
мальчик Годы, кажется, ничему тебя не научили, дядя Пио. Ни любви такой нет
па свете, ни островов. Они бывают только в театре.
Он был пристыжен, но не переубежден.
Наконец она поднялась и грустно сказала:
— О чем мы разговариваем? Холодает. Мне надо домой. Примирись с тем,
что есть. Не лежит у меня сердце к театру...— Наступило молчание — А к
остальному?.. Ох, я сама не понимаю. Не от нас это зависит. Чем мне суждено
стать, тем я и буду. И ты не пытайся понять. Не думай обо мне, дядя Пио.
Прости меня. Постарайся простить.
С минуту она стояла неподвижно, отыскивая для него слова, которые шли
бы из глубины сердца. Первое облако достигло террасы. Стемнело. Гуляющие
покидали сад. Она думала о доне Хаиме, о доне Андресе и о нем. Она не могла
найти слов. Вдруг она нагнулась, поцеловала его пальцы и быстро ушла прочь
А он еще долго сидел в сгущавшихся облаках, дрожа от счастья и пытаясь про-
никнуть в смысл всего этого.
Внезапно по Лиме разнеслась новость. Донья Микаэла Еилегас, дама, ко-
торая была Камилой Периколой, больна оспой. Оспой заболело еще несколько
сот человек, но всеобщее внимание и злорадство сосредоточились на актрисе.
Безумная надежда всколыхнула город — что красота, позволившая ей прене-
бречь классом, из которого она вышла, будет испорчена. Из дома больной про-
сочилось известие, что Камила стала до смешного невзрачной,— и завистники
ликовали. Едва оправившись, она приказала перевезти себя из города на виллу
в холмах; она распорядилась продать свой изящный маленький дворец, вернула
драгоценности дарителям и продала свои красивые платья. Вице-король, архи-
епископ и несколько придворных — ее искренние почитатели - все еще бомбар-
дировали ее дом письмами и подарками, писем опа не читала, а подарки возвра-
щала без объяснения. С начала болезни видеть ее не дозволялось никому, кроме
сиделки и служанок. В ответ на свои настойчивые попытки дон Андрес получил
от нее крупную сумму денег и письмо, содержащее все возможные оттенки гор-
дости и ожесточения
Как все красивые женщины, привыкшие постоянно принимать дань своей
красоте, она полагала без всякого цинизма, что на красоте и держится располо-
158
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
жение к ней любого человека; теперь же всякое внимание к пей будет порож-
дено снисходительной жалостью и окрашено удовольствием от столь полной
метаморфозы. Мысль, что, лишившись красоты, ей не следует искать ничьей
симпатии, проистекала из того, что она не представляла себе иной любви, кроме
любви-страсти. А такая любовь, хотя она расходует себя в великодушии и за-
боте, рождает мечты и высочайшую поэзию, остается одним из самых ярких
проявлений своекорыстия. Пока она не пройдет через долгое рабство, через
ненависть к себе самой, через осмеяние, через великие сомнения, она не сможет
занять место среди бескорыстных чувств. Многие, прожившие в ней всю жизнь,
способны рассказать нам меньше, чем мальчик, потерявший вчера собаку.
Друзья не прекращали попыток вернуть ее в общество, а она ожесточалась все
больше и больше и слала городу оскорбительные письма. Одно время погова-
ривали, что она нашла прибежище в религии. Но новые слухи, что на ферме
царит ярость и отчаяние, противоречили прежним. Тем, кто окружал ее, незы
носимо было видеть ее отчаяние Она была убеждена, что жизнь ее кончена —
и ее и детей. В своей истерической гордыне она вернула больше, чем полу-
чила, и призрак нищеты еще больше омрачал ее печальное и пустынное буду-
щее. Ей оставалось влачить свои дни в ревнивом одиночестве, посреди малень-
кой фермы, приходящей в упадок. Она часами размышляла о радости
ее врагов, и слышно было, как она шагает по комнате, издавая странные
вскрики.
Дядя Пио не позволял себе отчаиваться. Принимая участие в детях, помо-
гая управлять имением, ненавязчиво ссужая ее деньгами, он добился доступа
в дом и даже к спрятавшейся под вуалью хозяйке. Но и теперь Камила, убеж-
денная по своей гордости, что он ее жалеет, осыпала его насмешками, жа-
лила злыми словами, отводя на нем душу. А он еще больше любил ее, пони-
мая лучше, чем она сама, все стадии выздоровления ее униженного духа.
Но произошел случай, который лишил его доли в ее успехах. Он распахнул
дверь.
Она думала, что заперла ее. На один лишь час проснулась в ней надежда —
нельзя ли сделать пасту из мела и крема и наложить на лицо. Она, так
часто насмехавшаяся над напудренными придворными бабушками, здруг спро-
сила себя: неужели театр не научил ее ничему такому, что пригодилось бы ей
сейчас? Она думала, что заперла дзерь, и с бьющимся сердцем торопливо
намазала лицо; когда она глянула в зеркало на несуразную белую маску и
убедилась в тщетности сзоей попытки, она увидела отражение дяди Пио, изум-
ленно застызшего в дверях. Она с криком вскочила с кресла и закрыла лицо
руками.
— Уходи. Уходи из моего дома навсегда! — закричала она.— И никогда
больше не показывайся.— От стыда она гнала его с ненавистью и проклятиями,
она бежала за ним по коридору и швыряла в него с лестницы вещи. Она
приказала сзсему арендатору не пускать дядю Пио на ее землю. А он еще
целую неделю пытался увидеть ее. Наконец он возвратился в Лиму; он уби-
вал время как умел, но томился без нее, словно восемнадцатилегний мальчик.
Наконец он придумал военную хитрость и вернулся в холмы, чтобы осущест-
вить ее.
Однажды проснувшись перед рассветом, он ле," на землю под ее очном.
Он стал изображать в темноте плач — и насколько умел,— плач молоденькой
девушки. Этим он занимался не меньше четверти часа. Его голос ни разу не
превысил той громкости, какую итальянские музыканты обозначили бы словом
piano, зато он часто делал перерывы, рассчитывая, что, если она спит звук дли
тельный вкрадется в ее сознание так же верно, как звук сильный. Воздух был
прохладен и свеж. Первая бледная полоса сапфира обозначилась за вершинами,
а па востоке утренняя звезда с каждой минутой мерцала все нежнее и рассеян-
ней. Глубокая тишина объяла все здания фермы, только трава вздыхала изредка
от набежавшего ветерка. Вдруг в ее комнате зажглась лампа, а через мгновение
откинулась ставня, и лицо в вуали высунулось из окна.
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
159
— Кто здесь? — разнесся прекрасный голос.
Дядя Пио молчал.
Тоном, резким от нетерпения, Камила спросила еще раз:
— Кто здесь? Кто здесь плачет?
— Донья Микаэла, госпожа моя, умоляю, сойдите ко мне.
— Кто ты и чего тебе надо?
— Л бедная девушка. Я Эстрелла. Умоляю вас, сойдите и помогите мне.
Не зовите вашу служанку. Я молю вас, донья Микаэла, сойдите сами.
Камила помолчала секунду, потом отрывисто сказала: «Хорошо»—и за-
крыла ставню Вскоре она появилась из-за угла дома. На ней был плотный
плащ, который волочился по росе Она стала поодаль и сказала1
— Подойди сюда, где я стою Кто ты?
Дядя Пио поднялся.
— Камила, это я — дядя Пио. Прости меня, но я должен поговорить с
тобой.
— Пречистая дева, когда же я избавлюсь от этого страшного человека?
Пойми: я никого не хочу видеть. Я ни с кем на свете не хочу говорить. Моя
жизнь кончена. Все кончено.
— Камила, ради многих лет, которые мы прожили вместе, я молю тебя
об одной милости. Я уйду и никогда больше не потревожу тебя.
— Никаких, никаких милостей. Поди прочь.
— Обещаю, что никогда больше не потревожу тебя, если ты выслушаешь
меня в последний раз.
Она быстро двинулась к задней двери, и ему пришлось бежать за ней, чтобы
она наверняка его услышала. Она остановилась.
— Ну, чего тебе надо? Скорее. Холодно. Мне нездоровится. Я хочу вер-
нуться к себе.
— Камила, позволь мне взять на год дона Хаиме, чтобы он жил со мной
в Лиме. Позволь мне быть его учителем. Дай научить его кастильскому. Здесь
он среди слуг, заброшен. Он ничему не учится.
— Нет.
— Камила, что из него выйдет? У него светлая голова, и он хочет
учиться.
— Он болен. Он слабый. Твой дом — хлев. Он может жить только на
воздухе.
— Но за последние месяцы он очень окреп. Обещаю тебе, я вычищу дом.
Я попрошу мать Марию дель Пилар дать мне экономку. У тебя он целыми
днями на конюшне. Я научу его всему, что должен знать дворянин — фехтова-
нию, латыни, музыке. Мы прочтем всех...
— Нельзя отнимать ребенка у матери. Это невозможно. Ты не в своем
уме, что ты придумал? Забудь обо мне и обо всем, что вокруг меня. Меня боль-
ше нет. Я и мои дети будем жить как можем. Больше меня не тревожь. Я не
хочу видеть людей.
И тут дядя Пио почувствовал необходимость прибегнуть к суровой
мере.
— Тогда заплати мне все, что должна мне.
Камила застыла в растерянности. Себе она сказала: «Жизнь ужасна, ее
нельзя вынести. Когда я смогу умереть?» Через мгновение она ответила ему
хриплым голосом:
— У меня совсем мало денег. Я заплачу сколько могу. Заплачу сейчас
же. У меня еще есть несколько драгоценностей. И нам уже не надо будет встре-
чаться.— Она устыдилась своей бедности. Она отошла на несколько шагов,
потом обернулась и сказала: — Теперь я вижу, что ты безжалостный человек.
Но это правильно — я заплачу тебе все, что должна тебе.
— Нет, Камила, я сказал так, только чтобы принудить тебя к согласию.
Я не возьму у тебя денег Но отпусти со мной дона Хаиме на один год. Я буду
160
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
любить его и окружу его заботой. Тебе я бредил? Я был тебе плохим учителем
в былые годы?
— Это жестоко — все время требовать благодарности, благодарности, бла-
годарности. Я была благодарна — была! Но теперь я не та женщина и мне не
за что быть благодарной.
Наступило молчание. Ее глаза были устремлены на звезду, которая, каза-
лось. вела за собой все небесное дизо. Великая тяжесть давила ей на сердце —
тяжесть мира, лишенного смысла. Наконец она сказала:
— Если Хаиме захочет с тобой уйти, хорошо. Утром я поговорю с ним.
Если он захочет с тобой уйти, ты найдешь его в харчевне около полудня Покой-
ной ночи. С богом.
— С богом.
Она вошла в дом. На другой день в харчевне появился серьезный малень
кий мальчик. Его красивый костюм теперь был порван и запачкан, и он нес
узелок со сменой одежды. Мать дала ему золотую монету на расходы и каме-
шек, светящийся в темноте,— чтобы смотреть на него в бессонные ночи
Они тронулись в путь на повозке, но скоро дядя Пио заметил, что от тряс-
ки мальчику стало худо. Он понес его на плече. Когда они подходили к мосту
короля Людовика Сзятого. Хаиме пытался скрыть свой стыд, ибо чувствовал,
что приближается одна из тех минут, которые отделяют его от людей. Особенно
стыдно ему было потому, что минуту назад дядя Пио нагнал своего друга, мор-
ского капитана. А уже у самого моста он заговорил с пожилой дамой, которую
сопровождала девочка. Дядя Пио сказал, что, когда они перейдут через мост,
они сядут и отдохнут, но это оказалось без надобности.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ВОЗМОЖНО - ПРОМЫСЕЛ
На месте старого моста построили новый из камня, но несчастье не было
забыто. Оно вошло в поговорки. «Может быть, увидимся в среду, — говорит
житель .Пимы,— если мост не обвалится». «Мой двоюродный брат живет у
моста Людовика Святого»,— говорит другой, и на лицах вокруг — улыбки, ибо это
означает еще: под дамокловым мечом. Есть и стихи о катастрофе классиче-
ские. их можно найти в любой перуанской антологии,— но подлинным литера-
турным памятником остается только книга брата Юнипера.
На сто ладов можно толковать одно и то же событие. Брат Юнипер никогда
бы не пришел к своему методу, если бы не дружба его с одним магистром из
университета святого Мартина Жена этого ученого в одно прекрасное утро
сбежала с солдатом в Испанию и оставила на его попечение двух дочерей в
люльке. Душа его полна была той горечи, которой недоставало брату Юниперу,
и он испытывал даже радость от сознания, что все в мире неправильно. Он на-
шептывал францисканцу мысли и анекдоты, разоблачавшие представление о ру-
ководимом мире. Бывало, в глазах монаха на миг появлялось выражение горя,
чуть ли не безнадежности; но затем он начинал терпеливо объяснять, почему
подобные истории не содержат никаких затруднений для верующего. «Жила
когда то королева Неаполя и Сицилии,— рассказывал ученый.— и вдруг обнару-
жила у себя на боку воспаленную опухоль. В великом испуге она приказала
своим подданным приступить к молитвам и повелела, чтобы всю одежду в
Неаполе и Сицилии расшили крестами. Народ любил ее, и все молитвы и вы-
шивания были искренними, но безрезультатными. Теперь она покоится среди
великолепия Монреаля и в нескольких дюймах над ее сердцем можно прочесть
слова: «Не убоюсь зла».
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
161
Наслушавшись таких насмешек над религией, брат Юнипер и пришел к
убеждению, что пробил час на земле доказать — с цифрами в руках доказать —
ту веру, которая так ярко и волнующе жила в нем. Когда повальная болезнь
напала на милую его сердцу деревню Пуэрто и унесла множество крестьян, он
тайком составил диаграмму характеристик пятнадцати жертз и пятнадцати вы-
живших— статистику их ценности sub specie aeternitatis9. Каждая душа оценива
лась по десятибалльной шкале в отношении своей доброты, своего религиозного
рвения и своего значения для семейной ячейки. Вот отрывок этой дерзновенной
таблицы:
Доброта Благочестие Полезность
Альфонсо Г. 4 4 10
Нина 2 5 10
Мануэль 5. 10 10 0
Альфонсо В. —8 — 10 10
Вера Н. 0 10 10
Задача оказалась труднее, чем он предполагал. Почти каждая душа в
стесненной пограничной общине оказалась экономически незаменимой, и третий
столбец практически ничего не давал. Исследователь был вынужден прибегнуть
к отрицательным числам, столкнувшись с характером Альфонсо В., который не
был, как Вера Н., просто плохим,— он пропагандировал плохое и не только
избегал церкви, но и других научал ее избегать. Вера Н. действительно была
плохой, но она была примерной прихожанкой и опорой переполненной хижины.
Из этих неутешительных данных брат Юнипер вывел показатель для каждого
крестьянина. Он подсчитал сумму для жертв, сравнил с суммой для выжив-
ших и нашел, что покойные в пять раз больше заслуживали спасения. Все
выглядело так, как будто мор был направлен именно против самых ценных
людей в деревне Пуэрто. В этот день брат Юнипер бродил по берегу Тихого
океана. Он порвал свои выкладки и бросил в волны; он час смотрел на громад-
ные жемчужные облака, вечно висевшие над этим морем, и зрелище красоты
родило в нем смирение, которого он не отдал на испытание разуму. Вера рас-
ходится с фактами больше, чем принято думать.
У магистра из Сан Мартина была еще одна история (на этот раз не такая
крамольная), которая, возможно, и натолкнула брата Юнипера на идею исследо
вать катастрофу на мосту Людовика Святого. Этот магистр, гуляя однажды по
собору Лимы, остановился прочесть эпитафию какой-то даме. Все больше вы
пячивая нижнюю губу, он читал, что двадцать лет она была душою и радостью
своего дома, что она вызывала восхищение своих друзей, что всякий, кто ветре
чался с ней, уходил изумленный ее добротой и прелестью и что она лежит
здесь, ожидая возвращения своего господа. А з этот день у магистра и так уже
накопилось достаточно причин для раздражения, и, подняв глаза от надписи, он
с яростью воскликнул: «Какой стыд! Какое наваждение! Каждый знает, что мы
только тем и занимаемся на земле, что потакаем своим желаниям. Зачем уве-
ковечивать этот миф о самоотречении? Зачем питать его — этот слух о беско
рыстии?»
И, сказав так, он решил разоблачить происки камнерезов. Дама умерла
всего двенадцать лет назад. Он разыскал ее слуг, ее детей, ее друзей. И куда
бы он ни пришел — повсюду, как запах духов, память о ее милых чертах пеое-
жила ее, и где бы ни заговорили о ней — всюду он видел сокрушенную улыбку
и слышал сетования, что словами не описать ее сердечности. Даже пылкая
юность ее внуков, никогда не видевших ее, смущалась, услышав, что бывает на
свете такая доброта. И магистр стоял в изумлении; не сразу смог он пробормо-
тать: «И все же то, что я сказал — правда. Эта женщина была исключением,—
очевидно, исключением».
9 С точки зрения вечности (лат.).
][ •Новый .V» 12
162
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
Составляя свою книгу о погибших, брат Юнипер, казалось, был одержим
страхом, что, опустив мельчайшую подробность, он потеряет какую-нибудь путе
водную нить. Чем дольше он работал, тем острее чувствовал, что плутает среди
многозначительных неясных примет. Подробности вечно морочили его — каза
лось, они наполнятся смыслом, стоит только их правильно расположить.
И францисканец записывал все, надеясь, по-зидимому, что если он (или более
светлая голова) перечтет книгу двадцать раз, бесчисленные факты вдруг придут
в движение, встанут на места и выдадут свою тайну. Кухарка маркизы де Мон-
темайор рассказала ему, что ее госпожа питалась почти исключительно рисом,
рыбой и небольшим количеством фруктов,— и брат Юнипер записал ее слова в
надежде, что когда-нибудь это может пролить свет на ее душевные качества.
Дон Рубио поведал, что она без приглашения являлась на его приемы, чтобы
воровать ложки. Повитуха с окраины сообщила, что донья Мария приходила к
ней с безобразными вопросами и ей пришлось прогнать ее от дверей, как по-
прошайку. Городской книготорговец заявил, что она была в числе трех самых
образованных людей в городе. Жена ее арендатора сказала, что она была рас-
сеянной особой, но воплощением доброты. Искусство биографии сложнее, чем
полагают обычно.
Брат Юнипер обнаружил, что меньше всего удается узнать у тех, кто всего
теснее был связан с предметами его исследования. Мать Мария дель Пилар
дслго беседовала с ним о Пепите, но не сказала о том, какие возлагала на нее
надежды. К Периколе трудно было подступиться, но потом она даже полюбила
францисканца В ее изображении дядя Пио решительно отличался от той непри-
глядной фигуры, которая вырисовывалась из массы остальных свидетельств.
О сыне она упоминала редко и каждый раз — преодолевая боль Капитан Аль-
варадо рассказал как мог об Эстебане и дяде Пио. В этой жизни кто больше
знает — меньше доверяется словам.
Я избавлю вас от обобщений брата Юнипера. Они и так нам знакомы. Он
увидел, казалось ему, в одной катастрофе злых наказанными гибелью и
добрых рано призванными на небо. Он увидел, казалось ему, гордыню и богат-
ство поверженными в качестве наглядного урока свету и увидел, казалось
ему, смирение увенчанным и вознагражденным в назидание городу. Нс брат
Юнипер не был удовлетворен этими объяснениями. Ведь вполне возможно, что
маркиза де Монтемайор не была чудовищем скупости, а дядя Пио — распущен-
ности.
Законченная книга попалась на глаза судьям и внезапно была объявлена
еретической. Ее приказали сжечь на площади вместе с автором. Брат Юнипер
согласился с решением, что дьявол воспользовался им, чтобы провести блистатель-
ную кампанию в Перу. Последнюю ночь он сидел в темнице и пытался отыс-
кать в своей жизни ту закономерность, которая ускользнула от него в пяти
других жизнях. Он не чувствовал возмущения. Он рад был отдать жизнь за чи
стоту церкви; но он жаждал услышать хоть один голос, который засвидетель-
ствовал бы, что он, по крайней мере, стремился укрепить веру; он думал,
что ни один человек на свете не верит ему. Однако на другое утро, при сол-
нечном свете, в толпе было много людей, веривших ему, потому что его очень
любили.
Была там маленькая делегация из деревни Пуэрто, и Нина (Доброта 2, Бла-
гочестие 5, Полезность 10) и другие стояли с вытянутыми озадаченными лица-
ми, глядя, как их маленького монаха предают огню единомыслия. И даже тогда,
даже тогда упрямый голос в его душе твердил, что святой Франциск не осудит
его бесповоротно, и (не смея воззвать к Всевышнему, ибо, как видно, он слиш-
ком легко ошибался в таких вопросах), он дважды воззвал к святому Фран-
циску и, вверив себя пламени, улыбнулся и умер.
* * *
День заупокойной службы был ясным и теплым. В благоговейном страхе,
широко раскрыв свои черные глаза, жители Лимы стекались по улицам в свой со-
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
163
бор и стояли, глядя на возвышение из черного бархата и серебра. Архиепископ,
втиснутый в великолепное, почти деревянное облачение, потел на своем престоле,
время от времени прислушиваясь ухом знатока к прелестям витториева контра-
пункта. Хор заново выучил страницы, которые сочинил, прощаясь с музыкой, То-
мас Луис для своей покровительницы и друга, императрицы Австрийской,— и вся
эта печаль и сладость, весь этот испанский реализм, просачивающийся сквозь
итальянскую манеру, росли и затихали над морем мантилий. Дон Андрес, боль-
ной и огорченный, стоял на коленях под своим штандартом и балдахином, укра-
шенным перьями. Он знал, что народ исподтишка наблюдает за ним, ожидая уви-
деть его в роли отца, потерявшего единственного сына. Он думал, здесь ли Пери-
кола. Ему никогда еще не приходилось так долго отказывать себе в табаке. С сол
нечной площади вошел на минуту капитан Альварадо. Он окинул взглядом море
черных волос и кружев, шеренги свеч и жгуты благовонного дыма. «Сколько
фальши, сколько нанастоягцего»,— сказал он и двинулся к выходу. Он спустился
к морю и сел на борт своей лодки, глядя вниз, в чистую воду. «Счастливы уто-
нувшие, Эстебан»,— промолвил он.
За ширмой среди своих девочек сидела настоятельница. Прошлой ночью она
.вырвала идола из своего сердца и вышла из этого испытания бледной, но твердой.
Она примирилась с тем фактом, что не имеет никакого значения, двигается ее ра-
бота или нет,— достаточно просто работать. Она — сиделка, ухаживающая за
больными, которым не .выздороветь; она — священник, без устали творящий
службу у алтаря, к которому никто не приходит. Не будет Пепиты, чтобы расши-
рить ее дело; снова зачахнет оно в лености и равнодушии ее сотрудниц. Но, вид-
но, небу довольно того, чтобы бескорыстная любсвь расцвела ненадолго в Перу
и увяла. Она подперла рукою лоб, слушая, как плавно и нежно взмывают перели-
вы сопрано в Кирие. «В моей любви недоставало этих красок, Пепита. И всей
моей жизни не хватало этих тонов. Я была чересчур занятой»,— сокрушенно до-
бавила она, и ее мысли заслонила молитва.
Камила отправилась в церковь из имения. В душе у нее были изумление и
ужас. Вот еще один знак небес; уже в третий раз окликают ее. Оспа, бсле.знь
Хаиме и теперь — разрушение моста,— нет, это не случайности. Ей было так стыд-
но. как будто на лбу у нее проступило клеймо. Из дверца пришел приказ; король
отсылает двух ее дочерей в монастырскую школу в Испании. Это было справедли-
во. Она осталась одна. Она рассеянно собрала кое-какие пожитки и отправилась
в город на похороны. Но она задумалась о том, как будет глазеть народ на ее
дядю Пио и на ее сына; она подумала о грандиозном церковном ритуале как о
пропасти, куда низвергается любимый, и о буре dies пае 10, где личность теряется
среди миллионов мертвых, лишаясь черт, тускнея в памяти. Проде-
лав чуть больше половины пути, у глинобитной церкви короля Людовика Святого
она остановилась, скользнула внутрь и опустилась на колени — отдохнуть. Она
ворошила свою память, искала лица своих близких. Она ждала, что проснется какое-
то чувство. «Я ничего не чувствую,— прошептала она себе.— У меня нет сердца.
Я несчастная бессмысленная женщина. Я от всех отгорожена. У меня нет
сердца. Знаешь, я больше не хочу ни о чем думать, позволь мне просто отдохнуть
здесь». Но стоило ей замолчать, как страшная невыразимая боль снова зато-
пила ее — боль, которая не смогла заговорить тогда перед дядей Пио и сказать о
ее любви к нему и хотя бы раз найти слова ободрения для страдальца Хаиме Она
вспрянула. «Я всех предаю! — крикнула она.— Они любят меня, а я предаю их».
Она возвратилась в поместье и год прожила в отчаянии. Однажды она случайно
услышала, что у чудесной настоятельницы в той же катастрофе погибли двое лю-
бимых людей. Шитье вывалилось у нее из рук; тогда она должна знать: она объ-
яснит «Да захочет ли она говорить со мной? Она не поверит даже, что такое су-
щество. как я, может любить и может терять». Камила задумала пойти в Лиму и
10 «Dies irae, dies ilia!» — «День гнеза, этот день!» (лат.) — начальные слова като-
лического песнопения, которое исполняется з храме во время обряда отпевания.
11*
164
ТОРНТОН УАЙЛДЕР
посмотреть па настоятельницу издали. «.Если ее лицо мне скажет, что она не бу-
дет презирать меня, я с ней заговорю»,— решила она.
Камила подстерегала ее у монастырской церкви и смиренно влюбилась в про-
стое старое лицо, хотя оно ее немного пугало. Наконец она окликнула ее.
— Мать,— сказала она,— я... я...
— Я тебя знаю, дочь моя?
— Я была артисткой, я была Периколой.
— Ах да. Да, я давно хотела с вами познакомиться, но мне сказали, что вы
не показываетесь людям. Я знаю, у вас тоже погибли на мосту Святогс ..
Камила зстала и покачнулась. Вот! Снова эта боль, руки мертвых, до которых
она не могла дотянуться. Ее губы побелели. Голова ее коснулась келена настоя-
тельницы.
— Мать, что мне делать? Я совсем одна. У меня ничего не осталось. Я люб-
лю их. Что мне делать?
Настоятельница внимательно смотрела на нее.
— Дочь моя, здесь чересчур тепло. Пойдемте в сад. Там вы отдохне-
те.— Она сделала знак молодой монахине принести воды. И продолжала маши-
нально говорить Камиле: — Я давно хотела с вами познакомиться, сеньора. Еще до
несчастья я очень хотела познакомиться с вами. Мне говорили, что в autos
sacreme.ntales 11 вы показали себя великой и прекрасной артисткой — в «Валтаса-
ровом пире».
— Ах, мать, не говорите этого. Я грешница. Вы не должны так гово-
рить.
— Вот, выпейте, дитя мое. У нас красивый сад, вам не кажется? Вы будете
часто приходить к нам и когда-нибудь познакомитесь с сестрой Хуаной, нашей
главной садовницей. До того как посвятить себя церкви, она почти не видела са-
дов, потому что работала в копях, высоко в горах, А теперь все растет под ее ру-
ками. Год прошел, сеньора, с нашего несчастья. Я потеряла двоих детей, которые
выросли в моем приюте, но вы ведь потеряли роднее дитя?
— Да, мать.
— И большого друга?
•— Да, мать.
— Расскажите мне...
И тогда все море долгого отчаяния Камилы, все одинокое упрямое отчаяние,
копившееся с детства, выплеснулось на пыльные дружеские колени среди роз и
фонтанов сестры Хуаны.
* * *
Нс какая книга вместит все события, которые выглядели бы по-другому, если
бы не обрушился мост? Из множества их я выбираю еще одно.
— Вас хочет видеть графиня д’Абуире,— произнесла в дверях канцелярии
послушница,
— Да? — сказала настоятельница, отложив перо — Кто она?
— Она только что прибыла из Испании. Я не знаю.
— Ах, это деньги, Инесса, деньги для' нашего дома слепых. Скорее проси
ее сюда.
В комнату вошла высокая и несколько томная красавица. Донья Клара, обыч-
но такая уверенная, на этот раз выглядела скованной.
— Вы заняты, дорогая мать? Могу я поговорить с вами?
— Я совершенно свободна, дочь моя. Вы извините беспамятную старуху —
мы с вами были знакомы?
11 Священные действа (исп ) —религиозные драмы, ставившиеся на открытом
воздухе во время проиессий праздника Тела Христова.
МОСТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА святого
165
— Моя мать — маркиза де Монтемайор...— Донья Клара подозревала, что
настоятельница вряд ли была в восторге от ее матери, и, не дав ей загозорить,
произнесла длинную и горячую речь в защиту доньи Марии. Упрекая себя, она
забыла о всякой томности. Потом и настоятельница рассказала ей о Пепите и
Эстебане и о визите Камилы.
— Все, все мы оказались недостойными. И хочется понести наказание. Пре-
терпеть все возможные кары, но знаете, дочь моя,— я едва осмеливаюсь ска-
зать это — но в любви даже ошибки наши, кажется, недолговечны.
Графиня показала настоятельнице последнее письмо доньи Марии. Мать Ма-
рия не решилась сказать вслух, как поразило ее, что такие слова (а слова эти
до сих пор весь мир повторяет про себя с наслаждением) могли родиться в
д^ше у хозяйки Пепиты. «Пойми,— внушала она себе,— пойми наконец, что везде
можно встретить благость». И она, как девочка, радовалась этому новому дока-
зательству, что ростки, ради которых она жила, пробиваются повсюду, что мир
созрел.
— Вы сделаете мне одолжение, дочь моя? Позволите показать вам мою
работу?
Солнце село, но настоятельница с фонарем в руке зсе водила и водила ее по
коридорам. Донья Клара видела старых и молодых, слепых и немощных, но боль-
ше всего смотрела она на умную усталую старуху, которая ее вела. Настоятель-
ница вдруг останавливалась в проходе и говорила:
— Я все думаю, ведь можно же помочь глухонемым. Кажется мне, что тер-
пеливый человек мог бы... мог бы изобрести для них язык. Вы знаете, в Перу их
сотни и сотни. Вы не помните, может быть, в Испании нашли какое-нибудь сред-
ство? Что ж, когда-нибудь найдут.
Или, чуть позже:
— Вы знаете, все из головы пейдет — ведь можно что-то сделать для
безумных? Я стара — вы видите — и не могу отправиться туда, где обсуждают
такие вещи, но иногда я наблюдаю за ними, и кажется... А в Испании с ними лас-
ковы? Мне кажется, тут есть какой-то секрет — совсем где то близко, руку про-
тянуть. Когда-нибудь, когда вернетесь в Испанию и услышите что-либо для нас
полезное, вы напишете мне письмо., если найдется время?
Наконец показав донье Кларе даже кухни, настоятельница сказала:
— А теперь я прошу извинить меня, истому что я должна зайти в комнату
очень больных и сказать им несколько слов, над которыми можно подумать, когда
не спится. Я не прошу вас идти со мной, потому что вы не привыкли к таким...
такому зрелищу и звукам. Да и разговариваю я с ними, как с малыми
детьми...— Внезапно она исчезла и появилась через мгновение с одной из своих
помощниц — той, которой тоже коснулось несчастье на мосту,— с бывшей
актрисой.
— Она сейчас уходит отсюда,— сказала настоятельница,— у нее дело в дру-
гом конце города; а я, когда поговорю с больными, покину вас обеих, потому что
мельник больше не захочет меня ждать, а спор наш затянется надолго.
Донья Клара все же стояла в дверях, пока настоятельница говорила с ними
поставив фонарь на пол у ног. Мать Мария стояла, прислонясь спиной к столбу,
больные лежали рядами, глядя в потолок и стараясь дышать тише. Она говорила обо
всех тех, кто один но тьме (она думала об одиночестве Эстебана, думала об одиноче-
стве Пепиты). где не к кому обратиться,— о тех, для кого мир, наверно, более чем
тяжек — бессмыслен. И лежавшие на кроватях чувствовали, что ограждены сте-
ной, которую возвела для них настоятельница: за нею — тьма, а внутри — тепло
и свет, которых они не променяют даже на избавление от мук и от смерти. Но
пока она говорила, другие мысли бежали в ее сознании. «Уже теперь,— думала
она,— почти никто не помнит Эстебана и Пеппту, кроме меня. Одна Камила по-
мнит своего дядю Пио и своего сына; эта женщина — свою мать. А скоро и мы
умрем, и память об этих пятерых сотрется с лица земли; нас тоже будут любить
166
ПОСЛЕСЛОВИЕ
и тоже забудут Но и того дозольно, что любовь была; все эти порывы любви сно-
ва вливаются в любовь, которая их породила. Даже память необязательна для
любви. Есть земля живых и земля мертвых, и мост между ними — любовь, един-
ственный смысл, единственное спасение».
Перевел с английского В. Голышев
77 ослесловие
Несколько лет назад, опубликовав роман «Вся королевская рать», журнал «Новый
мир» впервые познакомил советского читателя с творчеством крупного американского
писателя Р. П. Уоррена. Печатались на страницах журнала и другие «забытые» произ-
ведения известных зарубежных писателей: рассказы и повесть «Падение» Альбера Камю,
роман Чезаре Павезе «Луна и костры». Публикация повести старейшего современного
американского писателя Торнтона Уайлдеоа продолжает эту традицию.
Торнтон Найвен Уайлдер родился в 1897 году в штате Висконсин. Он учился в
Оберлинском колледже, затем в Йельском университете и в Принстоне, затем много лет
занимался преподавательской деятельностью. В годы первой мировой войны Уайлдер
служил в корпусе береговой артиллерии во вторую мировую войну — в разведке воен-
но-воздушного корпуса США.
Литературная деятельность Т Уайлдера началась в '926 году романом «Каббала»,
о последующие годы вышло в свет несколько романов и пьес; Т. Уайлдер был удостоен
трех Пулитцеровских премий. Последний его роман — «День восьмой.» — опубликован
в 1967 году и получил Национальную книжную премию. Однако наиболее известным из
прозаических произведений Т. Уайлдера до сих пор остается повесть «Мост короля Лю-
довика Святого», написанная в 1927 году. Она по праву заняла свое место в американ-
ской классике XX века а переведена на многие иностранные языки.
20-е годы в литературе. США, запечатлевшие рождение таланта Хемингуэя, Фиц-
джеральда, Фолкнера, Дос Пассоса Уайлдера, Вулфа, Стейнбека, были порой «взросле-
ния Америки», становления ее культурной самобытности. Еще только в начале десятиле-
тия известный критик-демократ Ван Вик Брукс сетовал на «бескровность национального
искусства и литературы... поразительнее бесплодие ее творческого духа», однако с тех
пор провинциальная в культурном отношении нация превратилась в главное средоточие
исполненных острейших противоречий духовных процессов капиталистического Запада
Повесть Уайлдера — такой же плод разочарования американской молодежи при-
зыва 1917—1919 годов, которая возвращалась с полей сражений к себе домой, с тем
чтобы, по выражению Фицджеральда, «узнать, что война окончена, что боги умерли а
вера в людях ослабела»,— как и другие, более известные нам произведения писателей
«потерянного поколения». Разочарованный в ценностях традиционной буржуазной мо-
рали и философии XIX века, Уайлдер ставит своей целью проследить закономерности,
свойственные человеческой жизни, подтвердить либо — напротив — опровергнуть их су
ществсвание. Подобно Г. Манну в завершенной примерно в те же годы «Волшеб-
ной горе», он избирает замкнутый, изолированный в пространстве и времени анклав
и вычерчивает диаграммы судеб, чтобы убедиться в несостоятельности принадлежа
щих «золотой» довоенной поре позитивистских представлений о «благодетельном про-
грессе».
Вопросы, которые возникают перед читателями повести «Мост короля Людовика
Святого», обозначены уже в первой части ее «рамочной» композиции — «либо наша
жизнь случайна и наша смерть случайна, либо и в жизни и в смерти нашей заложен
План». «Если бы во вселенной был какой-то план, если бы жизнь человека отливалась
в каких-то формах, их незримый отпечаток, наверное, можно было бы различить в этих
жизнях, прерванных столь внезапно» — так размышляет брат Юнипер. монах-франци-
сканец. ставший нечаянно свидетелем того, как разорвалась тонкая паутинка плетеного
ПОСЛЕСЛОВИЕ
167
моста, переброшенного через пропасть. Три новеллы, составляющие основную часть по-
вести.— это как бы квинтэссенция пространной книги ученого монаха, проследившего
жизненные пути несчастных жертв катастрофы, разразившейся как раз в тот самый мо-
мент, что обещал внести коренной перелом в их судьбы Обобщения брата Юнипера бы-
ли продиктованы ему благочестием и верой в божий промысел — он одобрил вме-
шательство провидения, возмущенного попытками слабых смертных хоть в малом изме-
нить предписанный им свыше план жизни.
Сднако «Мост короля Людовика Святого» — отнюдь не красноречивое упражнение
в богословской схоластике на тему предопределения, и пусть искусная стилизация, пред-
принятая Т. Уайлдером, никого не введет в заблуждение.
«На сто ладов можно толковать одно и то же событие...» — замечает в духе новейше-
го (в то время) релятивизма автор, но у Т. Уайлдера, при всей его кажущейся отрешен-
ности фактографа, есть свой собственный угол зрения, моральная позиция, далеко не тож-
дественная с продиктованными искренним религиозным рвением (но, как выяснилось, ере-
тическими) умозаключениями брата Юнипера. «При всем его усердии брат Юнипер так
и не узнал ни главной страсти доньи Марии, ни дяди Пио, ни даже Эстебана»,—
констатирует Уайлдер Для самого же прозаика, как и для многих других американских
мыслителей, начиная от Уитмена и Эмерсона, этой первоосновой жизни является лю-
бовь — прямой и естественный путь утверждения на практике, личным примером, де-
мократических принципов всеобщего равенства, ведь те, кто полюбил, «никогда уже не
станут смотреть на человека—будь то принц или лакей — как на неодушевленный
предмет». Свою верность этим принципам прозаик вскоое вновь подтвердил в новых
произведениях — написанном в голодные годы экономического кризиса романе «К небу
мой путь» (1934) и пьесе «Наш городок» (1938).
Литература — код сердца, провозглашает Уайлдер в повести «Мост короля
Людовика Святого», и его мысли на этот счет удивительно близки теоретическим воззре-
ниям французских романтиков, в особенности Жермен де Сталь и молодого Стендаля.
Страсти правят миром—этот тезис гармонически сочетался у автора «Красного и чер-
ного» с исследованием всей совокупности общественных отношений во Франции накану-
не 1830 года.
Для Уайлдера в отличие от брата Юнипера бог — лишь синоним вечности. Не
мистический «знак свыше», а прилив возвышенных гуманистических чувств, освобожден-
ных от мелких наслоений, вызываемых ревностью, завистью, недоброжелательством,—
вот что может дать внезапный импульс к нравственному перерождению, духовному очи
щению человека. В истории маркизы де Монтемайор таким переломным моментом стал
моральный урок, преподанный стареющей аристократке Пепитой—простодушной и чис-
той сердцем девушкой из народа. Бедняк Мануэль жертвует любовью к актрисе, чтобы
умерить страдания своего брата Эстебана, а для дядюшки Пио Перикола — «великий
секрет и смысл его жизни». Не суть важно, что надеждам обновленного сознания
маркизы, дядюшки Пио, Эстебана не суждено было сбыться,— ведь на суде истории ис
кренний порыв, может статься, окажется весомее иного незавершенного, а потому дву-
смысленного деяния.
И выбор персонажей повести, и многие элементы ее идейного строя позволяют кам
говорить о демократизме ее автора, несколько, впрочем, затушеванном его сдержанной,
внешне бесстрастной манерой изложения. «Природа глуха. Бог безразличен Человек
бессилен изменить ход вещей» — в этих и подобных им формулах, встречающихся на
страницах книги, некоторые американские критики усматривали доказательства песси-
мистичности и даже фатализма, будто бы характерных для взглядов молодого Уайлде-
ра. Однако всегда следует различать грань между персонажами художественного про-
изведения — в данном случае маркизой де Монтемайор в минуту душевной слабости —
и автором повести, утверждающим способность человека переломить в свою сторону
загадочный бег бытия. Иной раз подчеркнутое внимание Уайлдера к художественной
форме, стилистическая изысканность его произведений сами по себе вызывали неверное
толкование его творчества, сднако внимательный конкретно-исторический анализ
в конечном счете приводил к мысли о значительности общественного содержания
произведений Уайлдере (см., например, У. Аллен, «Традиция и мечта». М. «Прогресс».
1970).
168
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Как и некоторые другие писатели США, испытавшие — прямо либо опосредован-
но — духовное потрясение, вызванное первой мировой войной, Уайлдер в середине 20-х
годов был поглощен проблемами личности исследуемой с привлечением минимума соци-
альных связей, в отрыве от конкретного контекста современности. Но это не было данью
уже ставшему к тому времени достоянием истории декадансу; холодноватая отрешен-
ность Уайлдера — не менее прозрачная маска, чем пресловутый этический примитивизм
Э. Хемингуэя, автора сборника рассказов «В наше время» и романа «И восходит солн-
це», В 20-е годы американские писатели, вообще говоря являли собою гораздо большую
духовную общность, чем это иногда представляется. И наверное, не случайно, что эпи-
граф к роману «И восходит солнце» из Экклезиаста' «Род проходит, и род приходит, а
земля пребывает во веки...» — словно бы получал завершение в последней фразе повести
Т. Уайлдера «Мост короля -Людовика Святого»: «Есть земля живых и земля мертвых, и
мост между ними — любовь, единственный смысл, единственное спасение».
А. МУЛЯРЧИК,
кандида; филологических наук.
ОЧЕРКИ НАШИХ ДНЕЙ
ЕГОР ЯКОВЛЕВ
ДИРЕКТОР, С КОТОРЫМ
Я БЫ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ
Директоров з последнее время любят усаживать за круглый стол. На столе
чай или лимонад, а разговор идет по замкнутому кругу о том, каким
должен быть современный директор. Выясняют это со все возрастающим рве-
нием и социологи. Да и в дружеском кругу мы часто делимся соображениями
о руководителях, судим и рядим о тех, кого знаем лично или понаслышке.
Интерес понятен: директор, начальник, заведующий, главный редак-
тор — от них во многом зависит наша с вами работа, работа в радость или нуд-
ная маета вместо нее. Но, конечно же, не одним своекорыстием исчерпывается
нынешний интерес к облику руководителя. Мы дожили до времени, когда повы-
шение производительности труда, эффективность производства определяются не
тем, сколько люди «вкалывают», а уровнем организации, умением думать, рас-
считывать. предвидеть. И нам хочется, пет, это нам совершенно необходимо,
чтобы руководитель был готов к утверждению нового — порой лишь первых его
примет,— которое повседневно рождается на наших глазах. Раздумывая над тем,
каким должен быть современный руководитель, мы обсуждаем и пути, которыми
предстоит нам идти к нашей общей цели.
Так или иначе, любой из нас, и, очевидно, без труда, может назвать те
добродетели, которыми, по его мнению, должен быть наделен руководитель.
Прежде всего скажет об организаторских способностях и знаниях, директор-
практик теперь для нас не резон, обязательно образованный инженер, а то и
ученый; упомянет об умении шагать в ногу со временем, слушать других и прин-
ципиально отстаивать свое мнение; не обойдет, понятно, чувство ответственности
и любовь к своему делу, а завершит этот внушительный список, конечно же,
простотой, чуткостью, вниманием к людям.
Прекрасные качества! Если бы они существовали сами по себе, как таблич-
ки с названиями улиц, можно было бы сконструировать ангела-руководителя.
А возможно он и пролетает порой, тихо шелестя стенограммами, над теми круг-
лыми столами, за которыми собираются директора. Вознести его может лишь
поток общих рассуждений.
А в жизни действуют грешные люди — со своей судьбой, характером, при
вычками. Не существуют перечисленные добродетели и вне времени, как нет
абстрактного добра и зла. То, что прежде было поступком смелым и волевым,
нынче может предстать и как самодурство.
От идеальных героев на все времена мы отвыкли легко и без особого
сожаления. Чаще всего говорим: и этим человек хорош и тем, а вот этого
ему недостает. Трудно угодить на все вкусы, это известно, гго и запросы каж-
дого из яас удовлетворить нелегко. Вот почему то, что произошло со мной, я
воспринял вначале как нечто невероятное: встретил человека, поступки которого
170
ЕГОР ЯКОВЛЕВ
полностью совпадают с моими представлениями о руководителе, познакомился
с директором, который сегодня меня вполне устраивает.
Теперь я уже свыкся с этой мыслью, а сперва она меня раздражала, оче-
видно, своей непривычностью. Я ходил за этим директором по пятам, томясь
желанием подметить хоть что нибудь отрицательное, подозревал его то в позерстве,
то в консерватизме, то в скрытом тщеславии. Старания мои успехом не увенча-
лись, и тогда наступила вторая ступень познания: я стал восхищаться. Восторгался
тем, к чему можно было отнестись спокойно, видел удивительное и неповторимое
в обычном.
Состояние восторженной экзальтации, к счастью, долго продолжаться не
может, и когда наступила трезвость — понял: мой герой умный, смелый и чест-
ный человек. Для моих, быть мсжет, скромных запросов этого было более чем до-
статочно. Он вовсе не был идеален, но меня это устраивало. И не был человеком
из будущего, в его противоречивости соединилось прошлое и настоящее, мне
это тоже импонировало потому что и время наше не однозначно.
В общем, я встретил директора, с которым сегодня мне бы хотелось рабо-
тать. А захочется ли вам — судите сами.
* * *
Жил он один, потому что так и не успел обзавестись семьей. Его страстью
были книги. Он заставил квартиру стеллажами, на которых выстроилось пре
красное собрание изданий «Akademia». Вечерами Николай Павлович Курсель
любил надеть халат и посидеть с книгами у камина.
В 1933 году, когда на болотистой окраине Еревана было решено начать
строительство комбината синтетического каучука — «СК», как все его тогда назы-
вали,— Курселя назначили начальником строительства.
— Надо создать свой стиль работы, стиль комбината синтетического кау-
чука, надо строить предприятие с высокой культурой производства,— говорил
Николай Павлович на одном из первых партийных собраний.
До революции в Лазаревском институте Курсель получил образование во-
стоковеда. Теперь по утрам к нему приходили ученые, специалисты. Они давали
уроки химии директору будущего комбината.
Строительством интересовался Киров. Это по его настоянию была начата
подготовка промышленного производства каучука. Снимая телефонную трубку,
Курсель говорил:
— Здравствуй, Сергей.
Начальник строительства часто обращался к Орджоникидзе:
— Серго, ты меня слышишь? Это я, Николай.
Пройдет время, и 1 января 1937 года в своей последней статье Николаи
Павлович напишет: «Самой крупной и радостной победой нашего коллектива
является то. что мы без иностранной помощи, силами советских специалистов
сумели сдать в эксплуатацию самый большой в Союзе карбидный завод».
19 марта 1940 года сирена комбината возвестит о рождении первого в мире
хлоропренового каучука — севанита.
В годы войны отсюда будут отправлять карбид для фронта, упаковывая его
в железные коробы. А когда железа не хватит, начнут разбирать крыши цехов.
Пройдет время, и трудно будет назвать отрасль промышленности, в кото-
рой бы не применялась продукция, выпускаемая Ереванским химическим комби-
натом имени С. М. Кирова.
Пройдет время... А тогда, в 1933 году, была лишь одна задача — построить
комбинат. И на болотистой окраине Еревана собралось девять тысяч человек —
каменщики и землекопы, грабари и бетонщики. На работу ходили пешком, еду
готовили сами— столовых не было,— орудовали лопатой, ломом, кирксй. Воду к
бетономешалкам таскали ведрами, а выдавали бетона в десять раз больше поло-
женного по норме. Вечерами после работы разгружали вагоны. Вместе с други-
ми работал и Курсель — неизменно сумрачный, чаще всего молчаливый.
На стройку приезжали школьники с концертами. Однажды на сцену под-
ДИРЕКТОР, С КОТОРЫМ Я БЫ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ
171
нялся черноголовый мальчишка, с трудом втащил за собой виолончель. Эго был
ученик интернациональной школы имени Максима Горького Степа Туманян.
Еле дотягиваясь до ключа, Степа исполнил «Песню жаворонка». Кто мог пред-
положить тогда, что пройдет время — и юный музыкант станет известным хими-
ком, по положению займет место Курселя, да и по характеру своему не будет
чужд Николаю Павловичу.
* * *
Директор Ереванского химического комбината имени С. М. Кирова, депутат
Верховного Совета Армении, заслуженный инженер республики, кандидат тех-
нических наук Степан Левонович Туманян задерживался во Внуковском аэро-
порту.
Пошел снег, самый густой и обильный за нынешнюю сиротскую зиму.
Москва не принимала. Ереванский самолет, на котором мы должны были лететь,
приземлился где то ь Ульяновске. К вечеру наконец объявили посадку, мы рас-
селись по своим местам, и потянулись часы томительного ожидания: один рабо-
чий укладывал в самолет несколько тонн груза.
Самолет был выстужен, как сени в избе, пассажиры негодовали, и всякий
раз, когда они открывали рот, чтобы высказать возмущение, поднималось обла-
ко пара — это согревало. Говорили все и всё, что говорят в таких случаях: ни-
кому дела нет; время — это общественная ценность, а его разбазаривают налево
и направо; если бы Аэрофлот неустойку платил, такого бы не было; хозяина
нет, хозяина! Казалось, поставь во главе Аэрофлота любого из пассажиров — и там
немедленно воцарится долгожданный порядок. Наиболее решительные предложения
всегда выдвигают те, кто меньше всего посвящен в обстоятельства.
Самым незлобивым был Туманян, он шутил, смеялся. Тогда я еще не
знал, что, случись подобная задержка у него на комбинате, директор и секунды
бы не усидел на месте. Мы только что познакомились, и я многого тогда
не знал.
В Ереван прилетели па рассвете. Через несколько часов Туманян был на
работе. В кабинете Степана Левоновича собрались руководители комбината. Бе-
седуют так, будто директор не отсутствовал неделю.
Находясь в хорошем расположении духа, Туманян выглядит моложе своих
пятидесяти лет, в движениях легок, почти грациозен. Ростом высок, черная
волнистая шевелюра, открытый лоб переходит в ровную линию носа, но не рез-
кую, а мягкую, чуть закругленную. Губы чаще всего готовы к улыбке, ей пред-
шествует веселый блеск глаз. В улыбке есть что-то детское, по ней легко пред-
ставить, как выглядел Туманян, когда был мальчишкой.
Есть у директора и другая улыбка, с прищуром:
— Как дела?
— Нормально.
— Нормально? — Появилась улыбка, и собеседник понимает, что директору
все известно.
Когда сидит задумавшись за столом, набычившись и подавшись вперед —
видны годы.
— План прошлого месяца мы не выполнили,— говорит Туманян,— теперь
придется покрывать задолженность. От этого никуда не денешься, так зедь,
Земляк Аристакесович?..— обращается директор к начальнику производства
каучука Аракеляну.
Тот смотрит на Туманяна. В глазах кроется усмешка, едва приметная —
к пей не придерешься. Аракелян знает, что сейчас скажет директор.
— Значит, надо давать больше.
— Это выше проектной мощности,— замечает Аракелян.
— Такие мысли, Земляк, выкинь из головы,— наступает директор.— Ска-
жи лучше, через сколько дней дашь?
— Через четыре,— сразу отвечает Аракелян, обнаруживая тем самым, что
был готов к разговору.
— Смотри, буду проверять!
172
ЕГО? ЯКОВЛЕВ
Дать столько-то продукции — и все тут, перекрыть проектную мощность,
перекрыть во что бы то ни стало — псе это мы уже когда то слышали, читали,
видели на кинолентах былых времен. Былых. Но директор комбината и сегодня
говорит — дать больше, превысить проектную мощность. Впрочем, прежде,
когда удавалось низвергнуть проектную мощность, гремели оркестры и
аплодисменты, ораторы подбирали слова позвонче, сравнения повесомей, и всю-
ду висели транспаранты, зовущие к победе или возвещающие о ней. Здесь же,
на комбинате, никто не собирался расписывать плакаты, чувствовалось, что тре-
бование директора не доставило радости ни подчиненным, ни ему самому, да и
говорили не о победе, а о тоннах, которые задолжали. Поговорили и разошлись.
Был четверг.
Я» я*
Первый в мире искусственный каучук — севанит — когда-то стал победой
советских химиков. А к 1951 году технологию его производства признали уста-
ревшей, качество низким. Оно не шло в сравнение с новым эмульсионным хло-
ропреновым каучуком — наиритом.
Энтузиастом наирита был главный инженер Эдгар Лазаревич Тер-Газарян.
С новым каучуком связывал будущее комбината и секретарь парткома Степан
Левонович Туманян. А вообще сторонников наирита, который удалось пока по-
лучить в лаборатории, было очень много. Вначале.
Тогда и приняли решение о переходе комбината на новое производство
В цехах установили лентоотливочные машины. А вот каучуковая лента не по-
шла. То, что удавалось на опытной установке, не получалось на производстве.
Комбинат перестал выдавать каучук. Рассчитывать на выполнение плана,
надеяться на премии не приходилось. Рухнули надежды — осталось недоволь-
ство. Оно росло с каждым днем, крепко объединяя все больший круг людей, тех,
кто создавал севанит,— основоположников, для кого привычная слава предприя-
тия была их добрым именем.
Те, кто еще вчера был за новый каучук, теперь говорили:
— Мы согласились на производство наирита, не все рассчитав. Сегодня
оно оказалось нереальным, и надо как можно скорее отказаться от наирита.
Говорил Тер-Газарян:
— Есть сложности, но мы их очень быстро преодолеем и в ближайшее вре-
мя наладим производство.
Отстаивал свое мнение Туманян:
— Мы ошиблись лишь в том, что назвали слишком короткие сроки. Я и
сейчас не согласен с главным инженером, что нам удастся быстро освоить произ-
водство. Но другого пути нет — только наирит.
А лента все не шла. И когда настал день отчетно-выборного партийного
собрания, сторонников наирита оставалось совсем немного. С трибуны собрания
их называли авантюристами. Туманян говорил в кипящий от возмущения зал:
— На комбинате образовалось два лагеря. Ссылаясь на трудности, против-
ники наирита откровенно саботируют его внедрение. Мой недостаток как
секретаря парткома заключается в том, что мы не сумели отстранить и тех, кто
прямо мешает, и тех, кто не в состоянии сегодня справиться с производством
нового каучука.
Убежденность Туманяна оказалась сильнее предубежденности многих. Он
вошел в состав парткома. Но нельзя обойти и тех обвинений, которые выдви-
нуло собрание против сторонников нового каучука, и потому, прежде чем избрать
Туманяна секретарем парткома, его спросили: может быть, он хоть теперь отве-
тит, в чем состояли его ошибки?
И он вновь повторил:
— Я был недостаточно упорен в освоении наирита. Прошу, чтобы меня
назначили начальником цеха полимеризации и выделения каучука.
Предложение это не было вызвано преувеличенным самомнением: Туманян
уже десять лет работал на комбинате, приходилось ему выводить цеха из про-
ДИРЕКТОР, С КОТОРЫМ Я БЫ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ
173
рывов, был начальником пооизводства. Но и место начальника цеха, о котором
он говорил, отнюдь не пустовало. Цехом руководил способный и многоопытный
инженер, он был не только сторонником наирита, но и участвовал в разработке
технологии его производства. А теперь споткнулся на внедрении.
Вот такая произошла история. У кого-то из читателей она очевидно, вызо-
вет осуждение: предлагает отстранить своих противников себя выдвигает на
место начальника цеха. Признаюсь, и мне вначале все это не очень понравилось.
Но я далек от стремления создать образ руководителя, годящегося на все вкусы.
Потому не хочу смягчать поступки Степана Левоновича, замалчивать его слова.
А к тому же, прежде чем осуждать, стоит задуматься.
На комбинате шла борьба, не такая, какой мы часто ее представляем —
все согласны и надо подналечь миром, чтобы добиться поставленной цели,— а
подлинное столкновение мнений и авторитетов. Туманян был на одном из полю-
сов этой борьбы, мог оказаться прав, а мог и ошибаться. Но. так или иначе, оста-
вался убежденным человеком, чьи взгляды не могут быть изменены простым
арифметическим подсчетом — сколько поднято рук «за» и сколько «против».
Он говорил то, что думал, поступал согласно своему характеру. Не выступать
против своих оппонентов — значит, предать тех, кто идет с тобой. Если мы при-
знаем, что в нашей жизни существует борьба, тс нельзя лишать ее своей логи
ни. А решающими всегда остаются мотивы — во имя чего вступил человек в
противоборство...
Степан Левонович остался секретарем парткома. Начальника цеха полиме-
ризации и выделения каучука перевели на другую работу. А на его место назна-
чили Земляка Аристакесовича. Многие возражали: «Почему Аракеляна, у него
среднетехническое образование, разве так надо укреплять руководство цеха?»
Секретарь парткома думал иначе: технология разработана правильно, значит, сей-
час важно сплотить коллектив. То, с чем не справился опытный инженер, сделает
умеющий работать с людьми практик Аракелян.
Первое, что предпринял Земляк Аристакесович, это отменил прежний по-
рядок, согласно которому каждый должен делать лишь то, что ему скажут. Он
искал решения вместе с бригадирами и рабочими. И оно пришло, как не раз
бывало и с великими открытиями, почти случайно, по наитию. Кто-то предложил
чуть изменить рецептуру, другой — увеличить скорость машин. И бригада аппа-
ратчиков Сурена Петросяна получила первые тонны наирита. Лента рвалась,
лопалась, но шла. О качестве не думали, шла лента. Наирит против севанита.
Победил наирит.
...Давно это было. Только в последнюю пятилетку комбинат увеличил про-
изводство каучука на одну треть. У входа в цех установлен портрет Героя Социа-
листического Труда Сурена Петросяна. А всем производством каучука руководит
Аракелян.
— В конечном счете, главное для руководителя — найти каждому работ-
нику его место,— говорит Туманян.
* * *
На комбинате хранится портрет Николая Павловича Курселя. Он сидит в
кабинете за письменным столом, чуть опустив голову. Верхняя пуговица на
гимнастерке расстегнута. Задумался.
Ровный бобрик аккуратной прически, крупное лицо, резкий подбородок,
чуть одутловатые щеки, мешки под глазами. Одет Курсель в военную
ферму, и хоть на фотографии нет даты — ясно, что снимок сделан не во вре-
мена гражданской войны, а много позже, когда тем, кто завоевывал Советскую
власть, пришлось руководить хозяйством, строить, и начинали сказываться годы,
появлялась усталость. И хотелось вернуть юность, озаренную подвш ом, герои-
ческим порывом.
Курсель всегда ходил в гимнастерке, галифе и сапогах. Казалось, он
так и не сменил костюм с гражданской войны, с тех пор, когда был начпро-
дом Одиннадцатой армии. Только больше не тянулась к поясу, как прежде, пра-
174
ЕГОР ЯКОВЛЕВ
вая рука, потому что деревянную кобуру маузера он давно отстегнул и носил
теперь плоский браунинг в заднем кармане брюк.
Секретарь парткома строительства Самсон Фадеевич Габрилян как то спро-
сил Курселя.
— Николай Павлович, почему вы всегда ходите в военной форме?
Курсель помолчал, потом усмехнулся:
— Самсон, тебе это очень мешает?
Курселю форма не мешала, она помогала сохранить былую выправку и
словно обязывала принимать по-военному однозначные, стремительные решения.
Невысокий, плотный, он никогда не уходил с площадки до тех пор. пока не лик-
видируют аварию. А когда наступала передышка, Николай Павлович мег часами
беседовать с рабочими, сидел, как бывало на привалах. Сам говорил мало,
больше слушал.
И вопросы задавал по-военному, требуя на них четких ответов. Вопросы эти
были словно пулеметная очередь- срывались стремительно, без остановки, пока
не достигали цели.
Если оказывалось, что работник не разобрался с порученным делом, Ни-
колай Павлович начинал говорить тихо, растягивая слова,— признак крайнего
возмущения.
Начальник общего отдела принес ему на подпись письмо: строительству
необходим усилитель на пятьсот ватт. Курсель принялся изучать бумагу.
— Скажите мне, пожалуйста, что таксе усилитель и почему на пятьсот
ватт?.. Не знаете? Впредь попрошу не приносить бумаг, содержания которых
вы не понимаете. Письмо, очевидно, составлял инженер? Пускай он и придет
ко мне.
Самсон Фадеевич Габрилян вспоминает, что растерянным видел Николая
Павловича лишь однажды, когда молодежь обвинила старого специалиста —
главного инженера по монтажу оборудования в бюрократизме и рутинерстве.
Курсель любил рабфаковскую молодежь всюду старался выдвигать ее, хло-
потал, чтобы начинающие специалисты прошли практику за границей. Но и тре-
бовательность главного инженера была по душе начальнику строительства, он
понимал, что нудная кропотливость, порой мелочная придирчивость идут от зна-
ний, от любви к своей работе и огромной ответственности за нее. А многоти-
ражная газета уже опубликовала письмо молодых инженеров, которые в пылу
полемики не выбирали выражений, появилась и карикатура — главный инженер
был изображен с арапником в руках. И было в этой истории что то побочное,
непривычно отвлекающее от главного, которое всегда можно решить общими
усилиями.
— Мы потеряем отличного специалиста, этого нельзя допустить,— говорил
расстроенный Николай Павлович.
Он пригласил к себе обе стороны и занялся, что было ему так не свой-
ственно, поиском компромисса. Одинаково внимательно выслушивал и резонные
доводы и смехотворные обвинения, с чем то соглашался, что-то отметал, ни пс
одному вопросу не принимая окончательного решения. Наконец все высказались,
и конфликт оказался исчерпанным. Желанный мир удалось заключить, и Курсель
остался очень доволен собой.
* * *
В пятницу в 11.00 начинается диспетчерское совещание. В зале управления
комбината заняты все места. За маленьким столом спиной к окну сидит
директор.
Главный диспетчер доложил об итогах работы, и посыпались вопросы. Их
задают руководители служб, спрашивает и Туманян. В углу кто-то разговари-
вает, Степан Левонович резко стучит по столу костяшками пальцев.
— Перешли на новый учет ацетилена?
- Да.
— Когда? — уточняет директор.
— Сегодня.
ДИРЕКТОР, С КОТОРЫМ Я БЫ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ
175
— Ничего еще не сделано.— подает кто-то реплику,
Туманян начинает сердиться. Поводит плечами, будто тесен стал пиджак.
— Кто-то на этом деле здорово пострадает.
Директор легко теряет равновесие. Отчить-вает всегда справедливо, но эпи-
тетов не выбирает. И хоть настроение у директора меняется быстро (только
сейчас был раздражен, но вот брови поползли вверх, на лбу резче обозначились
морщины, в глазах усмешка, сейчас подхватит чью-нибудь шутку и сам от души
рассмеется), без обид все таки не обходится.
Как всегда, присутствует на диспетчерском совещании молодой инженер
Жора Оганян. Когда то, в горячую пору, попало ему от директора по первое
число. Встретились на следующий депь — Оганяну показалось, что Степан Ле-
вонович отвернулся, не захотел здороваться. Человек от природы застенчивый,
Жора все же заставил себя войти в кабинет Туманяна:
— Мы с вами взрослые люди. Я переживаю за свою работу не меньше вас,
но у меня не получается. Зачем же вы позволяете себе не здороваться со мной?
Смущен был не только инженер. С тех пор Степан Левонович здоровался
с Жорой исключительно за руку, всякий раз вгоняя его в краску. Вскоре Ога-
нян справился с порученной ему работой, а спустя какое-то время по настоянию
Туманяна был назначен заместителем главного инженера комбината. Впрочем,
и теперь, если подчиненный Оганяну отдел технической информации задержи-
вает материалы, директор ворчит:
— Штаты раздуты, ничего вы не делаете...
Сам Степан Левонович о манерах своих высказался так;
— Если ты приехал ненадолго, можно прикинуться дипломатом, но когда
постоянно работаешь на производстве — рано или поздно все равно взорвешься
и предстанешь таким, какой ты есть на самом деле. Пускай же все с самого
начала будет ясно... И потом, я убедился: когда человек, даже дурно воспитан-
ный, увлечен работой, радуется и сердится от души — люди его поймут. Сперва
могут смотреть как на грубияна, но потом будут относиться лучше, чем к тем,
кто с ними заигрывает.
Что же проповедует мой герой — дозволенность хамства в отношениях с
людьми, а может быть, он отстаивает право человека на естественность выраже-
ния своих чувств независимо от должности, которую занимаешь?
...В сорок пятом родилась дочь, и бутылку молока, которую выдавали на
вредном производстве, Туманян всегда приносил ей. Лишь однажды не довез
эту бутылку. Весь день провозились они с утечкой хлора. Начальник цеха поте-
рял сознание, его увезли домой на машине. А Туманян хоть и стоял еле-еле на
ногах, решил, что доберется сам. Добрел до трамвайной остановки и сел в вагон.
— Отойди, от тебя воняет,— сказал хорошо одетый парень.
Степан размахнулся и ударил. Бутылка упала. Между планок ребристого
пола побежали струйки молока...
Когда-то мне довелось работать с главным редактором газеты — аккура-
тист, всегда в отлично выглаженном костюме и безукоризненно накрахмаленной
рубашке, он ни разу не обрадовался интересной статье и никогда не повысил
голоса. С какой бы вестью ты ни приходил к нему в кабинет, он говорил всегда:
«Спасибо, можете идти». Мы настолько привыкли к этому, что окажись в один
прекрасный день редакторский кабинет пустым и только раздавался бы время
от времени записанный на пленке голос: «Спасибо, можете идти», никто не об-
наружил бы пропажи шефа.
Через несколько лет я встретил своего бывшего редактора на курорте. Он
ходил в ковбойке и джинсах, самозабвенно ухаживал за женщинами, был неуто-
мимым выдумщиком и первым заводилой. Я подумал: сколько сил и энергии
надо было затратить, чтобы выработать, как казалось ему, достойный руководи-
теля стиль поведения в редакции, манеры соответствующие темному галстуку
и негнущемуся воротничку. Впрочем, я так и не понял, где же он был самим
собой — на пляже или в редакции, быть может, их было двое.
176
ЕГОР ЯКОВЛЕВ
Туманян начинал с мастера цеха, теперь — директор. Если со временем
его характер стал проявляться менее бурно, то сказались лишь годы. Он одина-
ково горячо может спорить на комбинате и в правительственном учреждении
республики или страны, он прямо и жестко высказывает мнение и подчиненным
и руководит елям. Человеку, как известно, ничего не дается без труда. Мой ре-
дактор, очевидно, подолгу репетировал жесты, подбирал вкрадчивые и в то же
время внушительные интонации. Думаю, что и Туманяну приходится делать уси-
лия, чтобы никогда не изменять себе...
Совещание продолжается.
— К обеду закончите и позвоните мне... Завтра утрог/i зайдете и скажете,
что сделано... Даю вам час для решения этого вопроса...— распоряжается дирек-
тор В рунах нет ни карандаша, ни бумаги, он ничего не записывает.
Позже я спросил Степана Левоновича:
— А вы не боитесь забыть, вдруг кто-нибудь не доложит об исполнении?
— Этого не может быть. За многие годы люди привыкли, что я непременно
вспомню, к тому же в самый неподходящий момент.— Туманян улыбнулся и
добавил: — Конечно, я могу и упустить из виду, но они уверены, что я ничего
не забываю.
Между прочим, директор комбината терпеть не может ботинок со шнурка-
ми — завязывать надо, время терять. Импульсивный, не имеющий терпения
дослушать до конца то, что безошибочно понял с первого слова. Туманян по
минутам рассчитывает рабочий день и педантично выполняет установленный
порядок. Оп может бесчисленное множество раз возвращаться к одному и тому
же вопросу, пока не разрешит его до конца, превращая б систему саму после
довательность решения.
Когда в последний раз директор был в Москве, разговаривая из гостиницы
по телефону с главным экономистом Фаромазовым, он сказал:
— В письме, которое вы готовили на имя заместителя министра, пропущена
буква «о».
— Что пропущено?
— Вуква «о». Надо писать не «пдача», а «подача»...
Если и существует какое-то особое административное зрение, то примени-
тельно к Туманяну оно выражается прежде всего в удивительном, порой изну-
ряющем и других и его самого внимании к мелочам.
Вот и сейчас на совещании Туманян выясняет, почему в производстве уксус-
ной кислоты не сменили мотор.
— Не было мотора,— отвечает механик.
— Мотор был,— оправдывается снабженец,— не нашли автопогрузчик, что
бы доставить.
— Все автопогрузчики...— хочет что-то сказать транспортник.
Туманян опускает ладонь на стол:
— Через два часа мотор должен быть установлен.
Решение принято. Единолично? Как видите. Так это же волевое решение?
Извините, но так оно и есть. В свое время мы восхищались волевыми реше-
ниями, во всем отдавая им предпочтение Теперь причастность к ним звучит
обвинением. Как бывает у нас обычно — середины нет. А между тем и прежде
волевые решения, принятые без знания дела, к добру не приводили и сегодня,
если они разумны, нет причин сторониться их.
Решения, которые единолично, порой не допуская обсуждений, принимает
Туманян, основаны на знании производства. Он и сам может установить мотор и
понимает, какие усилия для этого потребуются. Ему знакома на комбинате любая
операция, без хронометража известно, какое время она займет. Вот и опускается
ладонь директора, прекращая ненужные обсуждения, всякий раз, когда мнимые
трудности выдают за подлинные, а свое неумение стремятся обратить в объек-
тивные причины. Директор должен уметь слушать, советоваться, но в еще боль-
шей мере — решать.
ДИРЕКТОР, С КОТОРЫМ Я БЫ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ
177
Научное управление у нас почему-то чаще всего однозначно ассо-
циируется с электронно-счетной машиной. Словно появится эта машина, надо
только еще немножко подождать, и освободит нас от повседневных хлопот, за-
страхует от неразберихи. Уж не родилась ли эта идея в недрах как раз той кан-
целярии, от которой, мы надеемся, обезопасит нас машина? Машине не дано
заменить людей, она может лишь способствовать тему, чтобы высвободить их
творческие возможности — для более интенсивной работы, в том числе и для
принятия решений. II если директор умеет мгновенно использовать свои знания
и опыт, скооперировать их с возможностями тех работников, к которым он обра-
тился,— не в этом ли заключается самая ценная способность руководителя?
Начальник производства каучука сидит на диспетчерском совещании, сло-
жив пальцы замком и опустив на них подбородок. Он знает, что директор непре-
менно отпустит замечание по его адресу.
— Сколько будет сегодня каучука?
Аракелян, чуть привстав, отвечает.
— Работай мы организованно, могли бы уже сегодня иметь больше.
Речь идет о десяти тоннах. Мелочь для предприятия, которое выпускает в
год десятки тысяч. А люди нервничают, недосыпают, сердятся и упрекают друг
друга. И так изо дня в день, из года в год.
Прежде мы выверяли километры выработанной мануфактуры по длине
экватора, мысленно протягивали эшелоны с готовой продукцией от одного полюса
до другого. Теперь никого этим не удивишь, и публицисты утверждают, что
надо искать образные выражения для себестоимости, рентабельности, качества.
Все пра-аильно — с экономической реформой пришел всесторонний экономиче-
ский расчет, нам не безразлично, какой ценой достигнуто выполнение плана,
какого качества выпущена продукция. Но остались и объемы, вернее, они воз-
растают с каждым годом. Попробуй заикнись на комбинате, что теперь важно
только качестве, и люди посмотрят на тебя как на пришельца с другой планеты.
Они дорожат каждой тонной и каждым метром. Нелегко очень нелегко дается
выполнение гадания дня, плана года или пятилетки на одном предприятии и во
всей стране.
* * *
Возвращаясь с диспетчерского совещания. Земляк Аристакессвич Аракелян
говорил мне:
— С нашим директором отдыхать хорошо, а не работать. На отдыхе веселее
не видел человека. Когда моложе был, в воскресенье становился у калитки и
приглашал обедать всех знакомых, кто проходил по улице. Чувствует себя хоро-
шо, когда хорошо угощает. А работать с ним тяжело. Требователен до педан-
тизма. Сказал, что нужно столько-то тонн — и все.
— Может быть, и правда нельзя такое количество получить?
— Почему нельзя? И он знает, и я понимаю, что можно. Туманян с потол-
ка цифру не скажет, технически обоснует. Но сделать это трудно. Вот он и мо-
билизует, чтобы и день работал и ночью не спал, об этом думал.
На том совещании, сразу же по возвращении из Москвы, Туманян действи-
тельно назвал цифру не с потолка: точно рассчитал, сколько нужно ежесуточно
выпускать каучука, чтобы покрыть задолженность прошлого месяца. И на пре-
вышение проектной мощности шел не рекорда ради: исходя из нее, как раз и
составляется план, а нужна дополнительная продукция. Как же ее получить?
Химическое производство действует непрерывно, и достигается это тем, что часть
оборудования постоянно находится в профилактическом ремонте, когда она всту-
пает в строй, начинается ремонт следующей очереди. Теперь предстояло поста-
вить на какое-то время под нагрузку всю аппаратуру.
Заниматься этим и отправился Аракелян — нужно было подготовить реак-
торы и колонны, аппараты и целые линии.
По цехам Аракелян ходит в ватнике и кепке, вечером, отправляясь домой,
надевает пальто и шляпу, но в любом наряде от его коренастой фигуры веет
]2 «Новый мир» № 12
178
ЕГОР ЯКОВЛЕВ
чем-то крестьянским, основательным. Широкое лицо, крупный нос, резкая бо-
розда, разделяющая переносье, и глубокая ямочка на подбородке — находка для
предсказателей судьбы. Никогда не скажешь, что почти всю жизнь человек этот
провел в цехах химического комбината, чье производство числится в графе
«вредное». Кажется, он всегда был связан с природой, и от нее пришла
плавность движений, незатухающий огонек добродушного юмора...
Особого аврала начальник производства не объявлял, никого не подгонял,
люди и так делали что могли. Все четыре дня, которые попросил Аракелян для
того, чтобы увеличить выпуск каучука, в цехах будет идти круглосуточная под-
готовительная работа, а сам начальник производства если и покинет комбинат,
то всего лишь на несколько часов, чтобы поспать и сменить рубашку. А ведь ни
Земляк Аристакесович, ни кто другой на комбинате не виноваты, что план про-
шлого месяца оказался невыполненным. Было много «посадок» — прекращалась
подача то электроэнергии, то газа, то воды. К тому же ударили небывалые для
Еревана морозы и лопались трубы.
Теперь приходится нагонять то. что упустили не по своей вине. Лестницу из
причин и упреков можно выстроить до неба, но каучук делают здесь, на земле.
Его посылают потребителям, а трудности — все одно, объективные или субъек-
тивные — остаются достоянием комбината. И можно сколько угодно переживать
и возмущаться, но месячный план от этсго выполнен не будет.
Занимаясь совершенствованием управления промышленностью, мы много
говорим об ответственности, ищем фермы для того, чтобы ее повысить, опять
же в сфере управления. И это необходимо: чем меньше ответственности у ра
ботников управления, тем тяжелее груз, который несут те, кто создает продук-
цию. Для директора комбината или начальника производства ответственность
вполне реально очерчена планом, выражена в тоннах каучука. И если где нибудь
в управлении или глазке не согласуют работу смежных предприятий, забудут
запланировать железнодорожные составы или просто ошибутся в подсчетах —
план все равно надо выполнять, гоняя ли толкачей по стране или вводя сверх-
урочные работы — это кто как сумеет. К тому же ты отвечаешь и перед людьми,
которыми руководишь: не справились с заданием — коллектив остался без премии.
Не станет же Аракелян всякий раз объяснять людям, что срыв произошел не по
его вине: если ты начальник прсизводства — обеспечь нормальную работу.
И Земляк Аристакесович старается это сделать, не столько задумываясь над
причинами трудностей, сколько стремясь преодолеть их.
* * *
Эмблемы Осоавиахима кое-где сохранились на домах. Массивная лепнина,
она выглядит для сегодняшней ребятни загадочно. А в те времена готовились к
предстоящей войне, увлекались авиацией. Всячески поддерживал оборонную ра-
боту на строительстве комбината и Николай Павлович Курсель. Вместе с дру-
гими участвовал он несколько месяцев в субботниках, и на вырученные деньги
купили тренировочный самолет. На курсах готовили будущих квалифицированных
рабочих для комбината, и эти же ребята хотели летать.
Строительство цехов было еще в самом разгаре, когда соорудили парашют-
ную вышку. Открывали ее торжественно, в присутствии Первого секретаря ЦК
Компартии Армении Ханджяча.
— Кто же первым прыгнет? Тебе. Николай, нельзя: трос может не выдер-
жатп,— шутил Ханджян, кивая на плотную фигуру Курселя.— Если никто из
вас не решается, тогда я пойду.
Прыгать первым вызвался секретарь парткома Самсон Габрилян. Взглянул
с пятидесятиметровой высоты и пожалел о принятом решении, но внизу ждали
и надо было шагнуть в пустоту... Его просто столкнули. Потом Самсон уверял
всех, что не очень-то и ушибся.
Вскоре к прыжкам привыкли. Они стали развлечением. Вечерами тянулись
к вышке. Собирались здесь покурить, побалагурить. Так и отдыхали.
ДИРЕКТОР, С КОТОРЫМ Я БЫ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ
179
* * *
Гульбек варит кофе. На комбинате Гульбека зовут первым директором. Он
директор бассейна.
В центре комбината подле железнодорожных путей был котлован. Вырыли
его когда-то под фундамент склада, но склад так и не построили. В котлован
сбрасывали что под руку попадется. Туманян приказал этого не делать. А сва.пка
все равно росла. Однажды директор увидел, что из вагонов выкидывают мусор.
Степан Левонович распорядился, чтобы железнодорожный мастер вызвал
рабочих.
— Отгоните вагоны и при мне разберите пути.
— Как разобрать? — удивился мастер.
— Так, чтобы их здесь никогда не было.
Вечером директор собрал начальников цехов и как всегда начал с конеч
ней цели:
— Бассейн хотите?
Туманян прикинул, что на месте котлована можно соорудить отличный бас-
сейн. Все согласились. Директор умолчал лишь о том, что в котлован чаще всего
сбрасывали остатки цемента и расчистить его не так-то просто. На следующий
день начались жалобы, но Степан Левонович и слушать не хотел.
От мусора кое-как освободились своими силами. Но где взять ассигнования
на строительство? Тогда у комбината не было своих средств. Выручило ра; по-
ряжение министерства: «Обращаем ваше внимание на необходимость создания
в противопожарных целях зодных поверхностей и использования отпущенных на
это средств». Ответ был отправлен в тот же день: «Указание выполнено, сред-
ства освоены»...
Гульбек родился в Африке, был там сапожником, а вскоре после войны
вернулся на родину отца. Пятнадцать лет работал в карбидном производстве.
Заболел. Тогда и назначили его директором бассейна. Но Гульбек умеет еще
варить удивительно вкусный кофе. Гурманы утверждают, что секрет в том, как
мелет он зерна. Кофе Гульбека стал традицией бассейна.
Скоро Гульбеку выходить на пенсию, и он снова попросился на производ-
ство: хочет, чтобы пенсия была побольше. Сапожник из Африки давно уже при-
вык к здешним порядкам: заболел — перевели на легкую работу, захотел подра-
ботать — нашли место на комбинате. И если случается в какой-нибудь месяц, что
зарплата оказывается меньше, чем рассчитывал Гульбек, он идет к начальнику
производства Аракеляну и напоминает, что его пенсия ни в коем случае не
должна быть ниже ста двадцати рублей... От прежнего осталось лишь то, как
обслуживает Гульбек посетителей бассейна, варит и подает кофе. Он и сейчас
после смены отправляется в бассейн, опасаясь растерять клиентуру...
Земляк Аристакесович пришел в бассейн, когда там еще было много народу.
Двое играли в шахматы, а человек десять, окружив столик, громко обсуждали
каждый ход.
Немного поплавав — Аракелян не любит утруждать себя этим занятием,—
он принял душ и сел за дымящуюся чашечку кофе.
Вошел Туманян. Ничто не изменилось в раздевалке. Быть может, чуть при-
утихли болельщики у шахматной доски, но вскоре, забыв о присутствии дирек-
тора, снова подняли гвалт.
Не ожидая вопроса, Аракелян сказал, сколько даст ночная смена.
До названной туманной цифры было еще далеко, и директор сделал вид, что
не слышит Аракеляна. Земляка Аристакесовича это вполне устроило поскольку
молчание было самой приемлемой из возможных реакций, когда директор недо
волен.
— Гульбек, как сегодня вода?— спросил Туманян.
Начинался много раз повторяющийся в бассейне розыгрыш. Воду сюда по-
дают с производства каучука, и Гульбек сейчас работает у Аракеляна. А тот
любит, чтобы вода в бассейне ничем не отличалась от теплой ванны.
12*
180
ЕГОР ЯКОВЛЕВ
— Товарищ Лракг.'1ЯП прсспл сделать воду потеплее,— серьезно отвечает
Гульбек.
— Сколько раз я говорил, чтобы вода была прохладной,— возмущается
Туманян.
— А мы с Гульбеком о здоровье директора печемся,— вступает Аракелян.—
У пас директор комбината чаще всех гриппом болеет.
Купание, чашка кофе снимали с людей усталость трудового дня. Покой их
нарушен был лишь однажды. Раздался телефонный звонок. Обычный резкий зво
нок.
Легкий в движениях Туманян вдруг сразу погрузнел и как-то неповорот-
ливо, по-тюленьи задвигал головой, ища глазами тоге, кто первым подойдет к
телефону.
Еще раньше, во Внуковском аэропорту, когда раздался телефонный звонок и
Туманяна пригласили к аппарату, я заметил, как втянул он голову, и словно физи-
чески ощутил груз, который лег на плечи директора.
Несколько месяцев назад они так же сидели в бассейне. Позвонил телефон,
но никто не успел снять трубку. Раздался взрыв. И посыпались стекла...
В тот день Советская Армения праздновала пятидесятилетие. Вечером к
Туманяну приехала :кена.
— Степа, я так давно не была у вас, покажи мне производство,— попросила
Нина Герасимовна: когда-то она пришла сюда девочкой-десятиклассницей, и на-
чальник смены Туманян принял ее на работу.
Степан Левонович был в воде, когда зазвонил телефон, а следом грохнул
взрыв и посыпались стекла.
— Сейчас же отправляйся домой,— бросил он жене, натягивая одежду на
мокрое тело.
Нина Герасимовна видела, как бежит муж туда, где вздымается пламя, окру
женное черным облаком дыма. В памяти были живы рассказы о трагедии на таком
же химическом заводе Дюпона в Америке после первого взрыва последовало еще
два десятка, под фундамент сметая корпуса заживо погребая людей...
На комбинате говорят: у нас все спокойно, когда все работает, любая оста-
новка опасна. И в этот раз произошла «посадка» — отключили электроэнергию.
Остановились вентиляторы, в подстанции скопились газы, а потом снова дали ток,
электрики включили рубильник...
Не осталось ни крыши, ни стен. Там, где была подстанция, возвышалась гру-
да развалин, по ней блуждали языки пламени.
— Люди?
— В подстанции были трое, пока отзываются.— ответили директору.
Произошло невероятное. С потолка сорвалась балка и встала вертикально.
На нее обрушились железные щиты, заключив людей в шатер, сохранив их от
обломков.
— Давайте кран.
— Краном рискованно, может все рухнуть. Надо резать автогеном щиты и
вытаскивать людей.
— Правильно, выполняйте.
И сразу в цех. Опасность была уже не здесь, а там, где стояли под давле
нием наполненные газом реакторы. В любое мгновенье они могли взорваться
Туманян был вместе с рабочими, был хладнокровен, успевал выслушать других
и отдать свои распоряжения.
В сорок первом он просился добровольцем на фронт, остригся наголо и пове-
сил за плечи вещмешок, но пришло распоряжение оставить его в институте. В
сорок втором, еще до защиты диплома, направили на комбинат. Здесь он узнал,
что такое опасность, и хладнокровию Туманяна может позавидовать видавший
виды фронтовик.
Оправившись от первого потрясения, аппаратчики отключили установки.
Реакторы постепенно освобождались от давления и газа, а вместе с этим уходил
ужас первых мгновений, леденящее ожидание неотвратимой беды.
ДИРЕКТОР, С КОТОРЫМ Я БЫ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ
181
Забитое пламя нет-нет да вспыхивало на развалинах, когда в кабинете дирек-
тора началось совещание. Там были Председатель Совета Министров Армении
Бадал Амаякович Мурадян, руководители строительных и монтажных органи-
заций республики. Туманян докладывал, что нужно сделать для срочного пуска
цеха моновилоацетилена. Сосредоточившись лишь на одном, Степан Левонович
называл объем восстановительных работ и сроки их выполнения. Говорил так,
будто давно готовился к этому сообщению.
Сказалась воля, но проявилось и еще одно качество, несомненно присущее
характеру Туманяна,— чувство собственного достоинства. Он не думал о том,
какие выводы будут сделаны, кому придется отвечать за аварию. Если виноват
он, то понесет наказание, но прежде вновь пустит производство. Туманян не мог
позволить себе убиваться по поводу того, что уже случилось, опасаясь лишь за
свою судьбу. Иногда говорят о человеке с осуждением: у него обостренное чув-
ство собственного достоинства. Не знаю, в чем здесь беда,— куда хуже, когда это
чувство отсутствует и в минуты испытаний теряется достоинство руководителя,
человека, мужчины в конце концов.
* * *
В Лондон Степан Левонович прилетел вместе с сотрудниками министерства,
чтобы обсудить проекты оборудования для производства уксусной кислоты, заку-
паемые у английских фирм. Теперь это производство действует на комбинате, но
тогда многое вызывало опасение.
В подписанном контракте были явно не приемлемые для эксплуатации тре-
бования. А изготовители на все претензии отвечали: если вы не выполните усло-
вия контракта, мы не отвечаем за неполадки. Англичане вели себя так, словно
они не получали барышей от выгодной сделки, а занимались благотворитель-
ностью.
Переговоры возглавлял некий мистер Томсон, представляющий интересы
сразу нескольких фирм. На все замечания советских специалистов он отвечал:
«нет», «не можем», «не предусмотрено контрактом». Туманян, чувствуя, что теря-
ет самообладание, попросил слова:
— Я привык называть вещи своими именами, очевидно, в силу дурного вос-
питания. Мистер Томсон считает: раз мы приехали к нему в гости, то он может
вести себя как заблагорассудится. Но мы ничего у вас не просим. Мы платим вам
деньги, и потрудитесь отвечать на вопросы так, как положено. В контракте запи-
сано, что вы обязаны...
И сейчас, вспоминая это совещание, Туманян сердится, «обязаны» — произ-
носит по складам.
— Повторяю, обязаны дать исчерпывающие объяснения на все интересую-
щие нас технические проблемы. Если же вы и дальше будете считать, что каждый
в своем доме имеет право командовать, то мы вернемся в Москву, пригласим вас
и там продолжим переговоры.
После выступления Туманяна мистер Томсон объявил перерыв. Тон перегово-
ров изменился, но на следующий день, минуя зал заседаний, Степан Левонович
отправился к проектировщикам, надеясь с инженерами найти общий язык скорее,
чем с коммерсантами.
Директора беспокоило, что, согласно контракту, для нормальной работы аппа-
ратуры содержание хлора в воздухе предусматривалось не более одной десятой
промилле; такое ничтожное количество для комбината, на котором вырабатывают
хлор, звучало насмешкой. Разговорившись с проектировщиками, Степан Левоно-
зич спросил:
—• Какое вы допускаете содержание хлора в воздухе для своих систем?
— Содержание обычно высокое, но такого анализа мы не делали.
•— Почему?
— Никому это не надо.
В очередной раз Туманян попросил слова, как сказал он, по сугубо техни-
ческому вопросу.
182
ЕГОР ЯКОВЛЕВ
— Для чего в контракте обусловлен такой жесткий предел хлора?
— Для того, чтобы избежать коррозии,— ответил Тсмсон,— но если мистер
Туманян хочет внсвь обсуждать то, что записано в контракте, быть может, он ска-
жет, каково присутствие хлора у него на комбинате?
— Представьте себе, как раз из за этого у себя в Ереване я попал в очень
неудобное положение.
— А что такое?— заинтересовался председательствующий.
— Познакомившись с контрактом (честно говоря, Туманян увидел его лишь
в Москве перед отлетом), я поручил лаборатории комбината сделать анализ на
указанное содержание хлора. Там работают толковые люди, но они признались,
что не могут установить столь малую долю. Я возмутился, обвинил их в безгра-
мотности и сказал, что когда поеду в Лондон, то непременно узнаю у наших дру-
зей-англичан, как это делается. И вдруг такой конфуз, я не представляю теперь,
что скажу, вернувшись в Ереван: оказывается, в вашей лаборатории не знакомы
с подобными анализами и никогда ими не занимались.
— Не может быть,— обернулся Томсон к заведующему аналитической лабо-
раторией.
— Никогда не делали,— подтвердил тот.
Томсон рассмеялся.
— За остроумие мистера Туманяна разрешаю увеличить содержание хлора в
десять раз. Укажите об этом в протоколе контракта.
Полномочный представитель фирм отлично знал, насколько произвольно
были вписаны в контракт многие цифры.
* * *
Своим отношением к жизни, к тому, что принято называть ее благами, Степан
Левонович опровергает упрощенный взгляд, будто работа человека зависит лишь
от материальных и моральных стимулов — надо только умело потянуть за ни-
точки.
— Я никогда не говорю рабочим: сделайте побыстрее — получите премию,—
рассказывал Туманян.— Если мне скажут в министерстве, наладишь срочно
установку, дадим премию — меня это оскорбит. Рабочего тоже.
Заработная плата руководителя крупнейшего комбината не изменилась с мно-
гократным ростом объема продукции. Что же касается внедрения нового, то оно
всегда связано с риском, а риск, как известно, может обернуться неприятностями.
На XXIV съезде партии говорилось о том, что мы справедливо критикуем
руководителей, которые совершают ошибки, но критиковать надо и тех, кто не
использует возможностей для развития производства, не проявляет инициативы,
живет пассивно. Туманян — руководитель иного типа.
Только в последние пять лет здесь провели реконструкцию производства кау
чука, монтировали оборудование, не останавливая цехов: создали новые производ-
ства, в том числе получение ацетилена из природного газа.
Прежде ацетилен получали из карбида. Но вот зажегся на комбинате газо-
вый факел, и теперь надо было наладить производство ацетилена из природного
газа. Сделать это предстояло впервые на отечественном, не опробованном в про-
мышленных условиях оборудовании. Во время наладки и пуска предстояло вос-
полнить то, что оказалось упущенным в проектах.
— Многое, честно говоря, делали диким способом,— вспоминает теперь
Туманян,— я истязал себя и других.
Прежде всего надо было пустить реактор. Но смеситель не действовал. Новые
конструкции изготовлялись одна за другой, не ожидая испытания предыдущей.
Порой собирались в три часа утра, чтобы найти новые решения и передать срочное
задание механическому цеху.
Расставались на несколько часов, чтобы вздремнуть. Туманян часто лишал
себя и этого отдыха: он запирался в кабинете, писал пространные письма — отве-
ты в организации, которые требовали прекратить испытания. Степан Левонович
ДИРЕКТОР, С КОТОРЫМ Я БЫ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ
183
писал, что процесс получения ацетилена из природного газа не моделируется в
лабораторных условиях, он создается па промышленных установках, кто-нибудь
должен это сделать первым, и они делают. В бумагах, которые приходили на ком
бинат, указывалось на недопустимость дальнейших поисков, а вместе с этим авто-
ры писем снимали с себя ответственность за последствия. В письмах, которые
отправлял Туманян, он брал ответственность на себя.
Один и тот же путь для кого-то может быть полон соблазнов, а для другого
идеально прямым. И здесь не помогут ни приказы, ни инструкции — все зависит
от человека. У Туманяна не появлялось желания свалить все на проектировщиков,
воспользоваться требованиями техники безопасности, ему не надо было искать
предлогов, потому что прежде всего для самого себя он решил во что бы то ни
стало освоить новое оборудование.
Выл день, когда не выдержал начальник произзсдства ацетилена. И произо-
шло нечто похожее на то, что было уже во воемена освоения наирита.
На техническом совещании начальник производства заявил:
— Напрасно мы мучаемся, установка не будет действовать, пока не про-
изойдет ее коренная реконструкция.
— Если вы в этом убеждены, вам надо сегодня же отказаться от этой рабо-
ты. Во главе не может быть тот, кто не верит
Вокруг сидели измученные, предельно уставшие люди. Они собрались, чтобы
решать технические вопросы, а обсуждать пришлось совсем иную проблему: кому
дано право руководить коллективом. И речь шла об одном из них. Директору
напомнили, что начальник производства — опытный и способный инженер.
— Конечно, способный,— согласился Туманян.— Но эта работа не соответ-
ствует его убеждениям, и мы подберем ему другую.
— Если он не смог, то кто же сможет?
— Давайте вместе подумаем.
Начальником производства ацетилена был назначен инженер Аствацатрян.
Сегодня Степан Амаякович — главный инженер комбината.
Степан Левонович, Аракелян и их сверстники приняли когда-то эстафету у
тех, кто создавал первый каучук. Аствацатрян — это уже следующее, третье поко-
ление технических руководителей комбината.
— Освоение ацетилена утвердило новую плеяду молодых инженеров,— рас-
сказывает директор.— Не все дошли до финиша, кто-то честно признался, что не
хватает сил, другие запасались врачебными справками. Но те, кто выдержал,
сегодня во многом определяют техническую политику комбината. Как организа-
торы, в умении работать с людьми молодые инженеры пока еще уступают, ска-
жем, Аракеляну. Ко технически они уже сильнее нас. Я, например, в таком объе-
ме. как они. не знаю автоматику...
Они получили ацетилен. Но до чего же обидно — недолгой была эта победа.
Сменился состав природного газа, который поступал на комбинат, в нем повысил-
ся процент легковоспламеняющихся углеводородов. И снова все остановилось. Как
только смесь попадала ь реактор, она загоралась. Это был тупик.
В Москве приняли решение о строительстве установки для стабилизации
состава газа. Ученые разрабатывали варианты, каждый из них должен был обой-
тись во много миллионов рублей. Благоразумие, житейский опыт вновь подска
зывали: ждать. Ждать, пока ученые примут окопчателоный вариант, конструкторы
разработают проект, строители возведут установку.
На комбинате продолжали поиски. Смесь воспламенялась в реакторе до 120
раз в сутки, выбрасывая наружу пламя. Тогда они решились на последнее. Не-
смотря на опасения проектных организаций, попробовали до подогрева обогатить
смесь незначительным количеством кислорода. Надеялись, что это приведет к раз-
ложению легковоспламеняющихся углеводородов.
И реактор загудел. Реактор работал.
На следующий день Туманян вылетел в Москву У министра химической
промышленности Л. А. Костандова рассматривались варианты установки для ста-
билизации состава природного газа.
18-1
ЕГОР ЯКОВЛЕВ
Степан Левонович несколько раз выходил из кабинета министра, звонил в
Ереван:
— Как?
— Реактор работает
— Пустили остальные?
— Тоже работают.
Когда закончилось обсуждение последнего варианта, Туманян сказал:
— Производство действует.
Сообщил просто, не для эффекта. Сказал буднично. В том и заключается
особенность его несомненно азартной натуры, что все найденное, законченное,
немедленно, без антракта, отодвигается на второй план, освобождая место ново-
му действию.
Вернувшись из последней поездки в Москву, он так же буднично сообщил
своим помощникам, что средства на новую пятилетку Госпланом предусмотрены.
Ассигнования получены, и стоит ли теперь вспоминать, какие для этого делались
расчеты и как разрабатывались обоснования Сперва шли переговоры о 38 миллио-
нах рублей — они необходимы для повышения безопасности производства, которую
можно достичь, используя все лучшее, что создано инженерной мыслью в стране
и за рубежом. Потом возникли еще 22 миллиона — на совершенствование техно-
логии, чтобы продукция комбината ни в чем не уступала лучшим мировым образ-
цам. Но изменение технологии позволит на одну четверть увеличить объем про-
дукции при меньших, чем на других предприятиях, капитальных вложениях. Гос-
план СССР согласился и с этим доводом, ассигновав на расширение производст-
ва 31 миллион рублей.
На пятилетку — 91 миллион, средства распределены по годам, теперь надо
осваивать их — пускать новое оборудование, строить цеха на второй площадке
комбината и там же возводить город для рабочих.
* * *
В одну из московских больниц поступил пациент из Еревана. Опухоль на
шее больного вызывала самые дурные предположения.
Больной оказался оригиналом. Вместе с врачом высчитал, сколько дней зай-
мет подготовка к операции и сколько придется лежать после нее Установил дату,
подчеркнул в календаре и успокоился: если не произойдет никаких отклонений,
то в распоряжении Степана Левоновича останется двое суток до предстоящей
защиты
Автор почти двух десятков изобретений, специалист, за консультацией к
которому обращаются крупнейшие ученые, он готовился к защите тщательно и
долго. По-студенчески штудировал ночами, составлял конспекты. И Нина Гера-
симовна, конечно же, не упускала случая поставить отца в пример сыну-десяти-
класснику. Степан Левонович ничего не хотел делать формально: взялся за изу-
чение иностранного языка и, бреясь по утрам, повторял слева, зубрил их в маши-
не, пугая загадочным бормотанием домашних и шофера. Три года занимался язы-
ком, утверждая, что в этом находит отдых, пока не стал свободно говорить по-
английски.
И вдруг — болезнь, как всегда неожиданная.
Врачи не скрывали от Туманяна возможного диагноза, да и без них он пони
мал, как может круто измениться жизнь. Степан Левонович лежал в палате и гото-
вил свое выступление на ученом совете так, как уезжают порой перед защитой в
дом отдыха, чтобы сосредоточиться на досуге.
Опухоль удалили, она оказалась незлокачественной. В Москву прилетела
Нина Герасимовна, каждый день навещала мужа. Туманян давал ей исписанную
тетрадь и повторял на память предстоящий доклад на ученом совете. Шея была
перевязана, еле открывая рот, он с трудом произносил слово за словом.
Он вышел из больницы в тот срок, который определил. И в назначенный час
в Московском институте тонкой химической технологии имени М. В. Ломоносова
ДИРЕКТОР, С КОТОРЫМ Я БЫ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ
185
началась защита соискателя ученой степени кандидата технических наук С. Л.
Туманяна ио теме: «Создание новых полимерных материалов на основе хлоропре-
на и совершенствование некоторых процессов производства наирита».
В своем решении ученый совет записал- «Представленный для защиты доклад
соискателя далеко выходит за рамки требований, предъявляемых к кандидатским
диссертациям. Рекомендовать представленный доклад для рассмотрения на сове-
те института для присуждения автору ученой степени доктора наук».
Рекомендация ученого совета осталась без последствий: воспользоваться ею
Туманян не захотел.
* * *
В два часа дня вместе с другими руководителями комбината Степан Лево-
нович идет обедать в рабочую столовую. Отдельной столовой для инженерно-тех-
нического персонала на комбинате нет.
В столовой — самообслуживание, но Туманяну обед подают он не считает
для себя обязательным стоять в очереди с подносом. И не только потому, что вре
мени в обрез. Туманян не отягощен стремлением демонстрировать на каждом
шагу свой демократизм. Очевидно, Степан Левонович мог бы быть и доступнее и
приветливее, чем есть на самом деле, совершив над собой усилие Но подобные
усилия предпринимаются лишь затем, чтобы выгодно отличаться от других.
Отношения Туманяна с рабочими — простые, а со многими и товарищеские — сло-
жились на иной основе.
— Слово Туманяна на комбинате—закон, — говорил мне секретарь партко-
ма Нубар Оганесович Курчан.— Это не культ должности, которую он занимает, а
уважение к человеку, к тому, что вкладывает он в общее дело. В требовательно-
сти Туманян никого не щадит, но это же от него пошло: если не ладится в цехе,
начальник не уходит, непорядки на комбинате — директор ночует здесь. Суть
Туманяна в том, что он партиен в каждом поступке, в самой работе, в существе
дела, которым всегда занят. Между прочим, в состав парткома директора чаще
всего избирают единогласно.
Директор есть директор, и Степан Левонович спокойно воспринимает обра-
щенные к нему знаки внимания. Считает нормальным, что при его появлении люди
встают, — на работе, естественно, а не за обедом. Н'о дню рождения директора
рабочий смастерил красивый письменный прибор, и Туманян с благодарностью
принял подарок он стоит у него дома на столе.
Мне рассказывали, что прежде на комбинате распределением квартир зани-
мались общественные организации, делали это при закрытых дверях. Туманян
настоял, чтобы в каждом цехе заявления нуждающихся обсудили на собраниях
Потом предложил провести общее собрание комбината.
— Где же мы столько народа разместим?
— Придут не все а лишь тот, кто заинтересован.
— Вы знаете, что на таком собрании будет твориться?
— Ничего, справимся.
Koi да началось собрание, Туманян сказал:
— Мы не разойдемся, пока не выслушаем всех, но уговор один — о себе
никто не говорит.
Теперь у главных ворот комбината висит список тех, кто ожидает своей оче-
реди на получение квартиры.
И я снова подумал: то, что делает Туманян, удивительно просто; еще раз пов-
торяю. о чем писал в самом начале: все это вмещается в элементарное представ-
ление о смелом и порядочном человеке. Он судит о людях по их работе — дру-
гого критерия нет. Не правда ли, куда проще, чем подбирать помощников по прин
ципу личной преданности? Поступки и мысли Туманяна однозначны: он в заботах
о комбинате, развитии производства, жизни коллектива. Служить своему делу
тоже естественней, чем использовать его для служения на себя. Только не надс
думать, что простота эта приходит сама собой И людям убежденным, у кого и
воля есть и гражданское мужество, дается она нелегко.
186
ЕГО? ЯКОВЛЕВ
Несколько раз я хотел спросить Степана Левоновича: каучук создается на
трудном и вредном производстве, люди, которыми вы руководите, страдают от
профессиональных заболеваний, иногда подвергают себя риску, вас, как человека,
это не угнетает?
Но не было удобного случая, а когда в субботу мы приехали в Агверан, воп-
рос отпал сам собой.
По склонам высоких гор спускаются стада ланей. Увидев людей внизу лани
замирают.
Посреди глубокого зеленого ущелья расположился четырехэтажный дом из
белого туфа. Справа, под полукруглой аркой, бежит горная речка, журчит вода,
будто вращает лопасти колеса. И кажется, словно белый пароход раззорачи
вается среди гор.
Перед домом бассейн, в глубине ущелья — пятиэтажное здание, дальше —
уютные коттеджи. Пансионат-профилакторий химкомбината «Наири».
Одновременно в нем отдыхают триста пятьдесят человек. Расчет простой: в
течение года все рабочие комбината, заплатив немногим более десяти рублей, мо-
гут провести здесь двадцать четыре дня своего отпуска. Многие приезжают на вы-
ходные дни.
Ущелье разыскал Туманян. Перзые машины тянули тракторами — не было
дороги. Директор не раз бросал все дела на комбинате и ехал в Агверан. Горя-
чился, доказывал, что в профилактории нельзя делать общие туалетные, удобства
должны быть при каждой комнате. Ходил по горам в поисках воды и разыскал
прекрасный источник. Теперь вода подается и в пансионат и в соседние деревни.
Построили первые коттеджи, и оказалось, что никто не рвется отдыхать в
горах. Тогда Туманян отправил в пансионат своих домашних и уговорил поселить-
ся семьи других руководителей комбината. Воду таскали ведрами, обеды гото-
вили на костре. Так было, а теперь, лишь наступают каникулы, чуть запахнет вес
ной директор не может сидеть в кабинете, скрывается в цехах: не умолкает теле-
фон, звонят отовсюду — все просят путевки.
Как-то случилась поломка, и в пансионате отключили горячую воду на не-
сколько часов. Жильцы были недовольны. Те, кто строил Агзеран, говорили:
— Прежде вообще воды не бщло, а теперь из за горячей скандалят.
— И очень хорошо,— обрадовался Степан Левонович.— Люди привыкли к
удобствам — значит, мы чего-то достигли и можем теперь делать только лучше.
Совсем недавно закончили еще одно сооружение. В конце ущелья, там. где
смыкаются горы, хотели поставить теплицы. Степан Левонович предложил: давай-
те построим гостиную.
Три года Туманян не был в отпуске, а тут взял десять дней и провел их в
Агзеране. Доказывал автору проекта пансионата известному архитектору
Рафаэлю Исраеляну, что винтовая лестница должна быть легкой и потому надо
убрать видимые опоры, а зал на втором этаже не следует разделять перегородкой.
Гостиную построили из светло-коричневого ноздреватого туфа, таким же кам-
нем облицованы большие камины на первом и втором этажах. Внизу — бильярд,
удобные кресла, наверху — банкетный зал. Здесь торжественно чествуют юбиля-
ров, веселятся на свадьбах и тепло провожают стариков на пенсию. Свои житей-
ские праздники люди отмечают там, где красиво. Пришло такое время.
Пансионат нужен не только рабочим. Агверан необходим и Туманяну. Он не
может заниматься одной технологией, заботиться только о выполнении плана и
находить удовлетворение лишь в тоннах выработанного каучука. И пансионат, и
бассейн, и Дворец культуры с зимним садом, и стадион, и пионерский лагерь, и
строительство при комбинате стоянки для собственных автомобилей — все это
увлечения директора, если хотите, его слабость. Не будь этого, само существо
Туманяна-человека осталось бы невыраженным. Он не может лишь брать от
людей и не отдавать им. Комбинат — его жизнь. А жизнь не складывается из
одного производства.
ДИРЕКТОР, С КОТОРЫМ Я БЫ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ
187
Когда-то, давным-давно, я спорил с приятелем очеркистом: он написал о чело-
веке, который, пережив много на войне, поселился в лесу и в созерцании приро-
ды нашел счастье и успокоение. Сюжет казался надуманным, а больше всего разд-
ражало то, что приятель любовался своим героем.
Спорил я, наверное, по молодости. С годами понял, что взор одних устремлен
в себя, в этих глубоких и нелегких раздумьях они находят и удовлетворение и
смысл бытия. Активность других обращена к окружающему миру. И убеждать
кого-то в преимуществах противоположного мироощущения чаще всего бессмыс-
ленно, если, конечно, это не поза, а существо человека. Можно лишь определить
свои личные симпатии.
Туманян — человек действия, он живет в мире поступков Именно поэтому,
а не только из-за красот пансионата я не стал спрашивать Степана Левоновича:
не угнетает ли его, что люди, которыми он руководит, работают на вредном про-
изводстве? Он не отягощен комплексом вины, ему чужды пассивные пережива-
ния. Туманян добивается ассигнований, чтобы сделать все возможное для безопас-
ности производства, поглощен реальными заботами о здоровье и отдыхе людей.
Степан Левонович сказал как то.
— Надо думать не о вентиляции, а создавать аппараты, которые не загряз-
няют воздух.
...Субботу и воскресенье директор занимался проектами. Решено сделать в
пансионате крытый бассейн. К главному зданию пристраивают еще одно крыло,
там будет столовая для тех, кто приехал с детьми. Протянется канатная дорога
к высокогорному озеру: летом там можно собирать поздние цветы, а зимой катать
ся на коньках.
* * *
Дорога из Агверана взлетает на горы, переливается из ущелья в ущелье,
завязывает узлы вокруг базальтовых скал. И с любой точки видны мачты элек-
тропередач. Сколько людей и сколько поколений трудилось на этой земле, не
обходя горных вершин и не страшась глубоких ущелий!
Мачты электропередач начали сзой путь от Севан-Зангинского энергетиче-
ского каскада. Строительством его руководил Иосиф Андреевич Тер Аствацатрян,
он же строил на реке Дебед первую в Армении высоколапорную станцию — Зор-
гэс и Ширакский канал. Блистательный инженер, конструктор, проектировщик,
Иосиф Андреевич был не только талантливым, но и хорошим, добрым человеком.
Своему племяннику, Степе Туманяну, он во многом заменил отца, который умер
иа следующий год после рождения сына.
Первые станции дали электроэнергию на площадку «СК»—будущего химиче-
ского комбината. В сорок лет Николай Павлович Курсель был заместителем Пред-
седателя Совета Народных Комиссаров Армении. Он сам попросил направить его
на строительство и стал первым директором комбината.
Вот уже три десятилетия связан с комбинатом Туманян. Не раз переводили
его на другую работу: избирали секретарем райкома партии, руководил промыш-
ленным отделом городского комитета, был первым заместителем председателя
Совета народного хозяйства республики, секретарем ЦК Компартии Армении. И
снова возвращался на комбинат, как всякий раз возвращается человек из дале-
ких странствий к своим родным местам. Туманян создан для комбината. Точнее,
они взаимно создавали друг друга.
Красный директор — сегодня это словосочетание звучит непривычно. Оно
было нормой для тех, кто зачинал социалистическую промышленность. И для Тер
Аствацатряна и для Курселя Давно это было.
Время шло, и наступила пора грандиозных, ни с чем не сравнимых строек, их
возглавили новые руководители. О них много писали, писали и так об одном на-
чальнике строительства: «Он не знал слово «нельзя», не знал слово «невозмож-
но». Он не знал, что такое деньги, он знал только слово «надо». Он все делал
раньше срока — у него был сбой срок. Он вое делал сверх плана — у него был
свой план. На сердце его было больше инфарктных рубцов, чем на груди орденов,
а орденов у него было больше, чем выговоров И он шел, раздвигая жизнь мощ
188
ЕГОР ЯКОВЛЕВ
ними лагами, волоча за собой по палаткам, баракам, временным квартирам свою
семью, свои инфаркты, свои выговоры и свои ордена...»
Человек, который знает только слово «надо», вряд ли соответствует тому
перечню добродетелей, который, как вы помните, составили мы применительно
к современному руководителю.
А время шло.
— Здравствуйте, товарищ Туманян. Нам очень хочется, чтобы в вашей
работе все было по-новому и ничего от прежнего, теперь неприемлемого, чтобы
план на комбинате выполнялся спокойно и не приходилось перекрывать проект-
ную мощность ради дополнительной продукции, чтобы не подстегивали вы все
время и без того уставших людей, как делали эти дни с Аракеляном, чтобы новое
оборудование было отлажено, проверено и не нужно было исправлять на ходу
упущения проекта. Нам хочется, чтобы все было по науке, а вы шагали б исключи-
тельно в ногу со временем и даже иногда обгоняли его.
— А мне, думаете, всего этого, черт возьми, не хочется? Но как бы вы
поступили на моем месте махнули б рукой на выполнение плана, не стали мон-
тировать оборудование? Тогда отойдите в сторону и дожидайтесь той поры, когда
будет все гладко и по науке. Всем нам хочется, очень хочется, чтобы все происхэ
дило быстрее, чем бывает на самом деле в жизни.
...Время меняет многое, разрушает одни причинные связи и вяжет другие.
То, что когда то было неизбежным, издалека начинает казаться случайным. Так
было всегда, так б^дет и с нашими днями.
* * *
В понедельник вода в бассейне была прохладной, и Аракелян не преминул
заметить:
— Совсем о себе не думаешь, Гульбек, конец марта, пора наряды закры-
вать, а у тебя вода холодная.
Когда пришел директор, Земляк Аристакесович головы не повернул, глазом
не повел
— Что такой важный сидишь?
— Нужное количество тонн каучука есть.
— Я тоже считать умею.— Появилась улыбка с прищуром.— Четверти
тонны не хватает.
— Вай!— вскочил Аракелян.— Это же комбинат а не аптека.
В тот вечер ни тот, ни другой не знали, что спустя всего лишь несколько
дней Указом Президиума Верховного Совета за выдающиеся заслуги в выполне-
нии восьмого пятилетнего плана Степану Левоновичу Туманяну будет присвоено
звание Героя Социалистического Труда, а Земляк Аристакесович Аракелян будет
награжден орденом Ленина.
* * *
Это случилось в тот день, когда должны были закончить кладку первой изве-
стковой печи. Курселя срочно вызвали на площадку — беда там какая-то. Пере-
прыгивая через глубокие колеи, он бежал по строительству, с трудом переводя
дыхание. Каменщик из Мариуполя Николай был на самом верху печи и с улыбкой
смо"рел на то, как спешит директор.
— Что случилось?—крикнул ему Курсель.
•— Худо, товарищ директор, последний камень не входит.
— Как так не входит?
-— Сухой он.
— Сухой?—переспросил Курсель и засмеялся.— А ну, спусти ведро.
Николай Павлович вынул сто рублей и положил в ведро.
— Хватит, чтобы размочить?
— В самый раз, товарищ директор! — весело крикнул Николай и вложил
камень.
Курсель продолжал хохотать.
ДИРЕКТОР, С КОТОРЫМ Я БЫ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ
189
Не многое удалось мне узнать о первом директоре комбината. Но, пожалуй,
дороже всех подробностей то, что люди не забыли Николая Павловича, чтут его
память и сегодня благодарны ему.
Первый дом комбината, когда-то в нем жил и Курсель, был прежде самым
высоким домом в Ереване. Теперь появились дома и повыше, а кировцы по-преж-
нему живут здесь, кто-то давно уже на пенсии, другие — работают. Вечерами муж-
чины собираются во дворе, играют в нарды, отдыхают на лавочках. Как то заго-
ворили о Курселе. Сако Амбарцумян, один из первых карбидчиков, кивнув на ок-
на бывшей квартиры Николая Павловича, сказал:
— Среди всех, кого я знал, Курсель был великаном.
Те, кто помоложе, заспорили со старым Сако, стали называть других дирек-
торов, вспомнили Туманяна. Сако прервал их:
— О сегодняшних вам судить...— И снова повторил, кем был для него Кур-
сель.
О сегодняшних нам судить. И если мой сын па нынешнего директора взгля-
нет иначе, чем е"о отец, я буду отстаивать человека своего поколения, того, кто в
мое время сумел сделать больше других. Курсель представлялся мне монолитным,
а мой современник противоречив. Нынешнему поколению, хочется ему
того или нет, дано жить в свою эпоху, действовать в ней. решать свои проблемы,
бороться со своими трудностями. В борьбе этой есть черты современности,
есть и неминуемая связь с прошлым Не может отмахнуться от него и Туманян, а
вместе с этим он занят техническим прогрессом, экономическим расчетом, не чуж-
да ему наука управления. Его знания соответствуют назначению, его внимание к
людям — духу времени. Со старшим поколением его роднят воля, бескорыстие,
увлеченность — характер коммуниста.
Таков директор, с которым я хотел бы работать.
Март—апрель 1-971 гсда.
НА ЗАРУБ ЕЖИ Ы Е ТЕ М Ы
НИКОЛАЙ Т. ФЕДОРЕНКО
★
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР*
Ие приходилось мне от века вести запись в присутствии собеседников или
оппонентов. Многолетний опыт дипломатической службы воспитывает в
человеке своеобразное качество. Он становится особенно чувствителен к произно-
симым словам, фразам, речам — своим и чужим. У него чрезвычайно развивает-
ся слуховая память, позволяющая ему удерживать в голове содержание простран-
ных бесед и восстанавливать все с буквальной точностью, слово в слово. Обостря-
ется восприимчивость к тону, ритму и оттенкам произносимых слов.
Записи эти велись не в часы вдохновения, а ночами, когда остывали раска-
ленные за день телефоны, рассеивались усталые сотрудники. Короче, лишь урыв-
ками удавалось мне склоняться над рукописью.
...Люди и годы в мировом форуме — Организации Объединенных Наций,
штаб квартира которой расположена на берегу реки Ист Ривер. Здесь, в сорока-
этажном небоскребном комплексе из бетона, стали, стекла и мрамора, где сосредо-
точено около пяти тысяч сотрудников Секретариата международного анклава, про-
ведена мною на одна весна и осень. В его стенах «межсезонные периоды» отно
сительного затишья сменялись марафонскими дебатами, острыми коллизиями, не
прекращающимися дни и ночи сессиями Совета Безспаснссти. И каждый раз,
приближаясь к парадному подъезду этого дворца, у фасада которого ветер
Ист-Ривер раздувает на высоких флагштоках сто двадцать шесть разноцветных
полотнищ государств — членов ООН, испытываешь озабоченность по поводу на-
чала и конца открытых и неофициальных консультаций. За столом заседаний и во
время кулуарных встреч всегда необходимы готовность к энергичному наступле-
нию, чувство мгновенной реакции и стоической выдержки. То, что международ-
ный этот форум находится в центре гигантского Нью-Йорка, ощутимо сказыва-
ется на всей жизни и каждодневной деятельности дипломатического корпуса, на-
чиная с условий быта и кончая выполнением служебных обязанностей. В течение
всех двадцати пяти лет существования ООН американский конгресс не может
ратифицировать соглашение о правовом статусе этой организации на территории
США.
Передо мной предстает обстановка гарнизонного государства, полная поли-
тических, социальных, психологических контрастов; противоречивый мир со своей
трудно распознаваемой расстановкой противоборствующих сил.
Годы, проведенные в стране, помогли понять, что, несмотря на сатанинское
могущество США, у многих американцев все более колеблется вера в непрехо-
дящую ценность капитала и возникает ощущение античеловеччос.ти самой чудо-
вищной империи.
Воочию убеждаешься, американская политика независимо от того, проводят
ли ее республиканцы или демократы,— стратегия и тактика глобального авантю-
ризма в международных отношениях и социальной демагогии внутри страны —
представляет собой величайший и опаснейший анахронизм современной эпохи
* Главы из книги «Дипломатические записи».
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
191
Время в Америке многими отсчитывалось порядковыми номерами «Джемине-
ев» и «Аполлонов», запускаемых в космос, и убийствами знаменитостей. Соеди-
ненные Штаты, яростно готовившиеся к лунной кульминации, потрясали внутрен-
ние и внешнеполитические кризисы, которых страна не знала со времен Граждан-
ской войны Севера и Юга.
Первая моя весна на берегах Ист Ризер донесла до нас сенсационные вести
о расовых баталиях в Бирмингеме, которые вновь вспыхнули и летом 1963 года.
А в ноябре того же года оборвалась жизнь Джона Кеннеди. И новый властелин
Белого дома Линдон Джонсон судорожно овладел президентским креслом.
Всех, конечно, интересовало, что изменит появление в старом кресле нового
президента. Никто этого не знал, никого не осеняло чудо провидения. Одно пред-
ставлялось ясным: Джоп Кеннеди не мог жить без сигар, а у Линдона Джон-
сона — жадность к жареной говядине, без которой не обходился ни один его
«уик энд» в техасском ранчо. Об этом регулярно оповещался мир светской хрони-
кой. Что же до сигарной страсти Кеннеди, то в этом не очень трудно было убе-
диться уже и без помощи газет, когда президент посетил ООН.
В ООН курят все, много и не переводя дыхания, словно со всего света со-
брались здесь злые духи и каждый старается отогнать их от себя. Сигареты курят
обычно на ходу когда нет времени приостановиться. Трубка — излюбленное за-
нятие тех, кто предпочитает стоять. А сигары — привилегия мужчин сидящих,
вечно залегающих в креслах на деловых заседаниях или на диванах у камина.
Сидя однажды в кабинете Генерального секретаря ООН У Тана, который
расстается с одной сигарой только для того, чтобы закурить другую, я услышал
от него довольно любопытную историю о сигарах для президента.
Поглядывая сквозь витраж с высоты тридцать восьмого этажа стеклянного
небоскреба на раскинувшееся внизу зеленое зеркало Ист Ривер, У Тан не без удо-
вольствия предавался воспоминаниям, видимо, о наиболее запечатлевшейся ему
встрече с покойным президентом Кеннеди.
— Курил я тогда наши бирманские сигары из черного табачного листа.
Простые, почти самодельные, по привлекательные, может быть, своей примитив-
ностью и какой-то вороненой окраской,— рассказывал У Тан.— Сигара моя обра-
тила на себя внимание президента, он поинтересовался ее происхождением. И я,
разумеется, счел за честь предложить ему бирманскую самокрутку. К моему
изумлению, сигара ему понравилась. С этого и началась вся история...
— У вас не оказалось более сигар? — рискнул я поддержать диалог
— Не только при себе, но и вообще кончился весь мой запас. Разве мог я
подумать, что эта бирманская деревенщина удостоится такого внимания? — почти
воскликнул мой собеседник.
У Тан далее подробно описал, как он немедленно подал депешу в Рангун —
просил купить сотню сигар и прислать ему самолетом в Нью-Йорк.
Все это напомнило мне о гаванской сигаре, которую курили американцы
до экономической блокады Кубы.
...В судьбах людей существуют какие то закономерности. Вскоре на экранах
цветного телевидения всплыла примелькавшаяся фигура отставного генерала Гол-
дуотера, который в схватке за высшую власть в Вашингтоне в ходе президентских
выборов 1964 года призывал к немедленному применению американского ядерно-
го оружия во Вьетнаме. Вместо Белого дома Голдуотеру пришлось остаться на
своем ранчо в Аризоне.
Приход Джонсона в Белый дом обозначился уже в 1965 году новыми вьет
намскими эскалациями. Казалось, в душу президента вселилась сама дьявольская
сила Голдуотера. Америку охватил в 1966 году острый «кризис доверия». Это
было время, когда вьетнамские джунгли и топкие трясины становились все более
смертоносными для непрерывно пополняемых контингентов американских воору-
женных сил. Жаркое лето 1967 года опалило Америку неистовыми бунтами негри-
тянского населения. Расположенный неподалеку от Нью-Йорка город Ньюарк,
один из центров цветного населения, на моих глазах превратился в арену бес-
страшной битвы. Беспомощными оказались объединенные наряды полицейских
192
НИКОЛАИ ФЕДОРЕНКО
сил. Срочно прибыли части национальной гвардии. Но повстанческий огонь пере-
кинулся в другие города, десятки городов. И па подавление поднявшихся по всей
стране негров, требовавших, как и столетия назад, равных гражданских прав и
отмены расовой дискриминации, были брошены уже танковые части регулярных
вооруженных сил США.
Эскалация кровопролития во Вьетнаме сопровождалась беспощадной рас-
правой с восставшим народом в крупнейших промышленных центрах страны —
Чикаго, Детройте, Лос-Анджелесе, Нью-Орлеане, Кливленде, Вестоне, Нью Нерке,
Вашингтоне... Бесславно хоронились идеи «великого общества», столь широко-
вещательно провозглашенные Джонсоном со своего техасского скотоводческого
ранчо. Наступил час политической капитуляции Джонсона. В сложившейся ситу-
ации он не счел возможным баллотироваться на второй срок президентства
в 1968 году. Это было началом драматического конца не только одного Джонсона.
Решалась судьба демократической партии. Оппозиция Юджина Маккарти и Ро-
берта Кеннеди лишь ожесточила лагерь республиканской реакции, увидевшей в
их политических позициях отступничество, измену национальным интересам.
Америка вновь переживала потрясение за потрясением: небывалые волнения
университетского студенчества, расправа с Мартином Лютером Кингом, убий-
ство Роберта Кеннеди, жестокие репрессии чикагской полиции против молодежи
в августе 1968 года в дни партийного конгресса демократов. Страна гнала все
новые контингенты рекрутов на смерть в джунглях Вьетнама. По земле «процве-
тания и всеобщего благоденствия» отправились в свой поход к Вашингтону кара-
ваны бедноты.
Безотрадны выводы издателей известного американского журнала «Ньюс-
уик», опубликовавшего в конце 1969 года результаты опроса свыше двух тысяч
белых американцев «среднего класса», проведенного с помощью института об-
щественного мнения Гэллапа. В журнале подчеркивается, что настроение и суж-
дения этой прослойки «особенно ценны», поскольку сна «главная опора, становой
хребет Америки». Ограничимся здесь лишь одной цитатой из тридцати трех стра-
ниц текста, посвященных весьма неутешительным заключениям обследования:
«Средний американец испытывает большую тревогу за будущее своей страны.
Такого глубокого беспокойства не отмечалось со времени Великого кризиса
(1929 —1933 годы). Внешние причины тревоги легко перечислить: бесплодная
война за рубежом и отравленная расовая атмосфера внутри страны, раздражаю-
щая инфляция и ужасный рост преступности, непримиримая враждебность по от-
ношению к политическим и экономическим устоям США большинства молодежи...
Средний американец боится, что сама Америка неуклонно изменяется к худшему,
что с годами она станет еще хуже, что ее правительство не справляется с пробле-
мами, что беды Америки могут стать настолько непреодолимыми, что нации уже
никогда не удастся справиться с ними. .»
Неисчислимы проблемы современной Америки — внутриполитические и меж-
дународные. И все же внимание страны неизменно приковывают сложнейшие во-
просы, которые теснят повестку дня Организации Объединенных Наций. Они не
сходят со страниц газет и периодических изданий, особенно во время сессий Ге-
неральной Ассамблеи пли заседаний Совета Безопасности. Необъятен их пере-
чень — одних наименований обычно свыше ста: от предоставления независимости
колониальным и зависимым народам и странам, определения понятия агрессии до
использования космоса, дна морей и океанов в мирных целях. В фокусе внима-
ния — ситуация в «горячих точках» планеты, особенно на Ближнем Востоке, где
чинит произвол израильский милитаризм. Пристальное наблюдение ведется здесь
за тель-авивскими дипломатами, действующими не менее активно, чем израиль
ский генералитет в «сверхчувствительном районе» Арабского Востока. Нерастор-
жимы их тактические и стратегические помыслы с вашингтонской дипломатией,
которая наиболее активно поддерживает захватнические планы израильской экс-
пансии.
С трибуны Генеральной Ассамблеи нередко произносят речи главы госу
дарств и правите. ,ьственные лидеры, присутствие которых во дзорце на Ист-Ривер
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
193
подчеркивает колоссальную значимость СОН. придает особую важность обсужда
емым проблемам, создает атмосферу конструктивной активности, порождает со-
перничество инициативы. Их имена заполняют страницы большой прессы, созда-
ющей ажиотаж вокруг этих личностей. Надрываются радио и телевизионные ком-
ментаторы. В ходе происходящих консультаций и деловых встреч дипломаты,
аккредитованные при ООН, естественно, стремятся воспользоваться возможностя-
ми для бесед с государственными руководителями, чтобы уточнить интересующие
их вопросы и позиции, а также для получения необходимой информации из пер-
вых рук.
Дипломатия приобрела в наш век необыкновенную многоликость. Она ви-
дится людям в самых неожиданных гранях. Когда Юрий Гагарин проездом посе-
тил Нью-Йорк и побывал в советском представительстве при ОСН, мы в один
голос заговорили с ним не об Америке, но о нашей встрече в Токио. Вспомнились
города и дни, вместе проведенные во время поездки по Японским островам.
Очень трудно рассказывать о необычности встреч первооткрывателя звезд-
ных путей с японцами, миллионами заполнявших городские стадионы и самые
большие аудитории. Вокруг царила праздничная атмосфера. Выступления Юрия
Гагарина, который предпочитал не заранее сформулированные речи, а непри-
нужденный разговор с аудиторией, воспринимались слушателями как откровение,
а его остроумные ответы на вопросы вызывали ликующее одобрение, громоподоб-
ные рукоплескания. Провожали его неизменно бурными оьациями.
Столичная и провинциальная пресса ежедневно публиковала на первых поле
сах пространные отчеты о выступлениях советского посланца, редакционные ком
ментарии, фотоматериалы своих специальных корреспондентов и обозревателей.
Все это представляло собой явление феноменальное. Анализируя содержание ре-
чей и реплик космонавта, авгбры стали все более задумываться над личностью
этого человека, его мироощущением, политическим смыслом его визита. Одни
ьидели в нем незаурядного ученого, другие — коммунистического комиссара, а
третьи вопрошали: кто же такой в действительности этот человек, скрывающий
свою личность под военным мундиром советского космонавта? В конце концов
секрет был разгадан: в Японию, говорилось в аналитических обзорах, прибыл не
Юрий Гагарин, а замаскированный профессиональный дипломат, ибо столь прони-
цательно, красноречиво выступать и так тонко обходиться с аудиторией может
лишь человек высокого интеллекта и дарования...
За десятилетия дипломатической работы не прошли бесследно для меня
встречи с людьми разных «берегов и течений».
Вселенская смазь калейдоскопа ООН, беседы «вне стен дворца на Ист Ри-
вер»,.. Мелькают перед глазами проповедники антикоммунизма, хулители марксиз-
ма, голые короли антисоветизма.
Воспоминания — как эхо, как отзвук прошлого. Гул минувшего не умелкает,
не заглушается и раскатами событий настоящего. Они восстают из скрытых глу-
бин, о которых даже не приходилось помышлять в страдные дни экстренных за
седаний, бурных дебатов, неистребимой каждодневной суеты.
В мерцающем пролете пью Йоркских небоскребов, будто в просвете скальных
ущелий, на моих глазах догорает закат. В огромных стеклянных витринах искрят-
ся его рубиновые отблески. За окнами бушует снежный буран, а я так часто по-
гружаюсь в мысли о знойных острсвах Японии, дорогах и встречах в Китае и
Вьетнаме, Индонезии и Швейцарии, Женеве и Гонконге, Бангкоке и Маниле. Во-
круг проведенных там дней теснятся воспоминания. Вчерашний день не всегда
уходит в бездну. И память о нем долго не смывается потоком времени.
ПАНТЕОН
Плоский стеклянный небоскреб, взметнувшийся громадой сорокаэтажного
корпуса над полноводной Ист-Ривер, лишь временами покидает мглистая завеса
тьмы. Сизая облачность, как сопутствующая солнцу тень, плотно обволакивает
его верхние прогоны, вторгшиеся в небесную высь.
«Новый мир» № 12
НИКОЛАЙ ФЕДОРЕНКО
!S4
В короткие интервалы между заседаниями я выхожу на набережную Ист-Ри-
вер, чтобы вдохнуть речного воздуха, послушать печальные крики чаек.
В нередкие на Манхэттене дни туманов небоскреб на Ист-Ривер совсем исче-
зает. прячась в гряде облаков, становится невидимым и русло реки. Сквозь сырую
тяжесть марева едва просвечивает мокрое солнце. Мертвенно, бессильно мерцают
электронные светильники. И, кажется, ничто здесь не выдает внутреннего на-
пряжения, которое постоянно фокусируется миром в стенах великолепного
сооружения из стали и бетона. Даже во время внешнего затишья тут
продолжает ощущаться неровный, аритмичный пульс между народной жизни на-
шей земли.
Почти каждое утро, пересекая мост Квинсборо, связывающий Лонгайлэнд и
Манхэттен, я смотрю на едва колышущуюся поверхность широко раскинувшейся
реки тс вблизи, с ее закованного в железобетон берега, то нередко с крыши «бас-
тиона мира», с подоблачной выси, и не могу понять ее течения. Какие-то донные
потоки не прекращают своего движения и постоянно воздействуют на все русло.
Временами река словно движется на север. Но вот она будто меняет курс и гонит
свои мутные воды в противоположный край. Изменчивость реки — веление из-
вечных законов природы: морских приливов и отливов. Лишь в редкие часы океан
ских штормов и тайфунов нарушается кажущаяся таинственность Ист-Ривер. Над
рекой появляются пернатые вестники бури, в тревожном смятении издающие
столь же пронзительные, сколь и загадочные крики.
Все вокруг наполняется шумной симфонией океанского волнения. Огромен и
непознан мир звуков, таящихся в водной стихии. Беснующаяся стихия грозно на-
поминает о своем неукрощенном могуществе, неумолимо устрашает, пытается со-
крушить массивные сваи, размыть гранитную твердь фундамента стеклянного не-
боскреба Кажется, еще один порыв — и взлелеянный человеком палисадник на
граните у самой подошвы небоскреба будет безжалостно размыт, сгинут его экзо-
тические насаждения, переселившиеся сюда из далеких-далеких земель Тихого
океана, джунглей Африки, Индии, Латинской Америки, рухнут редкостные скуль-
птуры, выставленные здесь как свидетельство творческой щедрости художников
мира, их лепта, принесенная на алтарь международного форума.
Но вот стихает ветер, и на берегах Ист-Ривер вновь воцаряется привычная
будничная панорама.
Неколебимо возвышается в Северном палисаднике в бронзе запечатленная
Евгением Вучетичем и преподнесенная им в дар международной ооганизации мус-
кулистая фигура словно былинного русского богатыря, вчерашнего воина, как
символ человечества, властно перековывающего свой ратный меч на орало.
Свободная в своих динамических ритмах, скульптура эта проникнута возду-
хом времени, эпохой крутых изломов в историческом движении. Созданный совет-
ским ваятелем монумент уверенно перешагнул студийный частокол, а затем и
рубежи земли, его породившей, утвердился на береговой площади, под «чуждым
небосводом», перед фронтом архитектурных гигантов Манхэттена. Чистотою
форм, музыкального ритма, осязаемо воплощенной волей он славит гармонию
природы, неукротимость динамики жизни, целеосмысленную созидательность.
Когда смотришь на небоскреб с берега, едва удается охватить взглядом не-
скончаемые, напоминающие пчелиные соты клеточные просветы железобетонного
массива. Иногда он кажется мне по силуэту гигантской, плотно закрытой книгой,
уходящей верхним краем в облака. И рядом с этим фолиантом в разных направ-
лениях пролегают магистрали-авеню с чадом и грохотом автомобилей, уличной
суетой, неистовством рекламного мира, безумным городским динамизмом. Здесь
особенно ощутимо, как все теснее смыкаются бетонные блоки небоскребов, все
выше всзнссятся их гранесбразные конуса, все меньше остается неба над людьми.
Каждый существует здесь в одиночку, сам по себе, отдельно от других, от чело-
веческого океана За каждой дверью свой собственный мир. Невольно испытыва-
ешь жалость к тем, кто рожден, быть может, всю жизнь остаться среди этих
хмурых, громоздящихся, будто скальные глыбы, скребниц неба.
Несколько поодаль — бегущие огни неоновых реклам Бродвея Прославлен-
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
195
кый «Великий белый путь», претенциозный «мировой перекресток» у Сорок вто-
рой стрит, тонущая в роскоши витрин Пятая авеню, аристократическая Пятая
аьеню, рестораны, ночные клубы, ультрамсдерновые банковские небоскребы на
Манхэттене И тем прискорбнее панорама грязных районов Гарлема, Бауэри,
Даунтауна...
Рядом с людской рекой едва колышется плотный автомобильный поток, ко-
торый и создает американцам репутацию «нации на колесах». «Если бы,— не без
иронии писал один путешественник из Латинской Америки,— господь бог внезап-
но призвал население мира на страшный суд. то две трети американцев он за-
стал бы в автомашинах, движущихся, подобно муравьям, бесконечной лентой».
С крыши стеклянного небоскреба открывается панорама Манхэттена. На зем-
ле этой до возведения здесь высотного комплекса Организации Объединенных На-
ций была гигантская скотобойня. Днем и ночью на потребу ненасытного города
забивались здесь миллионы голоз скота. Вся земля побережья обильно орошена
кровью животных, сгонявшихся сюда из далеких степных штатов Техаса и Вирд-
жинии. Воды Ист-Ривер поглощали все отходы чудовищной мясорубки.
Не по иронии ли судьбы штаб квартира ООН расположилась на земле ското-
бойни благодаря филантропическому пожертвованию рокфеллеровского клана
миллиардеров, бросившего на создание мирового форума восемь с половиной мил-
лионов долларов?
Примечательно, что в 1967 году во время поднявшейся кампании за переезд
центральных учреждений ООН из Нью Норка (многочисленные делегации афри-
канских и арабских стран заявили о невозможности их служебной деятельности
из-за национальной и расовой дискриминации) государственный департамент
США тотчас предложил план урегулирования проблемы. Выл создан специаль-
ный комитет для разработки предложений, направленных на улучшение условий
иностранных представительств при ООН. И тут вновь на сцене появился рокфел-
леровский фонд, объявивший о своей готовности финансировать мероприятия дан-
ного комитета. Перемещение штаб-квартиры ООН из США в какую-либо другую
страну, например в Швейцарию или Австрию, как об этом неоднократно говори-
лось и писалось в международной прессе, явилось бы своеобразным вызовом Ва-
шингтону, политическим ударом по престижу Америки. Именно поэтому монопо
диетические круги столь остро реагируют на такого рода инициативу и демарши
со стороны дипломатического корпуса ООН. Всякое передвижение международ-
ных органов из Нью-Йорка в какой-либо город, по замечанию одного французско-
го дипломата, «немножко смерть» для вашингтонской элиты, которая, помимо
прочего, стремится сохранить монополию за собой и рассматривает ООН, разуме-
ется, не просто как источник финансовых интересов, хотя долларовый этот фак-
тор отнюдь немаловажен. «Нью-Йорк тайме» писала например, что по официаль-
ным данным, которые, разумеется, отнюдь не преувеличены, в казну Нью-Йорка
ежегодно вливается восемьдесят пять миллионов долларов, оставляемых в горо-
де иностранными дипломатическими миссиями и различными делегациями в ООН.
Сумма эта возрастает во время сессий Генеральной Ассамблеи ООН, созываемых
регулярно и при чрезвычайных обстоятельствах. Помимо этого, десятки миллио
нсв долларов оседают здесь во время посещения ООН главами иностранных госу-
дарств и различными выдающимися личностями. Тан, двенадцатичасовой визит
Павла VI, выступившего в ООН в 1965 году, стоил один миллион долларов. Сверх
того поступления от пребывания иностранных корреспондентов и журналистов, ак-
кредитованных при ООН от трехсот пятидесяти газет и радиостанций, составляют
ежегодно от пятнадцати до восемнадцати миллионов долларов.
Такова цена рокфеллеровской «благотворительности».
Существуют различные объяснения причин, в силу которых США были из-
браны местом пребывания Секретариата ООН. Любопытно, однако, толкование по
этому поводу, которое содержится в официальном путеводителе ООН под назва-
нием «Факты и подоплека». На первой странице читаем: «Одной из главных при-
чин того, что избранными оказались США, было ощущение многих стран, что
ООН должна быть в Новом Свете, чтобы новый дух мог вдохновлять всю органи-
13*
196
НИКОЛАИ ФЕДОРЕНКО
зацию и удалось бы сделать новое начало. Вынашивалась также надежда усилить
поддержку народов Западного полушария».
Удивление вызывают не эти фразы: было бы величайшим заблуждением по-
лагать. что западный мир способен заботиться о чем-либо, кроме своих собствен-
ных интересов. Удивление вызывает именно то. что версия эта зафиксирована в
документе Секретариата ООН, который служит руководством гидам в истолкова-
нии фактов и подоплеки истории возникновения международной организации.
С трибуны и в кулуарах ООН постоянно слышны голоса: мир живет на по-
гребах, забитых термоядерным оружием массового истребления. Отсюда у запад-
ных дипломатов — безверье, пессимистические прогнозы, мрачные думы о нераз-
решимости социальных и политических противоречий, о фатальности, обреченности
человечества.
В РАЗНЫХ ИЗМЕРЕНИЯХ
Перед каждым из дипломатов повелительно возникает вопрос, каким образом
совладать с огромностью масштабов и необозримостью рубежей существующих и
возникающих задач и проблем. В царящем тут микроклимате жизненно важно
острое ощущение подтекста происходящего, извилистого течения скрытых замыс-
лов, изощренных сплетений «тихой дипломатии» и, конечно, чувство языка.
Качества эти различны, как, видимо, различны сами люди, вовлеченные в
водоворот международного форума. К тому же поведение дипломатов, манера их
выступления, выразительные средства произносимых ими речей претерпевают не-
престанное изменение. Едва ли .можно сомневаться в том, что содержание речей,
как и ораторское мастерство, составляет существенные явления и значимые собы-
тия международной жизни, которые анализируются и истолковываются в свете
определенного миропонимания и, разумеется, в связи с конкретными политически-
ми целями. Здесь важна и правда факта, и правда времени происходящих про
цессов.
Несомненно также, что содержание и красноречие выступления в существен-
ной степени определяется темой и талантом оратора, его эрудицией и культурой,
своеобразием его личного стиля и вкуса.
Еще совсем недавно, в 40 е годы, с трибуны ООН довольно часто зву-
чали традиционные дипломатические речи: ораторы руководствовались преиму-
щественно унаследованными от прошлого образцами риторики и классическими
нормами словесного искусства. Лились благозвучные потоки слов порой с харак-
терной утонченностью фразы, известней выспренностью, изысканной лексикой.
Сведи ораторов нередко встречались самовлюбленные болтуны, снедаемые жаж-
дой выступать по любому поводу только для того, чтобы распустить павлиний
хвост собственного красноречия.
Впечатляющи в этом отношении были выступления такого колоритного пе-
руанского дипломата, как Белаунде. Его речи вызывали немалый интерес архаич-
ностью лексики, декламационностью, старомодностью жестикуляции. За внешней
этой позой, однако, всегда скрывалось определенное социальное содержание:
классовая направленность, решительное неприятие прогоессивнсго мировоззрения.
В 50-е годы довольно заметно изменились манеры и стиль выступлений в Ге-
неральной Ассамблее и Совете Безопасности. По крайней мере, некоторые речи
приобрели ощутимую остроту, полемический заряд.
В 60-х годах, характерных крупными международными событиями, сущест-
венное значение приобрели в выступлениях большая аргументация, фактологичес-
кая обоснованность, убедительность выдвигаемых мотивов и сдержанность, хотя
временами атмосфера дискуссий накалялась предельно.
ООН — самая молодая и одновременно старейшая международная организа-
ция: молодая — ей лишь четверть века; старейшая, потому что Лига Наций, ее
единственная предшественница, просуществовала всего несколько лет.
И часто задумываешься над тем, каково же направление русла мирового фо
рума, прожившего два с половиной десятилетия, каковы тут явные и скрытые по-
токи, рифы и мели, к каким берегам ведут господствующие здесь течения. Все
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
197
познается в сравнении. Каждый раз, когда переносишься в кулуары и холлы
международного паласа, невольно ощущаешь в повседневной его жизни, в разыг-
рывающихся ситуациях и сценах какую-то символическую схожесть со стихий-
ностью течения Ист-Ривер. И здесь, как над Ист-Ривер, свои рассветы и закаты.
Чувство это чрезвычайно возрастает в часы острых дебатов, дипломатических ба-
талий, во время которых оппоненты нередко «стреляют из чужого лука» и в ре-
зультате жертвой становится правда. Здесь встречаются люди, по-разному близ-
кие и далекие друг другу. И особенности их совсем не в том. что пигментация
кожи и разрез глаз не у всех единообразны.
Различны их взгляды, мироощущения, философия, пути жизни. Различны
их действия и речи.
Одни пытаются убеждать своих оппонентов силою мысли и слова, позитив-
ностью подхода, необходимостью поиска. Другие яростно оправдывают меры экс-
тремизма и карательных санкций, которые ведут к трагическим крушениям, к
ломке судеб тех, кто решил перешагнуть грань старого и невыносимого мира. Они
ратуют за экспедиции вооруженных сил, за создание жандармских корпусов, с го-
товностью предлагают свои миллионы, армейские контингенты, генералов, жажду-
щих кровавых расправ над любым народом, поднимающимся для национального и
социального раскрепощения.
В пестром ооновском калейдоскопе порой возникают весьма примечательные
персонажи. На одном из дипломатических балов в роскошном зале «Уолдорф
Астории» в центре Нью Йорка особенно заметно выделялся «постоянный наблю-
датель ФРГ» при ООН Сигизмунд фон Браун, родной брат небезызвестного не
мецкого конструктора ракет «ФАУ-2» Вернера фон Брауна, который теперь воз
главляет ракетный центр США. Вся грудь Сигизмунда фон Брауна, облаченного
во фрак, густо увешана орденами и крестами «За мужество и одержанные побе-
ды». За какие подвиги и мужество выдавались кресты нацизма, кажется, должно
быть хорошо известно всему миру.
Глядя на Сигизмунда фон Брауна в ярком освещении гигантских люстр, анг
лийская леди, проходившая мимо советского представителя, иронически заметила:
— Не слишком ли откровенны «рыцарские доспехи» этого мелодраматиче-
ского персонажа?
— Человек таит в себе много наивного и непосредственного. Порой он этого
не замечает за собой.— последовал ответ
— Не подтверждает ли это истину, что несчастья ломают слабых и укреп-
ляют сильных? — продолжала британка.
— Тигр бережет свои когти, мудрец — свой язык,— прозвучали слова, за-
писанные на скрижалях японского фольклора.
Властители в Белом доме, декларировав однажды свои фантастические кредо,
стремясь присвоить себе право вмешательства в дела других народов, пропозе
дуют принцип «чтобы добыть алмазы, надо войти в джунгли». Но это всего лишь
перифраз древневосточной мудрости: «Чтобы овладеть тиграми, нужно проник-
нуть в их логово». Жизнь еще раз посмеялась над заимствованиями и эпигон-
ством. До сих пор Вашингтону не удается разомкнуть созданный им порочный
круг. Нередко на этой почве в ООН разыгрываются дипломатические фарсы с вы
отуплениями мелодраматических персонажей, которые потрясают воздух выспрен-
ними речами, эмоциональными жестами, порой истерическими срывами. За всем
этим кроется идейная опустошенность западной дипломатии.
И когда слушаешь этих ораторов, убеждаешься, что их речи созвучны истош
ным воплям беснующейся стаи алабамских человеконенавистников и мракобесов.
Им чуждо понимание, а тем более принятие нового измерения реальности. И ког-
да видишь их на трибуне, перед глазами постоянно возникает панорама мракобе-
сия: изуверства белых расистов, трагедия негритянского населения, интеллекту-
альное убожество, моральное падение чужестранных интервентов в зеленых бере-
тах, цивилизованных варваров с напалмом и смертоносными газами. Они испове-
дуют пещерную философию — от локальных конфликтов к ядерному спазму. Но,
гласит японская поговорка, «и дождевому червю всей земли не поглотить».
198
НИКОЛАЯ ФЕДОРЕНКО
Примечательна, например, повестка дня XXI сессии, включавшая свыше ста
различных проблем. Их рассмотрению было посвящено около шестисот заседаний
пленума и главных комитетов Генеральной Ассамблеи. Конфронтация прстивобор
ствующих сил в процессе генеральных дебатов и дискуссий в комитетских недрах
разразилась эскалацией войны резолюций. Битва завершилась рекордным в исто-
рии мирового форума бумаготворчеством — сессия одобрила сто пятнадцать резо-
люций по важным, срочным и экстраординарным проблемам современной между-
народной жизни. Но за дипломатическими кулисами не было тайной, что немало
принятых резолюций станет своеобразным мавзолеем проблем. Миллиарды слов,
произнесенные ораторами в ходе сессий, фиксировались в виде стенограмм или
изложений. И если много воды, отравленной ядами химических отходов нью-йорк
ского фабричного урбанизма, утекло под мостами Ист-Ризер, то воистину феноме-
нален бумажный поток в международном бастионе миролюбивых надежд. Шкваль
ный самум стенографических отчетов и документации сессии явил собой грозный
вызов самому Монблану, обрушившись ураганом трехсот миллионов машинопис-
ных страниц. Разве не служит основанием это, чтобы сказать: дипломаты — са-
мые алчные пожиратели бумаги?
АРЕНА БОРЬБЫ И СОТРУДНИЧЕСТВА
Грандиозные перемены на нашей планете вызвали необратимые процессы и в
ООН. В 1945 году в ее составе была пятьдесят одна страна, а в 1971 году у
штаб-квартиры Организации в Нью-Йорке развеваются флаги ста тридцати одного
государства. Произошли не только количественные, но и качественные перемены.
Теперь большинство в ООН составляют не империалистические державы и их
союзники по агрессивным военным блокам, а миролюбивые государства — социа-
листические страны, независимые страны Азии, Африки и Латинской Америки.
Это значительно укрепило авторитет ООН, сделало ее более представительной и
жизнеспособной.
ООН, однако, не стала еще универсальной мировой организацией: в ней не
представлены пароды ряда стран Европы и Азии. До сих пэр вне ООН остаются
такие государства, как Германская Демократическая Республика, Демократиче-
ская Республика Вьетнам, Корейская Народно Демократическая Республика
Особая ситуация возникла вокруг проблемы восстановления прав КНР
в ООН и Совете Безопасности, проблемы, решение которой тянулось с 1949 года —
времени создания Китайской Народной Республики Главное тут препятствие —
позиция некоторых западных стран, прежде всего США, не признававших КНР и
продолжающих поддержку гоминдановской клики на Тайване. Лишь 25 октября
1971 года Генеральная Ассамблея ООН постановила признать представителей
КНР единственными законными представителями Китая в ООН, несмотря на
яростное стремление США сохранить чанкайшистов в этом международном
форуме.
Весь мир был свидетелем благородной и принципиальной позиции Советского
Союза в единоборстве с дискриминационной политикой западных держав по это-
му вопросу, однако пекинское руководство самоочевидным фактам и здравому
смыслу вопреки силилось очернить роль Советского государства, извратить дей-
ствительное положение дел В связи с выступлением представителя СССР па
одной из сессий Генеральной Ассамблеи ООН, где вновь была решительно под-
тверждена наша неизменная позиция о безотлагательном восстановлении закон-
ных прав КНР в ООН и об удалении оттуда политических трупов гоминданов-
ской клики, газета «Женьминь жибао», не найдя ничего более остроумного, него-
довала по поводу того, что «речь советского представителя... по данному вопросу
продолжалась всего лишь двенадцать минут».
Перемены в ООН существенно ослабили позиции империалистических дер-
жав. Они все чаще маневрируют, прибегают к процедурным уловкам, рядятся в
тогу друзей борющихся народов и молодых стран — членов ООН. США стре-
мятся играть на противоречиях в большой группе неприсоединившихся стран.
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
199
чтобы склонить их к компромиссу и по возможности выхолостить содержание и
притупить антиимпериалистическую остроту решений ООН. Одновременно амери-
канская дипломатия не отказывается и от старых, излюбленных методов «выкру-
чивания рук», грубого нажима на делегации молодых государств, от давления на
правительства тех стран, которые находятся в экономической зависимости от
США. Однако эти приемы все реже дают желаемые для Вашингтона результаты.
Изменение обстановки и состава ООН создало более благоприятные условия
для эффективной деятельности Организации.
Объединив в своих рядах подавляющее большинство государств земного
шара, ООН стала чувствительным барометром, реагирующим на изменение миро-
вой политической погоды. В периоды усиления международной напряженности
острые формы приобретает и политическая борьба в ООН. и, наоборот, всякий
раз, когда в мире напряженность идет на убыль, в Организации появляются более
широкие возможности для согласования усилий государств в развитии разносто-
роннего сотрудничества и решении важных проблем.
Все ощутимее становится в ООН взаимопонимание и взаимодействие между
социалистическими государствами и миролюбивыми странами Азии, Африки и не-
которыми странами Латинской Америки. Единые выступления социалистических
и молодых освободившихся стран дают свои плоды. Так, именно в последние пять-
шесть лет приняты важные в истории ООН политические решения по вопросам
борьбы с колониализмом, проблемам разоружения, в защиту прав народов,— ре-
шения, которые совсем недавно казались просто немыслимыми.
Трибуна ООН активно используется для разоблачения агрессии США во
Вьетнаме. Хотя Вьетнам не Фигурировал в повестке дня Ассамблеи, социалисти-
ческие страны смогли продемонстрировать перед всем миром братскую солидар-
ность и поддержку правого дела борющегося Вьетнама. Они задали тон дебатам,
многие делегации осудили позорную агрессию США. Из ста ораторов, выступав-
ших в общей дискуссии на XXI сессии Ассамблеи, девяносто делегатов высказа-
лись за мирное политическое решение вьетнамского вопроса. Делегации большин-
ства нейтральных стран потребовали немедленно прекратить без всяких условий
варварские бомбардировки ДРВ американской авиацией. По предложению Чехо-
словакии XXI сессия Генеральной Ассамблеи обсудила вопрос о строгом запреще-
нии угрозы силой или применение силы в международных отношениях и о праве
народов на самоопределение. Декларация о невмешательстве и эта резолюция,
несомненно, являются серьезным политическим оружием миролюбивых сил для
оказания отпора империалистической политике вмешательства в дела независимых
стран.
Трибуна Генеральной Ассамблеи — свидетельница многих драматических си-
туаций. Один из ораторов азиатской страны на глазах Ассамблеи дважды терял
сознание, но, придя в себя, продолжал выступление по кашмирской проблеме. Его
речь заняла около семи часов, его помощники подбегали к своему шефу, впадав-
шему в беспамятство, и стремились эвакуировать его с трибуны. Но оратор при-
ходил в себя и отгонял их.
Поистине театральными были выступления израильских делегатов Эшкола и
Абба Обана, заявивших на безупречном американском диалекте, что арабские
страны должны примириться со сложившейся обстановкой — принять факт воен-
ного поражения и принять условия, которые диктуются Тель Авивом. Но как мож-
но всерьез воспринимать подобные претензии? Советский Союз возвысил гневный
гслос протеста против израильской агрессии на Ближнем Востоке. Именно ему
принадлежит инициатива созыва чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи
в связи с агрессивной войной Израиля против арабских государств.
ЗАПАДНЫЙ ПРИЧАЛ
Оказавшись не в состоянии открыто навязывать свою волю в Генеральной
Ассамблее, Совете Безопасности и других органах ООН, Соединенные Штаты
Америки и их союзники стараются закрепить свое положение в исполнительных
200
НИКОЛАЙ ФЕДОРЕНКО
органах — в Секретариате ООН. Сотрудники из числа граждан западных стран
занимают большинство руководящих постов в Секретариате. Удерживая команд-
ные посты в аппарате ООН, эти державы извращают, а порой используют в своих
целях важные политические решения Совета Безопасности и Генеральной Ас-
самблеи, подрывают усилия ООН в области социально экономической деятель-
ности.
Особенно проявляется англо-американское давление в деятельности инфор-
мационно-издательских служб ООН. Усилия здесь направляются на то, чтобы
скрывать от международной общественности правду о принимаемых Организацией
решениях, имеющих целью ликвидацию колониализма, расизма, обращенных про-
тив войны и империалистического вмешательства во внутренние дела государств,
замалчивать предложения Советского Союза и других миролюбивых государств,
а также принципиальные позиции этих стран по важным международным пробле-
мам В то же время пропагандистская и издательская машина ОСН нередко
используется для пропаганды капиталистического образа жизни. Против подобно-
го ненормального положения дел нам приходилось неоднократно протестовать
в устных и письменных представлениях Секретариату ООН.
Основная причина невыполнения резолюций Генеральной Ассамблеи заклю-
чается в тем, что руководство Секретариата ООН не принимает действенных и
последовательных мер для увеличения в Секретариате числа граждан из недоста-
точно представленных в Секретариате стран, и в частности из Советского Союза.
Отказываясь принимать на службу советских граждан под предлогом отсут-
ствия вакансий и под другими различными предлогами, руководство Секретариата
ООН в то же время продолжает заполнять имеющиеся посты гражданами госу-
дарств тех районов, которые давно превысили свою норму. Так, в 1964 —1965 го-
дах принято на службу в Секретариат ООН сорок шесть граждан западных стран.
Преобладание граждан западных держав, и в первую очередь США и Анг-
лии, в еще большей степени проявляется в распределении руководящих постов
в системе ООН. Из тридцати пяти постов заместителей Генерального секрета-
ря и приравненных к ним должностных лиц представители США и Англии зани-
мают восемь постов, тогда как Советский Союз — лишь один пост
Из ста шестидесяти руководящих постов в самом Секретариате ООН граж-
дане западных стран занимают почти шестьдесят процентов, граждане США —
тридцать шесть, граждане Англии — двадцать. Господствующее положение граж-
дан западных стран в Секретариате ООН обеспечивается и тем, что они занимают
наиболее важные песты.
В департаменте по экономическим и социальным вопросам все руководство
находится в руках США и их союзников. Из тридцати одного директорского
поста в этом департаменте двенадцать занято гражданами США и одиннадцать —
гражданами западных стран. Граждане СССР занимают два поста. При таком
положении дел не удивительно, что из трехсот тридцати семи постов специалистов
лишь двадцать один пост занят специалистами СССР и только один из них явля-
ется руководителем отдела. Сотрудники департамента из Советского Союза не
используются для работы в миссиях на местах.
Такое же положение практически сложилось с постами руководителей и их
заместителей в секретариате Программы развития, в Детском фонде и других
учреждениях ОСН.
Система же постоянных контрактов обеспечивает служащим из США и Анг-
лии фактически пожизненное пребывание в Секретариате ООН. В этой связи Со-
ветский Союз не может согласиться с тем, что пропорция персонала, работающего
по временным контрактам (в размере двадцати пяти процентов от общей числен-
ности персонала), разумна. Отсюда неизбежный вывод: необходимо ограничить
практику заключения постоянных контрактор и руководствоваться принципом
справедливого географического распределения постов директоров и постов высше-
го класса категории общих служб.
Значительную роль в проведении в жизнь этого принципа призван играть
Комитет по назначениям и Советы по назначениям. Однако состав этих органов
НА БЕРЕГУ ИСТ РИВЕР
201
(отсюда и результаты их практической деятельности) не может обеспечить долж-
ного представительства стран.
Специальные поездки, предпринятые высшими должностными лицами Секре-
тариата ООН в СССР для набора персонала, привели к столь незначительным
практическим результатам, что невольно создается впечатление, будто их главной
целью было создать видимость активизации работы по набору персонала из Со-
ветского Союза. Показательны в этой связи откровения бывшего заместителя Ге
черального секретаря ОСН Эрнана Тавареса де Са в его книге «Игра в игре»,
вышедшей в Нью-Йорке в 1966 году.
В главе «Эти русские в ООН» автор отмечает: «Дважды в течение последних
двух-трех лет советский представитель в ООН обращался к Генеральному секре-
тарю с длинными письмами, выражая недовольство по поводу того, что советский
персонал не допускается в Секретариат) и выдвигал конкретные требования о
предоставлении постов, в особенности высших». При этом де Са подчеркивает,
что Советский Союз и другие коммунистические страны правы, поскольку они
явно недостаточно представлены в Секретариате. С тридцать восьмого этажа
ооновского небоскреба У Таном, поясняет автор, спускались директивы в отдел
персонала с требованием уделить больше внимания «географическому распреде-
лению». В этом отделе, по его характеристике, «собрался один из наиболее узких
и тесных кругов старых приятелей, преимущественно из англосаксонских стран,
которые в прошлом всегда бывали тяжелы на подъем, когда дело касалось набора
русских, и их ответ на новую кампанию был лишен всякого энтузиазма. Но, нахо-
дясь в центре политического внимания, им пришлось расшевелиться, и в резуль-
тате сегодня в Секретариате русских намного больше, чем их было всего каких-
нибудь несколько лет назад, и кое-кто из русских занимает посты, которые на бу-
маге кажутся важными».
Однако некоторый количественный сдзиг в замещении вакансий советскими
сотрудниками не привел к решению проблемы. «Сегодня в ключевых департамен-
тах ООН,— признает де Са,— работают десятки русских, занимающих посты от
директора и ниже, но сегодня, как и всегда, все русские в Секретариате нейтра-
лизованы, за исключением небольшого департамента, возглавляемого советским
заместителем Генерального секретаря. В этом особом случае нейтрализован сам
департамент». Де Са не скрывает что «эта святая система нейтрализации рус-
ских в Секретариате — это уже один из общепринятых «основных фактов жиз-
ни», но новичков, попадающих в ООН из внешнего мира и не имеющих зуба про-
тив русских, это удивляет и шокирует».
В эру У Тана, по словам де Са, был разработан более утонченный прием
в отношении к советским работникам Секретариата ООН. Систематическое игчо
рирсвание считается грубым и опасным. Новый прием, который называется «за
снеживание», доведен до совершенства западными сотрудниками Секретариата.
Состоит он в основном в том, чтобы тщательным образом информировать совет-
ских работников обо всем, что происходит в Секретариате, если это не связано ни
с какими последствиями. А поскольку в каждодневной деятельности Секретариата
много из того, что называется высоким словом «работа», оказывается бесплодным
и бессмысленным, то этот метод достигает цели.
Таким образом, лавина не относящихся к делу документов и масса меморан-
думов «обрушиваются на бедного русского работника Секретариата, который
с радостью бросается в море бумаг, и проходит определенное время, прежде чем
он поймет, что его никогда не допускают к чему-либо важному».
К несчастью это только часть правды. В своей книге де Са рассказывает и
о тэм, как составлялся сценарий фарса, который западники разыгрывали на каж-
дом совещании сотрудников Секретариата ООН. По сути дела, пишет автор, ме-
няется сам характер заседания, если на нем отсутствует советский участник.
Сразу же на обсуждение ставятся важные вопросы. И если русский приходит, то
заседание гладко и быстро сворачивает на серьезное и пространное обсуждение
пустяков.
202
НИКОЛАИ ФЕДОРЕНКО
Иными словами, своеобразие тактики западных дипломатов в Секретариате
ООН состоит в том, что самые главные вопросы обсуждаются без участия совет-
ских сотрудников, за их спиной. В этом явно обнаруживается грубое нарушение
принципов деятельности международной организации, ее уставных положений и
попрание этических норм служебной деятельности сотрудников Секретариата
ООН. Определенные лица, занимающие командные посты в административных
органах ООН, проводят политику своекорыстных политических интересов. Отсюда
их страх, постоянная боязнь разоблачения тайного их заговорщичества.
Понимает это и де Са который не просто занимал многие годы высокий пост
заместителя У Тана, ио сам участвовал в недостойной этой игре.
Не все. конечно, в Секретариате, замечает он. являются участниками этого
заговора молчания против русских. Помимо тех, кто идеологически близок Совет-
скому Союзу, есть немало сотрудников Секретариата, иногда называемых «интер-
национистами», проявляющих искреннюю озабоченность о создании подлинно меж-
дународного подхода в СОН: они убеждены в том, что иметь дело с русскими в
откровенной манере, в конечном счете, оправдывается.
КОМПЛЕКС ДИВЕРСИИ
Едва ли в международных делах существуют более высокие задачи, чем те,
которые стоят перед Организацией Объединенных Наций Она может принять ис-
ключительно важные решения по предотвращению угрозы новой войны, охране
законных прав и безопасности всех народов, она может содействовать установле-
нию плодотворного международного сотрудничества. Организация Объединенных
Наций внесла определенный положительный вклад в решение ряда важных меж-
дународных проблем.
И все же следует подчеркнуть, что цель, ради которой создавалась ООН, еще
не достигнута.
В последние годы США и другие империалистические державы не прекра-
щают попыток нарушить основополагающие принципы Устава и подчинить дея-
тельность Организации своим интересам. В этих целях в ] 964 году американская
дипломатия искусственно создала «финансовый кризис», фактически парализовав-
ший деятельность ООН. Смысл этих подрывных действий состоял в том, чтобы
узаконить нарушение Устава ООН, заставить миролюбивые государства оплачи-
вать незаконные операции под флагом ООН на Среднем Востоке и в Конго. Ва-
шингтон силился продиктовать ультиматум: или Организация будет функциони-
ровать на его условиях, или США пустят под откос всю машину. Но американ-
ская дипломатия явно недооценила глубины тех перемен, которые произошли в
ООН. Верх взяли силы, выступающие за нормализацию деятельности Оргакиза
ции и сохранение ее как важного инструмента мира и международного сотрудни-
чества.
Однако США продолжают массированное наступление на Устав ООН, стре
мясь подорвать или извратить его принципиальные положения. Одним из главных
объектов своих атак на сей раз они избрали вопрос о применении войск ООН для
поддержания международного мира и безопасности. Согласно Уставу, только Со-
зет Безопасности обладает правом создавать и в исключительных случаях исполь-
зовать войска ООН в целях отражения агрессии и сохранения мира. Советский
Союз, стоящий на позициях строгого соблюдения Устава, не раз использовал свое
положение в Совете Безопасности и право «вето», чтобы не допустить проведения
«операции ОСН» для вмешательства во внутренние дела малых стран, использо-
вания флага ООН в борьбе против национально-освободительного движения. Это
и не устраивает США и их союзников, которые хотели бы использовать «голубые
каски» ООН для защиты и охраны своих колониальных и империалистических
интересов в различных районах мира.
Западные державы, и в первую очередь США, добиваются принятия реше-
ний, позволяющих им обойти Совет Безопасности и наделить Генеральную Ас-
НЛ БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
203
самблею полномочиями в области подготовки, проведения и финансирования опе-
раций вооруженных сил ООН. В случае реализации своих планов они надеются,
что практическое использование войск ООН будет находиться целиком в руках
западных держав. Соединенные Штаты не жалеют сил для того, чтобы расколоть
ряды государств, вместе с Советским Союзом выступающих с позиции защиты
основополагающих принципов Устава ОСН.
При создании ООН в связи с ее главной задачей — избавить грядущие по-
коления от бедствий войны — основное внимание было направлено на создание
механизма ООН таким образом, чтобы вооруженные силы, действующие от имени
ООН, применялись в обших интересах всех членов Организации. Это положение
было записано в Устав ООН. И это было мудрое положение.
Главную ответственность за поддержание международного мира и безопас-
ности несет в соответствии с Уставом ООН, Совет Безопасности. В своей прак-
тической работе он воплощает в жизнь важнейший принцип, положенный в осно-
ву ООН: не могут быть предприняты никакие действия от имени ООН. которые
выражали бы не волю всей Организации, а волю лишь части ее членов, пусто
даже численно преобладающей. В соответствии с этим принцип единогласия по-
стоянных членов Совета Безопасности, предложенный дальновидным государ-
ственным деятелем США президентом Франклином Рузвельтом, стал крае-
угольным камнем работы Совета, закреплял равенство положения великих дер-
жав в этом главном органе ООН.
Существует строго установленный Уставом ООН порядок принятия и осуще-
ствления действий в отношении угрозы миру, нарушений мира и актов агрессии.
Только Совет Безопасности уполномочен принимать решения, связанные с дейст-
виями от имени ООН по поддержанию мира. К исключительной компетенции Со-
вета относится также определение круга государств, предоставляющих свои воору-
женные силы для выполнения решений Совета. Совету Безопасности принадле-
жит право определять и все условия, включая финансовые, на которых государ-
ства — члены Совета предоставляют по его указанию свои вооруженные силы.
Положения главы седьмой Устава сохраняют также полностью за Советом Без-
опасности при помощи и консультации Военно-штабного комитета руководство
действиями вооруженных сил, призванных выполнять решения Совета.
Таков, коротко говоря, порядок действий по поддержанию мира и безопасно-
сти от имени ООН, предусмотренный Уставом.
И тем не менее находятся дипломаты, утверждающие, что положение это не
применимо на практике. Не может не возникнуть законный вопрос: каковы осно-
вания для таких заявлений? Ведь механизм действий ООН по поддержанию мира,
как он определен в Уставе, ни разу не был в полной мере испытан на практике.
Почему же делается попытка с порога отвергать то, что предписано Уставом?
К чему привело, например, нарушение требований Устава ООН при прове-
дении операций от имени ООН в Конго? Эти трагические результаты хорошо
известны. Вследствие нарушения требований Устава операции превратились в
акцию, проводившуюся от имени ООН, но отвечавшую интересам лишь одной,
очень определенной группы государств, осуществляющих политику колониализма
и экспансии. Свежа в памяти расправа с премьер министром Конго Патрисом Лу-
мумбой, обратившимся к ООН за военной помошью. Зато небезызвестная бельгий-
ская компания «Юнион миньер» увеличила свои активы только за первые два
года операций войск ООН в Лонго на пятьдесят девять процентов.
Операции ООН в Конго затянулись на четыре года, приведя к беспрецедент-
ным расходам для ООН. Делалось это не без умысла — это дало возможность
некоторым западным державам использовать операции ООН для захвата привле-
кавших их политических и экономических позиций. В целях искусственного прод-
ления операций западные державы пошли на дальнейшее нарушение положений
Устава, открыто подменив Совет Безопасности Генеральной Ассамблеей. Но это,
в свою очередь, лишь повело к огромному росту незаконных расходов ООН, кото-
рые, естественно, отказываются оплачивать государства, не желающие мириться
с нарушением Устава ООН.
204
НИКОЛАЙ ФЕДОРЕНКО
Наконец, попытка западных держав заставить всех членов ОСН расплачи-
ваться за незаконные расходы ООН в Конго, вызванные их своекорыстной поли-
тикой. еще белее ухудшает создавшееся псложение.
Позиция Советского Союза в данном вопросе хорошо известна Мы твердо
стоим на том, что ответственность за ликвидацию последствий операции в Конго,
в том числе и финансовые последствия, должны нести те, кто совершил агрессив-
ные акты, кто сознательно затягивал операции в этой стране от имени ООН в сво-
их корыстных целях.
Что касается законных расходов международной организации, то Советский
Союз вносит второй по величине взнос в регулярный бюджет ООН, составляющий
ежегодно около четырнадцати миллионов долларов,— на три с половиной милли-
она долларов больше, чем взнос двух других великих держав — Англии и Фран-
ции, вместе взятых.
Но Советский Союз не участвовал и не намерен участвовать в оплате неза
конных расходов, произведенных в нарушение Устава ОСН и поэтому не налагаю-
щих на государства — члены СОН никаких обязательств.
Существует также еще одна сторона этого вопроса. Поскольку расходы на
операции ООН в Конго и на Среднем Востоке произведены в нарушение Устава
ООН, это означает, что любая попытка ограничить права Советского Союза как
члена ООН в связи с «задолженностью» по этим операциям была бы беспрецедент-
ной попыткой осудить члена ООН за то, что он строго соблюдает Устав ООН. В
своем заявлении от 21 марта 1964 года Советское правительство подчеркнуло, что
такая попытка могла бы привести лишь к развалу ООН. Советское правительство
в указанном заявлении предупредило, что з таком случае мы можем оказаться вы-
нужденными пересмотреть наше отношение к Организации Объединенных Наций.
Вместе с тем Советское правительство допускает, что в некоторых случаях
поддержание мира в том или ином районе путем использования мирных средств
урегулирования может оказаться затруднительным. Советский Союз считает пра-
вомерном принятие Советом Безопасности принудительных мер невоенного
характера в соответствии со статьей сорок первой Устава, включая перерыв эко-
номических отношений, разрыв дипломатических отношений и другие подобные
меры.
Как известно Советское правительство не раз выступало в Совете Безэпас
ности в поддержку требований государств Африки о применении таких мер к
Южно-Африканской Республике, проводяшей бесчеловечную политику апартеида,
чреватую угрозой миру на африканском континенте, а также к Португалии, пра-
вительство которой ведет колониальную войну против народов Анголы и ряда дру-
гих территорий.
Советское правительство не исключает возможности возникновения и таких
ситуаций, когда может не оказаться никакого иного пути для предотвращения или
пресечения агрессивных действий и ограждения суверенитета и территориальной
целостности государства, ставшего жертвой агрессии, как использование со сто-
роны ОСН силы. В этих исключительных случаях может оказаться целесообраз-
ным направление в соответствующий район вооруженных сил Организации Объе-
диненных Наций.
Решения такого рода должны приниматься, однако, лишь в качестве самой
крайней меры и при тщательном взвешивании всех обстоятельств.
В международных делах принимают участие многочисленные государства,
принадлежащие не только к различным географическим районам, но и к различ-
ным военным и политическим группировкам.
В вооруженные силы ООН наряду с контингентами от западных стран и ней-
тралистских государств должны входить также и контингенты от социалистиче
ских стран. Это означает, что представители социалистических стран должны при-
нимать участие и в командовании вооруженными силами.
В то же время, по мнению Советского правительства, является нецелесооб
разным участие в вооруженных силах ООН контингентов государств — постоян-
ных членов Совета Безопасности.
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
205
Особенно важным аспектом деятельности ООН становится вопрос о действен-
ности и практической эффективности ее решений. Империалистические державы
явно ведут линию на то, чтобы важные и позитивные решения СОН остались бы
пустой декларацией.
В КУЛУАРАХ
В делегатском ресторане царит обычное в обеденный час оживление. Души-
стый запах пряных кореньев, аромат черного кофе густо разливаются по огром
ному залу на четвертом этаже небоскреба международной организации. Неутиха-
ющий звон посуды, разноязычный гул. И сколько посторонний наблюдатель ни
прислушивался бы к гортанному, темпераментному клокотанию голосов, ничего
положительно он не поймет, даже если владеет целой дюжиной языков и диалектов.
Сидящим за столиками гул не мешает. Иногда мне кажется, что это какой то
птичий язык.
Здесь никогда не пустуют места. Здесь свой ритм, свои правила. Помимо
дипломатов, сюда стекаются журналисты всех толков, международные обозревате-
ли, общественные деятели, университетская профессура. Нет недостатка и в раз-
ного рода полузагадочных личностях. Их жанровое амплуа порой распознается без
всякого труда. Фигуры опасные и зловещие — кадры разведывательных служб,
облаченные в элегантные пиджаки. Они старательно прячут глаза, стараются мяг-
ко ступать, помня наставления своих шефов: не шаркать и не топать до времени
слишком громко штатскими башмаками, заменившими им казенные армейские
бутсы.
Здесь месте свиданий, назначенных и случайных, для всех, партнеров
и противников. Обстановка аукциона с той лишь разницей, что торг здесь ведет-
ся негласный, без громких ударов традиционного молотка. За солидным куском
обжаренного на грилле стейка из почечной вырезки и с добрым бургундским зак
лючаются сделки, совершается купля-прсдажа информации, активно муссируют
ся слухи и спекуляции против политических оппонентов.
В этом месте, быть может, интенсивнее и пристрастнее, чем ь любом нацио-
нальном парламенте, дискутируются проблемы дня международного форума, въед-
ливо штудируются проекты резолюций, разведываются планы и правительствен-
ные инструкции оппонентов, чтобы сподручнее застолбить наиболее выгодные для
себя позиции.
Особая активность перед ланчем чувствуется у монументальной стойки бара,
полки которого украшены рядами склянок самой головоломной конфигурации, сво-
его рода многоплеменной символикой. Здесь по-своему представлен весь мир.
Как-то один мой словоохотливый коллега, достаточно вкусивший за свою дол-
гую службу стимулирующего бальзама, изрек, что дипломат, если бы его лишить
малиновой стойки бара, тотчас оказался бы в положении человека, очутившегося в
изолированном карцере со звуконепроницаемыми стенами, без солнечной живи
тельной атмосферы, и у него наступило бы Функциональное расстрсйство, утра-
тилась бы мозговая эластичность...
В интерьере стеклянного небоскреба ОСН много весьма примечательного.
Над сосудами с веселящей влагой смонтирована карта мира во всю поперечную
стену. Как определил один дипломат, это, пожалуй, самая аполитичная карта в
сердце самой политической международной организации. Одноцветная карта без
каких-либо оттенков. Это скорее мир, как он выглядит в глазах людей у стойки
бара — слитно, в тумане космополитизма. Найти здесь свой родимый край невоз
можно даже в трезвом виде. Примечательна и панорама делегатского фойе: если
посмотреть на царящую тут обстановку со стороны, то может показаться, что это
международный клуб или казино с пестрой и разноликой публикой.
Рядом с общим залом ресторана расположены в виде удлиненных отсеков
небольшие кабинеты для более интимных партий. Здесь часто собираются пред-
ставители разных континентов, послы антимиров, занимая свои кресла за единым
столом в суровом соотношении с незыблемыми канонами международного прото-
кола.
206
НИКОЛАИ ФЕДОРЕНКО
Сегодня здесь собрались весьма колоритные фигуры, высокорачгированные
представители. Справа от нашего хозяина сидит почетный гость — Президент Ге-
неральной Ассамблеи, слева — Генеральный секретарь ООН. Далее, как обычна,
располагаются постоянные члены Совета Безопасности по рангам или продолжи-
тельности пребывания на занимаемом посту. На более привилегированных местах
постоянные представители в ранге государственных министров или членов прави-
тельственных кабинетсв, за ними следуют представители в ранге послов, а потом
уже все другие должностные лица, имеющие разные дипломатические ранги или
звания, либо же вовсе «непомазанные».
Что греха таить, нет для дипломата большей обиды, чем оказаться по «рас-
садке» в кресле менее респектабельном хотя бы на самую ничтожную ступень,
чем те предписывается классическим протокольным кондуитом. Нередко в таких
обстоятельствах обиженный изыскивает благовидный предлог, а иногда и демон-
стративно в знак протеста встает и уходит.
Но сегодняшний банкетный стол послы покинули по другой причине.
G каждодневном труде дипломатов международной организации, где почти
непрестанно происходят конференции, заседания, ведутся многообразные консуль-
тации между делегациями, не считается сколько нибудь предосудительным даже
в ходе обеда поддерживать контакты с коллегами, выходить к телефону. И если
на это движение взглянуть со стороны, то может показаться, что люди эти стра-
дают дипломатическим расстройством желудка.
Надолго запомнился мне один из латиноамериканских дипломатов, который
неизменно во всех случаях, не успев сесть за стол, тотчас торопился оставить свой
стул. Большую часть обеденного времени он проводил где-то в кулуарах за при-
ватными диалогами, за телефонными перезвонами, в других компаниях. Своей
непоседливостью и неуемной активностью он создавал впечатление самого занятого
посла, не знающего никогда ни покоя, ни отдыха. И внешность этого дипломата
довольно примечательна. У него пергаментное лицо, бесцветные, застывшие и буд-
то ссвсем угасшие глаза, непомерно разросшиеся уши. Костлявые восковые руки
дополняют сходство с музейной мумией. Бремя от времени он словно погружает-
ся в состояние какой-то прострации, но, гонимый неведомыми мыслями, вскоре
вскакивает и устремляется куда-то на неустойчивых старческих ногах. Седина
волос и блеклость очей его идеально сочетались с серостью его мыслей и языка.
С чего бы ни начал он свой разговор, финал оставался неизменным — антиком-
мунистические сентенции.
Сегодняшний деловой завтрак ничем, собственно, не отличался от рутинных
дипломатических ланчей, которые устраиваются каждодневно и менее всего про-
диктованы соображениями гурманства. Трапезы эти столь же условны, как и улыб-
ки, что сияют на лицах дипломатов во время встреч или переговоров за столом,
не отражая их действительных умонастроений.
Мой визави — Эдлай Стивенсон, человек, умудренный жизненным и полити-
ческим опытом,— отвечая на реплику французского посла о вчерашнем обеде в
фешенебельном ресторане «Уолдорф Астории» иа Манхэттене, изрекает, что он
едва выдержал поток длинных и скучных тостов. Ничто не утомляет так быстро
нервную ткань, замечает американец, как однообразие в мыслях — монотонность
в речах.
Бее участники встречи после осушения реки шампанского оказались во вла-
сти задушевных признаний и горячих лобзаний.
Мне пришла в голозу кем-то брошенная метафора: после трех рюмок коньяка
француз переходит на минеральную воду, а янки на «ты».
— Теперь, губернатор,— говорит посол одной из африканских стран, назы-
вая Стивенсона губернатором, которым он был ранее,— обогатившись опытом бан-
кетной дипломатии, вы не станете белее сетовать на скучные будни нашего про-
мысла...
— Нет,— мгновенно парирует Стивенсон,— роптать не буду: не отказывать-
ся, никогда не отказываться от банкетов, включая свои собственные,— прекрас-
ный жребий. Буду честен даже с самим собою, воздержусь от иносказательной
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
207
дипломатической речи... теперь я знаю по себе, что дипломатия — это протокол,
алкоголь, джеритол...1
Мой сосед слева — маститый дипломат великобританской короны. На засе-
даниях он обычно сидит с каменным, непроницаемым лицом, опущенными глаза-
ми, как бы всецело погруженный в штудирование лондонских инструкций на
голубых листах гербовой бумаги, элегантно скрепленных витым шелковым
шнуром. Но произнося свои речи в международном форуме, он, бледнея и задыха-
ясь, мечет порой громы и молнии, обвиняя коммунизм во всех грехопадениях на
земле.
— Страшно занят в последние дни. Пишу и тут же перечеркиваю, снова
пишу и спова зачеркиваю. Устаю и все бросаю, — заговорил британец.
Неторопливым движением руки посол достает трубку из очень потертого
кисета, слегка набивает ее английским кепстонэм крупной морской резки, от кото
рого исходит вязкий медовый аромат, и запаливает бумажными спичками. На их
картонном обрамлении — рекламная надпись: «Проведите «уик энд» в «Уолдорф
Астории». Вы живете лишь один раз!» Видно, у него, как у Стивенсона, тоже
поламывают кости после лобзаний в «Уолдорф Астории». И курит англичанин не
ссвсем обычно, не как все прочие. Выкурив только половину, а то и треть трубки,
эн тщательно очищает ее специальным инструментом, не допуская образования
«слоеного пирога» остатков табака и воды. И от частоты спичечных вспышек, а
не от тлеющего табака кромка трубки прославленного Данхилла сильно обгорела,
обуглилась. В этом также заметна манерность, некий снобизм, как и в нарочи-
тости крупных кожаных заплаток на локтях университетских пиджаков в Кем
бридже.
Когда на столе появился бифштекс, мой сосед не без иронии произносит, что
американцы, заимствовав у англичан это блюдо, как и очень многое, скоро будут
подавать на стол не классические порции, как то общепринято и благоразумно, а
целые туши животных...
— Вкус, знаете ли, это отменная манера,— заключает ок.
— Очевидно, это стейк по-техасски из полудикого быка, почти сырой, одна
кровь,— с сарказмом замечает престарелый латиноамериканский посол.
— Ничто человеческое мне не чуждо, сказал людоед,— не устает иронизи-
ровать мой визави.
Пока продолжается непринужденное застольное веселье, к Стивенсону под-
ходят один за другим его помощники и, плотно прильнув к его уху, сообщают
нечто весьма конфиденциальное. Стивенсон устремляет на них пытливый взгляд.
В глазах — тревога и озабоченность. Помощники стремительно появляются и
столь же стремительно уходят. Их взволнованные лица, нервные движения, мол
наливая загадочность не оставляют сомнения в необычности возникшей ситуации.
И наше внимание все больше концентрируется на Стивенсоне.
В дверях появляется знакомая фигура латиноамериканского представителя.
Разбитый подагрой, годами и сытостью старик.
— Президент Кеннеди только что смертельно ранен в городе Далласе,—
сиплым голосом процедил он.
Чудовищная неожиданность вести не могла не ошеломить присутствующих.
Все внезапно умолкли, но вскоре заговорили тихо полушепотом, будто не реша-
лись услышать самих себя.
— Кеннеди не первый и, наверное, не последний из американских президен-
тов, на жизнь которых совершено покушение. На этой дороге не одна телега опро-
кидывалась...— мрачно произносит один из моих латиноамериканских коллег, ког-
да вместе с другими участниками я выходил из-за стола.— Сейчас мы оказались
еще перед одним фактом,— продолжает дипломат,— перед трагедией, ставшей воз-
можной, думается, также не без соображений целесообразности. Но мертвый рта
теперь не раскроет
1 Распространенное в Америке тонизирующее средство, применяемое при упадке
СИЛ.
20&
НИКОЛАЙ ФЕДОРЕНКО
Да, рта теперь не раскроет уже не только один Джон Кеннеди. Смерть, выз-
ванная «гармонией целесообразности», настигла и Ли Харви Освальда и Джека
Руби, а затем едва расправа последовала за другой: когда зайца пожирают, и лисе
не по себе... Здесь господствовала традиция флибустьерской тактики. Убит был
вскоре Билл Гунтер, полицейский журналист Джим Китч. Том Говард, первый
адвокат Руби, корреспондентка Дороти Килгаллен, беседовавшая с Руби в тюрь-
ме, многие другие американцы, слишком много знавшие об обстоятельствах убий-
ства Кеннеди и, следовательно, могущие раскрыть трагическую тайну. И хотя
преступная расправа совершалась у всех на глазах, виновники ее оказались неуяз-
вимы. Таковы ингредиенты общества насилия «дикого Запада».
На XVIII сессии Генеральной Ассамблеи ООН, за дза месяца до своей гибе-
ли, последний раз выступил с трибуны мировою форума президент Кеннеди.
Затем в Индонезийском лаукдже состоялась наша с ним встреча в присутствии
Эдлая Стивенсона, который представил президенту иностранных дипломатов. Жур-
налисты, кажется, никогда не проявляли такого повышенного любопытства к со-
ветскому представителю, как именно тогда, упорно домогаясь получения информа-
ции «из первых рук» о содержании нашего разговора.
В речи Кеннеди почти не содержалось «огня с открытой позиции», прямой
наводкой... Он, разумеется, понимал, что должен быть сдержан и не допускать
того, что не обошлось бы без риска повредить собственному престижу в этом
высшем международном собрании, призванном Уставом ООН и мудростью наро-
дов оберегать мир на земле. В этой речи присутствовали разум, человеческая оза-
боченность...
За минувшие семнадцать лет общих усилий, подчеркнул, в частности, Кенне-
ди, впервые сделан конкретный шаг в области ограничения гонки термоядерного
вооружения — около ста государств поставили подписи под Московским договором
о запрещении ядерных испытаний в атмосфере, космосе и под водой. И «первые
лучи надежды пробились через облака». Договор о запрещении испытаний ядер-
ного оружия явился вехой, но не «золотым веком». Это лишь пауза, а не длитель-
ный мир. Хотя достигнутое не кладет конца войне, не снимает основные противо-
речия, не обеспечивает свободу для всех, тем не менее это может послужить сво-
его рода рычагом. Каким бы ни был обескураживающим поиск мира, «этот поиск
должен продолжиться»,— торжественно призвал Кеннеди.
Речи Джона Кеннеди в Генеральной Ассамблее предшествовало его появле-
ние в Американском университете 10 июня 1963 года в Вашингтоне, когда он
выступил, по характеристике политических обозревателей, со своей прославлен-
ной «исповедью» по поводу стратегии мира.
Эта речь знаменательна во многих отношениях. В ней были затронуты важ-
нейшие проблемы мира и войны. «Часто говорят,— отмечал ранее Джон Кенне-
ди в «Стратегии мира»,— что гонка вооружений — это лишь симптом напряжен-
ности, а не причина, вызвавшая напряженность, и что до тех пор, пока сущест-
вуют такие ситуации, как берлинская, гонку вооружений необходимо продолжать.
Но это в лучшем случае полуправда. Атомное и зедородное оружие само по себе
превратилось в основной источник напряженности». Эту мысль, как и глубокую
свою озабоченность. Кеннеди внозь заострил в речи 20 января 1961 года в Ва-
шингтоне во время инаугурации — официального вступления в должность прези-
дента. «Сегодня,— подчеркнул он,— мир стал совсем иным... Человек в своих
смертных руках держит силу, способную уничтожить все формы человеческой
жизни». Кеннеди выражая тревогу по поводу неуклонного распространения смер-
тоносного атома, высказался за то, чтобы заново начать поиски мира, не стра-
шиться переговоров и, невзирая на «джунгли подозрений», расчищато «площадку
сотрудничества». Кеннеди не мог не признавать, что термоядерная война оберну-
лась бы для американского народа подлинной катастрофой. Сама предыстория
речи в Американском университете, с точки зрения историка и современника,
заслуживает того, чтобы о ней сказать несколько слов. Работа над проектом речи,
проходившая под покровом большой секретности, началась заблаговременно, еще
весной. Об этом впоследствии поведал 1 июля 1964 года на страницах американ-
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
209
ского журнала «Харпере мэгззин» профессор Гарвардского университета Артур
Шлезингер, в прошлом специальный помощник президента Кеннеди.
То было время, по словам Шлезингера, когда президент США приходил к
мысли о всзможности сдвига во взаимоотношениях Вашингтона и Москвы. Нача-
лись поиски, связанные с подготовкой «речи мира». Шлезингер указывает при
этом, что проект речи держался в строжайшей тайне. Основополагающие идеи
речи были выдвинуты самим Джоном Кеннеди. Подготовка текста речи велась
Шлезингером. Макджорджем Ванди, помощником президента США, и Теодором
Соренсоном, одним из политических советников и спичрайтеров президента. Когда
работа над текстом была завершена, с ним ознакомили государственный департа-
мент и министерство обороны США. Это было за два дня до того, как Кеннеди
выступил в Американском университете. Окончательная доводка речи производи-
лась президентом в его самолете, когда эн возвращался с Гавайских островов в
Вашингтон.
И вот теперь, 10 июня 1963 года, Кеннеди говорит о мире и войне как о
самом важном вопросе на земном шаре. «Тотальная война,— заявил он,— не
имеет никакого смысла в век, когда одна ядерная бомба обладает взрывной силой
почти в десять раз больше той, которая была использована всеми союзническими
зоенно воздушными силами во второй мировой войне. Она не имеет смысла в век,
когда смертоносные яды, выделенные в результате взаимного применения ядер-
нсго оружия, с помощью ветра, воды, почвы и семян будут переноситься в самые
отдаленные уголки земного шара...»
Именно в своей речи в Американском университете Кеннеди обратился к
соотечественникам с призывом «пересмотреть наши собственные взгляды как
индивидуумов, так и нации... Во-первых, проверить наше отношение к самому
делу мира. Слишком многие из нас считают его невозможным. Слишком многие
из нас считают его нереальным. Ко это опасное, пораженческое убеждение. Оно
ведет к заключению, что война неизбежна, что человечество обречено и что мы
охвачены силами, которые мы не в состоянии контролировать. Этет взгляд мы
принимать не должны. Каши проблемы созданы людьми. И поэтому они могут
быть разрешены людьми. А человек может быть таким великим, каким он хочет
быть. Нет такой проблемы человеческих судеб, которая находилась бы вне пре-
делов досягаемости человеческих существ. Разум и дух человека часто разрешали
то, что казалось неразрешенным, и мы верим, что они смогут сделать это снова».
Во вторых, подчеркнул далее Кеннеди, «давайте пересмотрим наше отноше-
ние к Советскому Союзу...». Не разделяя коммунистической идеологии, «мы все
же можем приветствовать русский нарсд за его многие достижения: з науке и
космосе, в экономике и промышленном росте, в культуре, в подвигах... Почти
уникально — среди главных держаз мира мы никогда не вели войны друг с дру-
гом. И ни одна нация в истории сражений не перенесла больше, чем Советский
Союз во второй мировой войне. Им потеряно по меньшей мере двадцать миллио-
нов жизней. Неисчислимые миллионы очагов и семей были сожжены и потопле-
ны. Третья часть национальной территории, включая две трети промышленных
баз, была уничтожена»... Нельзя оставаться слепым в отношении существующих
различий, отмечал Кеннеди, но «давайте повернем наше внимание к нашим общим
интересам и средствам, с помощью которых эти различия могут быть устра-
нены...».
Эти соображения Джона Кеннеди в какой-то мере перекликались с мыслями
Франклина Рузвельта, который в одной из своих последних речей указывал. «Аме-
риканский народ рад и гордится тем, что находится в союзе с храбрым народом
России не только в борьбе за военную победу, но и в закладке фундамента для
всеобщего мира, который, как я надеюсь, последует за войной, и в деле сохране-
ния этого мира».
В выступлении перед университетской аудиторией в октябре 1963 года Кен-
неди выразил свое внешнеполитическое кредо в весьма образной символике: «Аме-
риканский орел зажал на президентской печати в сзсих когтях как оливковую
ветвь мира, так и стрелы военного могущества. На потолке моего кабинета, пост-
14 «Новый мнр» №
210
НИКОЛАИ ФЕДОРЕНКО
роенного много лет назад, этот орел обратил свой взор на стрелы войны слева
от него. Однако на более новом ковре, отражающем изменение, начало кото-
рого положил Рузвельт... этот орел уже смотрит в сторону оливковой ветви
мира».
Едва ли есть необходимость подробно разбирать весь политический путь Кен-
неди. Общеизвестно, что тел оч отнюдь не по прямой, и в период его президент-
ства не было недостатка в «заносах и зигзагах». Авантюра в заливе Кочинос,
расширение войны во Вьетнаме... Но последние месяцы его деятельности, неза-
долго до того, как выстрелы оборвали жизнь, ознаменовались открытыми призы-
вами к тому, чтобы пересмотреть некоторые американские внешнеполитические
догмы, явно противоречащие здравому смыслу.
И хотя в высказываниях Кеннеди содержались лишь проблески трезвого под
хода к международным проблемам и речи его отнюдь не стали программой реаль-
ных шагов Белого дома, ультраправые силы и наиболее экстремистские круги —
«ястребы», вдохновители «холодной войны» и антикоммунизма в словах президен-
та тотчас усмотрели отступничество, возмутительный еретизм.
По своим убеждениям и по социальной, классовой принадлежности Кеннеди
всецело оставался вернейшим апологетом капитализма. Тем не менее определен-
ные круги обвинили президента чуть ли не в измене американизму.
В прессе писалось об этом столь же цинично, сколько и провокационно Раз
давались, однако, и трезвые голоса, обличавшие темные силы. Окружной проку-
рор Нового Орлеана Джим Гаррисон в своем интервью в сентябре 1968 года жур-
налу «Плейбой» вновь подтвердил ранее предъявленное обвинение в том, что су-
ществовал ультраправый заговор расправы с Джоном Кеннеди. При-
чем он обосновал мотивы преступления следующим образом: президента убили
именно потому, что он стремился улучшить отношения США с Советским Сою-
зом. «Его убийцами,— сказал Гаррисон,— была группа фанатиков-антикоммуни-
стов, которых объединяла заинтересованность в тем, чтобы помешать Кеннеди
установить мирные отношения с социалистическими странами». Гаррисон отме-
тил, что это заключение вытекает из показаний Уильяма Эттвуда, друга Кеннеди.
Убийц президента прокурор назвал неонацистами: «Одним из них был сообщник
Руби, заядлый неогитлерсвец, связанный с финансовыми кругами в Англии, Ита-
лии и ФРГ». Гаррисон, являвшийся офицером американской армии и участвовав-
ший в освобождении узников Дахау, выразил при этом серьезную озабоченность:
«Я встревожен. Это может случиться и у нас».
Таковы факты, которые вопиют и опровергают легенды, сотворенные амери-
канскими силами экстремизма в целях дезинформации и обмана.
Могущественные монополистические кланы —^'Морганы, Рокфеллеры, Дюпо-
ны, Меллоны представляют собой главный финансовый и промышленный ком-
плекс, стремящийся принудить весь земной шар подчиниться им не только эконо-
мически, но и политически.
К осени 1963 года против Кеннеди заметно активизировалась деятельность
наиболее реакционных сил при непосредственном участии крайне правых фи-
гур — Голдуотера, Уоллеса, Баркли, выступавших за крутые меры во внутриноли
тической жизпи страны.
Мы все были свидетелями драматической ситуации, когда постоянный пред-
ставитель США при ООН Эдлай Стивенсон, являвшийся одновременно членом
кабинета, незадолго до поездки Кеннеди в Техас подвергся грубым оскорбитель-
ным выпадам со стороны техасских экстремистов. По возвращении в Нью-Йорк
Стивенсон не без сокрушения показывал своим коллегам в ООН кровоподтеки и
говорил о тем, с какой яростью набросились на него берчисты. А реакционные
журналисты из Далласа красочно расписывали побоище, видя в этом проявление
традиционных нравов на демократических выборах.
Но вернемся в небоскреб на Ист Ривер. В делегатском фойе всюду неболь-
шие группы знакомых мне людей. У них встревоженный вид, озадаченные лица,
какие мне приходилось наблюдать в наиболее драматические моменты в Совете
Безопасности. Говорят о крутизне взлета Кеннеди, трагическом его финале.
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
2 J1
Крайне лаконичная радиоинформация из Далласа ничего не проясняет. Неизбеж-
ны грозные события — утверждают одни, обстановка чревата международными
осложнениями, опасностью войны — вещают другие.
— Никколо Макиавелли, как мы знаем,— напоминает латиноамериканский
дипломат,— назидал: если сильные мира сего, обладая властью, оказываются в
драматическом положении, с их стороны полезно и мудро придумывать соответ-
ствующие «конспирации» и «заговоры», под личиной которых сподручнее рас-
правляться с политическими оппонентами и оппозицией.
— Действительность не очень терпима ко всякой фальши: на месте уродли-
вых масок она ставит реальные персонажи, как правило, из окружающей среды,—
замечает посол с Арабского Востока, который зарекомендовал себя как человек
трезвых взглядов, большого опыта, эрудиции.
— Поражает и то, что кровавое это преступление совершено именно в Теха-
се. на родине вице-президента Линдона Джонсона, где поголовно все население —
люди набожные. Это какой то странный вид безумия...— меланхолично произно-
сит итальянский посол, убежденный католик, известный своей близостью к влия-
тельным кругам Ватикана.
На пути в зал заседаний меня ожидает очередной сеанс фехтования с ино
странными журналистами, с репортерами, ничем не гнушающимися, а также с
оракулами еженедельных международных обозрений. Они только что алчно нале-
тели на французского посла. С парижским представителем многие стали считать
ся за строгую объективность, стойкость защиты занимаемых позиций. Известно
это и весьма мощной «державе» — американской прессе. Похоже, однако, что агенты
«газетной империи» достигли не очень многого. Помощник просит уберечь посла
в этот час от всех, кроме него самого...
Несомненно, что никому не безразлично как слово посла прозвучит, как от-
зовется. Все сейчас мучительно озадачены трагедией в Далласе.
Но вот лавина хищников журналистики яростно обрушивается на советского
представителя. Передо мной возникает плотная стена.
— Что вы, посол, можете сказать о заговоре мирового коммунизма в связи
с сегодняшним убийством президента Кеннеди? — выпаливает тощая дама без воз-
раста, отделившись от остальных репортеров.
Версия эта о «коммунистическом заговоре», пущенная в ход соответствую-
щей американской службой без промедления и рассчитанная на слабовольные
жертвы шантажа и демагогии, явилась, разумеется, лишь гвоздиком из большого
сапога. Кажется, нет такого факта, который здесь не способны извратить.
И вновь, уж который раз, убеждаюсь я в элементарной истине, как тяжело
быть сдержанным, когда тебе бросают вызов, но ты должен помнить: брошенный
в тебя камень не вини. Разве не известно, из какого гнезда выползает паук?
И разве не поучительны слова Саади, сказанные специально для дипломата:
«Разгневан — потерпи, немного охладись. Рассудку уступи, смени на милость
гнев. Разбить любой рубин недолго и несложно, но вновь соединить осколки не-
возможно»?
И пришлось ограничиться короткой репликой:
— Такая же связь, как между черепахой и луной.
МЕССА ПО УБИТОМУ
Собор святого Патрика высится готической громадой над Манхэттеном. Се-
годня здесь, в этом каменном католическом святилище, траурная месса по случаю
гибели президента Кеннеди. Службу ведет кардинал Спелман, духовный намест-
ник Ватикана в Нью-Йорке. Тучный, медлительный, этот служитель один из наи-
более непримиримых клерикалов, он открыто отвергает как ересь всякое инако-
мыслие Яростный поборник беспощадной американской инквизиции во Вьетнаме:
туда он исправно устремлял свои стопы в рождественские кануны, чтобы ниспо-
слать свое благословение беспощадной расправе интервентов над людьми далекой
страны, поддержать моральный дух в воинстве, осуществляющем геноцид на Ин-
14*
212
НИКОЛАИ ФЕДОРЕНКО
докитайском полуострове. Жестокая, аморальная и бесчеловечная интервенция
во Вьетнаме — предмет первостепенного внимания Спелмана. который в «кресто-
вом походе» против «мирового коммунизма» занимал не последнее место. Беспре-
цедентным в истории Америки явилось то, что хозяином Белого дома в течение
нескольких лет был убежденный католик Джон Фицджеральд Кеннеди. И конеч-
но, Спелману не надо было объяснять природу американской правящей элиты, ко-
торая хотя и проповедует двуединую партийную систему — демократов и респуб-
ликанцев, в действительности имеет единую социальную и духовную почву — ин-
тересы монополистического капитала. Ни у кого, разумеется, не было и не могло
быть каких-либо иллюзий насчет того что кабинет Кеннеди, исходя из коренных
целей монополистических кругов, не менее усердно, чем республиканцы, претво-
рял в жизнь политику господствующего класса как внутри страны, так и за ее
рубежами. Правдой и верой служил ватиканский пастор в Соборе святого Патри-
ка в Нью-Йорке. Он великолепно знал, кто заполнил золотом подпол Форта Нок-
са, стальными бомбами — подвалы Пентагона и развязал крестовый поход про
тив коммунизма — сперва в Корее, потом во Вьетнаме, всюду, где удается. Все
это не менее ведомо и архиепископу Куку, который будет служить мессу в этом
же Соборе святого Патрика уже после убийства брата президента — Роберта Кен-
неди и проповедовать смирение, призывать к искоренению ненависти в сердцах
американцев. Именно здесь покойный теперь кардинал Спелман вчера еще бла-
гословлял насилие, напутствовал американских рекрутов на убийства во Вьет-
наме.
На алтарной паперти, у самых ног Христова распятия на огромном кресте,
стоит застывшая в литургии фигура Спелмана в тиаре, с воздетыми кверху руна-
ми. Вокруг мерцают свечи. И месса эта воскрешает перед нашими глазами истер-
занные, окровавленные трупы взрослых и детей на улицах Сайгона. Кровавая
эпопея вьетнамской войны. Американская трагедия. Бесстрашные битвы людей
со смертью — всенародный подвиг Вьетнама. Хладнокровная и жестокая работа
просвещенных убийц.
Громадное пространстве под едва обозримыми сводами собора, в полумраке,
образуемом искусно созданными светотенями, заполненное тысячами погружен-
ных в безмолвие людей. Все здесь рассчитано на психологическое воздействие, на
подсознание человека, на то, чтобы вызвать в нем эмоции страха, покорности, по-
виновения власти таинственных призраков.
Какому же гению поклоняются в святилище этом, какой верой движимы
пасторы святого Патрика? Предаются ли здесь насилие, мракобесие, палаческий
произвол анафеме, духовному проклятию? Не слишком ли подобострастно власть
силы и богатство чтутся отцами собора? Самые почетные места отведены некоро-
нованным королям, предводителям рокфеллеровских, дюпоновских, моргановских
планов, аристократам капитализма, их величествам мультимиллиенных империй
Соединенные Штаты, заявил сенатор Франк Чорч в сенате в июле 19G7 года,
являются крупнейшим и активнейшим во всем мире торговцем орудиями смерти
и разрушения. И не только частные промышленники извлекают каждый год
мультимиллиардные барыши из своего предпринимательства, но и американское
правительство субсидирует производство оружия. В течение истекших семнадца-
ти лет, подчеркнул сенатор, мы поставили иностранным правительствам военных
машин и оружия на восемь миллиардов долларов, военных самолетов — на семь
миллиардов доллаоов, амуниции — на пять миллиардов, судов — на два милли-
арда, средств коммуникаций — на два миллиарда, управляемых снарядов — на
полтора миллиарда и другой продукции — на три миллиарда долларов. Креме
того, осуществлялись строительство баз, подготовка воинских контингентов, ре-
монтные работы и поставлялись запасные части оружия на восемь миллиардов
долларов...
Это они сидят сейчас на панихиде по Джону Кеннеди — одни облаченные в
рясы, другие в модные траурные наряды — в одной ладье. Врата их обители
распахнуты гостеприимно лишь для избранных, «селебритез»,— именитостей, оли-
цетворяющих власть, миллионы, славу Америки.
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
213
БЕЗ ВЕРЫ
Сто лет назад великий американский гуманист Уолт Уитмен, обладавший
чувством глубокой социальной проницательности, с горечью писал: «Общество в
Штатах испорчено, развращено, полно грубых суеверий и гнило. Таковы полити-
ки, таковы и частные лица. Во всех наших начинаниях совершенно отсутствует
или недоразвит и серьезно ослаблен важнейший элемент всякой личности и вся-
кого государства — совесть-». Изменилось ли с тех пэр это печальное положение
в «цитадели свободного мира», в «лучшей из демократий», как самозванно на-
рекли себя владыки североамериканского континента?
В последние годы мыслящие трезво американцы пытаются найти нравствен-
ный критерий, который помог бы им осмыслить множество противоречивых явле
ний их жизни. Все острее они испытывают социальный раскол в обществе, культ
грубой силы, эгоистическую алчность господствующей элиты. Не может часто
скрывать реальность и американская пресса. Передо мною редакционная статья
вашингтонской «Ивнинг стар». 5 ноября 1968 года (накануне президентских вы-
боров) газета резюмирует: «По всей стране от деревушек до больших городов, в
горах и прериях господствует чувство неуверенности. Независимо от того, кто
победит завтра, это чувство не исчезнет. Оно даже может стать острее. И это
создает для нового президента огромную проблему. Дело не в том, сможет ли
президент управлять, а в том, сможет ли он примирить многочисленные слои не-
довольных в Америке. Речь идет не о том, удастся ли ему предложить новые про-
граммы, чтобы исправить старое зло, а о том, сможет ли он восстановить веру в
будущее страны».
Страна без веры в будущее. Низменное общество, лишенное моральных цен-
ностей. Цепь событий последних лет обнажила, какими уродливыми, ужасающи-
ми методами культивировался американский образ жизни. Америка свыклась с
убийствами. Убийство стало средством решения политических проблем, нормой
американского быта
Анализируя прошлое и настоящее в исторических судьбах мира, сенатор
Уильям Фулбрайт, председатель сенатской комиссии по иностранным делам, отме-
чал: «В течение четырех столетий до начала первой мировой войны мировая
история была в значительной мере историей западной цивилизации, ее динамизма
и творческих сил, ее внутренних связей и разногласий, историей ее воздействия
на остальной мир. В результате крупных конфликтов XX века Запад утратил свое
превосходство в силе, благодаря которому его идеи, интересы и институты до
1914 года превалировали во зсем мире. Ныне же впервые в современной исто-
рии мощи и интересам западных государств брошен серьезный вызов извне: те-
перь Запад уже не может (если у него раньше и была такая возможность) рас
сматривать свои идеи и ценности как имеющие всеобщее применение. Эта великая
историческая перемена является главным фактором, определяющим перспективы
Запада во второй половине XX столетия».
В публичном выступлении в Гонолулу Уильям Фулбрайт не без основания
заявил: «Великое общество стало больным обществом». При этом сенатор пояс-
нил, что вывод такой он делает в связи с «обманом и лицемерием американской
жизни».
«Некоторые вещи в Америке,— пишет врач психиатр Фридерик Уэртхэн,—
свидетельствуют об упадке, и самым тревожным его симптомом является насилие
и всеобщее убеждение в моральной оправданности силы. Детям с малых лет дают
в руки игрушечную атомную бомбу, в фильмах демонстрируют войну, до краев
наполненную кровью. Включите телевизор — и вам покажут вьетнамскую войну
как будто это спортивные новости». И разве не катастрофа это, если дети видят
насилие и впитывают его, проникаются этим ядом, на всю жизнь остаются трав
мированными насилием. Жестокость и насилие оставляют неистребимую печать
на человеческой личности. Очень опасную печать, очень вредную.
С газетных полос не сходят ныне зловещие слова, выражающие душевное
смятение американцев,— убийства и кровопролитие в городах, на улицах, в до
214
НИКОЛАИ ФЕДОРЕНКО
мах. Это не могло не встряхнуть американское общество, и многие содрогались
от увиденного разгула насилия в стране. «Нет сейчас ничего белее зловещего в
американской жизни, чем страх перед насилием, ставшим столь распространен-
ным среди нашего парода,— с тревогой пишет самый видный американский журна
лист Уолтер Липпман.— Среди всех развитых наций сегодня мы — нация, вверг-
нутая насилием в наибольший беспорядок».
Но насилие порождает не просто насилие. Оно подрывает веру, убивает ее,
ведет к моральному опустошению. «Дела людей страны плохи,— утверждает
другой известный политический комментатор. Джеймс Рестон,— если ее парод
чувствует, что он не в силах решить свои важные проблемы, и не знает, чему до-
верять... У нас нет веры ни в наши общие цели, ни в наши давние религиозные
и философские установки, ни в нашу нынешнюю политику, ни в людей, которые
планируют или проводят ее в жизнь».
Эти же тревожные мысли и озабоченность высказывал драматург Артур
Миллер во время нашей встречи в начале 1968 года на его рабочей квартире в
нью-йоркском отеле «Селси». С чувством горечи он говорил о разрастающихся в
Америке явлениях дезорганизации и преступности ради низменных целей разру-
шения. Позднее, 8 июня тою же года, я прочел его гневное выступление в «Нью-
Йорк тайме» под заглавием «США совершают насилие».
Не пора ли нам, говорил Артур Миллер, пристально посмотреть на себя, на
то, как мы живем, что мы думаем, и признать, что насилие на наших улицах про-
истекает от насилия у нас в душе, что при всех наших достижениях, наших небо-
скребах и шахтах, наших чистеньких блестящих пакетах с покупками, нашей бла-
готворительности и наших божествах мы остались тем, чем были,— народом, со-
вершающим насилия?
Линкольн, Гарфнльд, Мак-Кинли, Джон Ф. Кеннеди, Мартин Лютер Кинг,
Медгар Эверс, продолжал писатель, множат ухедящеэ в печальную бесконечность
число людей, подвергнутых линчеванию, людей, избитых до смерти в полицейских
камерах, индейцев, ограбленных с помощью ножа и ружья, негров которых в те-
чение целого столетия держали в рабстве тысячи мелких армий, считавших себя
рыцарскими, которые очень давно сковали цепью чернокожих и не позволяли им
жить свободными. Роберт Кеннеди просто оказался последней жертвой в цепи
насилия столь же древней как и наша страна.
Еаш конгресс, отмечает драматург, буквально стоит лицом к лицу с армией
бедняков, умоляющих облегчить им нищенское существование. Но на это конгресс
отвечает насмешками, издевательством и предупреждением о необходимости со-
хранять порядок. Наш народ скорее затаит ненависть в своем сердце, чем протя-
нет братскую руку чернокожему и бедняку. Поэтому-то и существует насилие.
Чудовищно говорить человеку, что он не может жить там, где ему хочется жить;
чудовищно говорить женщине, родившей незаконнорожденного ребенка, что она
не имеет права есть и что ее ребенок тоже не имеет права есть.
«Насилие существует потому,— писал он,— что мы повседневно чтим на-
силие. Любой, даже недостаточно образованный человек в хорошем костюме мо-
жет сделать себе карьеру, состряпав такой телевизионный фильм, где жестокость
фотографируется в достаточно чудовищных деталях. Кто изготовляет такие филь-
мы, кто платит за них, кому оказывается честь играть в этих фильмах? Может
быть, это преступные психопаты, крадущиеся по улицам? Нет, это столпы обще-
ства, уважаемые люди, служащие примером успеха и социального преуспевания.
Мы должны чувствовать стыд и раскаяние, прежде чем сможем начать
разумно строить миролюбивое обществе, не говоря уже о миролюбивом мире.
Страна, где люди не могут безопасно ходить по улицам, не имеет права говорить
любому другому народу, как ему управлять своей страной, не говоря уже о том,
чтобы бомбить и сжигать огнем этот народ».
Что надо сделать? Проявить приличествующее смирение, утверждал писа-
тель, а не цинизм. Ведь на карту поставлено все лучшее, что у нас есть. Томас.
Джефферсон, бывший рабовладельцем, начертал обещание, которое он сам не
мог выполнить, и мы должны сейчас выполнить ею. «Жизнь, свобода и право на
НА БЕРЕГУ ИСТ РИВЕР
215
счастье». Для миллионов американцев счастье невозможно. Давайте отберем у
войны тридцать миллиардов долларов и вложим ту же энергию и изобретатель-
ность, какую мы отдаем войне, в то, чтобы ликвидировать позор и бедность в на-
шей самой богатой стране мира. Давайте почувствуем этот позор таким, каков он
есть на самом деле, как личный позор для всех нас, с которым нельзя мириться.
Нас сейчас двести миллионов. Либо мы начнем создавать подлинную цивилиза-
цию, которая будет означать осознание всеми своей социальной ответственности,
либо хищник внутри нас проглотит всех нас.
«Мы,— писал Миллер,— должны сейчас признать, что мы боимся негрсв
потому, что мы отказываем им в социальной справедливости. И мы не знаем, как
положить этому конец.
Мы боимся бедняков потому, что мы знаем, что возможностей много, а мы
не сделали первоочередной нашей задачей буквально создать рабочие места, ко-
торые могут быть и должны быть созданы.
Мы боимся других стран потому, что нам кажется, они лучше знают, как
удовлетворить требования бедняков и цветных.
Мы боимся самих себя потому, что мы рекламировали наше государство
как государство всеобщего довольства тогда как мы знаем, что нас повсюду
окружают люди, исполненные отчаяния, и мы не знаем, как избавиться от этого
чувства недовольства».
Мы, подчеркивал писатель, ведем войну не только с вьетнамцами, но и с
американцами Так прекратим же обе эти войны. Мы достаточно богаты, чтобы
ликвидировать все трущобы и открыть для бедняков мир, исполненный надежд.
Что же удерживает нас? Хотим ли мы мира во Вьетнаме? Так заключим его.
Хотим ли мы, чтобы в наших больших и малых городах люди были исполнены
надежды? Тогда не будем лишать ни одного человека прав, дарованных ему рож-
дением.
Поскольку Америка была более щедра на обещания, чем какая-либо другая
страна, она должна быть щедрее их и в выполнении этих обещаний. Может быть,
у нас в запасе осталось только одно обещание — обещание социальной справедли-
вости каждому независимо от цвета его кожи и условий его жизни.
Между обещанием и его выполнением стоит человек с ружьем. Между обе-
щанием и его выполнением стоит человек, мешающий им слиться. Этот человек —
американец Оч должен осознать, что он делает, и совершить последний шаг,
чтобы подавить насилие, которое он сам вызвал к жизни. Только справедливость
может покончить с этим кошмаром.
Вьетнам — клеймо позора Соединенных Штатов. Но американцы, по словам
одного журналиста, переходят на антивоенные позиции, на сторону противников
вьетнамской авантюры только после отрезвляющего чистилища, где пахнет не
столько идеями, сколько кровью и инфляцией. Трагедия Америки в том, что у на-
ции стали раскрываться глаза лишь после того, как многие ее сыны навеки за-
крыли глаза за тридевять земель, превратились в прах, а некоторым удалось
вернуться домой, но не на триумфальных колесницах, а в стандартных
черных ящиках.
Деревья, как сказал поэт, простирают ветви свои встречному ветру, чтобы он
сбил с них созревшие плоды. Помимо природного инстинкта, люди одарены спо-
собностью мыслить и осмысливать, смотреть и видеть. Человек не должен закры-
вать ни глаза, ни уши ни перед событиями, ни перед людьми. Он должен стре-
миться воспринять даже молчание, уметь слышать «звучащее одиночество».
ПОСЛЕ ВЫСТРЕЛОВ В ДАЛЛАСЕ
Смерть президента Кеннеди заставила американцев задуматься над тем, кто
может стать во главе их государства, кому судьба вверит президентское кресло
в Вашингтоне Людям свойственно надеяться на лучшее, уповать на будущее.
Многсе из обещаний не сбылось в дни пребывания Джона Кеннеди в Белом доме.
Выть может, не сбылось бы и при его дальнейшем президентстве, если бы не
216
НИКОЛАИ ФЕДОРЕНКО
оборвалась жизнь его в Далласе. Надежды воскресали вновь, пока их не убили
таким диким и беспощадным образом. Линдон Джонсон, провозгласивший свою
доктрину «Великого общества», на второй день начал реализовать то, что состав
лило сущность экстремистской программы Голдуотера, человеконенавистнических
его помыслов. И внимание многих американцев все более сосредоточивалось на
Роберте Кеннеди, младшем брате покойного президента. Вскоре он оказался в фо-
кусе политической жизни страны.
Роберт Кеннеди выдвинул свою кандидатуру в сенаторы от Нью-йорна, одно-
го из крупнейших и влиятельных штатов Америки. Он искал и, конечно, обрел
признание своеобразного золотого клана. Предвыборные его речи и выступления
явились свидетельством политической одержимости, жажды власти. И конечно,
это отнюдь не было прощанием с прошлым: он решительно устремился навстречу
будущему.
И когда в 1964 году на одной из массивных дверей в здании вашингтонского
сената появилась надпись «Сенатор Роберт Кеннеди», многие увидели в этом
крупный шаг на пути к овладению президентским креслом. Ясно было, что сопер-
никам предстоит не просто поединок: рубиться они будут не картонными мечами.
Иногда о сенаторе говорили как о человеке, который знает правду, но не хо-
чет признать, к чему она ведет, как о человеке смелом и, быть может, очень рас-
четливом.
Многим своим соотечественникам Роберт Кеннеди, несомненно, импонировал.
В нью-йоркских газетах все чаще появлялись портреты сенатора, памфлеты и
специальные очерки о его деятельности. Писали, что у Роберта Кеннеди «привле-
кательная упаковка»: молодой, энергичный, интересный. Он выглядит как «пре-
красный подарок» для страны, которая «обладает всем». Трудности, однако, по
словам политических обозревателей, возникают, как только начинают «раскрывать
упаковку». Внутри одной шкатулки обнаруживается другая, а в ней еще и еще
многие, подобно некой шутке без финала, и так до тех пор, пока наконец не
появляется сердцевина, сам предмет...
Украшенный голубым ковром кабинет сенатора Роберта Кеннеди в Капито-
лии тотчас приобрел сенсационную популярность, превратившись в место массо-
вого паломничества. По данным обследования журнала «Пэрейд», свыше пятиде-
сяти процентов опрошенных американцев ответили, что Роберт Кеннеди привле-
кает их внимание больше, чем любой другой политический деятель Америки.
В нем, отмечали они, есть что-то магическое. В печати приводились сведе-
ния. характеризующие масштабность и деловую активность кабинета сенатора.
У Роберта Кеннеди из всех сенаторов самый многочисленный штат — сорок ас-
систентов, консультантов и советников, едва разместившиеся в осЬфисе из пяти
комнат сенатского служебного здания. Это — личный персонал Роберта Кеннеди,
готовящий ему справочные материалы, обрабатывающий корреспонденцию —
ежедневно свыше тысячи писем и обращений. Две неизменно приветливые секре-
тарши в приемной, где все делалось с улыбксй, не переводя дыхания отвечали на
непрестанные телефонные звонки.
Непомерные затраты сенатора из личных средств на содержание дорогостоя-
щего аппарата стали предметом постоянных спекуляций. Возникал, разумеется,
вопрос о финансовых источниках. В статье «Оружие Роберта Кеннеди», опубли-
кованной на страницах приложения «Нью-Йорк тайме», приводились данные о ка-
питалах семьи Кегшеди: они составляли по меньшей мере триста миллионов дол-
ларов. Не делалось секрета из размеров жалованья персонала сенатора, основ-
ным советникам выплачивалось до двадцати пяти тысяч долларов в год, что в
два-три раза больше содержания иностранного посла в Вашингтоне.
Три главных претендента на пост президента США, по сведениям амери-
канской прессы, затратили на избирательную кампанию около пятидесяти милли-
онов долларов: Никсон — двадцать миллионов долларов, Хэмфри — от десяти до
двенадцати миллионов, Уоллес — от десяти до двадцати миллионов. Сюда не
включены суммы, потраченные от имени кандидатов в президенты и вице-прези-
денты на местном уровне. Как полагают многие обозреватели, эти официальные
НА БЕРЕГУ ИСТ РИВЕР
217
данные по меньшей мере удвоятся после окончательного подсчета расходов на
избирательную кампанию.
Роберт Кеннеди также не особенно испытывал материальную стесненность
и бросал миллионы, если этого требовали обстоятельства.
Популярность Роберта Кеннеди подтверждается итогами опроса мнений раз-
личных кругов людей. Статистические данные с несомненностью свидетельство-
вали о том, что весьма значительное число американцев готово было отдать свои
голоса за Роберта Кеннеди на выборах президента Америки в 1968 году.
СОВЕТ И СОГЛАСИЕ
Никто, конечно, не знал, какой была бы политика Роберта Кеннеди, если бы
он оказался в президентском кресле. Едва ли, однако, обоснованно предположение,
что он радикально изменил бы внутреннюю политику и внешнеполитический курс
Вашингтона. Объявляя о своем участии в предвыборной борьбе, Роберт Кеннеди
сказал: «Я предлагаю свою кандидатуру, чтобы изменить -политический курс...
чтобы уменьшить разрыв, который существует сейчас между белыми и неграми,
богатыми и бедными, молодыми и старыми — в нашей стране и во всем остальном
мире». Вряд ли, однако, в это кто-либо серьезно верил.
Задолго до террористической расправы в Лос-Анджелесе в американских по-
литических кругах высказывалось твердое убеждение, что Роберт Кеннеди будет
самым опасным соперником Джонсона на национальной конференции демократи-
ческой партии.
Порой мне кажется поразительным, что один человек способен вызвать до
чрезвычайности спорные и противоречивые суждения с себе, о своих поступках,
как это случилось с Робертом Кеннеди
По мнению многочисленных наблюдателей, Роберт Кеннеди был «человеком
очень интеоесным и даже производившим глубокое впечатление, но не экстраор-
динарным». Единственное, что делало его необычным,— это его одержимость в
двуедином аспекте: политика и обладание властью.
Роберт подхватил эстафету Джона, хотя, конечно, знал, очень хорошо знал,
что взятие «новых рубежей» в Америке не обходится без трагических жертв и
человеческой крови. Глазное, в священном служении фамильному клану и своему
классу шли они единой дорогой. Всем это было видно, и все отдавали себе отчет
в том, что «либеральные жесты» Роберта Кеннеди — всего лишь дань быстро-
течной конъюнктуре. Легенду о прогрессивности взглядов или о либерализме кла-
на Кеннеди никто, разумеется, серьезно не принимал. Никто ни на минуту не
сомневался, что сенатор Роберт Кеннеди зря не пересечет улицу в Еью-Иорке,
чтсбы подать руку старушке при переходе авеню. В апреле 1968 года он предло-
жил свой личный самолет, чтобы перевезти тело злодейски убитого доктора Мар-
тина Лютера Кинга, лауреата Нобелевской премии, из злосчастного Мемфиса в
Атланту. В июне 1963 года он же на посту министра юстиции отдал секретное
распоряжение Федеральному бюро расследования подслушивать «греховные» раз-
говоры католического пастора Кинга по телефону...
Нередко раздавались голоса о том, что взгляды Роберта Кеннеди — вопло-
щение какой то срединности, едва дышащей сбалансированности между истиной
и обманом.
Трудно сказать, насколько подлинное сознание Кеннеди присутствовало в
его речах, заявлениях, поступках. Во всяком случае, кое что здесь сохранило пи-
щу для раздумий: мыслимо ли, чтобы калифы, восседавшие в высоких староколо-
ниальных креслах, убийцы и палачи целых народов были героями в глазах чест-
ных людей? Разве могут быть еще сомнения в том. что «голос Вашингтона»,
столь назойливо рассыпающий фразы с стремлении к миру, международной без-
опасности и сотрудничеству, в действительности подразумевает нечто совсем
иное — вооруженную интервенцию, агрессию, кровопролитие?
Иные из дипломатов склоняются к скрытым переговорам и сделкам, пола-
гая, что не острые дебаты и баталии на открытых заседаниях и конференциях, а
218
НИКОЛАЙ ФЕДОРЕНКО
именно путь негласный разумнее и эффективнее. Многие дипломаты западного
мира нередко выбирают именно метод неофициальных встреч, приватных кон-
сультаций, которые ближе и родственнее «тайной дипломатии». До известной сте-
пени это характерно и Для стиля политической активности различных государ-
ственных деятелей. Роберт Кеннеди как сенатор от Нью-Йорка, на территории
которого находится главная штаб-квартира ООН, явно отдавал предпочтение не
речам с трибуны международной организации, как это делали и продолжают де
лать другие зашингтонские сенаторы (иногда в качестве членов американской де-
легации), а приватным встречам с иностранными дипломатами. И если за все
время он ни единого раза не появлялся на заседаниях ООН, то это вовсе не сви-
детельствовало об отсутствии у него интереса к этой организации. Напротив, се-
натор внимательно наблюдал за событиями и борьбой в мировом форуме. Хорошо
были известны его отнюдь не редкие встречи с послами различных стран в не-
официальной обстановке.
— Мне хотелось бы понять причину вашей негативной позиции при
обсуждении вьетнамской проблемы в Совете Безопасности, который по Уставу
ООН призван заниматься проблемами войны и международного мира,— с обидной
учтивостью обратился ко мне Роберт Кеннеди во время одного из приемов в
Нью Йорке.
Замечу, что это был период судорожных усилий американской дипломатии,
стремившейся навязать Совету Безопасности рассмотрение вьетнамского вопроса
и тем самым попытаться отвести от себя ответственность и одиум позора. Вашинг-
тонская тактика здесь заключалась в стремлении прикрыть голубым флагом ООН
свою кровавую авантюру во Вьетнаме. Известно также, что, развязывая воору-
женную интервенцию поотиь Вьетнама, Пентагон вовсе игнорировал СОН и Совет
Безопасности, не говоря уже о вероломном попрании американцами Женевских
решений. Именно это мне пришлось напомнить собеседнику в связи с его вопро-
сом. Реакция сенатора была моментальной:
— Американская акция в отношении Вьетнама носила вынужденный харак-
тер: она была обусловлена агрессивной инфильтрацией северозьетнамских воору-
женных контингентов в Южный Вьетнам.
Реакция оппонента показалась мне столь же торопливой, сколько и стере-
отипной. Несостоятельна сама интерпретация понятия «агрессия». Вьетнам — это
одна страна, как и вьетнамцы — единый народ, оказавшийся временно разъеди-
ненным. Следовательно, утверждение, что северные вьетнамцы совершили агрес-
сию против южных вьетнамцев, столь же нелепо, как, например, заявление, будто
калифорнийцы совершают агрессию против техасцев. Поэтому вьетнамский народ
остается верен принципам Женевских соглашений 195-1 года — независимости,
суверенитета, единства и территориальной целостности своей родины. Поэтому же
годы вооруженной интервенции были годами краха военных планов американской
агрессии во Вьетнаме.
Начало парижских бесед, заявление американского президента о прекраще-
нии бомбардировок ДРВ явились красноречивым признанием просчетов США.
И чем более нарастала эскалация американской агрессии во Вьетнаме, тем шире
война открывала двери всем демонам, в том числе самым жестоким — человече
ским. В отчаянном бессилии интервенты пе останавливались перед применением
варварских методов массового истребления. Силы крайней реакции истерически
требовали использования ядерного оружия для «расчистки джунглей», «помога-
ющих скрываться Вьетконгу». Весьма показательно, что за последние годы войны
на вьетнамскую землю сброшено вдвое больше бомбового металла, чем было сбро-
шено американской авиацией в Европе во вторую мировую войну. В одной из
своих речей Макнамара, бывший военный министр США, объявил, что на каж-
дого вьетнамца («на душу населения») сброшено четыре бомбы (данные 1967 го
да). Сотни миллиардов долларов вложены в кровавое дело уничтожения Вьетна-
ма. Десятки тысяч американцев заплатили за это своими жизнями. II вот, пыта-
ясь закамуфлировать свой неуклюжий, отвлекающий маневр — навязывание ми-
розой организации обсуждения вьетнамского вопроса, — американской диплома-
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
219
тией пускались в действие демагогия и шантаж. Фальшивый этот ход, однако,
весьма иронически воспринимался многочисленными иностранными делегациями
в ООН. Они видели в безоговсрочном прекращении бомбардировок па территории
Северного Вьетнама главное — политическое требование. И чем больше «мише
ней» в Юго-Восточной Азии выискивалось американскими стервятниками, тем
больше государств возвышало свои голоса против пиратских налетов, за прекра-
щение американской агрессии. Последующие события в полной мере подтвердили
глубокую озабоченность непрекращающейся эскалацией агрессии. Варварство во
Вьетнаме, вторжение в Камбоджу и Лаос, усиление провокаций против Демокра-
тической Республики Вьетнам — все эти действия составляют единую цепь амери-
канской империалистической политики в Индокитае.
Трагедия Вьетнама многими странами, особенно развивающимися нациями,
воспринималась как трагедия собственного парода. Сражающийся Вьетнам стал
для них символом битвы новых сил за независимость, против чужеземной агрес-
сии. Все острее они сознавали, что вьетнамский рисовод, защищающий свой дем,
охраняет и их собственный очаг.
Даже «надежные» союзники Вашингтона по военному блоку НАТО — Кана-
да, Нидерланды, Норвегия, Дания — вынуждены были посчитаться с волей наро-
дов и вместе с делегациями большой группы в Генеральной Ассамблее поддержа-
ли требование о прекращении бомбардировок территории Северного Вьетнама.
Представитель Франции, в частности, требовал «безусловного и не ограниченного
во времени» прекращения налетов американской азиации на Северный Вьетнам.
На столь недвусмысленное осуждение Вашингтон отвечал лицемерными про-
поведями. Реки благочестивых слов проливал американский делегат в зале Ас-
самблеи, силясь убедить мировой форум в том, будто Пентагон воистину не по-
мышляет ни о чем, креме мира и благоденствия во Вьетнаме. Народная мудрость
гласит: «Бывает, что и дьявол слезы роняет»... Но, если позволительна аналогия,
реки фразеологии быстро обмелели, и псдводные камни перед всеми обнажали
свою зловещую сущность. Ко всему этому я и привлек внимание моего собесед-
ника, добавив, что лучше бы американцы заботились о себе, а вьетнамцы —
о себе.
Кеннеди, однако, продолжая повторять свои доводы, словно бы оставался глу-
хим к моим аргументам, а глухой, по японскому речению, имеет обыкновение
«отвечать быстро, но невпопад»...
— Почему же Вашингтон,— продолжал я,— не действовал сообразно возник-
шей ситуации и не поставил вопроса о соблюдении Женевских соглашений, кото-
рые были выработаны коллегиально, с участием США. а произвольно начал воо-
руженную интервенцию, заполонив Южный Вьетнам своими войсками и начав
чудовищную расправу против вьетнамского народа? По какому, собственно, праву
армады американских войск оказались на Индокитайском полуострове, развязали
там войну?
— Сейчас,— саркастически заметил сенатор,— актуальнее не экскур-
сии в историю, но реально сложившаяся ситуация безотносительно к тому, как
она возникла, тем более что не все ясно с Женевскими решениями, особенно для
тех. кто непосредственно не распивал там китайского чая и французского шампан-
ского при выработке решений...
Из приоткрытой фрамуги, как в пароходный трюм из грязного порта, доно-
сился визг тормозов, тянуло вязким, ядовитым перегаром бензина от непрестанно
мчавшихся автомобилей. Роберт Кеннеди прислонился к зеркально отполирован-
ной стойке из тяжелых пластин мореного дуба или граба. Не спеша начал запали-
вать внушительных параметров манильскую сигару.
— Это не аргумент...— заметил я.— США были представлены в Женеве
своим государственным секретарем Фостером Даллесом, который сидел в 1954
году за столом конференции четырнадцати государств во Дворце наций и, сколь-
ко мне помнится, не высказывал сомнений относительно компетентности и юри-
дической силы решений этого механизма. Разве американская делегация не зая-
вила тогда, что США будут «уважать» Женевские соглашения? Правда, Даллес,
220
НИКОЛАЙ ФЕДОРЕНКО
как и его благоверный ассистент генерал Беделл Смит, отнюдь не проявлял энту-
зиазма по поводу перспективы урегулирования войны в Индокитае, отдавая себе от-
чет в том, что в этом таилось фиаско американской «политики с позиции силы». Вре-
менами они даже пытались спрятаться за дверями «Роны», одного из самых фе
шенебельных отелей в Женеве, с тайной мыслью создать «трудности последнего
часа». Правда и то, что в этой позиции США многими резонно усматривалось уже
тогда плохо скрываемое намерение Вашингтона осуществить вторжение в Индо-
китай. Как участник Женевской конференции, позволю себе заметить, что созыв
ее был признан безусловно необходимым и в полной мере актуальным, хотя, как
известно, в то время существовали Организация Объединенных Наций и Совет
Безопасности с теми же положениями Устава ООН, как и теперь. Таким образом,
уже с самого своего зарождения вьетнамская проблема рассматривалась и реша-
лась вне рамок ООН.
— Но почему бы теперь, в силу сложившейся реальности, Совету Безо.пас
пости не заняться вьетнамской проблемой и не вынести, например, рекомендацию
о целесообразности обсуждения данного вопроса государствами — участниками
Женевских соглашений?— настойчиво продолжал Роберт Кеннеди.
— Уже хотя бы потому, что Совет Безопасности не ком-
петентен и не правомочен включить в свою повестку дня этот вопрос, по-
скольку с самого начала для его решения признан оправданным особый механизм
сперва специальная организация в виде международной конференции в Женеве ь
1954 году, а затем Женевские переговоры в 1962 году. И здесь недопустима про-
извольность. рассмотрение этого вопроса в рамках другой организации неизбежно
означало бы подрыв решений Женевской конференции, что, естественно, неприем-
лемо для стран — участниц этого соглашения.
— Совет Безопасности,— после небольшой паузы ответил Кеннеди,— наде-
лен высшими полномочиями в вопросах мира и войны. Следовательно, ни у кого
не должно быть каких либо возражений.
Он излагал свои убеждения, разделяемые многими политическими деятеля-
ми, на первый взгляд не лишенные известной целостности. Звучали они в его
устах искренно и как-то величаво.
— Возражения,— пришлось мне напомнить,— притом очень весомые, уже
существуют. Не все государства —участники Женевской конференции, как изве-
стно, являются членами ОСН (например, Демократическая Республика Вьетнам), а
некоторые из них, будучи законными членами этой организации (в частности,
Китайская Народная Республика), лишены возможности практически участвовать
в работе СОН, причем по зине Вашингтона.
— Все это,— не без некоторого раздражения сказал Кеннеди,— не столь
уж существенно, во всяком случае можно найти соответствующую формулу пони-
мания. Глазное — это наше стремление добиться мирного урегулирования вьет-
намской проблемы.
На мгновенье мне подумалось, что Роберт Кеннеди поистине движим благо-
родными и благодетельными намерениями. Уж не опровержение ли это аргумен-
тов «ястребов», выступающих за эскалацию войны в Юго-Восточной Азии? Увы,
вскоре сенатор обнажил свои подлинные цели
— Если в Белом доме действительно заинтересованы в решении пробле-
мы,— говорил я.— то почему бы Пентагону не прекратить вооруженное насилие
и не вывести американские войска из Вьетнама, предоставив самим вьетнамцам
решать свою судьбу, как они того желают по нерасторжимому праву независимо-
го народа? Разве не ясно, что, навязывая Совету Безопасности беспредметную дис-
куссию, американская дипломатия преследует не что иное как пропагандистские
цели, стремясь изобразить смирение и миролюбие, продолжая между
тем эскалацию войны?..
— Нужен серьезный американо-вьетнамский диалог, который может призе
сти к успеху при доброжелательном содействии со стороны влиятельных держав.
Прекращение военных действий, на мой взгляд, представляется перспективным...
Вывод же американских войск из Вьетнама не реалистичен. Вопрос этот крайне
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
221
сложен. Американские вооруженные силы находятся в Южном Вьетнаме по прось-
бе правительства этой страны. И мы не можем односторонним образом решать
подобные вопросы- это означало бы нарушение принятых на себя обязательств перед
нашими союзниками. По слову мудреца, друзья должны быть верны обещанию,
как пахарь плугу...
— Метафора ваша,— продолжал я,— только усиливает чувство изумления
Сайгоиский режим, воплощающий марионеточную камарилью, держится лишь на
штыках американских оккупационных войск. Режим этот угодливо находится в
услужении Пентагона, который по своим собственным расчетам насаждает либо
отстраняет лакействующих генералов и вельмож из числа южновьетнам-
ских авантюристов Разве американские дипломаты, политики и генералы не обма-
нывают общественность в своей стране, не фальсифицируют факты о войне, не
попустительствуют коррупции и деградации в самом Южном Вьетнаме? Печальная
ирония в том, что вашингтонская пропаганда не жалеет красок, изображая персо-
нажи сайгонского кукольного театра «рыцарями без страха и упрека», «доблест-
ными союзниками Вашингтона».
Известный американский писатель Клод Боаун писал: «В пеоиод юношества
нашей нации звуки ружейных выстрелов были музыкой нашей мужественности.
Мы вырвали краснокожих с их земли и уничтожили их расу. И это звучало как
музыка. Мы поработили чернокожих, лишили их права на труд и собственное
достоинство. И это звучало как музыка. Мы построили славу Америки на перемо-
лотых костях людей и народов. Мы возводили эту славу не с любовью, миром и
братством, как мы талдычим самим себе, а путем насилия, путем агрессии... Но
сегодня ружье, завершив полный цикл, нацелено в нас самих, и закон возмездия,
которого нам долго удавалось избегать, стучится наконец в нашу дверь».
...Вместо воображаемой «пустоты» американские колонизаторы натолкнулись
на беспримерное мужество вьетнамских патриотических сил, которые явили миру
высокий пример общенародного подвига в сражении с чужеземным нашествием...
— Для бесконечного повторения подобных обличительных монологов,— не
без яда произнес Кеннеди,— советская дипломатия, кажется, не упускала уже
блестящих возможностей, которые предоставляются трибуной Генеральной Ассам-
блеи и Совета Безопасности. И я позволю себе воздержаться по соображениям
экономии времени от повторения формальных заявлений, которые с не меньшим
пропагандистским запалом делаются американскими дипломатами и у которых
давно замечена нехватка профессионального умения пускаться в слишком отда-
ленное от актуальности плавание. Существо, разумеется, не в риторическом
искусстве, а в поисках практического урегулирования опасной ситуации на Индо-
китайском полуострове. Мы смотрим на вещи различно, но, думается мне, должен
сыть найден подход, приемлемая для заинтересованных сторон формула. Мы не
отвергаем идею взаимных уступок, не отрицаем компромисса. Нельзя, конечно,
выходить из сражения одновременно победителем и побежденным, хотя, говорят,
итальянцам это иногда удается,— сказал Роберт Кеннеди.
— В дипломатии, как и в политике,— заметил я. в свою очередь,— нередко
прибегают к поискам компромисса. Существует, например, немало компромиссных
решений и резолюций, принятых ООН в разное время и в различных условиях
по многочисленным проблемам — великим и малым. Практическое их значение
отнюдь не всегда утешительно. И все же опыт и методы компромиссных поисков
также продолжают применяться теперь, порой весьма интенсивно. Компромисс
никогда не является радикальным решением проблем Он приводит только к вре-
менному или частичному урегулированию. Такова уж его природа. Есть вопро-
сы, по которым компромисс вообще невозможен. Когда речь идет о мире и спра-
ведливости, суверенных правах народа, фактах агрессии или преступления против
человечества, решения должны быть только позитивными. В противном случае
они не просто нежелательны, но чреваты тяжелыми последствиями — моральными
и политическими. Из этого вытекает и наше понимание реально сложившейся
ситуации в Юге Восточной Азии: прекращение вооруженного насилия и безого-
ворочный вывод американских войск из Вьетнама повелительно необходимы.
222
НИКОЛАЙ ФЕДОРЕНКО
Дальнейшая эскалация войны неотвратимо поведет к еще более сложным послед
ствиям. Она связана с еще более тяжелыми поражениями, и катастрофа американ-
ской интервенции неизбежна.
— Требовать односторонних примирительных шагов лишь от США, по мо-
ему убеждению, нельзя. Должна быть объективность. Необходимо, чтобы враж-
дующие стороны пошли друг другу назстречу, проявили дух взаимности,— дока-
зывал Кеннеди.
— Тезис взаимности тут едва ли уместен. Принятие его означало бы призна-
ние равноправного положения сторон: агрессора и жертвы агрессии. Разве вьет
намцы совершили вторжение на американскую территорию?
— Концепция ваша «кристально ясна», только, кажется, не очень ориги-
нальна. Она фактически исходит из односторонних интересов Вьетконга и не счи-
тается даже с престижными соображениями Соединенных Штатов, что отнюдь
немаловажно с точки зрения достоинства великой державы,— последовал ответ
сенатора.
— Неужто «престиж» великой державы, от которого и так едва ли что оста-
лось, выигрывает теперь, когда буквально весь мир гневно клеймит грязную войну
и когда полумиллионная американская армия уже блестяще доказала свою бес-
помощность? Мыслимо ли какое-либо моральное оправдание международного раз-
боя, равного которому нелегко найти в истории самых мрачных злодеяний?
— Война, как всякое насилие, античеловечна, потому аморальна,— произнес
Кеннеди с металлом в голосе,— идет ли речь о явлениях международных или
внутринациональных. Не все, и это крайне огорчительно, так мыслят, а глав-
ное — действуют в жизни...
Разговор наш был прерван. Сенатора попросили к телефону rio какому-то
срочному делу. Уходя, он обронил фразу
— В наше время гильотина заменена телефоном...
Едва ли не парадоксально то, что Роберт Кеннеди, неистовый представитель
демократической партии, говорил лишь о прекращении войны во Вьетнаме и отвер-
гал всякую мысль о выводе американских войск, тогда как его «республиканский
антипод» Ричард Никсон официально провозгласил программу вывода американ-
ских сил из Вьетнама и тут же благословил вторжение на территорию Камбоджи
и Лаоса, ссылаясь на соображения «самообороны» и «обеспечения безопасности»
американских войск, вторгшихся ранее в другую, соседнюю с ними страну.
Взгляды Роберта Кеннеди на вопросы внешней политики не оставались непо-
движными, статичными. Со временем и его отношение к вьетнамской войне пре-
терпело известную трансформацию, которая, на наш взгляд, оказалась возмож-
ной преимущественно под влиянием роста антивоенных настроений в Америке,
где широко всколыхнувшееся общественное мнение заставило многих и многих
поглубже задуматься, в какую пропасть толкает страну вашингтонская стратегия.
Бесспорно и то, что сенатор лично весьма ловко использовал обстановку в своем
единоборстве с обладателем Белого дома, которого он поставил целью согнать с
президентского кресла. Логика борьбы привела Роберта Кеннеди сперва к обходу,
а затем к открытой критике официального курса Вашингтона в отношении Вьет-
нама. Именно об этом писал журнал «Ю. С. ньюс энд уорлд рипэрт»: «Он отка-
зался от той самой политики, которую сам помогал формулировать при президен-
те Кеннеди вместе с такими советниками, как генерал Тэйлор, министр обороны
Роберт Макнамара, государственный секретарь Дин Раск, советник Белого дома
Макджордж Банди и посол по особым поручениям Аверелл Гарриман».
Всегда можно сказать, что вместе со стремительным течением времени меня-
ются условия и средства борьбы. Именно Джон Кеннеди стоял у колыбели того
стратегического курса, которого неукоснительно держались еще при жизни пре-
зидента американская дипломатия и воинственные круги генералитета. И трудно
сказать, как псвел бы дело он сам, если бы не разыгралась трагедия в Далласе.
Едва ли допустимо возсе исключать в силу неотвратимой логики борьбы, что
Джон Кеннеди нс остановился бы на полпути начатой авантюры на Индоки-
тайском полуострове. Это, разумеется, так. Но в своей политике Линдон Джонсон,
НА БЕРЕГУ ИСТ РИВЕР
223
который, конечно, тоже не стоял в стороне при формулировании Кеннеди «новых
рубежей», пошел уже практически, а не в предположениях так далеко, что реа-
лизовал оголтелые требования крайних экстремистов. Именно Джонсон распрост-
ранил вооруженные действия американских сил на территорию Демократической
Республики Вьетнам, форсировал эскалацию войны, проводя в стране «кокосовых
лесов» бесчеловечную тактику «выжженной земли». Именно в дни его президент-
ства истошно стали греметь противочеловеческие слова марша американского кор-
пуса во Вьетнаме: «Если земля сопротивляется, превратите ее в пожарище, прой-
дите ее и выйдите на другой берег — тогда вы будете настоящими мужчинами».
Следовательно, в эволюции Роберта Кеннеди во вьетнамской проблеме суще-
ственное значение имели также два фактора: роль Джона Кеннеди во вьетнам-
ской войне и новая инициатива Линдона Джонсона, который шел путем все более
провокационной эскалации агрессии. Отдавая себе в этом отчет, Роберт Кеннеди,
по мнению ряда наблюдателей, решил «удержать страну от безумия». О нем ста-
ли говорить, что он был движим не только благородными и ответственными
импульсами патриотизма, но и, разумеется, интересами клана Кеннеди. Важнее,
конечно, не свидетельства или предположения набюдателей и журналистов, а при-
знание самого Роберта Кеннеди, который указал в своем официальном заявлении'
«С безошибочной отчетливостью мне стало ясно, что, пока Линден Джонсон остает-
ся президентом, наша вьетнамская политика будет означать лишь новое расшире-
ние войны, больше войск, больше убийств и больше разрушений в стране, кото-
рую мы якобы должны спасти».
Самая долгая война XX столетия, на далеком Индокитайском полуострове,
отделенном от Америки Великим океаном, приняла небывалый по размерам, по
своей жестокости и агрессивной сущности характер. Истерзанная земля Вьетна-
ма стала болевой точкой планеты, глубоко волнующей людей всех континентов и
общественных слоев. Главный протест против вашингтонского безумия во Вьетна-
ме усиливался и среди американцев. Осенью 1968 года мы прочли интервью писа-
теля Джозефа Хеллера, опубликованное на страницах «Интернешнл геральд три-
бюн», которая менее всего осуждала милитаризм Белого дома. Имя Хеллера при-
обрело известность и за пределами Америки благодаря его антивоенному роману
«Уловка-22». В своем интервью он недвусмысленно заявил: «Я не верю в то, что
нужно умирать по решению Дина Раска или Джонсона. Пусть они сами едут туда
и умирают. Если бы это дело было популярно, люди бежали бы записываться в
армию, а они не хотят воевать... Я ненавижу эту войну. Я питаю к ней отвраще-
ние Я выступаю против нее.
Я считаю, что мы должны остановиться и уйти оттуда. Мы проигрываем эту
войну. Во всяком случае, мы ее не выиграем. Я говорю, если вы противник этой
войны — любыми средствами держитесь от нее подальше Не следует умирать за
то во что вы не верите».
В вопросе о вьетнамской войне существенна позиция и Артура Шлезингера.
Характерна в этом отношении его статья в журнале «Сатердэй ивнинг пост» под
названием «Нам вновь угрожает маккартизм». Боязнь безнадежного тупика в
Юго Восточной Азии, пишет он, безусловно порождает жажду крутых мер. В дан-
ном случае речь идет уже не только о борьбе «ястребов» претив «голубей» в сте-
нах американского конгресса, речь идет о простых людях, которые сами стано-
вятся либо «ястребами», либо «голубями», подтверждая слова сенатора Ричарда
Рассела: либо мы с головой окунаемся в войну, либо решительно отвергаем ее. II
так как эта эпидемия безумия распространяется со все возрастающей быстротой,
мы в скором времени окажемся перед лицом нового испытания нашей националь-
ной верь: в свободу... Те из нас, кто уже достиг более или менее почтенного воз-
раста, помнят хаос, который был порожден одним-единстзенным сенатором,— хаос
в правительственной политике и в атмосфере нашего общества. И хотя сей сена-
тор был, бесспорно, талантливым демагогом, все же не только это обеспечило
Джозефу Маккарти его влияние Дело прежде всего в том, что его демагогия пыш-
ным цветом распустилась в атмосфере всеобщего замешательства, вызванного не-
довольством и разочарованием американского народа Это недовольство и разоча-
224
НИКОЛАЙ ФЕДОРЕНКО
розапие з свою очередь были вызваны участием Америки в корейской войне.
Лишь после того, как перемирие в Корее положило конец повсеместному броже-
нию умов, на почве которого и процветал сенатор Маккарти народ начал про-
буждаться от этого кошмара.
На стороне любителей размахивать жупелами, продолжал автор, будет все
больше, так сказать, «эмоциональных преимуществ». Кое-кому хочется свести
счеты рядясь при этом в звездно полосатый американский флаг. Так, законода-
тельные власти Джорджии отказали в депутатских полномочиях человеку, кото-
рый дважды и на законном основании был избран в конгресс этого штата, отка-
зали только потому, что этим властям не понравились его взгляды по вьетнамско-
му вопросу. Далее, было запрещено захоронение па Арлингтонском кладбище
останков одного американского коммуниста, награжденного во время второй миро-
вой войны орденом «Крест за отличную службу». Далее, одного лейтенанта уво-
лили из американской армии и приговорили к двум годам лишения свободы с
использованием на тяжелых работах только за то, что, находясь вне службы и оде-
тый в штатский костюм, он принял участие в демонстрации против вьетнамской
войны. Далее, был исключен из рядов Федерации американских учителей препс
даватель средней школы, котооый в знак несогласия с политикой правительства
во Вьетнаме не раскрыл рта во время церемонии поднятия флага. Далее, в ряде
городов подверглись избиениям группы людей, протестовавших против войны;
один федеральный судья в Филадельфии потребовал исключения из колледжей,
получавших государственную дотацию, всех студентов которые выступают за пре-
кращение этой войны. В ряде случаев были отменены отсрочки от призыва в
армию молодым противникам вьетнамской войны, а группы подростков, еще не до-
стигших призывного возраста, исключили из средних школ Кливленда и Питтсбур-
га за то, что они надели черные повязки в знак траура по погибшим во Вьетнаме.
И Шлезингер призывал к тому, чтобы серьезно поразмыслить, прежде чем
дать войне во Вьетнаме снова отбросить американцев так далеко назад, как это
было в пору маккартистского помешательства. Американцам действительно пора,
давно пора было задуматься. Автор при этом привлекал внимание к тому, что
президент Джонсон решительно заявил о праве людей не разделять официальные
взгляды, но трудно сказать с уверенностью, насколько чистосердечными были его
слова. Поистине «кукушка кукует сладко, да до жаб падка». Довольно странные
нотки по адресу критиков президентской политики во Вьетнаме, отмечал Шлезин-
гер далее, прозвучали в его выступлении в Гонолулу. Этих критиков он назвал
«жестокими и трусливыми... слепыми к опыту и глухими к надежде». По-видимо-
му, прав Клейтин Фритон (который руководил отделом информации в Пентагоне),
сказавший: «И президент Джонсон, и его официальное окружение выступают за
свободу слова — только они против права пользования этой свободой». «Амери
канские основы,— заключил Шлезингер,— рухнули перед Маккарти. Не следует
тешиться иллюзией, будто в ближайшем будущем «американские основы» пока-
жут себя с лучшей стороны. Если страна хочет избежать новой эпидемии полити-
ческой паники, ей необходимо руководстве со стороны более твердых и принци-
пиальных деятелей. Мы всегда задним числом сожалели о судорожных репрессиях
и преследованиях. Мы ничего не выиграли от них и только всякий раз на следую-
щий же день проникались ненавистью к самим себе».
Критическое выступление Артура Шлезингера, разумеется, выражало не
только его собственные мысли. Оно выражало настроение значительного круга
людей. Известно, например, что сенатор Джорджи Макговерн (штат Южная Дако-
та) сурово осудил в августе 1968 года эскалацию войны во Вьетнаме, охарактери-
зованную им как «наиболее катастрофический политический, моральный и дипло-
матический просчет в национальной истории».
Видный американский публицист Уильям Ледерер, снискавший широкую по-
пулярность не только в своей стране книгой «Безобразный американец», подчерки-
вает в книге о Вьетнаме: «Ужасный и трагический факт заключается в том,
что Соединенные Штаты не имеют представления о настроениях и желаниях насе-
ления Вьетнама... Они пытаются заставить его делать то, чего хотят в Вашингтоне.
НА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
225
чего хочет южновьетнамское правительство» Автор книги, опираясь на достовер-
ные факты и материалы, собранные им во время пребывания во Вьетнаме, пока-
зывает, что простые американцы лишены возможности получить объективные све-
дения об истинном положении дел. Их постоянно дезинформируют скрывая прав-
ду. Их одурачивают лица, находящиеся в услужении у Белого дома. Им системати-
чески лгут платные агенты и генералы, оберегая честь своего потрепанного мун-
дира, эфемерную славу американского оружия.
Столь же убедительно Ледерер обличает апологетое искусственной концеп-
ции о моральных обязательствах и союзническом долге Вашингтона перед марио-
неточным режимом Сайгона, который, как это общеизвестно, представляет собой
сборище взяточников и казнокрадов. Книга изобилует убийственными свидетель
ствами чудовищного вероломства и коррупции, царящих в стане южнсвьетнам-
ской камарильи.
Автор, непосредственно наблюдавший обстановку кровавой расправы амери-
канских сил интервенции, гневно утверждает, что трудно представить себе «дей-
ствительные масштабы содеянного нами: выжженные деревни, заросшие сорняка-
ми поля, разбомбленные хижины». Вполне резонно звучит вывод Ледерера, что
вьетнамская авантюра порождает у американцев все большую озабоченность, чув-
ство разочарования и возмущения опасным курсом правящих сфер Вашингтона.
Разве не ясно, что вооруженное насилие, -продолжающееся ь Индокитае многие
годы, обернулось для Америки несравненно более грозными последствиями, чем
потеря десятков тысяч жизней, сотен миллионов долларов,— невосполнимым нрав-
ственным и политическим ущербом? Могут ли после всего этого американцы испы-
тывать уверенность в себе, с уважением откоситься к своим моральным и обще-
ственным порядкам, доверять проповедуемым в их стране основам и образу
жизни? Способны ли они полагаться на разум и государственную дальновидность
тех, кто призван заботиться о престиже и международном авторитете Америки?
Странно ли, что Уильям Ледерер на основании всестороннего анализа обста-
новки, как и миллионы американцев, приходит к трагическому заключению: «Не
похожи ли Соединенные Штаты на динозавра, который был могущественнейшим
существом на земле, но который вымер, так как не сумел приспособиться к изме-
нениям окружающей обстановки?» Американцы должны задуматься над этим.
И все же Ледерер, как Шлезингер и многие другие американцы, при всей
значимости их обличительных выступлений, ограничивается лишь критикой аван-
тюристической политики Вашингтона, не предлагая принятия радикальных мер.
Им все еще недостает понимания того, что единственно верное решение — это
немедленное и безусловное прекращение американских военных действий против
Демократической Республики Вьетнам, вывод всех оккупационных войск из Южно-
го Вьетнама и предоставление вьетнамскому народу законной возможности решать
свои внутренние дела по собственному усмотрению, как и любому другому неза
висимому и суверенному народу.
ЛУННАЯ ДИПЛОМАТИЯ
Люди и камни — это судьбы, порой самые фантастические. И мир для них
стал положительно тесен. Современник наш — не просто свидетель первого шага
человека по поверхности другого космического тела, шага, который ознаменовал
гигантский рывок человечества к постижению вселенной. Ему хорошо ведома и
цена, которую земляне платят за камни с вечного спутника их планеты. Первая
горстка этой лунной почвы, слоистой как древесный уголь, обошлась лишь одним
американцам в астрономическую сумму — двадцать четыре миллиарда долларов.
В два раза больше, чем все американские запасы зелота, добытые трудом стара-
телей из недр столь же щедрой, сколько и скупой нашей земли. И не только в
одной стране и не только в один наш век. Стоит ли всего этого щепотка косми-
ческой пыли, даже если она «вся из лунного серебра»?
И когда вице президент США Спиро Агню, разогрепшись на лунном старте,
высказал мысль о снаряжении американской экспедиции на Маас до конца нынеш
«Новый мир» № 12
226
НИКОЛАИ ФЕДОРЕНКО
него столетия, его мгновенно охладили сторонники рачительности. Лидер демо
кратон в сенате Майк Мэнсфилд указал, в частности: «Нужды людей на Земле,
в особенности в нашей стране,— вот что должно получить приоритет».
Создание земной сенсации по поведу космическсй одиссеи началось тотчас
после 25 мая 1901 года, когда покойный Джон Кеннеди призывал к высадке аме-
риканцев на Луне в 1970 году. Это была реакция президента на советский «вы-
зов» в космосе и на провал авантюры с высадкой сил кубинской контрреволюции
в заливе Кочинос. Вряд ли Кеннеди приходила в голову мысль, что не ему. но его
политическому антиподу выпадет честь приветствовать возвращение космических
колумбов. Ричард Никсон не преминул предстать в роли обладателя новейшего
инструмента — «лунной дипломатии». Окрыленный успехом космической экспе
диции, президент ничтоже сумняшеся решил испытать небесное это средство в
ходе своего кругосветного вояжа. Путешествие вокруг земного шара Ричарда
Никсона началось с личного его наблюдения за приводнением «Аполлона-11» пос-
ле полета на Луку. Одним нужна была поверхность Тихого океана для погадки, а
другому — для полета в политические эмпиреи. При этом президента увлекла
прежде всего не какая-то неведомая сила, а очень известные земли Азии с ее
самой болевой точкой глобальной стратегии Белого дома. Именно проблема войны
и мира на истерзанной вьетнамской земле превратилась для всей американской
политики в головоломную национальную задачу. И сам маршрут визитов президен-
та в страны обширного пространства этого континента чем то напоминал движе-
ние по заданной орбите, приближавшей его к месту кровопролития. Многие оза-
даченно гадали, что принудило хозяина Белого дома устремиться к калифорний-
ским западным далям, чтобы пересечь Тихий океан, совершить молниеносные
пикирования в Бангкоке и других четырех столицах азиатских стран и, как бы по
пути, оказаться инкогнито в Сайгоне .. Западная пресса успела даже создать
некую «доктрину Никсона», а в США стали славословить «новую политику». Не
безмолвствовал и сам президент. Заявления его специфичны, тщательно привяза
ны к «локальным условиям местности». В Бангкоке акцент сделал на таиланд-
ском своеобразии: США «будут гордо стоять вместе с Таиландом против тех, кто
пытается угрожать ему извне или изнутри».
В Сайгоне президент Никсон, охарактеризовавший американскую вооружен-
ную интервенцию во Вьетнаме «лучшими годами истории Америки», восторгался
«мудростью и стойкостью» южнозьетнамских марионеток .
Но гастрольная программа «лунной дипломатии» не ограничилась лишь не-
когда экзотическими землями азиатских стран. Очередная, рожденная в вообра
жении доктрина — «наведение мостов» была изобретена преимущественно для
демонстрации в Европе где за американской «дипломатией улыбок» кроется не
менее коварная тактика, чем в Азии. Суть ее самоочевидна — стремление подо-
рвать сплоченность социалистического содружества, вбить клин в отношения Со
ветского Союза с братскими странами. Именно давние эти замыслы и поспешили
американские газетные астрологи выдать за рождение «новой политики» Белого
дома, за отход от «политики отбрасывания» покойного Даллеса, который, по сви-
детельству комментаторов, в отчаянии «не однажды перевернулся в гробу». Не
повезло, по словам тех же хиромантов, и экс-президенту Джонсону, «политику
сдерживания» которого, увы, пришлось «забыть так скоро»...
Между тем доктрина «наведения мостов» не является исключительным до-
стоянием администрации Ричарда Никсона. В речи, произнесенной экс-президен-
том Л. Джонсоном еще в мае 1964 года в Вирджинском военном институте в Лек-
сингтоне, партийный «антипод» Никсона задавался целью пройтись по этим же
эфемерным сооружениям Джонсон призывал тогда в своей речи «навести мосты»
к европейским социалистическим странам для того, чтобы способствовать «увели-
чению их независимости», «открыть умы нового поколения для... ценностей запад-
ной цивилизации».
Из этих цитат кристально ясной становится стратегическая направленность
доктрины «наведения мостов», раскрывается подлинный смысл новей идеологиче-
ской диверсии, направленной на «эрозию социализма изнутри». Однако призыв
МА БЕРЕГУ ИСТ-РИВЕР
227
«навести мосты» объективно свидетельствует о тем, что различного рода антиком-
мунистические доктрины, провозглашавшиеся Вашингтоном в минувшие годы,
цели не достигли и правящие круги США пытаются выработать новую тактиче-
скую линию по отношению к социалистическому миру. Иными словами, усиленно
проповедовавшаяся Белым домом идеологическая мифология не оправдала возла-
гавшихся на нее надежд. Всякого рода доктрины и концепции: сперва «сдержива-
ния», потом «отбрасывания» коммунизма, действий «с позиции силы», ядерный
шантаж и развертывание лобовой «психологической войны» против социалистиче-
ских стран,— стали достоянием прошлого так же, как и зловещие фигуры их авто-
ров. Вспоминаются слова покойного государственного секретаря США Джона
Фостера Даллеса: «Мы израсходовали миллионы долларов, готовясь к возможной
войне бомб, самолетов и пушек, но мы израсходовали мало на войну идей, в кото-
рой терпим неудачи, не возместимые никакой военной мощью». Таким образом,
цель кругосветного вояжа американского президента, несомненно, состояла преж-
де всего в том, чтобы попытаться отыскать выход из «мертвого тупика», в кото-
рый давно уже зашла американская внешняя политика. И главнейшая из причин
этого национального бедствия—трагическое кровопролитие во Вьетнаме. Отсю-
да — стремление Вашингтона отвести гнев американского общественного мнения
от острых проблем, которые все более лихорадят страну и порождают одно пот-
рясение за другим.
— Разрешить проблемы голода и нищеты намного тяжелее, чем послать
людей на Луну,— признал глаза космической программы Томас Пейн накануне
запуска «Аполлона-11»...— И если было бы возможно разрешить эти проблемы, не
нажав завтра на ту кнопку, мы не нажали бы на нее.
Апологеты американского образа жизни уже наговорили себе столько ком-
плиментов, что теперь словно бы неловко обращаться вспять. Порой вещи оче-
видные так обставлялись разного рода условностями и оговорками, что достоинст-
вами оказывались даже недостатки и промахи И не потому ли у известного обоз-
ревателя газеты «Нью-Йорк тайме» Джеймса Рестона обнаруживается более сдер
жанный взгляд: «Сосредоточить внимание на создании справедливого и достойного
общества гораздо труднее чем мобилизовать разум и технику для полета на Лу-
ну». Еще конкретнее высказался сенатор Уильям Проксмайер: «Нам совершенно
необходимо сотворить иного рода чудо — спасти наши города от упадка и страхо-
вать медицинскую помощь больным, престарелым и бедным и, что более всего
важно, освободиться от груза беспрерывно растущих военных расходов». Но вой-
на — бизнес, чудовищный и едва ли не самый барышный. И делается он в стане
тех, кто, испепеляя людей заживо напалмом, извлекает миллиарды долларов из
этой раковой опухоли, в которую переродилась американская вооруженная интер-
венция во Вьетнаме. Неотрывна от нее и жизнь всей страны.
Известный философ и богослов Рейнгольд Нейбур писал: «Та же самая тех
ника, которая дала нам этот триумф, создала и многие из наших проблем... Бога-
тая страна может позволить себе технический «прорыв», но не может предложить
своим городам налоговую помощь, чтобы накормить голодных и дать образование
необразованным. Мы выдаем свою моральную слабость даже своими триумфами
в технике и экономике».
Весьма симптоматичная диагностика мучительных недугов Америки, даже в
те дни, когда она оказалась на гребне волны лунной славы. Что же впереди? На
берегах Потомака никогда не уставали прорицать, продолжают гадать и теперь:
сможет ли высадка на Лупе возродить в стране чувство национальной цели?
Нереальная фантазия. Парадоксальной кажется эта политическая инфантильность
в самой могущественной цитадели капиталистического мира. Каков же долгой речи
краткий смысл? У лунной иллюзии, как у иллюзий вообще, финал один — возвра-
щение к действительности, суровость которой остается такой же неумолимой.
15*
ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
К 150-летию со дня рождения Н. А. Некрасова
В. ТУРБИН
★
ГРАЖДАНИН И ПОЭТ
Поэзия Некрасова — поэзия политиче-
ская, поэзия политической боробы и
непосредственно примыкающей к чей борь-
бы литературной, журнальной. Таково ее
неотъемлемое, художественно обязательное
для нее свойство; и художественность ее, и
ее новаторство обусловлены какою-то уди-
вительной, всепроникающей гражданской
целеустремленное! ью Некрасова — качест-
вом, подведшим поэта к ряду геракловых
подвигов в смешении стабилизировавшихся
традиций, в преображении литературных
жанров, в предначертании перспектив раз-
вития литературы. Не было бы Некрасова
Гражданина — не было бы и Некрасова По-
эта; в этом все дело, именно в этом.
Классики приходят к нам умиротворен-
ными, успокоенными. И хотя мы говорим о
сопутствовавшей их творчеству идейной
борьбе, мы читаем их тексты. II спорим
мы тоже о текстах — об их идеологическом
смысле, о структуре их.
Однако текст—в известной мере резуль-
тат консервации художественного произве
дения. Текст неизменен, статичен. Поэтому и
«структура художественного текста» — по-
нятие фиктивное, структура мертва без функ-
ции, структура может существовать лишь з а-
ч е м-то и во имя чего-то — деятель-
но, в движении, в динамике.
И поэты не столько «тексты пишут», сколь-
ко совершают этим поступки, деяния. Как
поступок воспринимает творчество свое и
сам поэг.
О, как мне хочется смутить веселость их,
И дерзко бросить им в глаза железный стих,
Облитый горечью и злостью!..—
скажет, например, Лермонтов; и характерно,
что для него первостепенно, сущест-
венно деяние, которое он намеревается со-
вершить, существен жест — воинственный,
дерзкий («бросить., в глаза»). Помышление
о неком жесте, акте предшествует возник-
новению текста — в тексте акт, деяние раст-
ворит себя; и недаром же, в конце концов,
все, что писали русские поэты о поэзии, есть
программа деяний, программа назначаемых
ими к свершению поступков.
Мы празднуем юбилей Некрасова. А юби-
лей призван прямо и откровенно, не стра-
шась кажущейся наивности, детскости,
школьности и традиционности вопроса, спро-
сить: «Чему учит нас творчество поэта?»
Некрасов учит насущному: искусство —
не абстрагированный текст, а нечто живое,
живущее. Явленное во плоти. Художествен-
ное произведение — это поступок, деяние, и
деянием является оно все, целиком,
во всех своих элементах, начиная с об-
щей идеи его, с его жанра, и кончая послед-
ним, самым незначащим на первый взгляд
словечком.
Поэзия Некрасова по природе, по худо-
жественному устройству своему есть поэ-
зия, я бы сказал, газетная, и в этом,
очевидно, таится секрет ее странного обая-
ния, ее неослабевающей внутренней силы и
величия.
Говоря об эстетическом богатстве Некра-
сова, не надо доказывать, что он «не хуже
других» — Тютчева, Фета. Что у него тоже
«есть художественность», как бы дополняю-
щая и компенсирующая его политическую
целеустремленность. Некрасов — великий
художник, но художественность его не «об-
рамляет» политическую проблематику, а
прямо вытекает из нее, делая Некрасова
ГРАЖДАНИН И ПОЭТ
•29
«каким-то странным», неуклюжим, доныне
шокирхющим снобов. И—современным нам:
политической поэзии еще предстоит и пред-
стоит развиваться; сна будет искать новых
средств контакта с массами, искать досту-
па в каждый дом и в каждое сердце. И то,
что сделал на этом поприще Некрасов, сле-
дует не унифицировать, а, напротив, выде-
лить возможно решительнее и рельефнее.
Формы распространения, бытования того
или иного высказывания, пути, которыми
оно проникает к современникам,— фактор,
отнюдь не безразличный к содержанию, к
смыслу этою высказывания; и наивно ду-
мать будто текст неизменно равен самому
себе и будто, однажды явившись в свет, он
все время пребывает в неком внутреннем
равновесии: короткое слово «ура», сказан-
ное шепотом, про себя или записанное кем-
то втайне от всех, в дневнике,— одно дело,
а то же слово, произнесенное бойцом, под-
нимающим товарищей в смертную атаку,—
совершенно другое (текст — одни и тот же;
но поступки, деяния здесь совершенно
различны в своем содержании, различны в
идее, в жанре, в структуре) А что касает-
ся газетной поэзии, то это поэзия совершен-
но особого рода, потому что и сама газета,
все еще пренебрежитетьмо игнорируемая
«высокой» эстетикой и теорией литературы,
есть особого рола явление, особого рода
концепция бытия.
Некрасов создал русскую газетную поэ-
зию, в этом поэтический нодвиг его и источ-
ник его драмы, быть может: русская
революционная демократия своей газеты
не имела. Были у нее альманахи. Жур-
налы. Типографии были. А газеты не было,
хотя ряд принципиальных выступлений Не-
красова и его соратников требовал именно
газеты. «Что делать?» Чернышевского в ря-
де существенных своих сторон выполнен
как газетный роман — роман, который
должен был бы печататься с продолжением,
из номера в номер. Тревожа народ. Интри-
гуя читателей и понуждая их толпиться
у киосков, читать очередною главу на ходу,
а дома вырезывать ее из газеты и
подклеивать к предыдущим. «Что де-
лать?» не просто рассчитан на то, чтобы
вокруг него кипели политические страсти,
в кипении их недостатка не было.
Роману на какое-то время надлежало
стать спутником жизни радикала-студента,
разночинца-учителя, простолюдина из гра-
мотных. Их ежедневной поддержкой; еже-
дневным явлением политического горизон-
та. восходящим поутру и обсуждаемым
весь день, до вечера, как газета, которая не
только отражает жизнь, но и тотчас же от-
ражается в жизни.
Революционная ситуация в России 60-х
годов требовала именно газеты, в револю-
цию она не перешла, ибо, несмотря на объ-
ективную обоснованность этой ситуации, не
было фактора суб ьективного — готовности
масс на решительное выступление. Не ясно
ли, какую огромную роль могла сыграть в
этих условиях газета? Оперативная, везде
сущая, готовая, насколько это было воз-
можно, объединить интеллигенцию и на-
род— во всяком случае, стремиться к по-
добному объединению.
Но для возникновения и стабильного су-
ществования революционной политической
газеты необходима, видимо, достаточно раз-
витая индустрия. Необходим завод. Фабри-
ка. Необходима ежедневная борьба полити-
ческих партий. Тогда этого всего не было, и
не было революционной газеты, хотя газет-
ная поэзия уже была, как была и тяготею-
щая к газетности (хотя бы в форме исполь-
зования газеты в сюжете) художественная
проза — у таких разных художников, как
Чернышевский и Достоевский: князь Мыш-
кин у Достоевского однажды увидел на
страницах газеты в пасквиле, о нем сочинен-
ном, своего лживого, скверного двойника, а
Родион Раскольников, совершив убийство,
побрел читать газеты, жадно ища в них со-
общения об этом убийстве Словом, в 60-е
годы роман признал газету как что-то та-
кое, с чем ему можно спорить и на что ему
не зазорно и опереться.
А у Некрасова тем временем газе-
та вторглась в поэзию и показательно,
что, например, поэма его «Современники»
прямо начинается с отсылки к газете:
Лакей принес пучок газет;
Я жадно их раскрыл.
И все последующее содержание поэмы —
как бы проекция в жизнь того, о чем утром
прокричали газеты.
Газета-
Обыватель пренебрежительно именует ее
«однодневкой», а «высокая» эстетика мол-
чаливо вторит ему Но обыватель прав в
чем-то: да, газета именно однодневка, га-
зета, le journal, от слова le jour — день.
Однако здесь-го и заложено ее величие, ве-
личие духа человеческого, ее создавшего:
для того чтобы додуматься до создания га-
230
В. ТУРБИН
зеты, необходимо было понять непреходя-
щую историческую ценность дня. Одно
г о дня, прожитого страной, нацией или,
наконец, человечеством в целом. Надо было
понять день как некую индивидуальность,
как нечто неповгсримое, не похожее на все
остальные дпп — не похожее настолько же,
насколько каждый из нас не похож на дру-
гого. Не похожее, по и е д и н о е с другими
днями, к ним примыкающее и обусловлен-
ное ими.
Гегель—а он наверное, имел основания
считать себя причастным к подлинно высо-
кой эстетике и к истинному академизму, но
свойственные умным людям небрезгливость
и внимательность к повседневному быту при
этом не оставляли его—писал: «Утреннее
чтение газеты—своего рода реали-
стическая утренняя молитва. Свою позицию
по отношению к миру ориентируют либо по
богу, либо по тому, что представляет собой
мир. И то и другое дает ту же уверенность:
узнаёшь, как обстоят там дела». Газета,
продолжим мы Гегеля, призвана создать
концепцию дня. Угадать его пафос.
Дать его трактовку. Найти его облик—от
чисто внешних черт этого облика (погода
такая-то) до его внутренней истерической
сущности.
Человек, «я» человека жизнь человека
похожа на день. Эта аналогия известна дав-
но (детство — зосход, юность — заря, ста-
рость— закат). Но газета попыталась ре-
ально, на деле соединить индивидуальность
(«я») и день («сегсдпя») во что-то еди-
ное — индивидуальность дня. Она смогла
стать соборным дневником людей, дневни-
ком стран, государств, политических пар-
тий. Формой их диалога с историей, ибо га-
зета— отчет одного дня перед вереницей
дней предстоящих, грядущих: апелляция к
истории. К ее суду — реалистическому экви-
валенту «страшного суда» легенд и рели-
гий.
Мне нужно действовать, я каждый день
Бессмертным сделать бы желал...—
писал Лермонтов, как бы излагая роман-
тическую философию дня, «каждого дня»:
«каждый день» достоин бессмертия. И при
всей своей устремленности к доподлинному,'
к реальному, газета в то же время и глубо-
ко романтична: она как раз и говорит о
том, как «нужно действовать» человеку и
как может он «каждый день бессмертным
сделать...».
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на Сенную,
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из ее груди,
Лишь бич свистал, играя...
Это — газетная поэзия; это — стихи, так
сказать, в номер: вечно торопящийся, оза-
боченный репортер некой газеты побывал
па Сенной и уже через час, примостившись
на краю стола в прокуренной комнате се-
кретариата, на обрезках гранок набросал
стихи.
Стихи для утреннего выпуска Чтобы в
промозглом тумане, когда в серенькой сыро-
сти утра зажигаются огни, хлопают двери
подъездов и люди, поводя вокруг непро-
спазшимися глазами, один за другим рыс-
цою пускаются на работу, на службу, з
должность, их встречали надсадные выкри-
ки: «Стихотворение господина Некрасова!
Новое сочинение Некрасова! Описание тор-
говой казни на Сенной!» Шепотом — заго-
ворщически: «Обличение современных судеб-
ных порядков!» И — спять зо весь голос:
«Новое стихотворение... Призыв к единению
литературы и народа!»
.. свистал, играя...
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!»
В стихотворении Некрасова, написанном
в 1848, революционном, году, все выполнено
по логике газетного репортажа: информа-
ция о казни на Сенной предполагает соот-
несение с какими-то другими сообщения-
ми— с корреспонденциями из Франции,
Венгрии, с таким программным памфлетом,
как «Письмо к Гоголю» Белинского (отмена
телесных наказаний провозглашалась здесь
как одно из минимальных требований ста-
новящейся революционной демократии; а
газетное слово не боится развивать, развер-
тывать в картину близкий ему по содержа-
нию программный политический тезис —
важно только, чтобы он именно развивался,
а не бездумно иллюстрировался). По-репор-
терски точно назван день, час, адрес казни.
И кстати, только газета может допустить
обозначение времени совершенно неопреде-
ленным словом «вчера»: «вчерашний день»—
категория несамостоятельная; «вчера» и
«завтра» обретают смысл только по отно-
шению к «сегодня». И лишь газета — кален-
дарь социальной погоды — вольна начинать
свои сообщения фразой: «Вчера там-то
произошло то-то...»
ГРАЖДАНИН И ПОЭТ
231
Образ поэта в стихах о наказываемой кре-
стьянке— образ умного репортера, груже
ника-информатора- Признание его—ходить
по городу и наблюдать. «Зашел» он «на
Сенную» — увидел казнь. Настанет время,
и он же, мучаясь от кажущегося несо
вершенства своих стихов, поминутно прося
извинений за их неуклюжесть, неловкость,
даст в помер своей — как-то забываешь, что
ее зсе таки не существовало,— газеты сво-
его рода блистательный репортаж из окна
собственной квартиры:
Вот парадный подъезд. Но торжественным
дням,
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким-то испугом
Подъезжает к заветным дверям .
Оп будет вести репортаж из больницы:
Вот и больница. Светя, показал
В угол нам сонный смотритель..
И в деревню будет он выезжать — писать
стихи корреспонденции под рубрикой ^Де-
ревенские новости»:
Вот и Качалов лесок,
Вот и пригорок последний ..
Неотъемлемы от поэзии Некрасова зги та-
кие неказистые и такие осмысленные «вот-
вот... вот...». И каждое «вот» означает: сей
час я здесь, на месте происшествия, и отсю-
да тотчас же, незамедлительно я поведаю
вам о происходящем вокруг.
Промелькнут еще годы, и тот же неуто-
мимый газетчик, не подозревающий в себе
великого поэта, создаст серию гротесковых
репортажей о молодом, наглом, бесцеремон-
ном капитализме — поэму «Современники»,
самую, думаю, близкую нам художественно
зещь.
Роман? Повесть? Некрасов искал с ними
союза. Создал поэму «Саша», историко-
революционные поэмы о декабристах — по-
вести в стихах, конечно а не поэмы. Он
брался и за прозаический роман.
Романа, словом, Некрасов не пытался от-
вергнуть. Но шел он к созданию литерату-
ры, по отношению к роману автоном-
ной. И равноправной с романом — берущей
жизнь в таких ее аспектах, з которых даже
для всесильного романа она недоступна. Га-
зетное слово требует своего продолжения в
самой жизни — такова его важнейшая осо-
бенность. В принципе читатель вхож в мир
газеты; он золен помчаться туда, где проис-
ходят какие-то драматические события, и
вмешаться, вторгнуться в них. Разыскать их
героев: принять участие в судьбе молодой
крестьянки; явиться к подъезду «владельца
роскошных палат» и высказать все, что он
думает об этом сановном хаме. Персонаж
любой газетной корреспонденции может
прочесть и написанное о нем самом п по-
править журналиста (отсюда — распростра-
ненная в юмористической литературе си-
туация: некто читает и комментирует газет-
ное сообщение о себе; любое сообщение
вплоть до... некролога).
А романное слово — великое слово, ко-
нечно, но оно завершено, замкнуто. Печо-
рин не знал, что написал про него Лермон-
тов, а Пьер Безухов и Анна Каренина не
читали Л. Н. Толстого. И когда мы затева-
ем дискуссии о том, есть ли среди нас Пе-
чорины, начинаем изъясняться в любви к
Татьяне Лариной или Пьеру Безухову или
пишем романисту письмо, умоляя расска-
зать, что произошло с его героями дальше,
за рубежами сюжета, — от этого веет не-
которым дилетантизмом: мы судим роман
по законам газеты; происходит насилие над
романом.
К роману Некрасов будет относиться кор-
ректно, серьезно, но сам он предпочтет вес-
ти, условно говоря, репортажи. С площадей
и улиц. С сельской околицы. Из газетной
комнаты клуба: если газетное слово
подлежит продолжению, продлению в
самой жизни, то газетчику важно знать, как
именно оно продолжилось.
В эпоху господства романа газетное сло-
во, естественно, чувствует себя неуютно,
будто бы в чем-то виноватым; отсюда —
оговорки и Достоевского, и Чернышевского,
и Некрасова- мы-де неказисты, другие пи-
шут лучше. И стеная по поводу того, что
стихи пишет он не очень, кажется, хорошо
и как-то не по-людски, Некрасов выступит
организатором, если можно так сказать, об-
щегосударственной дискуссии о том, кто же,
в конце концов, на Руси счастлив и кому
здесь все-таки жить хорошо. Есть ли такие?
Имеет ли смысл их искать?
Идеал репортера — выслушать всех
граждан своей земли, поговорить со в с е-
м и. Снизу дозерху. Ог мала до велика. Но
лучше, чтобы собеседники репортера не зна-
ли, кто он. Репортеру свойственно переоде-
ваться, рядиться. И Некрасов то вдруг по-
ставит себя в позу добровольной няньки
крестьянского мальчика и примется петь ко-
лыбельную младенцу Еремушке; и будет это
какая-то диковинная колыбельная — колы-
232
В- ТУРБИН
бе.Пьная по титическая. Будет он прислу-
шиваться и к покаянному кряхтенью умира-
ющей старухи; и здесь он — уже что-то
вреде сельского батюшки, священника, ис-
поведующего и отпускающего грехи («Что
думает старуха, когда ей нс спится»), По-
падись ему возможность проникнуть во
дворец, он бы и царя-батюшку порасспро-
сил, а окажись он в раю, он бы с записной
книжкой и к апостолу Негру подобрался. Но
до бога высоко, до царя далеко, и гениаль-
ный журналист расспрашивает простых
смертных. Или слушает, как они расспра-
шивают друг друга
Две старушонки сошлись у колодца,
Даи-ка послушаю, что говорят...
Позиция Некрасова — позиция прежде
всего вопрошающая: как? куда’ что? где’
почему? откуда? Ребенка, мужичка с но-
готок, встретит он, и — знаменитое «Откуда
дровишки?» Это уж репортерская привычка
такая — спрашивать; не спрашивать жур-
налист просто не может; и он спрашивает,
хотя карапуз-собеседник тотчас же дает
ему понять некоторую наивность его вопро-
са: «Из лесу, вестимо...» И действительно,
откуда же еще быть дровишкам’
Но вопрос у Некрасова — краеугольный
камень его поэтики:
Что ты жадно глядишь на дорогу
В стороне от веселых подруг?
Где народ, там и стон.. Эх, сердечный!
Что же значит твой стон бесконечный?
Как живешь ты на свободе?
Где ты?.. Эй, Иван!
Расспрашивает всех обо всем сам Некра-
сов. Расспрашивают друг друга его герои;
они и к полям обращают свои вопросы, и к
скоту неразумному:
Я хлебами иду —что вы тощи, хлеба?
Я стадами иду. что скотинка слаба?
О «Кому на Руси...» и говорить не прихо-
дится; вся поэма — серия разговоров; всё —
вонрос, опрос, загадка с предполагаемым,
политически осмысленным ответом в конце:
подхватывая жанры пренебрегаемые, второ-
сортные, возводя в основу создаваемого им
большого искусства фельетон, репортаж,
хронику текущего дня, Некрасов и в фоль-
клоре в первую очередь будет брать мело-
чи типа загадок. И раскрывать возможно-
сти этих мелочей, композиция «Кому на
Руси жить хорошо» повторит композицию
загадки; и живою загадкой для мальчика-
аристократа Саши явится его дедушка (де
ти вообще необходимы Некрасову потому,
что они прирожденные интервьюеры).
Но это все еше будет: соединение ультра
городских, газетных жанров с сугубо сель-
скими, фольклорными; «репортажи» с ули-
цы столицы и с сельской околицы, «репор-
таж» из социального ада (поэма «Со-
временники»), А пока...
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я...
«Мечты и звуки» — так назывался пер-
вый сборник Некрасова. Неудачный, кто же
не знает этого. Но занятно: уже там проя
вилось чисто некрасовское влечение ко все-
му тому, что может звучать, быть слышимо.
Отсюда — несуразица названия: «мечты»
и какие-то раздражающие, отвлеченные
«звуки». Но потом, после во что это выро-
сло!
В мире нет святых и кротких звуков.
Нет любви, свободы, тишины!
Зато других звуков сколько угодно:
Ни звука из ее груди.
Лишь бич свистал...
В одном из первых стихотворений Некра-
сова уже возникает то, что будет у поэта
всегда: контраст безмолвия и звука. Но
безмолвия осмысленного, а звука жуткого,
уродливого в своей бесшабашной конкретно-
сти: «бич свистал».
Надро1ваегся сердце от муки.
Плохо верится в силу добра,
Внемля в мире царящие звуки
Барабанов, цепей, топора.
И это уже не «мечты и звуки», а, пожа-
луй, «реальность и звуки». Но есть и другие
звуки, все-таки есть:
...Нахлынули
Дети гурьбой,— и наполнились
Звуками жизни развалины.
Где столько лет уж не слышались
Голос и шаг человеческий...
Поэзия Некрасова ф о н о л о г и ч н а.
Звук — едва ли не. полноправный герой ее:
звук предшествует появлению человека, со-
путствует его злоключениям в сюжете, ча-
сто даже служит единственным средством
созджни* его образа:
ГРАЖДАНИН И ПОЭТ
233
' — Здорово, парнище! — «Ступай себе
мимо!»
— Уж больно ты грозен, как я погляжу!
Откуда дровишки? — «Из лесу, честимо;
Отец, слышишь, рубит, а я отвожу»,
(В лесу раздавался топор дровосека )
«Звуки барабанов, цепей, топора» дают
образ мира. Стук другого, трудового то-
пора — образ так и не появившегося перед
нами работяги крестьянина
Мир шумит, грохочет, звенит, стоне г, кри-
чит...
Газета — «устройство» громогласное. Она
полна скрытых в ней самой и аккомпа-
нирующих ее жизни выкриков и призы-
вов (уподобляя чтение газеты утренней мо-
литве, Гегель был неточен — молитва со-
вершается в тишине, а газета и сама кри-
чит, и читателя на крик провоцирует: сколь-
зя глазами по строчкам, он непременно дол-
жен наткнуться на что-то неожиданное,
вскрикнуть, ахнуть). Да и происхождение
свое газета ведет опять-таки от крика: от
голоса площадных государственных глаша
таев (официальный отдел), от возгласов
купцов (реклама), от веселой переклички
зазывал (отдел объявлений), от надгробно-
го плача (некролог) и, наконец, от народно-
го собрания, веча (дискуссия). А не в ти-
шине же исполняли свои гражданские обя-
занности жители древней Эллады, наши
прадеды-нсзгородцы или запорожцы казац-
кой Сечи: они галдели, кричали, гомони-
ли, — у Гоголя в «Тарасе оульбе» все это
отлично описано. Крича, взывая, газета и
от мира того же требует; мир должен отзы-
ваться на ее голос и тоже во всеуслыша-
ние' «перекличка», «сигнал услышан» —
такие образы характерны именно для га-
зеты.
Некрасов громогласен. Громогласен и его
мир.
Начали мужики спор о счастье русского
человека — и что тут поднялось!
Идут — перекоряются:
Кричат — не образумятся!
Помолчали. И опять:
Роман кричит: помещику,
Демьян кричит: чиновник}.
Лука кричит: попу;
Купчине толстопузому.—
Кричат братаны Губины...
И уже весь мир кричит, кричит, кричит..
Весь лес переполошился,
С летающими птицами.
Зверями быстроногими
И гадами ползущими,
И стон, и рев, и гул!
Мир Некрасова — мир неистово кричащий.
Ревущий. Трубящий. Заливающийся звоном
па разные лады. Свистящий. И вообще —
шумящий.
Хорошее, молодое, чистое и нравственное
собрано в причудливом образе «зеленого
шума»; и неумолчный шум этот успокаивает
человека, исстрадавшегося от ревности, ис-
терзанного ненавистью. А поэт, которого из-
мучили «звуки барабанов, цепей, топора»,
пытается уйти к природе. И опять-таки это
уход в шум:
Но люблю я, весна золотая,
Твой сплошной, чудно-смешанный шум...
Общие, родовые понятия «звуки» и «шум»
расчленяются на видовые. Каких только шу-
мов нет у Некрасова!
Река огласилась и смехом, и воем...
(«Крестьянские дети» )
Звери воют в лесах....
Молодец не унимается.
Шутки делает ружьем,
Воем, лаем отзывается
Хохот глупого кругом.
(«Коробейники»)
Буря воет в саду, буря ломится в дом...
Слыхал ты в январские ночи
Метели пронзительный в о й...
Родные по Прокле завыли,
По Прокле семья голосит...
Поплакали, громко повыл и...
Сам староста. Сидор Иваныч.
Вполголоса бабам п о д в ы л...
И тихо, прерывисто воя,
К высокой сосне подошла ..
(«Мороз, Красный нос»)
«Мороз...» — это вообще сплошной вой:
то громкий, то тихий и прерывистый, то хо-
ровой, то в одиночку.
Стон стоит над миром, не смолкая...
(«Страшный год»)
Где народ, там и сто н...
(«Размышления...» )
Гнутся, стонут, под бурен ломаются
Споком веку родные леса...
(«Газетная»)
Слышишь дикие стоны волков
И визгливое пенье мятели.
234
В. ТУРБИН
Скрипом, визгом окрестность полна.
Словно до сердца поезд печальный
Через белый покров погребальным
Режет землю — и стонет она.
Стонет белое снежное море...
(«Бале г» )
Только стон
кругом стоял...
(«Генерал Топтыгин»)
Человеческие стоны
Ясно слышны на заре.
(«Осень»)
Стонет парод. Голодный волк стонет в ле-
су, а лес этот и сам-то весь стонет. Ель
надломленная стонет. Земля стонет. Все
стонет, словом.
Стонет. Веет. Кричит. Визжит. Скрипит. '
В очень смешной, задорной публицисти-
ческой поэме «Суд» Некрасов отчетливо об-
наруживает природу своих шумовых, фони
ческих образов. Ночью в дверь русского ли-
тератора-просветителя звонят, и ТИХИЙ, в
общем-то, звук дверного колокольчика вы-
растает вдруг в целый набат или в благо
вест какой-то:
«Однажды, зимним вечерком»
Я перепуган был звонком.
Внезапным, властным... Вот опять!
Зачем и кто — как угадать?
А благовест ширится; в ход идет цитата
из поэта Козлова:
Вечерний звон! вечерний звон!
Как много дум наводит он!
И все дело в том, что героя поэмы заста
.чи врасплох.
Он, конечно, ждал обыска, ареста. Но все-
таки «вечерний звон» — неожиданность для
него: неуклюжее и громоздкое феодально-
бюрократическое государство нападает
на человека, завершает охоту за ним (по-
явлению в квартире литератора «админи-
стратора молодого» предшествовало высле-
живание; охота шла по всем правилам тех
охотничьих экспедиций, которые описывает
поэт, скажем, в «Псовой охоте» или в
«Медвежьей охоте»). Охота, как известно, и
том и заключается, чтобы застать жертву
врасплох, подобраться к ней незаметно, под-
караулить ее и внезапно на нее напасть.
А застигнутые кем-то или чем-то врас-
плох люди ведут себя совершенно особенно.
Они становятся и исчерпывающе искренни-
ми, и в то же время неузнаваемы. И мир.
окружающий их, в их глазах резко остра-
няется. Обычные мерки отбрасываются.
Застигнутый врасплох становится как бы
безумцем; им овладевает какое-то особен-
ное безумие — безумие мгновенное. Такое
«безумие» и искренность обнаруживают в
человеке огромную силу сопротивления ес-
тественным или социальным преградам. Го-
сударству, режиму как-то нечего делать с
безумцами; оно заинтересовано в том, что-
бы верноподданные были нормальны, мыс-
ля стабильно, регулярно и благоразумно
следовали «здравому смыслу». А безумцы
неуправляемы — что с них возьмешь?
Мир Некрасова полон умопомрачи-
тельных, сногсшибательных внезапностей.
Отсюда и шумливость его: крики, вой,
стоны, скрежет, гомон. Какофония эта не
сводима к какой-либо одной причине: воют,
например, у Некрасова и з горе, и в край-
ней радости, просто от сознания полноты
жизни. Все в мире созидается, движется.
В нем поминутно творится что-то непред-
виденное; и чем закономернее явление во-
обще, тем неожиданнее выступает оно з
каждом частном случае. А первая и самая
естественная реакция на внезапность —
крик, вопль.
И еще важно: крик, вопль, вой не требу-
ют никакой аргументации. Крик сам слу-
жит аргументом себе: кричит человек, зна-
чит, или больно ему, или страшно, или, на-
против, хорошо несказанно. Анализа здесь,
казалось бы, быть не может. Сднако крик
всегда требует ответа: люди сбегаются на
крик, дабы узнать, что же случилось, про-
изошло, во всем разобраться. Вникнуть в
суть дела и как можно скорее дейст-
вовать.
Крик нелеп, если оп повисает в воздухе,
если он заведомо безответен. Но кричат-то
люди тогда, когда они свою связь с миром,
с обществом ощущают как связь необходи-
мую. Когда они надеются, зерят что на
крик их сбегутся.
В общем, крик — эго слово, уверенное в
том, что оно будет воплощено в дело, в де-
яние, что оно будет продолжено другими
людьми Оно предполагает соборность.
Индивидуалисты молчаливы, им-то кричать
чего ради?
Традиция Некрасова есть прежде всего
традиция громогласного, демонстративного
приятия некой революционной политической
доктрины, публичной индивидуализации по-
литического догмата Идет процесс превра-
щения догмата в индивидуальное верование,
и все вольны наблюдать за развитием этого
процесса. Дивиться ему. Контролировать
ГРАЖДАНИН И ПОЭТ
235
его. Определять меру его искренности. Не
красоз — это политическая искренность; но
искренность не интимно-дневниковая — хотя
искренность, конечно, вполне может быть и
такой,— а громкая, открытая и, я бы сказал,
публичная: тут не боишься профанации поэ-
зии и не оглядываешься на вполне возмож-
ное смятение твоих вчерашних приятелей и
знакомых после опубликования в сегодняш-
ней газете тзоей политической декларации.
Поэзия Некрасова развивалась в контраст-
ном контакте и с поэзией дворянских сало-
нов — не вовсе плохой и не сплошь реакци-
онной, но все же кружковой, камерной,
замкнутой, ориентированной на утончен-
ность и сугубую идеологическую изоляцию;
и с подчеркнуто аполитической лирикой; и с
лирикой антологической; и с космическими
умозрениями Тютчева; и с мелким либераль-
ным обличительством. Пестроте этой подо-
бало противопоставить нечто радикальное. А
радикальное приятие политического догма-
та, приятие его до конца, безраздельно и ис-
кренне, публично и во всеуслышание всегда
шокирует тех, кто ни к чему подобному не
предрасположен.
Традиция Некрасова отнюдь не тотальна.
Опрометчиво было бы включать в нее едва
ли не всех, у кого есть «отзвуки» Некрасо-
ва, некая неопределенная «перекличка» с
ним — скажем, тех, в чьем творчестве устой-
чиво преобладала «крестьянская тематика».
Можно быть превосходным поэтом и не про-
должая Некрасова; можно увлеченно и щед-
ро писать о крестьянах, о селе и помимо
него — это будет продолжение Кольцова,
Никитина.
А Блок в «Двенадцати» — ярчайший «не-
красовец». И не только потому, что здесь —
«отзвуки», «перекличка»; неустроенный Пет-
роград; и много-много снега; и какие-то ти-
пы, словно выбравшиеся сюда из некрасов-
ских стихов «О погоде». А «нынче невесе-
лый товарищ поп» находится в явном род-
стве с некрасовским священником из «Кому
на Руси...»; а двенадцать красногвардей-
цев — духовные дети, внуки семерых прав-
доискателей: обременены они, в общем-то,
тем же вопросом, которым и семеро лапот-
ников-диспутантов обременили себя. Но
главное не это все-таки. «Двенадцать»,
главное - вещь, которая творилась напере-
кор вчерашним единомышленникам, пола-
гавшим, что уж они-то понимают поэта:
Блок—символист; Блок — рыцарь Прекрас-
ной Дамы; эстет, богоискатель. И вдруг —
бесповоротный, безоговорочный шаг в рево-
люцию. В революцию, обрисованную, как
мы сказали бы теперь, в стиле неореалисти-
ческого кино с его утрированным вниманием
к изнанке жизни большого города, к кабач-
кам и полупритонам, к забытым богом ста-
рикам и старушкам, к не стесняющим себя
условностями девицам, к драмам бестолко-
вой ревности — к быту, сквозь который пре-
ломляется бытие громадные социальных
свершений.
«Двенадцать» — отдача, вручение револю-
ции всего себя, своей репутации, своего
литературного опыта, своих идеалов. Сож
жение за собой кораблей: я — с ними; и
явись сегодня в мир сам Христос, он пошел
бы впереди ватаги бредущих сквозь мглу
красногвардейцев, потому что не отсижи-
ваться же ему в литературных и теософских
салонах, в обществе чуждых ему фарисеев
XX века — эстетов и снобов.
Снобы близоруки. Их очень легко, инте-
ресно и поучительно дразнить: снобизм
мгновенно слетает с них; проповеди красоты
оборачиваются безобразием разбушевавше-
гося стада, а меланхолические речи о тер-
пимости. оказывается, таят в себе неутолен-
ные деспотические притязания.
Некрасов есть там, где есть перелом, ярко
выраженный поворот в сторону чего-то по-
литически определенного и плебейски грубо-
го. Простого. Простецкого. Там, где чело-
век отказывается выжидать, медлить. Где
он не хочет вступать ни в какие сделки,
не хочет искать компромиссов с историей.
Для Маяковского специфическая некра-
совская традиция разрушения снобистской
лжерафинированнссти и либеральной поло-
винчатости была, конечно же, хлебом на-
сущным, кровным делом: от «Облака б шта-
нах»— к рекламе Мосторга, к фельетонам в
«Комсомольской правде», к «Хорошо'».
«Два жеста Владимира Маяковского» —
такую статью можно было бы написать. Да-
же книгу — о том, что два жеста поэта вре-
заются в память из его последних, пред-
смертных стихов: «достаю» и «подыму».
«Достаю из широких штанин» советский пас-
порт; «подыму» — все сочинения свои, «как
большевистский партбилет». Два листка бу-
маги. Две книжечки с печатями. И обе
они — в руке, на ладони поэта: знак его
добровольной и непреложной причастности
ко всему, содеянному историей. Знак готов-
ности все принять. И за все отвечать, не
жеманясь н не торгуясь.
Поэзия Некрасова жестока по отношению
к себе Составляюш:::": ее сущность процесс
236
В. ТУРБИН
вхождения, внедрения человека в политиче-
скую доктрину, им для себя избранную, и
внедрения этой доктрины в него, процесс ут-
раты иллюзий и отрешения от социологиче-
ского прекраснодушия не мог осуществлять-
ся масляно глад,ко.
Оперируя понятием «доктрина», не надо
смущаться им- доктрина—совсем не то же,
что сумрачное доктринерство, тупая угрюм-
бурчеевская непреклонность. Некрасов ко-
лебался. Отступал. Признавал свое полити-
ческое несовершенство. Каялся. И все это у
него и естественно, и мужественно, и чело-
вечно. Потому-то и политических доктрине-
ров, мрачных педантов фоаппироьал и фрап-
пирует он не меньше, чем снобов: снобам
претит то, что в сердце человека входит
политика; догматикам, доктринера и —
то, что политика входит в сердце ч е л о в е-
к а. Живого. Ищущего и страдающего.
Некрасов — великий русский поэт, впер-
вые в истории дерзнувший открыто, публич-
но поведать о процессе ломки и становления
своих политических взглядов, о достижении
верности им и даже об отступлениях от
них, о проявлениях собственной своей непо-
следовательности. Отсюда — некрасовские
покаяния. Естественные. Чистосердечные.
И, добавим, еще раз характеризующие его
поэзию как поэзию преимущественно газет-
ную. Ведь так естественно, чтобы на газет-
ной полосе находилось место для кого-то,
открыто анализирующего свои ошибки и
промахи. И это тоже отголосок постепен-
но влившегося в газету и трансформирован-
ного на ее «тихих» страницах былого громо-
гласна в осуществлении человеком его свя-
зей с обществом, с миром: вспомним, что
как то особенно талантливо ощущавшая за-
веты предков Соня Мармеладова из «Пре-
ступления и наказания» Достоевского всерь-
ез советовала Раскольникову выйти на пло-
щадь и покаяться перед народом во всеус-
лышание, громко.
Антитеза громкости — тишина:
В столицах шум. гремят витии.
Кипит словесная воина.
А там, во глубине России —
Там вековая тишина
И тишина у поэта связывается с пред-
ставлением о чем-то удаленном от столиц,
благородно провинциальном и настороженно
ожидающем своего часа подать голос.
Современный Некрасову официальный по-
литический центр России — олицетворение
социальной глухоты, преступности, неспра-
ведливости. И чего стоит только един из
тех проектов, прожектов, которые возводят
в горячечных грезах своих герои поэмы
«Современники»:
Мысль — «Центрального Дома Терпимости»,
Такова наша мысль!
..Лишь бы нам разрешили концессию ..
Учредим капитал на паях.
И, убив мелочную профессию.
Двинем дело на всех парусах!
«Современники»—как бы повествование
об аде. О сошествии вездесущего русского
журналиста в ад.
На Данте Некрасов сошлется прямо и от
крсвенно: в памфлете «Недавнее время» он
даст портрет высокопоставленного алкоголи-
ка, которому врачи запретили пить, обрекши
его платонически любоваться игрою вина в
бокале:
Старый грешник играет в вино:
Наслажденье его роковое
Нюхать, чмокать, к свече подкосить
И раз двадцать вино дорогое
Нз стакана в стакан перелить.
...«Выпить, что ли?» — Опаснее яда
Вам вино! — закричал ему врач...
«Ну, не буду! не буду, палач!»
Это сцена из Дантова «Ада»,..
Здесь, впрочем, присутствует не только
Данте—«старый грешник» из столичного
клуба и герой Данте и Тантал своего рода.
Конкретно-социологическая интерпретация
легенды, предания, мифа, проекция мифа в
политически злободневное «сегодня» 49-х,
60—70-х годов XIX века становятся миро
воззреически осмысленным художественным
приемом Некрасона.
Некрасов и античность — есть и такая
проблема; античность в русской литературе
не умерла с Пушкиным, Баратынским и
Тютчевым, а всего лишь трансформирова-
лась. До неузнаваемости. Но вместе с тем,
наверное, и к подлинности своей она прибли-
зилась: с Некрасовым пришла в русскую ли-
тературу «античность без мрамора»— не ан-
тичность гимназических учебников и музеев,
а античность деятельная, взъерошенная,
жизнью кипящая. Античность, обретшая у
Некрасова новое освещение в фельетоне, в
газетной эпиграмме:
Да. постигла и Россия
Тайну жизни, наконец-
Тайна жизни — гарантия,
А субсидия.--- венец!
ГРАЖДАНИН И ПОЭТ
237
Будешь в славе равен Фидию,
Антокольский! Изваяй
ГАРАНТИЮ И СУБСИДИЮ.
Идеалам форму дай!
«Современники» — поэма о капитализме.
Новоявленном, неунывающем, наглом, уст-
ремившемся в центр страны. Но живут там
все времена и народы разом: библейские ге-
рои, художники античности, биржевики XIX
столетия — время сдвинуто, времени нет
больше; его нет, как не может его быть в
аду.
Поэма откровенно ориентирована па «Ад»
Данте да и вообще на все апокрифические
легенды, предания, сказания об аде — о том
аде, в котором заживо побывал Некрасов
ский странник из стихотворения «Влас».
Это — картины «светопреставления», сне
им из жизни «грешников в аду». Но и ле-
генда о сотворении мира в сниженном, па-
родийном виде присутствует ь поэме: про-
жектеры, собравшиеся в залах столичного
трактира,— это какие-то взбесившиеся боги.
Боги, творящие мир по воле своей, по свое-
му образу и подобию и мыслящие созидае-
мый ими мир безнадежно греховным.
И совершенно другой мир творят другие
герои поэта — семь мужиков, назвавших ше-
стерых кандидатов в счастливцы: чиновник;:,
попа, купца, боярина-министра, помещика,
царя. Скитания их тоже напоминают ски-
тания по кругам ада: живут здесь, кажется,
все грехи, начиная с мелких, житейских и
кончая глазным, самым страшным грехом —
иудиным грехом, предательством. Многое
здесь непонятно. Многое обидно и страшно:
если у Достоевского в «Братьях Карамазо-
вых» крестьянского ребенка псы растерзали,
то здесь не собаки даже, а свиньи съедают
ребенка — поди пойми, в чем оп был виноват
и чем грешен. Разыгрывается какая-то ко-
медия: крепостное право как бы то ни было
отменено, но «последыша», князя Утятина,
весть эта, внезапная, неожиданная для не-
го, может убить или лишить рассудка; и
по просьбе родных его вся деревня валяег
дурака, делая вид, что крепостное право от
менено не было; теперь этот помещик оказы-
вается в фантастическом положении не че-
ловека уже, а некоего существа, выключен-
ного из времени. Не приходится удивлять-
ся тому, что птицы здесь говорят человече-
ским голосом, а зверье лесное активно уча
ствует в политических дискуссиях.
«Кому на Руси жить хорошо» — вещь, тес-
но связанная с гротесковым эксцентризмом
«Современников». И там и здесь есть гла-
голющие животные — в «Современниках»,
кажется, особенно фантастические:
Е саду корова
Поет романсы...
Из поэмы в поэму переходит, скажем, сю-
жетный мотив осушения болот — так ска-
зать, создания тверди земной; создают сию
твердь и немец Фогель, и предприимчивый
еврей Берка, «Авраам изыскатель». Только
если в «Современниках» создатель тзерди
как ни в чем не бывало преуспевает на ней,
то в «Кому на Руси...» эта созданная хитро-
умным хищником твердь заживо поглощае.т
его: закопали Фогеля мужики в яму живьем,
живьем похоронили и из одного ада пошли
в другой —на каторгу. И там то, на катор
ге, сформировался, духовно родился правед-
ник богатырь — мужик Савелий. Ад у Не-
красова неизменно рождает, порождает что-
то, какие-то духовные ценности или ценно-
сти вполне материальные: там, где «кро-
мешный ад кругом», в типографии, обретал
жизнь текст впоследствии осужденной кни-
ги; герои поэмы «Несчастные» в каторжном
аду добывают необходимое стране драго-
ценное золото, и даже адская свистопляска
«Современников» нет-нет да и озаряется
мгновениями светлых прозрений, наитий.
Но совпадают и рознятся одна от другой
две классические поэмы Некрасова прежде
всего тем, как решается здесь поставлен-
ная русской литературой XIX века пробле-
ма периферии и центра. Их сорев-
нования. Их соперничества «сейчас», при Не-
красове, и гармонии их когда то потом, «в...
пору прекрасную».
Центр страны у Некрасова — зеликая со
циальная возможность, которая еше не
раскрыла себя (недаром же стремится в
центр, ь столицу, приветствуемый поэтом
крестьянский юноша из стихотворения
«Школьник»), Но сейчас, при Некрасове,
центр этот отталкивающ и притягателен,
суесловен, неправдив и греховен. И отрыв ог
периферии для человека нравственно пагу-
бен. «Из Полтавской губернии... з город сто-
личный входил» когда-то полунищий маль-
чишка, ставший миллионером; дорога его в
центр оказалась дорогою ь ад («Секрет»),
Из центра приезжает празднослов-искуси-
тель Агарип, нелепо сбивший с толку жиз-
нерадостную провинциалку Сашу («Саша»),
Русские женщины, жены декабристов, рвут
с центром и отправляются далеко-далеко, в
глухомань, глухомань двойную — географи-
ческую (Сибирь) и политическую (каторга).
238
В. ТУРБИН
И только там раскрывается вся красота их
героической праведности («Русские женщи-
ны»). Там, «во глубине России», есть и
сбывшаяся крестьянская утопия, «крестьян-
ский рай»—село Тарбагатай, богатое и чест-
ное («Дедушка»), А герои «Современни-
ков»— провинциалы, ринувшиеся в центр.
Они утратили что-то лучшее из того, что,
возможно, было даже и в них заложено, и
теперь они беснуются здесь вокруг проекта
вожделенного ЦДТ — «Центрального Дома
Терпимости».
«Во глубине России» — село Тарбагатай.
В столичном городе Петербурге рядыш-
ком сего великолепными памятниками —
предложенный поэтом монумент Гарантии и
Субсидии; а бок о бок с Зимним дворцом —
спроектированный на самых рациональных
началах дом терпимости.
«Современники» — обвинение, инвектива
против современного Некрасову центра, а
«Кому на Руси...» — апология пробуждаю-
щейся провинции, окраины, политике-геогра-
фической, социальной — всякой, в том числе
и художественной: апокрифические сказа-
ния, сказки, народные песни, загадки, пере-
полняющие поэму, к GO—70-м годам XIX ве-
ка, конечно же, окончательно отошли на пе-
риферию художественного сознания обще-
ства. Их Читали, собирали, исследовали, но
ответов на запросы времени искали не в них,
а опять-таки в повести, в романе.
Поэмы Некрасова до «Современников» и
«Кому на Руси жить хорошо» — произведе-
ния, еще не дерзающие оторваться от пове-
сти и как бы оглядывающиеся на нее.
«Современники» и «Кому на Руси...» от
оглядки на повесть, на роман свободны; от-
того-то столь и причудливы они, необычны:
наше воспитанное на романе и повести со-
знание тщетно ищет в них признаков хоро-
шо знакомых жанров, не находит таковых и
боюсь, все еще не может оценить величия
этих поэм, их художественно пророческой
роли: Некрасов дал нам гениальную гипоте-
зу литературы, способной процветать поми-
мо и вне застывших в неподвижности жан-
ров. Литературы, творимой, во-первых, из
предания, мифа, откровенно и бесстрашно
низведенных в политическую жизнь, в злобу
дня; во-вторых, из вытесненных на перифе-
рию эстетического сознания народно-поэти-
ческих жанров; а в-третьих, наконец, из те
кущей газетной «писанины», из жанров
опять-таки сугубо плебейских — из коррес-
понденции, фельетона, интервью, некролога,
хроникальной заметки, публикации, скан-
дальной хроники или хотя бы объявления
В лице Некрасова провинция —литератур-
ная, жанровая провинция — заявила о себе
решительно и непререкаемо: я есмь! И она
оказала на русскую и мировую литературу
гигантское революционизирующее влияние,
сделав смелую попытку вытеснить из обще-
ственного сознания понятие иерархии
жанров — иерархии тем более страшной,
что в отличие от, скажем, сословной иерар-
хии такая иерархия как-то и в глаза не бро-
сается: в XVIII зеке жанрами-властелинами
были высокая пятиактная трагедия и ода, в
XIX веке их место заняли роман и повесть,
что ж, так тому и быть, должно же что-то
в литературе главенствовать
Но главенствовать в литературе не долж-
но. наверное, ничему. Мы восхищаемся тек,
что романтики, а затем реалисты разрушили
иерархию жанров, учрежденную классициз-
мом. Но будем последовательны: разруше-
ние этой иерархии — не однократный
акт, а перманентный процесс; и
если тупы и неумны нападки на роман — на
роман вообще, на роман как жанр.— то не-
далеко от них отстоят и апологии романа,
во что бы то ни стало доказывающие его
преимущества перед «всем остальным». Его
царственность. Его, выражаясь в понятиях
эпохи Некрасова, помещичьи права.
Идеальная литература — литература пол-
ного и безоговорочного равноправия. Жан-
ров. Стилей. Способов организации сюже-
та. Форм контакта с действительностью.
Поэзия Некрасова приближает нас к та-
кой все еще, разумеется, непредставимой
с нашей точки зрения литературе. Некрасов
был демократом, и деспотизма он — как-то
спокойно, с достоинством — не любил.
Сдвиг, совершенный Некрасовым в лите-
ратуре, в искусстве, огромен.
Да, выглядело это как-то неуклюже —
угловато и неизысканно, некрасиво.
Но когда же и где можно увидеть умиро-
творенно красивые перевороты, катаклизмы
или революции, которые протекали бы при-
стойно, благостно и устраивали бы реши-
тельно всех?!
ВИТАЛИИ ОЗЕРОВ
★
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ДЕЛА
«ОБЫКНОВЕННЫХ» ЛЮДЕЙ
(К 70-летию со дня рождения А. А. Фадеева)
Мы привыкли говорить о молодой
советской литературе. Да, она и
поныне молода: своим историческим «ста-
жем», свежестью жизневосприятия боевым
темпераментом, хотя счет годам уже ведет
за пятьдесят. Ни сколько прожито и пережи-
то советским обществом и его искусством
за пятьдесят с небольшим лет! Это не толь-
ко чреда десятилетий, кажущихся коротким
мигом перед лицом сменявших друг друга
цивилизаций. Полвека с небольшим — на
самом деле целая эпоха, невиданная, не-
повторимая эпоха человеческой истории.
Воссоздание коренного поворота общена-
родной жизни, когда складывались и ут-
верждались принципиально новые социаль-
ные и нравственные нормы, стало творче-
ской задачей нескольких поколений писате-
лей. Такая трудная и благородная, работа, в
свою очередь, составила особую эпоху в
художественном развитии человечества.
И сейчас, говоря о вкладе в него тех, кого
мы уже имеем право назвать классиками
советской литературы, закономерно оцени-
вать и индивидуальную неповторимость
этого вклада, и его значение в общем эсте-
тическом развитии всей нашей эпохи.
Фадеев, Федин, Шолохов, Леонов — мож-
но перечислить ряд художников, запечат-
левших тридцать, сорок, пятьдесят лет со-
ветской жизни. Творческий путь Александра
Фадеева, как и других его современников,
начался с освоения — по свежим следам
событий—тематики гражданской войны:
затем он включил работу над исторической
эпопеей, материалом для которой эти же
события стали з ЗО-х годах; его кульмина-
ция— повествование о подвигах героев Ве-
ликой Отечественной войны, увенчать его
должен был оставшийся незавершенным
роман о «буднях» социализма, о нашем сов-
ременном рабочем классе.
Фадеев и его единомышленники могли бы
с полным основанием сказать о себе, своем
творчестве словами Маяковского: «Это было
с бойцами или страной, или в сердце было
в моем».
Эпохой сформирован новый тип писате-
ля— бойца партии, активного общественно-
го деятеля, вдохновенного художника со-
циалистического реализма. Отмечая 70 летие
Александра Фадеева, мы имеем счастли-
вую возможность еще раз убедиться в силе
и плодотворности органических связей ху-
дожника с народом, в неизменной актуаль-
ности вопроса, не оставляющего равнодуш-
ными людей искусства: художник и его
время.
Этот вопрос по-новому повертывается в
нашу социалистическую эпоху. Углубляется
и совершенствуется благодаря овладению
марксистско-ленинским мировоззрением фун-
кция художника — выразителя своего вре-
мени, отражающего его характерные черты
и приметы. Все с большей силой прояв-
ляет себя функция активного участника
преобразования мира, способного под води-
тельством Коммунистической партии прак-
тически осуществлять идеалы самого со-
вершенного общества.
Золее чем полувековая история Совет-
ского государства помогает воочию просле-
дить, как развивались эти основные (и взаи-
мосвязанные) функции художника, как са-
240
ВИТАЛИЙ ОЗЕРОВ
мые различные творческие индивидуально-
сти участвовали в создании нового искус-
ства, искусства социалистического реализ-
ма. История напоминает о ценности творче-
ского опыта тех писателей, которых вдох-
новил пафос революционной эпохи, искания
которых отразили сложный и плодотвор-
ный путь советской литературы
Каждый участник литературного процесса
имеет право на определенное место в исто-
рии. Однако именно на то место, которое
он заслужил своим творчеством, своей по-
зицией в поступательном движении искус-
ства. Остается пожалеть, что, восстанавли-
вая в правах достойные имена, наше лите-
ратуроведение и критика не всегда соотно-
сили их оценку с их ролью в развитии со-
циалистической культуры, советской идео-
логии Не поэтому ли на первый план вы-
двигались порой отнюдь не тенденции, вы-
ражавшие революционный, созидательный
дух эпохи, принципы социалистической эс-
тетики?! Будем надеяться, что подобная
«методология» уходит в прошлое. Не созда-
вая «табу», не оставляя на историко-лите-
ратурной карте «белых пятен», исследовате-
лям предстоит продемонстрировать все зна-
чение главных, ведущих тен-
денций развития социатистического
искусства. Одним из ярких выразителей
этих тенденций был Фадеев.
I
Чем глубже писатель чувствует и воссоз-
дает не только отдельные черты эпохи, но
самый ее пафос, ее смысл и содержание,
тем весомее его вклад в художественное
познание эпохи. Вот почему стоит еще и
еще раз задуматься о том, как же понима-
ли свое время, эпоху пролетарских револю-
ций и социалистического строительства, луч-
шие его представители и выразители. «Ключ»
к истории им дал марксизм-ленинизм. Имен-
но ленинпы исходят из необходимости все-
мерно поддерживать и развивать револю-
ционный порыв масс, размах и энтузиазм
борьбы за свержение старой жизни и уста-
новление нового социального строя. Вместе
с тем Коммунистическая партия учит сое-
динять этот героизм, самоотверженность с
четкостью, организованностью, выдержкой.
Иначе и нельзя было выполнить историче-
ских задач, стоявших перед рабочим клас-
сом и его партией Жизнь показала бес-
плодность самоотверженных поступков оди-
ночек, она неоднократно гасила их высо
кие порывы ь тине обывательского прозяба-
ния. На приспособление к существующему
строю фактически толкали и модные не-
когда теории «малых дел».
Чтобы победить в штурме и перестроить
жизнь, нужен был героизм особого харак-
тера, в котором соединяется боевой, твор-
ческий энтузиазм и деловитость, умение по-
революционному вести повседневную, буд-
ничную работу. Коммунистическая партия
растила и воспитывала людей, чьим жиз-
ненным принципом стали слова Ленина о
необходимости посвящать революции «не
одни только свободные вечера, а всю свою
жизнь. ». Ленин высмеивал ультралевые
фразы о героизме, шелуху красивых и без-
деятельных призывов к нереальным целям
Задача строительства коммунизма, считал
Владимир Ильич, «ни в коем случае не мо-
жет быть решена героизмом отдельного по-
рыва, а требует самого длительного, самого
упорного, самого трудного героизма мас-
совой и будничной работы». Люди, способ-
ные на такую работу,— герои «Матери»,
«Врагов» и других горьковских произведе-
ний. В написанной уже в советские годы
«Жизни Клима Самгина» Горький отдат
свои симпатии большевику Степану Куту
зову. Беззаветный боец партии, Кутузов
силен как организатор борьбы, практик ре-
волюции. Его жизненное кредо исходит из
необходимости проститься с «героями на
час», потому что ныне нужен «героизм на
всю жизнь, героизм чернорабочего, мастеоо-
вого революции».
Эту позицию «мастерового революции»
Горький считал наиболее перспективной для
всей полосы народной жизни, связанной с
завоеванием и строительством социализма.
К 1927 году относятся его «Заметки чита-
теля», в них взволнованно говорится о ду-
ховной настроенности, которую должны
чувствовать писатели — современники вели-
ких социальных преобразований, происхо-
дящих в нашей стране.
«Героев на час и героев па день,— писал
Горький.— у нас было много, но они не
оставили особенно яркого следа в жизни
и. несмотря на бесспорное мужество подви-
гов, не могли заметно изменить ее тягост-
ных условий.
Но бот условия изменены, требуется на-
пряженная работа для дальнейшего разви-
тия их в сторону более широкой свободы
творчества, требуется героизм не на час,
а на всю жизнь.
Мне кажется, что молодая литература не
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ДЕЛ» «ОБЫКНОВЕННЫХ» ЛЮДЕН
241
совсем ясно чувствует глубокое различие
героизма на час от героизма на всю жизнь,
что ею все еще не понята необходимость
поэтизации труда и что гораздо труднее,
чем убить человека, вкоренить в его созна-
ние, затемненное и отягченное различными
предрассудками, мысль, непривычную ему:
человек — не ничтожество».
«Вкоренение» этой мысли в сознание
миллионов — одна из главнейших заслуг
писателей «горьковской школы». Тем же
годо>1, что и названная статья, датировано
первое издание фадеевского «Разгрома».
Роман на привычную уже тему о граждан-
ской войне сразу же приобрел новаторское
звучание, потому что в нем получила прав-
дивое освещение эта нравственная пере-
стройка людей.
Бурное, взмятенное море — такой пред-
ставлялась разбуженная революцией страна
первому взору многих художников. Очень
часто им виднее была не кропотливая рабо-
та по подготовке военной операции, а ли-
хость атак и ожесточенность сражений, не
целенаправленность стратегических планов,
а лишь гнев и восторг, владеющие восстав-
шими массами. Кое-кому организаторские
дела казались буднями, скучными и непри-
метными. Но жизнь убеждала в значитель-
ности этих будней, организаторская работа
большевиков оказывалась в центре писа-
тельского внимания. Разные авторы писа-
ли об этом по-разному: в «Неделе» 10. Ли-
бединского преобладала лирическая тональ-
ность, А. Неверов в «Аидроне Непутевом»
и «Гусях-лебедях» и Л. Сейфу длина в «Ви-
ринее» избрали жесткий реалистический
рисунок. В Зазубрин в «Двух мирах»
пользовался резко контрастными красками.
А Фадеев уже в первых своих литератур-
ных опытах — «Разливе» и «Против тече-
ния» — обратился к морально-этическим си-
туациям, воспроизводящим борьбу за рево-
люционную дисциплину, против стихийно-
сти и партизанщины.
«Разгром» означал большой шаг вперед
в решении той идеино-творческой задачи,
которая занимала не только Фадеева, но и
близких ему по взглядам писателей Очи
считали, что при новом обращении к мате-
риалу гражданской войны уже нельзя огра
ничиваться изображением романтического
порыва, боевых схваток. Нужно было рас-
сказать о том, как обыкновенные люди со
всем грузом старых навыков и привычек,
действуя в тяжелых условиях, голодные и
раздетые,— как и благодаря чему они ока
запись истинными героями. Этот истори-
ческий и глубоко гуманистический процесс
получил особую рельефность в романе Фа-
деева, потому что писатель сумел одним
из первых изнутри показать духовное и
нравственное развитие человека в огне ре-
волюционных битв.
Чуткий к жизни художник. Фадеев очень
верно почувствовал самый пафос новой эпо-
хи с ее широтой народных стремлений, раз-
махом преобразований и с ее конструктив-
ным характером, курсом на практическую
перестройку действительности. Его герои —
самоотверженные борцы, энтузиасты, гото-
вые, подобно Мсрозке, без раздумий отдать
жизнь ради революции. И они же — люди
земные, с будничными привычками, с креп-
нущей готовностью делами реализовать
свои стремления- Двигавшая коммунистом
Левинсоном мечта о новом человеке — нс
благие пожелания, он вырастил искусных
бойцов вроде Дубова и Бакланова, умело
направляет неуемную энергию Метелицы,
помогает «перестроиться» Морозке.
Такой образ, как Морозна, имел принци-
пиальное значение для литературы. В нем-
ни тени идеализации, лакировки, это живой
человек, который живет в реальных обстоя-
тельствах трудного военного быта. Но буд-
ничность, противоречия человеческого ха-
рактера не заслоняют высоких духовных
стремлений героя, его беспредельной пре-
данности коммунистической идее, товари-
щам по оружию. Яркое, сильное, благород-
ное растет, крепнет в душе Морозки, под-
нимая его на подвиг, который не смог бы
свершить тот, кто способен лишь на краси-
вую позу, мгновенный порыв.
То, что произошло в партизанском отряде
с малограмотным шахтерским пареньком
Морозкой, можно смело назвать рождением
нового человека. Свои перзые шаги он де-
лает твердо и уверенно, потому что рядом
с ним старшие, опытные товарищи и руко-
водители.
Аналогичен авторский подход к образу
Метелицы В окончательном тексте романа
Метелица выглядит вспыльчивым, но очень
целеустремленным человеком. Творческая
история «Разгрома» свидетельствует о том,
что первоначально этот образ мыслился
автору более сложным и противоречивым.
Несправедливости старой подневольной
жизни объясняют, откуда у Метелицы было
столько озлобленности на окружающих.
Архив дает представление о характере ав-
торской работы над этим образом Вот од-
16 "Новый мир» jVs 12
242
ВИТАЛИИ ОЗЕРОВ
на из записей, не вошедших в книгу:
«Вспыльчивый по пустякам, презрительно
сдержанный в минуты больших опасностей,
Метелица полон был стремительной и нерв-
ной силы, всегда готовый к действию —
гнаться и разрушать. Но сила га пропада-
ла без всякого применения. Левинсон впер-
вые дал ей нужное направление, поставил
на службу тому делу, которому служил
сам». В печатном тексте получили развг-
тие не стремления Метелицы «гнаться и
разрушать», а его самобытный ум, воля,
энергия. В том, как партия направляет
творческую энергию масс, как стремительно
растут в огне борьбы люди, и проявляется
творческий разум революции, отрицаемый
писателями, враждебными социализму, и
воспетый Фадеевым.
Мастерство психологического анализа в
«Разгроме» заставило современников не раз
сопоставлять имя автора с именами таких
корифеев реалистического искусства, как
Л. Н. Толстой. А что касается романтики —
на внешний взгляд казалось, что ей нет
места в «Разгроме». Здесь точно и метко
описана реальная обстановка, детали быта.
Всякое позерство, языковая изощренность,
велеречивость встречали в авторе романа
яростного врага, образом предателя Мечика
он заклеймил беспринципность и фальши-
вую романтику. Но в реальности дел ге-
роев, в светлых их помыслах и стремлениях
живет иная, истинная романтика, прони-
зывающая все произведение. Да и буднич-
ные сцены вводятся вовсе не для того, что-
бы как-то снизить значение сделанного
людьми, а для того, чтобы художественно
оттенить, сопоставить обыкновенное и не-
обыкновенное, кэнкоетно-будничное и
трагически-высокое. На поверку оказывает-
ся, что будничная работа рядового парти-
занского отряда куда героичнее и роман-
тичнее сказочных выдумок о лихих руба-
ках, могучих богатырях, какими были на-
селены иные книги о гражданской войне.
И своей художественной работой и свои-
ми литературно-критическими суждениями
Фадеев способствовал решению ряда важ-
нейших эстетических проблем, поныне оста-
ющихся весьма актуальными. Это в пер
вую очередь вопрос о герое современности,
о положительном герое.
Открытие и выдвижение на авансцену
исторического действия нового героя — «че-
ловека массы», борца и победителя — вот
с чего начиналось социалистическое искус-
ство, заявившее о себе еще шедеврами
Горького. На споры о существе революции,
о характере изменений в людях, о спосо-
бах их изображения с особой убедительно-
стью ответил «Разгром». Сравнение романа
с вещами, где идеализировалась стихий-
ность или, наоборот, где организованность
отождествлялась с волюнтаризмом, нагляд-
но демонстрирует историчность авторского
взгляда, гуманистичность фадеевского про-
изведения. Отбрасывая модернистскую и
натуралистическую схематизацию человека
революции, опираясь на художественные
завоевания классиков, Фадеев активно со-
действовал утверждению советской литера-
туры на пути, которым она идет поныне.
Это путь углубленного постижения того,
как в огне борьбы и в гуще стройки, в ря-
дах коллектива перестраивается сознание,
внутренний мир человека, рождаются и
расцветают его лучшие, социалистические
качества.
Истерическая конкретность и романтиче-
ская устремленность в будущее! То и дру-
гое большинству мыслителей и художников
представлялось взаимоисключающим И да-
же в годы, когда революция практически
опровергла такое противопоставление, в
литературной критике и теории оно изжи-
валось очень медленно. Автору «Разгрома»,
в свою очередь, потребовалось немало вре-
мени и усилий, чтобы уточнить собственные
представления на этот счет. Как известно,
в его статьях и выступлениях 20-х годов
романтика отвергалась как приукрашива-
ние действительности, запальчиво выдви-
гался призыв: «Долой Шиллера!» Но он
всегда был противником всяких схем, не
принимал никаких эталонов — ни прими-
тивно-прямолинейного героя, ни персона-
жа, раздираемого придуманными противо-
речиями.
2
Умозрительное «осложнение» персонажей
Фадеев считал столь же ложным приемом,
как и создание схематически-прямолиней-
ных фигур. Он шел от жизни, полной дей-
ствительной сложности и противоречий и
вместе с тем прокладывающей дорогу но-
вому сознанию, новому строю чувств и мы-
слей. В горниле жизни, утверждал он, и
происходит духовное обогащение тех, кто
связал себя с пролетарскими революционе-
рами, большевиками. Уже в условиях ста-
рой жизни такие люди приобретают каче-
ства, которые обещают большие перемены
□ человеческом общежитии, в людских
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ДЕЛЛ «ОБЫКНОВЕННЫХ» ЛЮДЕЙ
243
умах и сердцах. Здесь — ответ на отнюдь
не устаревший вопрос- как правдиво пока-
зать доброе, светлое в народной среде до-
революционного времени. Эти качества пи-
таются и стимулируются не предрассудками
прошлого а свободолюбивыми традициями
народа, перспективами общественного про-
гресса.
Сосредоточиваясь на задачах психологи-
ческого порядка, Фадеев никогда не отде-
лял их от такой цели, как эпическая широ-
та изображаемых картин жизни. Еще до
«Разгрома» он вынашивал замысел боль-
шого эпического произведения об эпохе
гражданской войны, но почувствовал, что
пока не имеет достаточного опыта для его
создания, и стал работать над более ло-
кальной вещью — своим первым романом.
Конец 20-х—начало 30-х годов ознаме-
новались з нашей литературе появлением
историко-революционных произведений
эпического звучания. Как и некоторые дру-
гие писатели, Фадеев, приступая к работе над
«Последним из удэге», не собирался вос-
создавать эпос древних. Монументальность
нарисованных картин, широта изображения
общества в разных его разрезах, многопла-
новый охват исторических событий должны
были органически сочетаться с показом от-
дельных людей, своеобразных характеров
в их социальной определенности и в лич-
ном своеобразии, перипетиях духовного,
нравственного развития Синтез судьбы об-
щества и судьбы личности — вот что вы-
ступало на первый план в замыслах таких
произведений, как «Хождение по мукам»
А. Толстого, «Тихий Дон» М. Шолохова.
«Последний из удэге» А. Фадеева. Авторам
стали еще очевиднее закономерности исто-
рии, потому что их можно было познать с
вершины великих завоеваний социализма,
подтвердившего правильность общего хода
борьбы и возрастающую роль гуманисти-
ческих начал зо всей нашей жизни. Отсюда
новые структурные соотношения в литера-
турных произведениях. В них все реже
встречается собирательный образ народа-
массы, его показывают коллективом, состо-
ящим из множества отдельных, очень раз-
ных людей. Упор делается на художествен-
ное исследование сложных и многообраз-
ных отношений личности с обществом, с
другими людьми, на выяснение ее места и
роли з истории, в политических и мораль-
ных исканиях эпохи.
Фадеев не просто оказался з общем русле
литературного развития, он был в его фар-
ватере, первым ставя и решая идейные и
художественные проблемы современности.
К ним он по-прежнему шел от челове-
ка, от положительного героя. Оставаясь
верным образу самоотверженного револю-
ционера. стойкого и дисциплинированного
борца партии, Фадеев стремился к все бо-
лее разностороннему его изображению. Он
отстаивал один из существеннейших прин-
ципов социалистической эстетики. Этот
принцип гласит: цельность как отличитель-
ная черта нового героя не только не означа
ет духовного, нравственного единообразия,
но предполагает интеллектуально и эмо-
ционально богатую, интенсивно проявляю-
щую себя натуру. «Последний из удэге»
отличается не только эпической масштаб-
ностью, не также многообразием типов
большевиков-революционеров. По-фурма-
новски рисуя целый коллектив деятелей
партии, раскрывая поэзию партийной рабо-
ты, Фадеев углубляет тему партии. Ему
важно ярко индивидуализировать образы
коммунистов, глубоко заглянуть з их души
и сердца, проследить отношения этих лю-
дей с массами, друг с другом. Твердый, во-
левой Петр Сурков, гибкий и дальновид-
ный Алеша Маленький, душевный Сеня
Кудрявый, прямодушный Филипп Мартемь-
янов — широкая галерея типов представля-
ет в романе ту монолитную силу, имя кото-
рой — партия.
Симптоматична атмосфера, которая ца-
рит в каждодневной жизни рядовых участ-
ников революции — восставших шахтеров,
крестьян-партизан. Вспомним крестьянскую
семью Борисовых, связанную воедино не
только патриархальными привычками, но и
сознательно выбранной дорогой — вместе с
рабочими, с большевиками. Или другая
семья — шахтера Фили. Это, рассказывает
Фадеев, был «маленький трудовой союз»,
где каждый много трудился, заботился об
остальных, где все поддерживали друг
друга как могли; жилось членам этой
семьи нелегко, но «во всем, что они делали
и говорили, была какая-то внутренняя сла-
женность и теплота». А Чуркины? Кто в
городе не знал этой дружной и культурной
пролетарской семьи.
Из такой среды, в которой, несмотря на
гнет эксплуатации и бедности, зреют зерна
новых отношений, и вырастают подлинные
революционеры. Окружение богача Гимме-
ра духовно разлагает людей, пополняет ря-
ды палачей вроде Ланговогю и моральных
выродков вроде контрразведчика Марке-
10’
244
ВИТАЛИН ОЗЕРОВ
вича и его полубезумной жены Товарище-
ская спайка — та сила, которая возвышает
их антиподов, раскрывая лучшие человече-
ские задатки.
Б «Разгроме» скупо говорилось о прояв-
лении этих качеств, трагический разворот
событий и не способствовал этому. Они с
наивысшей силой проявились в обстоятель-
ствах чрезвычайных, в свершении подвига
самоотверженности. В «Последнем из удэ-
ге» показаны подвиги разного характера: и
отважная гибель в бою одного из Борисо-
вых, и выдержка бастующих рабочих, и
железная стойкость динамитчика Пташки.
В этом романе воспроизведена героичность
не только воинского подвига, но и всей
обыденной жизни людей, вырастающих во
внутренней готовности к нему.
Думается, в этом смысле и ныне очень
поучительна история Сережи Костенецкого.
Он из тех молодых интеллигентов, воспи-
танных з демократическом духе, кто горя-
чо тянулся к революции. Действительность
оказалась суровой, такие, как, к примеру,
Мечик, были потрясены ее внешней анти-
романтичностью, все больше отдалялись от
борющейся массы — она совершенно не со-
ответствовала их идеализированным пред-
ставлениям о революции. По-разному сло-
жились судьбы «попутчиков», как их когда-
то называли, далеко не все, к счастью, раз-
делили жалкую участь Мечика, но многим
пришлось всерьез перестраиваться. Сереже
Костенецкому повезло: юноша близко со-
шелся с Мартемьяновым и другими боль-
шевиками, они помогли ему расстаться с
книжными представлениями о борьбе, о
романтизме. На смену смутному идеалу
отважного покорителя земель и морей,
стоящего на голову выше обыкновенных
людей, приходит восхищение пролетарским
коллективом — стойким, сплоченным, вер-
ным общим интересам, спокойно самоотвер-
женным.
«Люди, круг которых все расширялся по
мере расширения поля деятельности Сере-
жи, уже не казались ему такими необыкно-
венными. Нет, люди были разные, но обык-
новенные. Наиболее бросающимися в глаза
качествами лучших из них были — немно-
гословно, точность, простота, естественность
в обращении друг с другом, какая-то орга-
ническая веселость, не шумная, спокойная,
и абсолютное бесстрашие. Немало он видел
вокруг себя людей неумных, слабых, не-
сдержанных и просто пьяниц, хвастунов».
Мечик увидел только таких. Не то 4ыло с
Сережей: «Но и они.— убеждается он,—
были сильны теперь какой-то общей связью
со всеми, которой соединила их жизнь».
А главное — Сережа нашел достойных во
всех отношениях людей, которые и стали
для него высоким идеалом.
Сложная цельность характера револю-
ционера, о которой уже шла речь как об
одном из творческих принципов Фадеева,
не так-то легко и быстро утверждалась в
эстетике и художественной практике. Н«:ше
искусство нс избежало крайностей, прешло
через полосу ожесточенных споров, превра-
щавших порой в яростных противников пи-
сателей, которые делали, в сущности, одно
и то же дело. Целеустремленность творче-
ских исканий Фадеева выступает тем отчет-
ливей, когда мы анализируем эти не со-
всем еще ушедшие в прошлое дискуссии.
Какой накал приобрели, например, в 30-х
годах споры о правомерности изображать
в драматургии либо только эпический ход
истории, либо конфликты семейно-бытового
характера. Годы показали неправильность
прямолинейного противопоставления раз-
ных сторон жизни советского человека,
противопоставления героических подвигов
и каждодневных трудовых дел и забот на-
рода.
Фадеев—критик и теоретик исходил из
того, что сам размах и пафос революцион-
ной борьбы, социалистического труда и
формирует яркие характеры—основной
предмет художественного исследова-
ния. Он высказывается за типизацию шекс-
пировской силы и глубины, критикует ряд
книг за слабость общечеловеческой мысли.
Насколько трудно бывает подняться к ши-
роким обобщениям, он иллюстрировал на
собственном примере. Бытовые детали в
«Последнем из удэге» кое-где «забивают»,
мешают «сделать нечто синтетическое».
Фадеев, не отвергая никаких форм, могу-
щих выразить правду жизни, предпочитал,
однако, ту, которая в формах самой жизни
отображает становление социалистического
бытия. Романтическая тональность его книг
не мешала ему переносить изображаемых
людей в действительную бытовую обстанов-
ку. Но он считал совершенно недостаточ-
ным бытописание, стремился к созданию
картин, где предстают значительные харак
теры в их жизненности и масштабности.
В «Заметках о театре», написанных в 193Б
году и не вошедших ни в собрание сочине-
ний писателя, ни в его сборник «За три
дцать лет», в этой связи критикуется дра-
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ДЕЛА «ОБЫКНОВЕННЫХ» ЛЮДЕЙ
245
магическая литература- «Наш советский
театр не нашел еще той синтегической, мо-
нументальной формы, которая в состоянии
была бы выразить зсю мощь борьбы рабо-
чего класса и величие его побед. Наша дра-
матургия еще не воплотила в искусстве те
характеры исключительной мощи, цельно-
сти ума, размах чувс~вований, характеры,
которыми так обильна наша эпоха».
Как видим, понятие цельности характера
опять выдвигается Фадеевым зо главд
угла. В «Последнем из удэге» он у труже-
ников, встающих на дорогу революции,
зорко подмечает качества, которые полно-
стью расцветут уже в будущем. Фадеев не
склонен преувеличивать силу этих ростков
Для философско-эстетической структуры
«Последнего из удэге» одной из ключевых
оказывается сиена, где списано посещение
Леной больницы (здесь работает ее отец)
Она наблюдает больных, пришедших на
прием. В глаза бросались людские несча-
стья, язвы, уродства, но не только это. «Во
всех этих людях, каждый из которых стра-
дал, отмеченный болезнью или уродством,
были как бы заключены разрозненные части
и стороны цельного образа, полного красо-
ты и сил,— нужно было, казалось, только
усилие, чтобы он воссоединился, сбросил с
себя все и пошел». Лене довелось встретить
и тех, в ком уже заметнее всего «воссоеди-
нение» разрозненных черт нового человека
Но гармоническое их слияние должен был
принести ход самой истории.
3
От мечты о новом человеке к изобра
жению его в полный рост, как воплощения
всего лучшего, что дал миру социализм,—
так можно подытожить многолетнюю рабо-
ту Фадеева над образом революционера,
советского патриота. В героях Великой
Отечественной войны Фадеев узнал людей,
заслуживающих безмерного уважения и
восхищения. В очерковой книге «Ленинград
в дни блокады» рассказано о многих из
них: военных и штатских, мужчинах и жен-
щинах. старых и молодых. В одном из
очерков подробно развиты неизменно вол-
новавшие писателя мысли о молодежи.
«В беседе возник вопрос о так называе-
мом «нозом человеке». Нельзя было без
волнения слушать, как мои собеседники
старшего и младшего поколений говорили
о новом человеке как о мечте будущего, как
о чем-то таком, чего еще нужно достичь.
не подозревая, что они-то и есть живые
новые люди, каждый шаг которых в Вели-
кой Отечественной войне нашего народа
освещен светом самых больших мыслей и
дел, какие только знало человечество».
Светом больших мыслей и дел озарены
лучшие произведения советских писателей о
трагических и героических событиях тех
лет, произведения, написанные в разной
художественной манере. В их ряду особое
место принадлежит «Молодой гвардии» —
она синтезировала художественные по-
иски современности. Выражая чувство
гражданской гордости народа-победителя,
высоту политических и нравственных
стремлений, проверенную в войне и обеща-
ющую новый исторический подъем, Фадеев
теперь широко и свободно пользовался ро
мантическими красками. «Молодая гвар-
дия», эта поэма в прозе, воспринимается
как тяготеющее к эпической полноте пове
ствование о советском обществе, борющем-
ся народе, его доблестных юных сынах и
дочерях. В ореоле духовной и нравствен-
ной красоты предстают перед нами моло-
догвардейцы— олицетворение самого луч-
шего, что порождено социалистическим
образом жизни.
Каждый из персонажей романа — само-
бытная личность, не похожая на другую,
как не похожи, например, Олег Кошевой и
Сережа Тюленин, Уля Громова и Любя
Шевцова. И все-таки на страницах «Моло-
дой гвардии» нарисован портрет по-
коления. Что же объединяет краснодон-
ских подпольщиков? Именно те качества,
которые с такой художественной силой
поэтизировал автор- самоотверженность в
борьбе, моральная чистота, вера в комму-
нистические идеалы, духовная цельность
Но выше мы не зря говорили о сложной
цельности характера как одном из эстети-
ческих принципов Фадеева. Романтически
поспевая новое поколение, он остается тон-
ким аналитиком, внимательным к диалек-
тике действительности, внутреннему много-
образию политически единого коллектива.
Молодогвардейцы с молоком матери впита-
ли нормы и правила социалистической жиз-
ни. А эти нормы и правила складывались
десятилетиями, они отразили и бурный
энтузиазм, рожденный революционными
штурмами, и опыт деловитости, приобре-
тенный на грандиозных стройках первых
пятилеток Что-то сохранилось от прожи-
тых лет, что-то переплавлялось в челове-
ческих душах, появлялись новые качества,
246
ВИТАЛИЙ ОЗЕРОВ
и все это по-своему выразилось в поколе-
нии предвоенных и военных лет. Совокуп-
ность типичных его качеств Фадеев выра-
зил в очень емкой характеристике: «...меч-
тательность и действенность, полет фанта
зии и практицизм, любовь к добру и беспо-
щадность, широта души и трезвый расчет,
страстная любовь к радостям земным и са-
моограничение— эти, казалось бы, несоеди-
нимые черты вместе создали неповторимый
облик этого поколения».
В критике много и справедливо говори-
лось о поэтической атмосфере романа, об
ощущении внутренней силы и красоты,
исходящем от его героев. Меньше обраща-
лось внимания на синтез качеств, которые
раньше казались несовместимыми, а теперь
сливаются органически, выражая пафос
нашей героической и по-деловому целе-
устремленной социалистической жизни.
Такие качества и отличают молодое по-
коление и напоминают о его связи с пре-
дыдущими. О будущем страстно мечтал
Лезинсон, и борцом он стал тогда, когда
задавил в себе бездейственную надежду на
красивую птичку, которая вылетит из объ-
ектива фотоаппарата, и научился практи-
чески приближать то, что рождается и
«должно быть». Умный тактик, искусный
организатор Алеша Маленький вынужден
был погрузиться в гущу не терпящих отла-
гательства сиюминутных дел; но мыслью
он тоже устремлялся далеко вперед. В ар-
хиве Фадеева сохранились страницы, опи-
сывающие Алешины планы преобразования
края: «Огромные массивы страны лежали
перед ним — миллионы тонн угля, руды,
древесины! Одинокий кочевник бродил с
кремневым ружьецом, мужик ворочал пни
и ковырял сохой эту горькую неподатливую
землю; но Алеша уже видел ее покрытую
сетью электрических станций, взнузданную
шоссейными, железными, воздушными ма-
гистралями, в могущественных комбинатах
руды, топлива». Белогвардейцы и оккупан-
ты задержали осуществление этих планов,
но настало время, когда большевики смело
взялись за их реализацию.
«Мечтательность и действенность»— тра-
диция лучших людей нашего народа, и сча-
стье молодогвардейцев, что они выросли в
те годы, когда эти качества стали стилем
жизни миллионов. Неправомерно противо-
поставлять одно другому. Отмечая преемст-
венность достигнутого разными поколения-
ми, не будем, однако, забывать и об исто-
рических обстоятельствах. Нет ничего уди-
вительного в том, что Левинсон или Петр
Сурков не имели реальной возможности от-
даться тем «радостям земным», которые
были вполне доступны молодогвардейцам
и которые сии защищали от захватчиков,
как и самый строй советской жизни. Вы-
нужденное трудными условиями самоогра
ничение наших предшественников не обяза-
тельно сковывало их интеллектуальную и
эмоциональную жизнь, как утверждают
иные современные толкователи, но и разви-
вало чувство коллективизма, общественной
ответственности — существеннейшие пред-
посылки расцвета социалистической лично-
сти. Молодогвардейцам уже не приходится
обсуждать проблему самоограничения, они
естественно идут на него, когда к этому
обязывает обстановка, но им и в голову не
приходит подавлять душевные, сердечные
порывы, если в этом нет абсолютной необ-
ходимости.
Посмотрим с этой точки зрения хотя бы
на Олега Кошевого. Сн по-юношески общи-
телен и непосредствен, весел, приветлив,
жизнелюбив. Им владеет неуемная жажда
деятельности, желание вмешиваться в
жизнь людей, чтобы внести в нее что-то
свое, обогащающее и возвышающее ее.
Олег прост и естествен, чужд какого бы то
ни было рефлектирсвания, не собирается
создавать между собой и остальными мо-
лодогвардейцами дистанцию, которую Ле-
винсон считал обязательной во взаимоотно-
шениях руководителя и подчиненных. Непо-
средственность непосредственностью, одна-
ко и Кошевому приходится задуматься о
том, что требует жизнь от руководителя.
«...Не только мысль о господстве над това-
рищами, но даже простое невнимание к
ним. к их мнению и опыту были противны
его душе. Но он все более сознавал, что
успех или неуспех их деятельности во мно-
гом зависит от того, насколько он, Олег,
среди всех своих друзей сможет все преду-
смотреть или ошибется.
Он всегда был возбужденно-деятелен,
всегда весел и в то же время аккуратен,
расчетлив, требователен. Там, где дело ка-
салось его одного, в нем еще сказывался
мальчишка,— ему хотелось самому раскле-
ивать листовки, жечь скирды, красть ору-
жие и бить немцев из-за угла. Но он уже
понимал выпавшую на его долю ответст-
венность за все и за всех и смирял себя».
Молодые подпольщики Краснодона запо-
минаются читателю потому, что они остают-
ся самими собой в своеобразии стремлений
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ДЕЛА «ОБЫКНОВЕННЫХ» ЛЮДЕН
247
и характеров, хотя страшные испытания ос-
тавили глубокие рубцы на их сердцах. Прав-
да, в первой редакции романа, где вся тя-
жесть работы по организации подполья была
переложена на плечи молодогвардейцев, на-
метилось несколько искусственное их
«овзросление». Например, в уста Олега
автор вложил развернутый философский
диалог, произносимый перед немецким ге-
нералом и не очень свойственный юноше.
А самое основное — не получили глубокого
отображения те связи молодежи с больше-
виками старшего поколения, без которых
краснодонцы не могли бы так быстро при-
обрести организаторские навыки, искусство
конспиративной работы.
Творческую истерию романа несправедли-
во рассматривать вне общего творческого
пути автора, системы его политических и
эстетических воззрений. Он всегда заботил-
ся о воспроизведении социальных связей,
соединяющих отдельные классы, группы,
прослойки общества, разные поколения. Да-
же в глухую тайгу, где действует отряд
Левинсона, приходит из города долго ожи-
даемая директива, определяющая дальней-
шую партизанскую тактику. В «Последнем
из удэге» множество связей и столкновений
объясняют взаимоотношения представите-
лей разных классов и национальностей; рас-
коловшихся было з спорах партизан цемен-
тирует дошедшее из-за стен тюрьмы письмо
подпольного обкома партии. Трудно удер-
жаться, чтобы не процитировать вдохновен-
ные слова Фадеева о том, что значит партия
в общенародной жизни:
«Ни один король, царь, президент или ка
кой-либо другой руководитель современного
буржуазного государства и никакой папа,
банкир или закон никогда не имели и не
могли иметь такой власти над своими под-
чиненными, какую небольшая группа людей,
сидящих за толстыми каменными стенами,
за семью замками, за сонмом часовых и
надзирателей, имела на Петра, Алешу и
Мартемьянова, а через них на десятки и сот-
ни, а через этих па десятки и сотни тысяч
восставших людей.
Власть эта была признана Петром, Але-
шей и теми, кто шел за ними, добровольно
п была основана на силе простой разумной
мысли, очищенной от всяких побочных соо-
бражений и потому совершенно бесстраш-
ной, мысли, настолько жизненно правдивой,
то есть настолько соответствующей ходу
самой жизни п стремлениям людей, что она
приобретала характер материальной силы»
Тем более соответствующим ходу самой
жизни было руководство партии всей
подпольной борьбой против фашистских
оккупантов. К этой работе партийные
организации готовилисьзаранее, она направ-
лялась из одного центра, координировалась,
совершенствовалась. Рисуя эпическую кар-
тину Великой Отечественной войны, было
невозможно обойти такую типическую осо-
бенность партизанского движения, как его
целенаправленность, непосредственная и по-
стоянная связь с партийным руководством.
Вопреки иным интерпретаторам «Молодой
гвардии» Фадеев вовсе не ставил принци-
пиальной своей задачей изображать моло-
дежь одну, без старших товарищей и настав-
ников. Он с самого начала работы пытался
выяснить, кто же и как осуществлял это ру-
ководство В материалах ЦК ВЛКСМ, зна-
комство с которыми заставило Фадеева
взяться за тему нового романа, таких све-
дений не содержалось; писатель надеялся
собрать их во время поездки в Краснодон,
расспрашивал своих собеседников на этот
счет, но не получил обстоятельных ответов,
так как партийное подполье было законспи-
рировано и о его деятельности мало кто
знал. Тогда перед Фадеевым возник вопрос
о введении в роман вымышленных образов;
на собрании прозаиков 18 февраля 1947 го-
да он говорил, что история Шульги «произо
шла с другим человеком, в другой обстанов-
ке и перенесена мною в условия Краснодона
и дополнена некоторыми своими мыслями
на этот счет» (архив Союза писателей
СССР). Помимо тех, кого мы знаем по опу-
бликованному тексту, черновые материалы
сохранили наброски еще ряда образов.
Так, в черновиках 13-й главы выведен воен-
врач Федор Федорович, человек старшего
поколения, тесно связанный с молодежью
Краснодона.
Создавая историко-документальный ро-
ман, Фадеев не решился расширять его за
счет большого количества вымышленных об-
разов, хотя некоторые из его персонажей не
имеют реальных прототипов (Шульга, Про-
ценко, генерал по прозвищу Колобок, шах-
тер Кондратович и другие). В то же время
писатель невольно увлекся, чрезмерно ро-
мантизируя юных героев и кое-где наделяя
их слишком уж большой «взрослостью». В
результате — то нарушение общей полноты
картины и художественных соотношений,
которое несомненно в первой редакции. В
скобках заметим, что такое критическое за-
мечание ничуть не зачеркивает достоинств
248
ВИТАЛИИ ОЗЕРОВ
первого варианта романа. Выдающееся это
произведение имело право на жизнь и в том
виде, в каком увидело свег. Сила художест-
венного обобщения возросла, когда типиче-
ские явления эпохи, не обойденные, но нес-
колько приглушенно выраженные з произ-
ведении, получили яркое воплощение после
дополнительной авторской работы.
На переработку «Молодой гвардии» Фаде-
ева толкнуло не только чувство долга. С
каждым годом становились известными до-
полнительные факты о краснодонском пар-
тийном подполье. Многие из них находили
отражение и в печати. Уже в 1948 году
«Комсомольская правда» обнародовала на-
сыщенную богатым фактическим материа-
лом статью преподавателя Ворошиловград-
ского пединститута Р. Новоплянской «Но-
вое о героях Краснодона» — о том. как ком
мунисты руководили молодогвардейцами. В
1950 году «Знамя» опубликовало статью
секретаря Всроши.ювградского обкома пар-
тии А. Гаевого «Они идут с нами» — об ис-
тории создания летом 1942 года подпольной
партийной организации в Краснодоне. Фа-
деев был знаком и с диссертацией вороши-
ловградского преподавателя Г. Марголина
на тему: «Ворошиловградская областная
партийная организация во главе народных
масс в борьбе против немецко-фашистских
оккупантов в 1942—1943 годах». Из печати
известно письмо Г. Марголину, в котором
Фадеев признает, что «теперь вполне прояс-
нилось» многое, что было неясным в дея-
тельности большевистского подполья. Д4ож-
но сослаться и на хранящийся в архиве от-
зыв Фадеева об этой диссертации: она сня-
ла «всякую возможность ложного представ-
ления о деятельности «Молодой гвардии»
как о чем-то единоличном».
В общем, вполне правомерен вывод, ко-
торый сейчас разделяет большинство иссле-
дователей: логика творческого развития Фа-
деева, ставшие ему известными новые исто-
рические данные и материалы подкрепили
внутреннюю готовность писателя перерабо-
тать первую редакцию «Молодой гвардии».
Сравнение первой и второй редакций под-
тверждает верность автора его взгляду на
советское общество как монолитный коллек-
тив человеческих личностей, духовно обога-
щающихся в этом боевом единстве.
Но, к сожалению, предубеждения, связан-
ные с творческой историей «Молодой гвар-
дии», еще не изжиты, время от времени по-
являются высказывания, ставящие под со-
мнение необходимость сделанных автором
дополнений и исправлении. Авторы уверяют,
что первая редакция романа ярче и целост-
нее второй, что при переработке произведе-
ния были достигнуты лишь частные успехи,
зато произошли большие потери, особенно
в изображении молодежи, потому что якобы
оказалась затушеванной добровольность ее
подвига.
Анализ текста убеждает в ошибочности
этих утверждений. В итоге сделанной работы
философская концепция вещи не пострада-
ла, а расширилась и углубилась, образы мо-
лодых героев не потускнели, а эмоциональ-
но обогатились Да и почему полнота кар-
тины событий эпического характера, худо-
жественное изображение основных движу-
щих сил Великой Отечественной войны ме-
шают показать добровольность подвига мо-
лодогвардейцев? Нигде в романе не переос-
мысливаются стимулы их вступления в
борьбу против оккупантов. Сцены, в кото-
рых действуют взрослые, не потребовали
купирования эпизодов, где нарисована мо-
лодежь.
Возвращаясь к тексту произведения, Фа-
деев заботился о том, чтобы сохранить чер-
ты юности, характеризующие героев Крас-
нодона, передать свежесть их жизневоспри-
ятия. Например, в 27-й главе появилась
сцена посещения Олегом Кошевым семьи
Иванцовых Как щедро она выписана: шут-
ки, смех, веселое ребячество. Эта вставка,
как и ряд других, имеет целью сделать обра-
зы юных героез глубже, многокрасочнее. Об-
разы их вовсе не отступили на задний план,
они приобрели большую жизненную убеди-
тельность. Роман выиграл и в политическом
и в художественном отношении, когда автор
новыми ситуациями подтвердил ту характе-
ристику молодого поколения, которая охва-
тывает не только присущие ему мечтатель-
ность, широту души, но также действен-
ность, практицизм, трезвый расчет Показав
«лабораторию» подпольной работы, ее на-
правляющие силы, Фадеев избежал риторич-
ности, угрожавшей некоторым образам мо-
лодогвардейцев. Согласно второй редакции,
основные боезые дела молодежь Краснодона
совершает по заданиям подпольного райко-
ма партии, в соответствии с общим планом
действий. Использование комсомольцами
типографского шрифта тоже вошло в план
этих действий: выкопать шрифт и восполь-
зоваться им для собственных целей разре-
шил молодогвардейцам Лютиков. Райком
партии принял решение вывешивать в дни
праздников красные флаги В этих и подоб-
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ДЕ ПА «ОБЫКНОВЕННЫХ» ЛЮДЕЙ
249
ных им случаях молодые подпольщики дей-
ствуют как члены единой, организованной,
дисциплинированной армии советских пат-
риотов
Введенные в роман и переработанные
сиены еще резче оттеняют дельность поло-
жительного характера. Она не приходит са-
ма собой, но обретается в борьбе, поисках,
преодолении внешних трудностей и внутрен-
них противоречий. Стремление к ней — са-
мый верный путь достижения высокого иде-
ала. При всей своей «идеальности», герои
Фадеева неизменно сохраняют качества
обыкновенных земных людей; они выглядят
красивыми духовно (а нередко и внеш-
не) не потому, что поставлены на ко-
турны. а потому, что раскрываются в глав-
ных проявлениях своей целеустремленной
натуры. При этом в фокусе писательского
внимания оказываются не частные приметы
жизни, не второстепенные черточки характе
ра, а его наиважнейшие особенности
Этими особенностями обусловлен боевой и
моральный рост и Морозки и Сережи Кос-
тенецкого, который расстался с наивными
иллюзиями ради цельного взгляда на мир,
коллектив, героизм. Образы молодогвардей-
цев знаменуют дальнейшее развитие челове-
ческого характера в новых социальных ус-
ловиях. Очи привлекают своей гармонич-
ностью, за которой проступает система глу-
боко человечных отношений, сложившихся
в социалистическом обществе.
Фалеевская эстетика положительного об-
раза, на каш взгляд, полно и точно выраже-
на в одной из его бесед с читателями. Фа-
деев так объяснил свое отношение к этому
образу:
«Молодогвардейцы — это, разумеется, пе-
редовые, но в то же время и обыкновенные,
простые советские юноши и девушки...
Но, как вы знаете, живая жизнь бывает
«запятнана» многими пустяками и случай-
ностями... Их вовсе не обязан показывать
художник, совершенно не обязан. А особен-
но если приходится изображать людей в
сложный и острый период жизни, когда рас-
крываются самые сильные стороны в людях.
Разве вы не знаете, что настоящий человек
пробуждается в самых лучших своих сто-
ронах, когда стоит перед большим испыта-
нием?
Изображая молодогвардейцев, пришлось
отбросить мелкое, лишнее, повседневное и
рассказать главное. В этом состоит задача
всякого истинного художественного произ-
ведения...
Значит, дело не в идеализации, а в спосо-
бе изображения человека, Когда хотите изо-
бразить человека с любовью показать его
настоящие, подлинные черты, это не значит,
что вы должны замалчивать в человеке его
недостатки, а это значит, что способ изо-
бражения должен быть такой, когда недо-
статки не мешают читателю любить этого
человека».
Концепция героя и героического, которую
развивал Фадеев, подводит к широким вы-
водам о значении писательского труда в на-
шу эпоху, о миссии советской литературы
Всемирно историческая задача советского
искусства состоит в том, чтобы правдиво
и впечатляюще раскрыть перед человече-
ством силу и привлекательность социализ-
ма.
Сделать это — значит сказать истинную
правду о судьбах мира, укрепить у миллио-
нов людей веру в будущее. Сделать это —
значит нанести мощный удар на решающем
направлении идеологической борьбы, где на-
ши противники из кожи вон лезут, чтобы
любым способом скомпрометировать соци-
ализм. Когорта писателей, к которой при-
надлежал Фадеев, сумела показать социа-
листическое общество как прекрасную
юность мира.
Но что это такое — «сила и привлекатель-
ность социализма»? Ни в коем случае не
изображение пасторалей, безбурного сытого
существования. Современность — это кипе-
ние страстей, столкновение позиций, труд
и борьба во имя благородных иде-
алов коммунизма, реального счастья наро-
да. Красота борьбы за социализм,
высота духовного, нравственного напряже-
ния, обретаемая людьми в ее ходе, — цент-
ральная идея лучших произведений совет-
ской литературы, книг Фадеева. Автор
«Разгрома» и «Молодой гвардии» избирал
для своих романов коллизии предельно дра-
матические, не боялся трагических финалов,
и они по своему эмоционально-эстетическо-
му заряду оказались сродни знаменитой
«Оптимистической трагедии» Вс. Вишнев-
ского. Фадеев был непримирим как к лож-
ным тенденциям «дегероизации», так и к «те-
ории» бесконфликтности. Важнейшей сто-
роной борьбы за социализм он считал борь-
бу за душу человеческую, за выпрямление
и нравственное возвышение личности. Его
книги очень созвучны нашей сегодняшней
литературе с ее повышенным интересом к
гуманизму, морально нравственной пробле-
250
ВИТАЛИИ ОЗЕРОВ
матике, со стремлением познать историю че-
рез живого человека.
Б человеке труда Фадеев нашел высшее
воплощение прекрасных моральных ценно-
стей социализма. В «Молодой гвардии» Фа-
деев, как и прежде, пользуется приемом кон-
трастного изображения, прямого противо-
поставления положительных и отрицатель-
ных персонажей. Враги разоблачаются пре-
жде всего нравственно, как выродки, недо
стойные звания человеческого, заслуживаю
щие лишь ненависти Еще мощнее стали те-
перь силы нового, и автор подчеркивает, что
фашистов не только ненавидят — над ними
насмехаются, их презирают. Сталкивая в
смертельной схватке людей-антиподов, Фа-
деев тем самым еще ярче оттеняет мораль-
ное превосходство революционера, совет-
ского патриота.
Как мы уже отмечали, за редкими исклю-
чениями это моральное превосходство про-
является у фадеевских героев не в деклара-
циях, а з сознательных поступках, во всей
их жизненной практике. Участник перма-
нентно возникавших дискуссий о гуманиз-
ме, Фадеев признавал один его вид — бое
вой, действенный, реально поднимающий
человека. Пассивная созерцательность, прек-
раснодушная болтовня о человеке вместо
борьбы за его свободу и счастье — удел
таких, как Мечик Тему труда Фадеев тол-
кует в свете всей своей системы взглядов на
гуманизм. В последние годы жизни, неодно-
кратно ставя ее как главную для советской
литературы, он требовал не узкопроизвод-
ственных описаний, но вдохновенного изо-
бражения личности, увлеченной и окрылен-
ной творческой деятельностью. В этой дея-
тельности и обретает себя любой рядовой,
простой человек, становясь сознательным
строителем коммунизма
4
Драматизм охватившей земной шар борь-
бы сил социализма и капитализма, добра и
зла, гуманности и насилия осознавался Фа-
деевым как основная историческая, этиче-
ская, психологическая коллизия, ждущая
своего воплощения в больших характерах,
острых конфликтах. В кипении невиданных
социальных боев, в утверждении новой мо-
рали нового общества, был убежден писа-
тель, и расцветут все потенции «человека
массы», ставшего хозяином истории. Отсю-
да — непрестанный интерес Фадеева к ре-
волюционной романтике, к романтизму и
его взаимоотношениям с реализмом.
Мы можем с удовлетворением отметить,
что сейчас эти проблемы снова оживленно
обсуждаются нашим литературоведением;
пи к чему хорошему не могло привести от-
брасывание романтики, которым занялись
было сторонники «дегероизации». Важно
лишь, чтобы, решая на современном этапе
и по-современному эту проблему, исследо-
ватели не допускали новых односторонно-
стей, гиперболизируя романтику и противо-
поставляя ее методу социалистического ре-
ализма.
Творческий опыт и теоретические размы-
шления Фадеева дают поучительный мате-
риал и для истории вопроса, и для сегод-
няшнего его понимания. Его отношение к
романтике, романтическому прошло не-
сколько стадий: пресловутый призыв «До
лой Шиллера!», связанный с отрицанием
романтического начала; определенная его
гиперболизация в дискуссии 1946—1947 го-
дов; акцепт на героических буднях социа-
лизма в пору работы над «Черной метал-
лургией» и т. д. Были ошибки, неточности,
пересмотры, но никогда не покидала писате-
ля убежденность в важности искусства ду-
хоподъемного, дающего людям крылья для
дальнего полета, открывающего необозри-
мые просторы для интеллектуального и эмо-
ционального взора.
Эта убежденность—завет нынешним пи-
сательским поколениям. И она вовсе не при-
страстие к единообразным канонам. В по-
следней своей литературно-критической ра-
боте «Заметки о мастерстве» Фадеев развил
соображения, к которым он шел в течение
ряда лет. Автор настаивает тут на диффе-
ренцированном понимании проблемы, необ-
ходимости говорить о революционной ро-
мантике как существенной стороне социали-
стического реализма и с романтической фор-
ме как одной из разновидностей в многооб-
разии форм нашего искусства.
О роли и месте романтики в творчестве
Фадеева спорят и, наверное, будут продол-
жать спорить, тем более что перед нами
своего рода художественный феномен: ро-
мантическая приподнятость слита с реали-
стическим пристрастием к деталям быта и
окружающей обстановки, с психологической
глубиной изображения. Враг нудного быто-
писательства, унылого жизнеподобия, книж-
ных красивостей. Фадеев отстаивал роман
тику, которую возможно сформулировать
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ДЕЛА «ОБЫКНОВЕННЫХ» ЛЮДЕЙ
251
как необыкновенность обыкно-
венного.
За этими словами стоит многое, и прежде
всего массовый характер героизма эпохи,
когда на борьбу за советский строй встали
миллионы, когда — спустя четверть века —
подпольные организации борцов с фашист-
скими оккупантами, подобные молодогвар-
дейской, действовали сотнями и тысячами.
С необыкновенных по сути своей людях,
тех, кого принято называть людьми «прос-
тыми», «обыкновенными», особенно важно
задуматься применительно к мирным дням
Советского государства. Автор этих строк
сделал несколько попыток реконструировать
с помощью архивных материалов, писем
Фадеева и воспоминаний его друзей замы-
сел оставшегося незаконченным романа
«Черная металлургия». Даже фрагменты
романа, его планы и черновые записи убеж-
дают в принципиальном значении смелого
творческого замысла Фадеева. Время требо-
вало показать повседневные дела, быт стро-
ителей коммунизма, глубинные процессы,
происходящие в их сознании, и показать не
через «приземленных» героев, какими насе-
ляли свои книги иные писатели, а через
призму истории, в подлинной значительно-
сти того каждодневного, а на самом деле
великого, что происходит в действительно-
сти. И Фадеев задумал художественно рас-
сказать обо всем этом, о зсемирно-историче-
ском содержании будто бы неприметных
мирных будней социализма.
Этот замысел рождался в борьбе за осу-
ществление идейно-творческих задач, сохра-
нивших свою актуальность и в наши дни.
В середине 50-х годов, когда начинался
новый этап общественной жизни, тема ком-
мунистического труда с особой остротой
звучала в литературе. В канун и во время
Второго съезда писателей СССР (1954)
развер.нулись оживленные дискуссии о со-
циальной направленности произведений ис-
кусства, о современном понимании положи-
тельного героя. В ходе дискуссий было под-
черкнуто значение современной темы, под-
верглись критике тенденции к очернитель-
скому изображению или, наоборот, к лаки-
ровке действительности
Узкие и недиалектические взгляды были
оспорены и на писательском съезде. В речи
на съезде Фадеев выступил с ясной точкой
зрения на героя современности. «Мы не мо-
жем,— подтвердил он,— не говорить о поло-
жительных и отрицательных образах в ли-
тературе, потому что и в жизни силы нового
и старого мира не безличны, они воплоща-
ются в живых людях, а мы, писатели, не
просто описываем людей, а выносим им
нравственный приговор». Фадеев имел в ви-
ду не только разного рода теоретические
построения, но и художественную практику
тех лет.
Литература дала немало примеров вер-
ного осмысления кипучей трудовой жизни
народа. «Русский лес» Л. Леонова, «Иска-
тели» Д. Гранина, очерки Б. Овечкина полу-
чили самое широкое читательское призна-
ние. Но проявились и ошибочные тенденции
связанные с изображением современника,
строителя коммунизма, человеком малень-
ким, общественно пассивным интеллектуаль-
но бедным. За положительных героев неко-
торые писатели выдавали людей, поглощен
ных узколичными нуждами, далеких от об-
щественных интересов. Имея в виду такие
сочинения, Фадеев на X Московской област-
ной партийной конференции заявил, что
«главный недостаток наших романов в том,
что они лишены настоящих, больших крыль-
ев, способных поднять человека так, чтобы
у него дух замер и, как Гоголь сказал, «ста-
ло видно на все стороны света».
О «глазном недостатке» Фадеев говорил
не вскользь, а на примере талантливых про-
изведений известных писателей. Оь с ува-
жением и интересом следил за творческой
работой В Некрасова, но доброе отношение
к писателю не помешало Фадееву, анализи-
руя его повесть «В родном городе», сказать
о характерных эстетических просчетах: «.. В
повести нет могучего дыхания времени,
жизнь течет, но не преобразуется ради ве-
ликих целей. Мы зовсе не против показа на-
ших будней, но мы за показ того, как фор-
мируется и побеждает в них человек нового
общества. Труд советского литератора толь-
ко тогда имеет смысл, когда он освещен
великими, всечеловеческими идеалами наше-
го века».
Одновременно выступая против облегчен-
ного взгляда на жизнь, против идеализации
ее, схематического выпрямления человечес-
ких характеров, Фадеев решительно отверг
прозвучавшие было требования обязательно
вводить положительных героев даже в са-
тирическую комедию. Одна из дневниковых
записей Фадеева, относящихся, к 1955 году,
гласит: «Теория бесконфликтности», затуха-
ния борьбы со всеми живыми носителями
взглядов и психологии собственничества со-
седствует с лжеромантической школкой. »
Синтез философски осмысленного эпичес-
252
ВИТАЛИЙ ОЗЕРОВ
кого изображения действительности и скру-
пулезного анализа повседневной жизни ря-
довых тружеников — вот что представлялось
Фадееву-художнику велением времени. При-
ступая к роману о советском рабочем клас-
се «Черная металлургия», писатель хотел
показать советское общество на пороге ком-
мунизма, поставить крупные проблемы вос-
питания нового человека, чьи высокие мо-
ральные качества на этот раз выявляются
не в исключительной ситуации подвига, а в
повседневности трудовых будней. Тесное пе-
реплетение производственных и морально-
этических, социальных проблем должно бы-
ло придать большой смысл и содержание
обыденным делам и нуждам людей.
К сожалению, роман остался незавершен-
ным. Во многом это объясняется тем, что
оказались несостоятельными основные его
сюжетные линии (изобретение нового спосо-
ба плавки стали, история людей, несправед-
ливо объявленных врагами) Сказалось и
общее болезненное состояние автора, не на-
шедшего сил для перестройки произведения,
когда выявились эти просчеты. А жаль: ведь
Фадеев хотел внести свою лепту в стоящую
поныне перед нашим искусством эстетичес
кую задачу — показать, как в текущей, пов-
седневной жизни людей, в их труде, быте
неизбежно проявляются значительность и
масштабность современности. Наиболее су-
щественное, что, судя по всему, отличало бы
это произведение,— изображение полноты,
многогранности социалистического бытия.
Из опубликованных глав, набросков и плана
романа мы узнаем, что в центр повествова-
ния выдвигался рабочий класс, труд
металлургов. Жизнь производства, отноше-
ния внутри коллектива, роль партийной и
профсоюзной организаций, воспитание мо-
лодежи, политическая и культурная уче-
ба— в сфере внимания автора многие сто-
роны действительности. Каждая выглядит
тем полем, где идет сражение за душу че-
ловека, формирование коммунистической
морали. Позиция людей определяет их место
в спорах вокруг новаторского предложения:
понимание своей роли в обществе заставля-
ет держаться так. а не иначе молодого ра-
бочего Павла Кузнецова, членов рабочей
династии Челноковых...
Да, бесконечно многообразна жизнь и
каждое ее проявление не оставляет равно-
душным художника. Все, что происходит
□округ в какой-то мерс отражается на внут-
реннем облике его героев. Но Фадеев
последовательно исходит из подчеркива-
ния главной доминанты, обусловливаю
щей нравственное развитие человека социа-
лизма. В одном из писем 1953 года он ут-
верждал: «...Люди через социалистический
труд, все более сознательный, все более
коллективный и творческий, все более ста-
новящийся трудом-наслаждением, преобра-
зуют самих себя, душу свою, быт свой, от-
ношения свои — идут к коммунизму, когда
счастье творческого труда и «разумных,
прозрачных» отношений между людьми ста-
нет достоянием всех людей и во всех
сферах их жизни». Сейчас не так уж редко
читаешо книги, где нравственная проблема-
тика развивается сама по себе, словно чело-
век не находится в многообразных взаимоот-
ношениях с трудовым коллективом, общест-
венными организациями, множеством людей,
и тем полезнее вспомнить эти слова Фадее-
ва. Своим романом он предполагал отклик-
нуться и на вспыхнувшую дискуссию о по-
зитивном и критическом освещении совре-
менной жизни.
3 те годы еще далеко не разоружились
сторонники декоративной помпезности; ак-
тивно выступали и сочинители, которые ес-
тественное неприятие этой помпезности до-
водили до отрицания героики вообще и зва-
ли выискивать одно только отрицательное,
темное, ущербное. Не изменяя природе сво-
его романтического, жизнеутверждающего
таланта, Фадеев посчитал необходимым
внимательнее приглядеться к противоречи-
ям действительности, В период работы над
«Черной металлургией» он писал А. Колес-
никовой:
«Как-то в одном из разговоров... ты гово-
рила, что я по роду своей деятельности и
характеру жизни «не знаю» и «не вижу»
многих темных сторон жизни и дурных лю-
дей, как знаешь и видишь их ты. Я и тогда
говорил, что это ложное представление о
нас, писателях, обо мне в частности. Луч-
шие из нас (отнесу себя, черт возьми, к
«лучшим»!)зидят и темные стороны жизни
п дурных людей более остро, чем многие из
окружающих нас... По складу своего харак-
тера я больше склонен видеть все лучшее в
людях и именно это изобра/кать, чтобы был
перед глазами людей хоть какой-нибудь об-
разец. Но ты была права в том смысле, что
жизнь надо изображать правдивей, реаль-
ней, не уходя от ее тяжестей, грубостей,
подлостей, трудностей. Тогда и хорошее,
передовое будет выглядеть не как приукра-
шивание. а как результат живых человечес-
них уси 1нй. В сущности, такой счет предъя-
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ДЕЛА «ОБЫКНОВЕННЫХ» ЛЮДЕЙ
253
вляет нам теперь партия, наша печать, та-
ково народное требование. И вот на это
требование я хочу ответить своим новым
романом».
Не уходить от тяжестей жизни... Эту
мысль, конечно же, охотно повторит и сего-
дня каждый писатель-реалист. Но ради че-
го «не уходить», какую преследуя цель? От-
вет на этот вопрос, наверное, и определяет
верность художника жизненной правде. Кон-
статировать «всеобщность» обывательских
нравов, «неизменность» подлостей и грубо-
стей— значит остаться натуралистом быто-
писателем. Подлинный художник социали-
стического реализма не пройдет мимо «ре-
зультата живых человеческих усилий», про
являющихся в жестокой борьбе нового со
старым и весомых именно потому, что они
требуют максимального напряжения сил,
ума, энергии передовых людей. Такими
людьми населены романы Фадеева, они
должны были стать и героями «Черной ме-
таллургии». И по-прежнему писатель был
чуток к лучшему в людях, хотя это лучшее
не сразу бросается в глаза. Вглядеться в
противоречивые, сложные факты, раскрыть
их связь, понять и оценить их — это для не-
го не завершение, а начало художественно-
го поиска. А главная цель поиска — новое,
зреющее, что нужно увидеть и поддержать,
вызвав к нему живой интерес и любовь чи-
.тателей.
В 50-х годах Фадеев тщательно изучал
жизнь больших и малых индустриальных
центров, по нескольку месяцев находился на
Урале, предпочитая жить в семьях рабочих,
чтобы поближе познакомиться с их интере-
сами и бытом. Переписка с К. Стрельченко
содержит ценные сведения о челябинских
впечатлениях Фадеева. Он много ходит по
городу, ему так интересна «обыкновенная
жизнь обыкновенных людей», «так хотелось
заглянуть в каждый из этих домиков, при-
общиться к каждой из этих жизней — с ее
противоречиями и с ее радостями». Нет,
пестрота и противоречивость увиденного не
заслоняют от Фадеева главного в людях, то-
го, что он всегда ценил в них: «Здесь и гру-
бое и злое заявляло о себе, но тем трога-
тельнее выглядели девочки в «форменных»
платьицах и тем прекраснее были лица жен-
щин, встречавших мужей, потоком возвра-
щавшихся с утренней смены». Тем же ощу-
щением проникнуты письма к А. Колеснико-
вой, в переписке с которой Фадеев жадно
черпал сведения фактического характера.
Ее письма были для него еще одним спосо-
бом познать «так называемую «обыкновен-
ную», а на самом деле такую необыкновен-
ную, полную труда, дум и страстей —
жизнь».
Не к чему гадать, насколько ярко и впе-
чатляюще были бы реализованы замыслы
Фадеева в новом романе, если бы его
удалось завершить. Направление же рабо-
ты над ним подтверждает плодотворность
тех мыслей, которые автор развивал в этот
период. Писатель подробно изображал не
только производственные заботы и обще-
ственно значимые конфликты, но и обы-
денные хлопоты своих персонажей.
То, к чему стремился Фадеев, работая
над «Черной металлургией», уже никак не
назовешь бытописанием. Программный ха-
рактер носит такая запись: «Быт широко,
мощно. Люди — хозяева. Люди живут «бес-
страшно», ощущение свободы — все свое,
общее: школа, больница, поликлиника, ба-
ня, милиция, сад, клуб, каток, дом отды-
ха, улица, магазин продовольственный,
промтоварный, ларьки, проспект Пушкина
и улица Маяковского, кино, театр, трамвай,
автомашины, стадион, водная станция, охо-
та, рыбная ловля. Дать вечеринки, свадьбы,
похороны, гулянье в саду, детвору на ули-
цах, первый «ЗИМ» в городе».
«Люди—красавцы» — так говорил Фадеев
о советских колхозниках в одном из своих
рассказов середины 30-х годов, «Люди —
хозяева» — продолжает он ту же тему спу-
стя двадцать лет. Писатель никогда не
изменял своему взгляду на человека труда.
Отсюда и верность эстетическим принципам
социалистического реализма, привержен-
ность к романтическим способам изображе-
ния жизни и людей.
Но вот что еще очень важно отметить.
Писатель резко выраженных художествен-
ных пристрастий, мыслитель, упорно разра-
батывавший наиболее близкие ему сторо-
ны новой эстетики, Фадеев тем не менее
восставал претив любых попыток генера-
лизовать творческую манеру — свою соб-
ственную или какого-нибудь другого мае
тера. Он был решительным противником раз
и навсегда установленных норм, всякого
единообразия, литературной групповщины.
С годами творческая, душевная щедрость
проявлялась все заметнее. Фадеев считал
отличительным качеством социалистическо-
го реализма многообразие форм, стилей,
жанров, творческих манер Эта широта не
имела ничего общего с всеядностью; он
твердо и неуклонно отстаивал принципы
254
ВИТАЛИИ ОЗЕРОВ
коммунистической партийности и народно-
сти искусства, не допускал никаких уступок
буржуазной идеологии, формализму, аполи-
тичности, решительно выступал против мод-
ных поделок, выдаваемых за новаторство.
Но хозяйское отношение к литературе в
целом, ориентация на ее художественное
богатство делали нетерпимым для Фадеева
любое поползновение на монополизм в
творчестве, на отлучение от социалистиче-
ского реализма тех, кто пишет иначе.
Не случайна творческая близость Фаде-
ева Горькому и Л. Н. Толстому, чьи имена
дороги и многим другим зачинателям соци-
алистического искусства. По-горьковски
воспевая человека труда, вставшего на
борьбу, которая должна изменить и его
самого, и обстоятельства его жизни, писа-
тели-реалисты стремились проследить слож-
ные пути его духовного, нравственного
развития, и опыт величайшего мастера че-
ловековедения Толстого оказал им в этом
неоценимую услугу. Обращаясь к взаимо-
отношениям Фадеева с авторами «Матери»
и «Войны и мира», определяя точки их
соприкосновения и отличия, стоит обратить
внимание на еще одно обстоятельство: с
годами Фадеев все чаще обращается к твор-
ческим традициям и других мастеров
прошлого, таких, как Гоголь, Пушкин, Тур-
генев. Его творческая палитра постоянно
расширялась, обогащалась новыми краска-
ми, что не мешало ему оставаться самим
собой.
Как литературный критик и теоретик Фа-
деев тоже сделал немало, отстаивая курс
на многообразие искусства. Он одним из
первых поставил вопрос о творческих на-
правлениях в советском искусстве. Дело не
только в отдельных писательских индиви-
дуальностях. Еще в 30-х годах Фадеев при-
звал подумать об основных линиях в раз-
витии нашего искусства. Он выделил три
линии: отображающую жизнь через быто-
вые детали и типичные характеры; линию
«условностей», для которой необязательны
жизнеподобные образы; и очень перспектив-
ную, по его мнению, «монументальную син-
тетическую форму». В последующем Фадеев
не раз возвращался к этому вопросу, выска-
зывал соображения о природе художествен-
ной условности, течениях в поэзии, о том,
какое богатство форм несет с собой мно-
гонациональность нашего искусства. И
опять-таки он не ограничивался признанием
равноправия любой формы, а говорил об их
творческом соревновании, в котором и до-
кажут свои возможности наиболее плодо-
творные из них. Остается пожалеть, что
вопрос этот доныне не получил научного
освещения в нашей критике и теории.
Тема «Фадеев — литературный критик и
теоретик литературы» вообще все еще ждет
своего исследователя, ибо этот писатель с
первых шагов и до конца своей творческой
деятельности стремился к глубокому осмыс-
лению существа и путей развития нового
искусства. Он соединял в своем лице пар-
тийного деятеля и художника, трибуна и
теоретика литературы, принадлежал к тем
мастерам слова, которые сознательно и на-
стойчиво разрабатывали новый творческий
метод советского искусства. Его творческая
практика опиралась на эстетические убеж-
дения, а они вырастали из художествен-
ных проб и опытов. Литературно-критиче-
ские и теоретические суждения Фадеева не-
редко несут на себе печать времени, поро-
дившего их, кое-какие устаревали, другие
оказывались просто неправильными, пере-
сматривались автором. Однако главное оста-
валось неизменным: стремление углублять
реализм, оплодотворять социалистической
идейностью наследие классиков, включать-
ся в современные идейно-эстетические спо-
ры. Мы имеем все основания считать, что
вслед за Горьким Фадеев внес наибольший
вклад в социалистическую эстетику.
Выдвигаемые Фадеевым эстетические по-
ложения никогда не страдали пустой умо-
зрительностью. Писателем двигали искрен-
няя любовь к искусству, объективное и топ-
кое понимание живой ткани художествен-
ного произведения, неподдельный интерес к
писательскому таланту. Возглавляя в тече-
ние многих лет писательскую организацию
страны, он завоевал огромный авторитет
четкостью своих идейно-литературных уста-
новок, умением мобилизовать людей искус-
ства на участие в общенародных делах.
Сын своего времени, воплотивший его в
полнокровных образах, практически участво-
вавший в великих свершениях эпохи, Фа-
деев словно бы синтезирует в себе ярчай-
шие черты и особенности литературы со-
циалистического реализма.
КН ИЖ Н О Е ОБОЗ JP* Е И И Е
=^========= СОДЕРЖАНИЕ =====
*
ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО
И. Козлов Обращаясь к тем дням...— Г. Трефилоза. Высокие беседы.—
Л. Антополвсний. Возле нравственности.
ПОЛИТИКА И НАУКА
В. Война. О преступивших грань.
Литература и искусство
ОБРАЩАЯСЬ К ТЕМ ДНЯМ...
(Л 30-летию
разгрома немцев под Москвой)
Одно из стихотворений времен Великой
Отечественной войны Алексей Сурков
посвятил нашей победе под Москвой.
Вот бомбами разметанная гать,
Подбиты?: танков черная стена.
От этой гати покатилась вспять
Немецкая железная волна.
Здесь втоптаны в сугробы, в целину
Стальные каски, плоские штыки.
Отсюда, в первый раз за всю войну,
Вперед, на запад, хлынули полки.
Мы в песнях для потомства сбережем
Названья тех сгоревших деревень,
Где за последним горьким рубежом
Кончалась ночь и начинался день.
Да, крупное наступление советских войск
под Москвой ознаменовалось для нашего
народа началом дня. И хотя «впереди бы-
ла еще целая война», как внушал себе ге-
рой симоновского романа «Живые и мерт-
вые» Синцов, преследуя в составе полка по
заснеженным декабрьским дорогам Подмо-
сковья отступающего врага, заря Победы
уже занялась на нашем небосводе.
Но до того, как наступил этот перелом-
ный момент, была оборона Москвы.
Оборона Москвы...
Я пережил ее, как один из сотен тысяч ее
участников, в октябре—ноябре, когда за все
время не было, кажется, и минуты — разве
только во сне, — в которую сердце смогло
бы хоть чуточку отойти от щемящей боли,
а голову не сверлили бы мысли едка тре-
вожнее и тяжелее другой.
Второй раз — впрочем, это случалось не
один раз, а много — я пережил Московскую
оборону, читая о ней произведения наших
писателей. За тридцать минувших лет их не-
мало создано — от небольшого однотемно-
го стихотворения до широкой эпической па-
норамы.
Оборона Москвы — этап Великой Отече-
ственной войны, своеобразный, сложный, и
литература стремилась показать те события,
не притушевывая даже и кричаще трудное,
что было тогда в реальной действительно-
сти. Но она решала эту свою задачу и бу-
дет решать ее впредь, строго памятуя о
главном, о том, что в конечном счете не гит-
леровцы взяли Москву, а советские Воору-
женные Силы повергли Берлин, и началом
краха фашистской Германии стал разгром
ее разбойничьих ерд на дальних и ближних
подступах к нашей столице.
Сейчас много спорят об относительной
значимости изображения начального и за-
вершающего периодов войны, и в этом споре
достаточно отчетливо проступают две по-
лярные точки зрения. Одни, приводя мно-
25G
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
жество весомых аргументов, говорят, что
предпочтение следует отдать показу 41-го
года, когда с необычайной силой прояви-
лись мощь народного духа, несокрушимый
советский характер; другие, основываясь на
доводах не менее весомых, считают, что по-
казывать следует завершающий этап, где
блестяще проявились и превосходство наше-
го строя, и нашей идеологии, и нашей ар-
мии.
Спор этот, несмотря на его кажущуюся
правомерность, неправомерен, а схоласти-
чен в своей основе, как схоластично уже
само членение единого целого ради противо-
поставления одной его части другой. Триум-
фальный сорок пятый неотделим от горько-
го сорок первого, — ведь разгром гитлеров-
ского рейха осуществила та же самая ар-
мия, которая в начале войны терпела неу-
дачи и вынуждена была до поры до време-
ни отступать. Фронтами, штурмовавшими
Берлин, командовали маршалы Г. Жуков и
И. Конев, руководившие и обороной Моск-
вы. Полководцы, офицеры, рядовые стали
за войну взрослее, опытнее, обрели в боях
необходимые знания, а Родина, титаниче-
ски напрягая свои силы, смогла дать им
все, что требовалось для победы
Каждый военный год по-своему содержа-
телен и ярок, наполнен героизмом людей,
бессчетным числом подвигов, которые пита-
ли и будут питать нашу литературу жиз-
ненным материалом, бесценным по своему
человеческому благородству драматической
напряженности, психологической глубине и
эмоциональной насыщенности. Создавались
и будут создаваться произведения показы-
вающие широкую панораму действительно-
сти тех лет (например трилогия К. Симоно-
ва «Живые и мертвые»), и произведения об
отдельных больших битвах на разных рубе-
жах (например, роман А. Ананьева «Танки
идут ромбом») и об отдельных эпизодах
фоонтозой жизни (большинство повестей
В. Быкова). И выбор здесь всецело зависит
от авторского замысла, художнических
привязанностей писателя, от возможностей
его таланта.
Правда, в споре об освещении различных
этапов войны нельзя не учитывать того, что
45-й год, битва Советской Армии за рубе-
жами родной страны и особенно в Германии
показана в нашей литературе сравнительно
мало. Эта битва не «белое пятно» на лите-
ратурной карте, какой иногда в полемиче-
ском задоре представляют ее некоторые, но
она еще и не освоена писателями в тсй сте-
пени, какая соответствовала бы ее значению
в Великой Отечественной войне, в победе
нашего оружия.
Безусловно, заключительный период вой-
ны примечателен многими своими аспекта-
ми: повышенным чувством интернациона-
лизма у воинов-освободиюлей, глубоким
пониманием ответственности за судьбы по-
слевоенной Европы, в том числе и судьбы
Германии, раздумьями воинов над своей бу-
дущей мирной жизнью, которая для них
становилась тем большей реальностью, чем
меньше оставалось до Берлина... Все эти
проблемы не могут не увлекать художников,
а отображение в литературе всех героиче-
ских периодов войны с их характерны-
ми особенностями и приметами и даст ее
наиболее полную, в последовательном
движении времени, художественную ле
топись.
Но и при всем при этом нельзя вытеснить
из литературы год 41-й (читай в скобках:
накладывать на него вето) годом 45-м. Осо-
бенно нельзя, когда дело касается создания
крупных эпических полотен о войне — ска-
жем условно — советской «Войны и мира».
В разговоре на эту тему мне как-то уже
приходилось прибегать к одной историко-
литературной аналогии, и именно из опыта
создания «Войны и мира», и я позволю се
бе сделать это еще раз. Стазя художествен-
ной задачей раскрыть в замышляемой им
эпопее подвиг русского народа в Отече-
ственной войне 1812 года. Л. Толстой сде-
лал несколько отступлений в недавнюю ис-
торию: прежде к году 1807 му, а потом к
1805-му. В черновом варианте предисловия
к роману он писал:
«В третий раз я вернулся назад по чув-
ству, которое может быть покажется
странным большинству читателей, но кото-
рое, надеюсь, поймут именно те, мнением
которых я дорожу: я сделал это по чувству,
похожему на застенчивость, и которое я не
могу определить одним словом. Мне совест-
но было писать о нашем торжестве в борьбе
с Бонапартовской Францией, не описав на-
ших неудач... Ежели причина нашего торже-
ства была не случайна, но лежала в сущно-
сти хаоактера русского народа и войска, то
характер этот должен был выразиться еще
ярче в эпоху неудач и поражений».
Аналогия эта наводит на мысль, что глав-
ной целью литературы в показе наших во-
енных неудач 41-го года и в показе битвы
за Москву является постижение идейно-
нравственной стойкости советского народа,
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
257
вершин народного духа, и это есто самый
высокий реализм литературы.
Битва за Москву,.. Дальние подступы... Я
помню, что происходило в лесах под Вязь-
мой, когда в начале октября немцы, про-
рвав нашу оборону, сумели окружить зна-
чительную часть войск Западного и Резерв-
ного фронтов, а подвижными своими сила-
ми устремились к советской столице. Те ча-
сти (а их было немало), что должны были
нас уничтожить, не жалели на это ни сна-
рядов, ни мин, ни бомб. Преследуемые вра-
гом в стороне от дорог, пробивались мы на
восток.
Трагедия под Вязьмой довольно правдиво
показана в первой части романа «Пропав-
шие без вести», автор которого Степан Зло-
бин сам попал тогда в окружение и полной
чашей хлебнул окруженческого лиха, а за-
тем и лиха еще более горького и страшного.
Личные наблюдения, переживания советско-
го человека, который оставался советским
и в самых трудных условиях, помогли
С. Злобину уловить главный мотив в мо
ра.тьном состоянии наших людей, оказав-
шихся во вражеском кольце: не сдаваться,
бороться, ибо «только в борьбе и живет че-
ловек».
Зязоминская трагедия нашла свое отраже-
ние и в произведениях некоторых других
писателей, которые показали, какой серьез-
ной опасностью явилась она для Москвы,
для защитников столицы.
И однако же истинный размер вязьмин-
ской катастрофы, настоящая глубина той во-
енной беды для меня например, открылась из
мемуаров маршала Г. К. Жукова «Воспо-
минания и размышления». Потому ли, чти
это не художественный вымысел, а подлин-
ный документ, или потому, что события
маршалом взяты в отличие о г писателен,
от других мемуаристов в масштабах огром-
ных— двух фронтов,— или же в силу пре-
дельной обнаженности свидетельства оче-
видца необычного, а может быть, вследствие
всех этих обстоятельств впечатление oi
мемуаров такое, что леденеет душа Даже
сейчас, через тридцать лет после тех страш
ных дней.
Раскроем «Воспоминания и размышления»
хотя бы на той странице, где Г. К. Жуков
передает свой разговор с маршалом
С. М. Буденным, командовавшим тогда вой-
сками Резервного фронта, — разговор про
исходил 8 октября. (В скобках замечу, что
Буденного Жуков с немалым трудом отыс-
кал в безлюдном, казалось, покинутом все-
ми Малоярославце в здании райисполкома.)
«Войдя и райисполком, я \видел задумав
шегося над картой С. М Буденного
С Семеном Михайловичем мы тепло по
здоровались. Было видно, что он многое пе
режил в эти тяжелые дни.
— Ты откуда? — спросил Буденный.
— От Конева.
— Ну, как у него дела? Я более двух
суток не имею с ним никакой связи Вчера
я находился в штабе 43-й армии, а штаб
фронта снялся в мое отсутствие, и сейчас
не знаю, где он остановился.
— Я его нашел на 105-м километре от
Москвы, в лесу налево, за железнодорож-
ным мостом через реку Протву. Тебя там
ждут. На Западном фронте, к сожалению,
значительная часть сил попала в окружение.
— У нас не лучше,— сказал С. М. Буден-
ный,— 24-я и 32-я армии отрезаны. Вчера
и сам чуть не угодил в лапы противника
между Юхновом и Вязьмой. В сторону
Вязьмы шли большие танковые и мотори-
зованные колонны, видимо, для обхода го-
рода с востока.
— В чьих руках Юхнов5
— Сейчас не знаю. На реке Утре было до
двух пехотных полков, но без артиллерии.
Думаю, что Юхнов в руках противника.
— Ну, а кто же прикрывает дорогу от
Юхнова на .Малоярославец?
— Когда я ехал сюда, кроме трех мили-
ционеров в Медыни, никого не встретил.
Местные власти из Медыни ушли»...
На другой странице еще более потрясаю-
щее,— по времени это относится ко второй
половине ноября:
«Не помню точно какого числа — это бы-
ло вскоре после тактического прорыва
немцев на участке 30-й армии Калинин-
ского фронта и на правом фланге 16-и
армии, — мне позвонил И. В. Сталин и
спросил
— Вы уверены, что мы удержим Москву?
Я спрашиваю вас это с болью в душе. Го-
ворите честно, как коммунист»...
Да, над Москвой нависла смертельная уг-
роза, опасность этого понимали ее защит-
ники. Какое же чувство жило в их сердцах,
какая мысль владела ими5 Выстоять! Вы-
стоим во что бы то ни стало.
В это свято верили. Словно бы выражая
эту веру, А. Толстой писал тогда в статы-
«Москве угрожает враг»:
«Родина моя, тебе выпало трудное испы-
тание, но ты выйдешь из него с победой.
17 «Новый мир» Ы’ 12
258
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
потому что ты сильна, ты молода, ты доб-
ра, добро и красоту ты несешь в своем серд-
це. Ты вся в надеждах на светлое будущее,
его ты строишь своими большими руками,
за него умирают твои лучшие сыны».
Вера народа в победу проистекала
отнюдь не из фанатического ничто, не из
упований на «всевышнего». Она имела глу-
бокие, реальные корни — наш обществен-
ный и государственный строй, гигантские
возможности социалистической экономики,
наша военная организация, коммунистиче-
ская идеология, руководящая роль партии,
моральная стойкость советского человека..
Только глубинные эти истоки одни видели
хорошо, другие чуть-чуть слабее, третьи еще
послабее, но вера была всенародной!
Г. К. Жуков на вопрос, о котором я
упоминал, с полной убежденностью от-
ветил:
«Москву, безусловно, удержим. Но нуж-
но еще не менее двух армий и хотя бы
двести танков».
Убеждение, основанное на трезвом расче-
те полководца.
Другой прославленный военачальник мо-
сковской битвы. К. К. Рокоссовский, воз
можность выстоять видел, в частности, в
возросшем боевом мастерстве генералов,
офицеров и рядовых. В своей книге «Сол-
датский долг» он писал о штабе армии, ко-
торой командовал (армия сражалась на
Волоколамском направлении):
«Все, что мы увидели в Волоколамске, на-
поминало мне обстановку, в которой уже
пришлось воевать в июле на ярцевском ру-
беже. Но тогда я прибыл на угрожаемый
участок только с горсткой офицеров, внача-
ле даже незнакомых, без средств связи и
т. п. А сейчас, в октябре, командующий ар-
мией имел хорошо сколоченный штаб, ос-
нащенный всеми необходимыми средствами,
способный быстро установить связь и нала
дить управление. Личный состав штаба про-
шел уже суровую школу войны в весьма
сложных условиях. Люди сработались, зна-
ли и понимали друг друга, как говорится, с
полуслова...
Коллектив политического отдела... не ус-
тупал штабному. Оп состоял из крепких и
закаленных большевиков, способных моби-
лизовать партийные и комсомольские орга-
низации на любое большое дело, воодуше-
вить людей на подвиг.
Все это сыграло огромную роль в реше-
нии той сложной и ответственной задачи,
которая была перед ками поставлена».
Вера Советской Армии, всего нашего на-
рода в то, что на подмосковных рубежах
мы выстоим, что они будут последними
горькими рубежами нашего отступления,
эта вера, повторяю, уходила глубокими кор-
нями в нашу социалистическую действитель-
ность, эта вера вела к действию — великая
энергия рождается для великой цели и, по-
стигая все это с разных сторон, в разных ас-
пектах, писатели воссоздавали правдивую,
остро драматическую картину битвы за Мо-
скву.
Георгий Березко, участник Московской
оборопы и автор одного из наиболее зна-
чительных романов на эту тему — «Мирный
город», отвечая на анкету журнала «Воп-
росы литературы», которую редакция про-
водила среди писателей в связи с двадцати-
летием нашей победы над гитлеровской Гер-
манией, писал, что для него «человек—совет-
ский человек—в испытаниях Великой Отече-
ственной войны открылся в такой неумира-
ющей красоте душевной доблести, терпения,
стойкости, которая никогда не перестанет
потрясать» Превращение человека труда,
«не хотевшего войны, но встретившего опа-
сность с мужеством, удивившим мир», пре
вращение его в солдата, Г. Березко называ-
ет чудом «человеческого, душевного преоб-
ражения». В ответах на вопросы той же ан-
кеты мы читаем: «В сущности, я сделался
литератором на войне: я стал писать из
внутренней потребности поведать об этом
чуде человеческого, душевного преображе-
ния. Ничего более необыкновенного я не
знаю...»
Литература времени самой битвы — осе-
ни и зимы 41-го года — в своих наиболее
оперативных жанрах, на газетных полосах
давала по преимуществу отдельные штрихи
советского характера, отдельные яркие про-
явления той или иной замечательной жизни,
и дала их очень много в публицистических
статьях, фронтовых очерках и корреспон-
денциях А. Толстого, И. Эренбурга, В. Став-
ского, П. Лидова. В. Кожевникова, Е. Во-
робьева, С. Крушинского, в стихах А. Сур-
кова, К. Симонова, А. Твардовского и мно-
гих других писателей — непосредственных
участников московского сражения.
Произведения крупной художественной
формы о подвиге народа в битве за Москву
стали создаваться позднее, после войны,
что достаточно объяснимо, но начало было
положено уже тогда И начало блистатель-
ное! Я имею в виду, конечно же, книгу
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
259
Александра Бека «Волоколамское шоссе»
(печаталась в 1944 году).
Автор избрал в ней позицию как бы сто-
роннего и бесстрастного повествователя: «В
этой книге я всего лишь добросовестный и
прилежный писец». Но в его отношении к
действительности под видом внешней сдер-
жанности достаточно ощутимы и накал пи-
сательской страсти, и влюбленность в ге-
роя— командира батальона Баурджана Мо-
мыш-Улы, которая, однако, не мешает авто-
ру быть объективным, не впадать под гип-
нозом весьма интересной и своеобразной
личности Момыш-Улы в апологию его ха-
рактера. «Корректировку» ошибочных по
ступкоз Момыш-Улы автор проводит по-
средством другого героя произведения, ко-
мандира дивизии генерала Панфилова, че-
ловека с бблошим культурным кругозором,
жизненным и военным опытом.
Панфилов погиб в боях под Истрой, вра-
жеская пуля миновала Момыш-Улы, он про-
шел всю войну, ныне полковник в отставке,
писатель, перу которого принадлежит, в ча
стности, книга «За нами Москва». Но ре-
альные герои и герои литературные, при
всей своей схожести, отнюдь не идентичны,
о чем, кстати, говорил и сам Бек.
Панфилов и Момыш-Улы явились одними
из первых положительных героев, многочи-
сленную галерею которых создала литера
тура о Великой Отечественной войне за все
эти годы, и. пожалуй, первыми характера-
тли, сущность которых состояла прежде все-
го в умении воевать, з военном мастерстве.
Книга «Волоколамское шоссе» весьма
популярна среди наших читателей, большим
успехом пользуется она за рубежом, особен-
но в странах социалистического содруже-
ства и особенно в военной среде.
«Белая береза» Михаила Бубеннова —
первый роман о битве за Москву — зышел
в послевоенное время (первая книга в
1947 году, вторая з 1952-м).
Художественно убедительно и весомо
раскрывает автор становление героического
характера, превращение гражданских лю-
дей в настоящих военных, в боевых солдат.
Превращение это совершается в боях, кото-
рые ведет полк майора Озерова, отступая
на восток. Хорошую школу войны прохо-
дят его люди, особенно вчерашний колхоз-
ник Андрей Лопухов.
Некоторым критикам в свое время каза-
лось, что отступление полка Озерова про-
исходит слишком организованно, что автор
бежит-де правды об осени 41-го года. Ар-
гументы таких критиков п тогда несли на
себе налет субъективизма, несостоятель-
ность их стала вполне очевидной после то-
го, как появились мемуары военачальников,
в которых описывается как раз этот период
войны.
Реализм произведения получает прочность
тем большую, что автором точно уловлено
настроение и зерно схвачены думы сол-
дат— горькие, тяжелые, мучительные от-
того, что приходится отдавать врагу свою
землю, брасать родных, что в наших рядах
оказываются предатели типа Лозневого...
Во всем этом есть и подлинный драматизм
и непосредственное чувство.
Вера в победу? Да, она неистребима в
сердцах героев романа, и в пей самая
яркая примета того времени. Правда, в тол-
ковании этой солдатской веры автор допу-
скает неточности и ошибки, превращая ее
во второй книге нередко в... упование на
одну личность. Дань этой личности
воздается изрядная, «когда и славою по-
смертной герой обязан был ему», как гово-
рил на эту тему поэт...
Но ошибки ошибками, а положительные
стороны положительными. И нельзя из за
ошибок перечеркивать, как это пытается де-
лать кое-кто, все произведение, отличающее-
ся ко всему и незаурядными художествен-
ными достоинствами — рельефностью чело-
веческих фигур, красочностью пейзажа, вы-
разительностью языка.
В ряду произведений о битве за совет-
скую столицу прочно — и по празу — зани-
мает место упоминавшийся уже здесь ро-
ман Георгия Березко «Мирный город».
Этот роман посвящен событиям, происхо-
дившим на южном фланге Московской обо-
роны, в городе Т., во внешних приметах и
военной судьбе которого отчетливо просту-
пает Тула. Защита этого города имела свои
специфические особенности: рядом с регу-
лярными войсками сражался рабочий полк,
люди которого проявили небывалый героизм.
Действие романа происходит на многих
«точках» — на заводе, который делает для
фронта оружие, в рабочем полку, в линей-
ных частях Советской Армии, в городском
Комитете обороны, в обкоме партии, среди
партизан. . Возникает, таким образом, широ-
кая панорама войны — подлинно массовой,
подлинно народной.
В центре внимания писателя — рабочий
полк, и тему романа, в сущности, можно
сформулировать так: подвиг рабочего клас-
са в защите столицы, а если смотреть на
17*
260
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
проблем) белее широко, то по Твит в Ве-
ликой Отечественной войне. До loro, как
«Мирный город» вышел в свет, тема эта в
нашей военно-художественной литературе
еще не поднималась, и Г. Березко явился
ее пионером.
Но дело, безусловно, не в одной лишь те-
ме — в ее воплощении. Критика в свое вре-
мя немало писала о художественных досто-
инствах романа, о своеобразии авторской
манеры. Совсем недавно я перечитал «Мир-
ный город», и он взволновал меня не менее
сильно, чем волновал много лет назад. В его
конфликтах, эмоциональных взрывах, в то-
нальности повествования и, конечно же, в
образах героев предстала во всей своей гро-
зе и тревоге осень 41-го года.
Характеры героев-рабочих, особенно Пав-
ла Громова и его отца Алексея, написаны
автором с глубоким проникновением в пси-
хологию рабочего человека, который и в
мирную пору интересы Родины ставил пре-
выше собственных, тем более готов отдать
ей все свое самое дорогое в столь тяжелую
для нее годину.
Ранее я приводит высказывание Г. Берез-
ко о «чуде человеческого, душевного преоб-
ражения» на войне, и это «преображение» он
показывает в романе на судьбах многих лю-
дей. Существенно при этом, что за исходное
берется судьба обычного, рядового, или, как
принято говорить, «маленького», человека, в
том числе и человека из рабочей когорты,
но именно советского — о таких в одной
нашей песне поется: «Когда страна быть
прикажет героем, у нас героем становится
любой». Писатель прослеживает истоки под-
вига, сложный процесс его рождения
Если бы роман «Мирный город» созда-
вался п более позднее время, автор, веро-
ятно. ннщел бы в нем место и тем пробле-
мам, которые всем нам открылись лишь на
определенном историческом рубеже. Но
справедливо ли за отсутствие таких проб
лем корить писателя?!
Характерная особенность литературы о
Великой Отечественной воине и в том, что
больше, чем о каком-либо другом периоде
жизни советского народа, создано о войне
произведении, где герои выступают под соб-
ственным именем, в которых реальный про-
тотип и литературный герой сближены не-
обычайно Причина этого еще недостаточно
исследована нашей критикой, но скорее все-
го она, очевидно, в том, что именно воору-
женная защита Родины явила больше все-
го таких людей, которые в своем «чистом
виде» представляли для художника готовую
натуру бери ее во всем блеске и описывай.
Есть такие произведения и среди тех, что
посвящены битве за Москву: «Волоколам-
ское шоссе» А. Бека, «Зоя» М. Алигер, «Ге-
нерал Доватор» П. Федорова и другие.
Большинство из этих книг в свое время
вызвало живой интерес критики, но вот ро-
ман Павла Федорова «Генерал Доватор»
почему-то остался ею незамечен. Между
тем роман этот, вышедший более 20 лет на-
зад, пользуется немалым спросом у читате-
лей, особенно у молодежи, в чем мне при-
ходилось не раз убеждаться и на читатель-
ских конференциях, и в разговорах с работ
никами библиотек. Дело здесь не только в
легендарности личности, о которой каждому
хочется знать, айв известных достоинствах
произведения, которые я отнюдь не склонен
переоценивать.
В романе Л. М Доватор (мне приходи-
лось с ним встречаться под Москвой в де-
кабре 41-го года, незадолго до его гибели)
предстает таким, каким его знали бой-
цы и офицеры кавалерийского корпуса,— че-
ловечный, доступный подчиненным, храб-
рый, деятельный и умный военачальник...
Не в произведении, помимо того, и ряд дру-
гих зримо написанных фигур, и колоритно
представленный боевой походный быт ка-
зачьей конницы, которая не теряла своего
идущего из дальних далей — от прадедов и
дедов — оптимизма в этих суровых боях на
подступах к столице. А вера в победу над
врагом у героев романа была такая же не-
рушимая, как и у всего советского народа.
Произведения, о которых до сих пор шла
речь, были созданы преимущественно в го-
ды первого послевоенного десятилетия. Я
назвал их, естественно, не все (не останав-
ливался я, в частности, на повести Д Сне-
гина «На дальних подступах», на записках
В. Соловьева «Под Наро-Фоминском»),
да, признаться, и не все из них выдержали
испытание временем. Однако и в них есть
страницы от которых по-прежнему пахнет
ядовитым запахом тротила, пороховым ды-
мом и слышится гул — «ве-зу, ве-зу»— этих
проклятых, нагруженных смертоЮ «юнкер-
сов», которые шли тогда ночами на Мо-
скву...
Но тема московской битвы не перестава-
ла занимать наших писателей и в последую-
щие — после первого мирного десятиле-
тия — годы. Появились: книга (назовем ее
так вследствие трудности определения жан-
ра) А. Кравицкого «Подмосковный караул»,
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
261
роман К. Симонова «Живые и мертвые», по-
вести С. Баруздина «Ее зовут Елкой» и
«Речка Воря», В. Рослякова «Один из нас»,
Б Полевого «Доктор Вера» и его же доку
ментальные записки «В ту тяжелую зи-
му», записки М. Галлая «Первый бой мы
выиграли», очерки Е. Воробьева «Товарищи
с Западного фронта»... Появились, наконец,
мемуары участников тех сражений, среди
них упомянутые уже книги маршалов
Г К. Жукова «Воспоминания и размышле-
ния» и К. К Рокоссовского «Солдатский
долг»...
Одни из этих произведений, например
«Подмосковный караул», затрагивают тему
московской битвы непосредственно, другие,
как «Один из нас», связаны с нею косвен-
но. Но почти в каждой книге события про-
шлого постигаются в свете того историче-
ского опыта, который мы обрели за минув-
шие годы. В них весьма ощутимо аналити-
ческое начало, напряжение мысли, выража-
ется ли она только в системе образов или
же еще и в публицистической форме.
Повесть Б. Полевого, например, не толь-
ко повесть о героизме советских людей, об
их стойкости, но и о справедливости, о до-
верии к человеку. Главный герой произве-
дения — доктор одной из верхневолжских
(в этом городе угадывается Калинин) боль-
ниц Вера Трешникова, человек особой, не
легкой судьбы. Согласно догматическому
мышлению о людях, она могла бы вызвать
к себе лишь подозрительное отношение, в
действительности же оказалась преданней-
шей дочерью своей страны, Трешникова де-
лает все, что в ее силах, даже свыше сил,
ради общей нашей победы.
Кстати, в записках «В ту тяжелую зиму»
Б Полевой раскрывает и подлинную фами-
лию прототипа героини (прототип и герой
сближены автором предельно) повести
«Доктор Вера».
«Подмосковный караул» А. Кривицкого —
произведение своеобразное в жанровом от-
ношении. Очерк? Документальная повесть?
Писательское эссе? Справедливо будет и то.
и другое, и третье. С. Михалков, например,
предпославший вступление к «Подмосковно-
му караулу» в роман-газете (№9 за 1970 год),
называет его жанр — в игривом истолкова-
нии, конечно,— «игранным», склоняясь за
тем к художественно-документальному
очерку. Насчет художественно-документаль-
ного с ним нельзя не согласиться, но толь-
ко, пожалуй, не очерк, а повесть.
«Подмосковный караул» — произведение
весьма своеобычное. Оно начиналось с пе-
редовой статьи в «Красной звезде» и очерка
з той же газете о двадцати восьми гвардей-
цах-панфиловцах, написанных А. Кривицким
тогда же по горячим следам событий, и в
течение многих лет — более двадцати —
дописывалось и дополнялось по мере выяв-
ления вес новых обстоятельств подвига
Все это время повесть оставалась как бы
открытой книгой, такой она остается и сей-
час, ибо продолжается жизнь, продолжа-
ются героические традиции панфиловской
дивизии теми, кого в тот грозный ноябрь
41-го не было еще на свете.
Автор «Подмосковного караула» утверж
дает военную необходимость подвига двад-
цати восьми для победы нс только под Моск-
вой, но и под Берлином. Подвиг панфиловцев
он раскрывает в разных аспектах: военно-
тактическом, военно-психологическом, воен-
но-нравственном.
Глубиной мысли захватывает роман Кон-
стантина Симонова «Живые и мертвые», как
и вся трилогия, существующая ныне под
этим названием. Можно сказать без преуве-
личений: в литературе о Великой Отече-
ственной войне это самое мыслительное
произведение.
Роман «Живые и мертвые» поезящен не
только московской битве, но главы об этой
битве стали важнейшим звеном произведе-
ния, его вершиной, так же как в живой жиз-
ни разгром немцев под /Москвой стал бли-
стательным завершением первого этапа Ве-
ликой Отечественной войны.
Автор «Живых и мертвых» глубоко ис-
следует причины неудач советских войск,
показывая вместе с тем — и это, безуслов-
но, главная цель художника. — как в кро-
ви, муках, в неудачах зарождается наша
победа. Победа войска и народа. Она в
стойкости людей, в превосходстве нашего
строя, в руководящей роли партии, в мо-
рально-политическом единстве общества.
Свою задачу К. Симонов мог решить
только в эпопее, и битва за Москву давала
многое для создания произведения синте-
тического, в сущности, давала все. Ведь в
этой битве сходились грудью не только две
армии, сходились два мира, две системы,
две идеологии. Но замысел писателя рас-
пространялся на изображение и последую-
щих этапов войны, поэтому битва за Моск-
ву взята в романе в тех масштабах, кото-
рые согласуются с замыслом.
Однако и эти масштабы достаточно ши-
роки. И оборона столицы, и наступление на-
262
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
ших войск в Подмосковье с участием геро-
ев, начинавших войну еще на белорусской
земле, прочно вошедших в наше сознание
как олицетворение несгибаемого народного
характера, — все это показано в «Живых и
мертвых» обстоятельно и с большой впечат-
ляющей силой. Показана в романе и сама
военная Москва — суровая и грозная, со
своими большими тревогами, напряжени-
ем, большой бедой и большой верой, что
выстоит она до конца. До полной победы.
На тему московской битвы написано мно-
го Но, вне сомнений, будет написано еще.
И может быть, Главная книга о ней еще
не создана, и кто то из писателей вынаши-
вает эпопею, контуры которой з известной
мере прочерчены, например, в мемуарах
маршала Г. К. Жукова «Воспоминания и
размышления». А может быть, и не только
вынашивает...
И. КОЗЛОВ.
ВЫСОКИЕ БЕСЕДЫ
Винтер Шкловский. Тетива. О несходстве сходного М «Советский писатель».
197 0. 376 стр.
Книга В. Шкловского «Тетива. С не-
сходстве сходного» — работа теорети-
ка литературы. Но она и явление художе-
ственного стиля, повесть о прозе, по опре-
делению автора.
Книга компактна, похожа на конспект
самой себя. Какие особенности ее замет-
ны прежде всего? Во-первых, представи-
тельный характер авторских идей. Во вто
рых, тяготение литературно-теоретических
«штудий» В. Шкловского к более широким
областям современного искусствознания и
обществоведения, особенно же — к филосо-
фии литературы В третьих, большая по
сравнению с предшествующими работами
того же автора цельность: противоречия
«Тетивы» не кричат, ее темперамент обуз-
дан, все ненадежное, «скоропортящееся» по
возможности отброшено.
Три ее основополагающих начала можно
обозначить так: I. Этика (мировоззренче-
ские основы авторских концепций); 2. Тео-
рия (система научных построений
В. Шкловского); 3. Проза (черты художе-
ственности в стилистике самой книги). Это,
конечно, схема. Но книга написана, и ее
уроки открыты всем желающим. Поэтика,
наука мудрецов, строга и ревнива, она не
так охотно пускает в свои владения, а тут
как раз подходящий случай войти, осмот-
реться.
I Этика. Есть такая наука -- ономасти-
ка; исследует имена собственные, их смысл,
происхождение. Любопытна ономастика
«Тетивы». Писатели и литературные герои
Европы, Америки и Востока, историки и
философы древности, драматурги, музыкан-
ты, архитекторы, живописцы, кинорежиссе-
ры образуют в ней ослепительное созвездие
имен. Этой ориентацией автора на отбор-
ное и отборнейшее, на героический эпос, на
«седые вершины «мирового романа», нам
дан один из уроков «Тетивы», один из за-
ветов ее дот ео р ети ч ес ко й этики.
Урок таков: разговор о сущности и значе-
нии понятий, выраженных в науке о лите-
ратурной специфике терминами: образ, сю-
жет синекдоха и прочее — предварен не
одним даже, а несколькими рядами защит-
ных ограждений. Их можно было бы на-
звать профессионально-этическими предпо-
сылками подхода автора к изучаемому
объекту. В своих попытках сделать более
или менее достоверные выводы относитель-
но природы, назначения и механизмов воз-
действия искусства автор оперирует длин-
нейшим списком признанных — общечело-
веческого масштаба — шедевров. Ссылка на
отбор, уже произведенный социально-исто-
рическим восприятием, освобождает от
необходимости выяснять, что такое шедевр и
не шедевр, искусство и неискусство; автор
как бы передоверяется суждению
оценки, уже выработанному историей, нау-
кой, реальной практикой многовекового бы-
тования искусства в обществе.
Так В. Шкловский сам определяет для
себя границы дозволенного, сочувственно
цитируя—в другой, однако, связи — сло-
ва Игоря Стравинского: «Я добровольно
поставил себя в известные рамки тем, что
выбрал язык, проверенный временем и, так
сказать, утвержденный им».
Той же необходимостью самоограниче-
ния пресечено вмешательство автора в ли-
тературный процесс современности. Вели-
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
263
кий поток литературы остановлен в книге
где-то на пороге 30-х годов нашего века.
Неучастие в заботах живого литературно
го процесса — определенная слабость лю-
бой концептуальной теории литературы
Становясь ретроспективной, она меньше
рискует попасть впросак, заранее зная от-
вет истории на свой теоретический запрос.
Так и «Тетива»—она неплохо предсказы-
вает, но сна предсказывает «назад, к Пуш-
кину».
Правда, некоторые новейшие литератур-
ные феномены упомянуты в книге («Ва-
силий Теркин» А. Твардовского, «Кубик»
В. Катаева и другие), но их присутствие
мотивировано слабо, основания отбора ос-
таются где то в области субъективных при-
страстий, случайных и привходящих мо-
ментов. Так, в полемической части «новый
роман» (в лице Натали Саррст) вооб-
ще осужден, а «Кентавр» Д. Апдайка под-
держан: то и другое — в основном по прин-
ципу «нравится — не нравится».
Многосторонность художественных инте-
ресов автора легко позволяет ему совер-
шать «вольные набеги» в соседние с лите-
ратурой пределы — кино, музыки, живопи-
си, архитектуры, орнамента, прикладного
искусства,— не говоря уже о классической
лирике и драматургии Но—еще один ог-
раничитель! — основа основ его теоретиче-
ских гипотез и построений — проза, в своем
движении от ее начал в мифе и древнем
эпосе, от бытовых ее источников — анекдо-
тов, поучений, притч, басен, к позднейшему
древу повествовательных жанров: новелла,
роман приключений, пародии на него, его
ироническое и бытовое переосмысление,
вершина жанра —социально-психологиче-
ский эпос, и его новее дробление в разно-
видностях современной романистики.
Душой исследовательских устремлений
автора, прибежищем, куда сходятся и отку-
да исходят все дороги прошлого и будуще-
го литературы, остается для В. Шкловско-
го, конечно, литература отечественная и
прежде всего — русский XIX век: «золотой
фонд», классика, обозначенная в «Тетиве»
знакомой последовательностью имен: Пуш-
кин — Лермонтов — Герцен — Гоголь —
Тургенев — Достоевский — Толстой — Че-
хов — Горький (чуть намечен и второй
план: Жуковский — В. Л. Пушкин — Вя-
земский — Чаадаев — Погодин ..) Их пун-
ктир вводит нас з мир русского критиче-
ского реализма, и здесь «Тетива» даег нам
еще один урок.
Работами Ленина, его гением стратега и
тактика классовых битв наша литература
XIX века навсегда связана для нас с
понятием «революция», грандиозным во
всем его объеме и историческом дина-
мизме. Основы этого мета методологиче-
ского принципа отношения к литератур-
ным явлениям, предполагающего учет их
многоразличных зависимостей от вели-
кого разнообразия факторов, были зало-
жены усилиями лучших аналитических умоз
России — от Пушкина, Белинского и
Герцена до революционных демократов,
народников, Плеханова, Луначарского.
Тот же принцип определил генеральное
направление исследований советского
литературоведения послереволюционной
эпохи.
Удивительно ли, что из всего художест-
венного богатства национальной культуры
XIX века автор «Тетивы» акцентирует преж-
де всего радикальнейшую концепцию русско-
го реализма — концепцию «перевороченно-
го», «вывихнутого» времени, и глубоко тра-
диционное отечественное толкование универ-
сальной— по Шкловскому — эпической си-
туации «человека не на своем месте» как си-
туации «лишнего человека» с ее последова-
тельными— от Пушкина к Лермонтову, Го-
голю и Достоевскому—социальными и пси-
хологическими уточнениями: «лишний» —
«маленький» — «щепка» — «жертва».
Эта концепция торжества бесчеловечности
в обществе, где гуманность остается для
поэта, как для миллионов и миллиардов
ушедших и сущих людей, лишь проблеском,
идеалом, «только грядущим», хорошо нам
знакома, и как исторически-конкретное истол-
кование одной из важнейших преемственных
идей русской классики она вполне законо-
мерна. Историко-литературные экскурсы
В. Шкловского подтверждают и детализиру-
ют ее. Обусловленная гражданским пафо-
сом нашей литературы, она многократно за-
печатлела себя в ученых трудах, особо окра-
сив даже их лексику. Общественный идеал,
служение, призвание, народ — для демокра-
тической традиции русской гуманитарии эти
слова не «звук пустой», а некие верховные
сущности духа. За них дорого плачено, мно-
го отдано жизней.
А что- значит хранить такое наследство и
чем завоевывается в пауке право судить
литературу, судить об «истинном» Лермон-
тове, Толстом, Пушкине — об этом нам на-
поминает мемориал книги 3. Шкловского —
два небольших портретно-биографических
264
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
очерка об ученых-филологах 5. М Эйхен-
бауме и Ю Н. Тынянове.
Тут рассказано о работе людей, чья
юность смотрела в лицо Революции, энту-
зиастов. счастливых надсждоп передать ей
то единственное, чем — в юлодные, нищие
годы своей страны, но «годы... как дни тво-
рения»—они были действительно богаты и
перенасыщены: сбереженную духовную суть
священной для них национальной культуры
народа
Эти портреты написаны торжественным,
«житийным» слогом, и самая истовость его
заключает в себе элемент апологии, хотя
бы уже в силу этого лишаясь черт ученого
беспристрастия, свойственного, скажем, оцен-
кам деятельности Ю. Тынянова и Б. Эйхен-
баума в современных курсах истории совет-
ской литературы. Тут, как и в ряде других
случаев, автор остался верен симпатиям и
субъективности давних лет, что, конечно,
можно понять, хотя его оценка своих былых
теоретических заблуждений остается в це-
лом достаточно трезвой и он не раз уже
пересматривал собственное отношение к
броским лозунгам времен ЛЕФа и
ОПОЯЗа—о «цвете флага .чад крепостью
города», о «литературе факта», искусстве
как приеме и т. д.
Одна из книг Тынянова называлась «Ар-
хаисты и новаторы». Автор «Тетизы» припо-
минает предполагавшийся вариант заглавия:
«Архаисты—новаторы». Сам же он теперь
выступает в своей новой книге как новатор-
архаист: опыт автора, как одного из «моги-
кан» богатой школы русской науки о лите-
ратуре, отражает опыт гуманистического
просветительства XIX века с наслоением
грозных опытов искусства эпохи пролетар-
ских революций и диктатуры пролетариата,
с эхом общемировых процессов века XX и с
памятью о незапамятных «колодцах вре-
мен».
2 Теория. В таком духовном климате,
при такой ценностной ориентации автора вы-
страиваются в «Тетиве» ее литературно-тео-
рет ичсские споры. Суждения В. Шкловского
оформлены как фрагменты, этюды, импрови-
зации, но они заключают в себе строго очер-
ченный крут идей.
В книге есть концепции, выношенные года-
ми и знакомые нам, но они дополнительно
аргументированы, переосмыслены или пока-
заны в новых связях И есть мимолетные
замечания, сопровождаемые иной раз вовсе
не наигранным извинением «за свою неосве-
домленность».
Теоретический «исход» книги — привычные
статические понятия теории словесности:
литературные виды и роды, жанры — «млад-
шие», «старшие», «низшие», фабула и компо-
зиция. сюжег, герой и т. д. Но конкретно-
исторический метод анализа выводит их из
состояния «абсолютного покоя», обнаружи-
вая их текучесть, изменяемость, их движе-
ние в человеческом, социальном времени:
Обращение автора к образной ткани литера-
турных текстов снова и снова удостоверяет,
гносеологическая сущность искусства пред-
полагает, несет в себе «гены» новаторства
как часть своей собственной
природы.
Любая из развитых художественных си-
стем, если поэтика ее не дает ощутимых при-
ращений, уже в силу адаптации восприятия
делается легко узнаваемой, теряет информа
гивность, выхолащивается в литературных
поделках.
Та или иная раз найденная совокупность
изобразительных средств как единство про-
чно закрепляется в искусстве за соответству-
ющим кругом явлении действительности,
служит для их «опознания». Это одна из
предпосылок «уникальности» художествен-
ных созданий и их равноправного эстетиче-
ского сосуществования с позднейшими Тол-
стой не смог «отменить» Шекспира Шекс-
пир не отменил «Одиссею». Но, усваивая
прежнюю поэтическую систему, «съедая» ее
«как хлеб», по выражению В. Шкловского,
самобытный художник находит для себя
способ разомкнуть ее, вырваться вслед за
увиденным несходным, не упустить о нем
сигнализировать.
Можно сказать, что смысл новаторского
поиска — уметь верно ошибиться
против определившегося правила. Эго значи-
ло бы угадать направление «художественно-
го развития всего человечества» (Ленин)
со всеми зигзагами этого развития, его на-
ходками, отступлениями, «забвением» уже
найденного и повторным его открытием.
Сложные судьбы искусства в общественной
истории ставят в этом случае перед наукой
ту проблему «художественного прогресса», о
которой писал недавно Л. И. Тимофеев.
Общий пафос теоретических экскурсов
«Тетивы» — нерасторжимость идеи функцию
нальности литературы как «записи смен со-
знания» — и вытекающей отсюда идеи раз-
вития, изменения, взаимопроникновения, со-
отнесений, противоположений, борьбы — то-
го, что проникает всю «материю» художест-
венных систем.
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
265
Автор «Тетивы» далек от претензий на
окончательность своих утверждений и логи-
ческую их неуязвимость. Сдвинуться с иного
общего места, доказательно опровергнуть
какой нибудь теоретический «топ» хотя бы
в отрицательной конструкции «это не...» — и
то уже в эстетике задача не из легких. Об-
раз—статика? Нет, это не статика Герой—
это единство? Нет, это лишь относительное
единство и т. д. Бот и еще старая забота
теоретиков-искусствоведов В. Шкловский
пытается вернуть понятийному аппарату
своей науки его содержательность, сплошь и
рядом нами не ощущаемую из-за высокой
степени абстрактности и автоматизма упо-
требления.
Мастерское истолкование конкретного на-
значения приемов искусства легко выявляет
в книге В Шкловского многообразие их
смысла, в том числе их подвластность обще-
философским законам. В «Тетиве» можно
увидеть, что знакомые искусствоведческие
понятия, обычно объясняемые «на приме-
рах»: метафора в литературе, гипербола, ли-
тота в стихе, перспектива в живописи, даже
гармония в музыке,— суть, в их философ-
ском срезе, особого рода явление таких кате-
горий и отношений, как целое и часть, коне"-
ность и бесконечность, единство противопо
ложностей и проч. Таким образом, искусство
несет бремя огромнейших значений в самых
недрах своей специфики.
В настойчивом утверждении познаватель-
ных возможностей искусства Б Шкловский—
теоретик избегает проблемы прекрасного,
отсылая нас, правда, к термину «калокага-
тия», но и только. Так что теория прозы в
«Тетиве» дальнозорка, но она как бы даль-
тоник, не различающий цветов.
Много места в «Тетиве» отдано полемике.
Предметом ссылок, согласий и несогласий
представлены: как наиболее близкие — рабо-
ты Л. С. Выготского, В. Б. Виноградова,
Д. С. Лихачева; как оспоренные — работы
Р. Якобсона, В. Проппа, М. Бахтина и тео-
ретико-философские концепции Томаса Ман-
на в романе «Иосиф и его братья». К не-
которым из оппонентов автор «Тетивы»
очень суров. Так, в статье о книгах
В. Я. Проппа мы узнаем преимущественно
об относительности, ограниченности его
обобщений; в статье о работах М Бахтина—
о незаконности расширительного истолкова-
ния его концепций и об их неполноте; в ста-
|ье о Т. Манне -о неточностях и длиннотах
у этого писателя; в споре с Р. Якобсоном —
о малой плодотворности для литературове-
дения лингвостилистических анализов пуш-
кинского стиха. Маловато
Между тем каждый раз речь идя о рабо-
тах, которые можно определить как в своем
роде значительнейшие явления современной
научной мысли. Правда, следует учесть, что,
как бы плохо ни ладила с ними «Тетива»,
ей приходится считаться с их влиятельно-
стью, масштабом и авторитетом- только по-
тому они здесь и фигурируют. А затем нуж-
но принять во внимание элементы ирониче-
ской самокритики В Шкловского, который,
споря и отрицая «е зоркостью ярости», все
же оговаривается, например, так: «Может
быть, мое отношение к новым течениям ли-
тературы подобно отношению С. А Венгеро-
ва ко мне или отношению моей бабушки к
фасонам шляп». Однако, если вникнуть
поглубже в суть поле.мики В Шкловского с
М. Бахтиным или В. Проппом — шляпа ока-
жется, пожалуй, ни при чем Дезо скорее в
отголосках старинного, порой ожесточенного
диалога «истории» и «типологии»—о ячеях
сети, с помощью которой ученые-литерату-
роведы пытаются изловить прекрасное и его
истину.
Сами методы исторической поэтики
В. Шкловского, даже внутри его собствен-
ной системы мышления очень тяготеют к
завершенности всеобъемлющих типологиче-
ских конструкций, сколь бы отчетливо ав
тор ни осознавал, что любая конструкция
слишком жестка и бедна по сравнению с ре-
альностью живого искусства Ведь и кон-
цепция «человека не на своем месте»,
предложенная В. Шкловским, при всей ее
универсальности и со всеми ее уточнениями,
оказалась бы чудовищно односторонней, ес-
ли бы к ней можно было свести эстетические
решения и прошлых и будущих кулыур да
если бы даже она хоть в малой мере пре;ен-
довала исчерпать художественное богатство
и разнообразие одной только русской лите-
ратуры XIX века.
В «соседних» науках оба подхода—исто-
рический и типологический — как-то опера-
тивней наводят мосты и укрощают «демонов
односторонности».
Автору «Тетивы» удавалось и прежде вво-
дить в наш научный обиход перспективные
теоретические понятия, уже существовавшие
или созданные заново: видение, остранение,
литературный факт... Теперь им предложен
термин конвенция, с употреблением ко-
торого связан еще один аспект книги.
«Конвенция» у В. Шкловского — это широ-
кое наименование различных кодов искмр»
266
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
ства, его «языков», подразумевающее це-
лые системы условностей, толкуемых пусть
и многозначно, но в известных пределах.
Другое подобного же рода расширительное
понятие в другой индивидуальной трактов-
ке— «этикет» Д. Лихачева, сочувственно
упоминаемый В. Шкловским как термин-со
юзник.
Но если подойти к этим научным новооб-
разованиям несколько с другого конца, не-
трудно заметить их конвергентный характер
по отношению к понятиям, также упоминае-
мым в «Тетиве», да и вообще уже ставшим
привычными, а именно: система, модель,
структура, функция, сигнал. В мышлении
ученых прежние и новые литературоведчес-
кие обозначения (как и обозначения других
частных наук) все чаще соседствуют с ос-
новными понятиями теории информации, что,
в свою очередь, побуждает философов заду
маться над вопросами соотнесения теории
отражения и теории информации1.
Достаточно вникнуть в смысл и сравнить
объемы выражений: типы условностей (тра-
диционная теория словесности) —виды кон-
венций (В. Шкловский) или «этикеты»
(Д. Лихачев)—и системы знаков, сигна-
лов (теория информации),— чтобы наблю-
сти, что проблема терминологической смеж-
ности не надумана, а, можно сказать, хва-
тает литературоведение за горло в его соб-
ственных бастионах.
Долгин литературный опыт В. Шкловского
научил его осторожности при освоении но-
вых подходов к искусству. Мы видели, ка-
кие горы и частоколы этических профессио-
нальных императивов и запретов он воздви
гает на пути к «святая святых» искусства.
Но безошибочное чутье «новатора—архаи-
ста» заставляет его проявить в данном слу-
чае приличествующую большой науке терпи-
мость и прозорливость.
Когда следишь за спорами В. Шкловского
с М. Вахтиным или Л. Тимофеева с Ю. Лот-
маном, созерцаешь наглядный процесс «му-
чений эстетической мысли», исторгающей
при этом весь набор своих «комплексов не-
полноценности». Похоже, что эстетика все
более и более основательно втягивается в
орбиту проблем, вокруг которых лингви
сты, биологи, экономисты, социологи
вращаются уже давно, наталкиваясь на не
кие сходные методологические преграды
1 См., например, статью Ю. В. Сачков
Информация и вероятность. «Вопросы фи-
лософии». 1971. № 6.
Конечно, один только терминологический
параллелизм — даже и полное в этом смысле
перевооружение— не породит нового эстети-
ческого чуда. Но он дает ряду дисциплин
возможность заимствовать у соседей какие-
то уже найденные методики и направления в
областях, приводимых к общему научному
знаменателю, и уточнить, детализировать
свои подлинно специальные задачи.
История, типология, структурный ана-
лиз — в синтезе целого ряда методологиче-
ских направлений ищет философская мысль
возможности плодотворной разработки бо-
лее общего системно-структурного подхода
к проблематике природоведческих и общест-
воведческих наук, поставленных перед не-
обходимостью пройти через полосу жестокой
критики и самокритики своих основ, не по-
рвав при этом с классической традицией, но
вооружив ее умением справляться с ипстру-
ментарием эпохи технической революции.
3. Проза. В. Шкловский говорит о се-
бе, что он «ихтиолог» и «рыба» одновремен-
но: он выступает как теоретик, а поступает
как мастер прозаик, не чуждый риториче-
ской «речи «мощного типа». Теория в «Тети-
ве» закрепляет себя в художественной орга-
низации, а эмоция проглядывает сквозь ко-
лонны теоретических опор: «Одна из частей
композиции,— пишет автор, излагая Эйхен-
баума, а заодно объясняя себя,— берег
зерх над другой, становится смыслообра-
зующей».
Когда теория—страсть, она сама иску. -
ство, а не скука. «Тетива» много требует от
читателя, она его домогается, донимает, яв-
но и тайно побуждая отозваться на ее строй.
В ней есть свой поэтический «гул», своя му-
зыка. Ее прерывистый ритм дает нам почув-
ствовать, что значат в прозе мера и разнооб-
разие — количественные обозначения каки.ч-
то важных определителей художественной
речи. Книга вербует нас в сторонники, она
агитирует, отчаивается, борется за нас с дру-
гими. Она учит, проповедует и, запинаясь на
«красивых» словах («вдохновенно», «гений»,
«прекрасное»), пряча их в чужую речь, все
же их произносит.
Внутренние напряжения книги то и дело
искрят в ее экспрессивной стилистике, в ка-
денциях ее поэтического синтаксиса, в лекси-
ческой светотени.
Абзацы «Тетивы», словно крутые ступени
башни, ведут нас все вверх и зверх, и каж-
дый новый шаг прибавляет нам ощутимые
тяжести дополнительных смыслов, которые,
кажется, можно взвесить на ладони. Назва-
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
267
ния глав — как площадки, чтобы перевести
дух. Сто лет русской культуры воссозданы
В. Шкловским едва на полутора страничках,
эпоха географических открытий очерчена в
одной фразе:
«Меняется время, увеличиваются паруса,
углубляются тропы, уходит горизонт, земля
круглеет, на ней появляются меридианы и
параллельные круги; из-за дальних океанов
приплывают сведения об островах и матери-
ках, сведения о людях другого цвета, других
повадок; товары с новыми запахами, с но-
вым вкусом и новые ткани с новыми узора-
ми...»
Так-то и рождается одна из индивидуаль-
ных особенностей стиля В. Шкловского —
его характернейшие «стяжения», которые со-
всем не облегчают жизни читателя, но зато,
если он того хочет, хорошо его школят в
лучших правилах словесной гигиены, прези-
рающей вялость, жир, неопрятность.
Но бывает, что «Тетива» устает уважать
читателя. Тогда она делается высокомерна'
забывает объяснить, что Верду — это герой
фильма Чарли Чаплина, или сообщает что-то
малсвнятное вроде: «Но существует два яв-
ления: функция действия героев внутри зам-
кнутой сказки; это функция самого героя
Но существует и другое явление: действие
героя как часть сказки, взятой как художе-
ственное произведение». Едва ли в этом
косноязычии есть необходимость и притяга-
тельная сила неразгаданности глубоких
смыслов. Или это: «Сюжет в своем построе-
нии может зависеть от нескольких структур,
которые, перекрещиваясь, даю г разные по-
вороты, причем путь схождения этих поворо
тоз не может быть объяснен сведением в
одну тему, но лишь объединением в одну те-
му, обладающую постоянной структурой, и
притом иной структурой, с другим реше-
нием»,— похоже, тут вещают авгуры, шелес-
тят о чем-то своем: подождем, что они выне-
сут на соборную площадь. «Отойдите, про
фаны!» — хорошо, отойду.
«Тетива» — грех более простительный —
допускает иной раз небольшие неточности.
Впрочем, не так уж многое меняют в ней,
скажем, новое возведение тыняновского под-
поручика Киже — как с ним уже часто бы
вало — в чин поручика или уменьшение ко
личества исполненных желаний старухи в
«Сказке о рыбаке и рыбке» (корыто — из-
ба— дворянство — царство) с четырех до
трех. Может быть, нашей ученой «Тетиве»
вполне по средствам роскошь пренебречь
кое-где мелочным педантизмом. Она до него
не снисходит так, как Наташа Ростова с
ее редкостным даром обаяния «не удостаи-
вала быть умною».
«Повести о прозе» — скромное, пожалуй,
обозначение того сплава «опытов», «мыс-
лей», трактата, поучения, проповеди, стихо-
творения в прозе, притчи и жития, с кото-
рым мы сталкиваемся в «Тетиве», где чут-
кий слух мог бы, наверное, уловить эхо биб-
лейских алгоритмов — прежде всего в жан-
ровой организации, да и в других поэтиче-
ских особенностях.
Стилистика В. Шкловского всегда была
отмечена резкой печатью оригинальности. Но
это предмет специальный.
Есть в мире социальности сферы, настоль-
ко фундаментальные для жизнедеятельности
человека как родового существа, что в нрав-
ственном сознании длинного ряда поколений,
в самых разных обществах и формациях,
они предстают как области «сакрального»,
области святынь. Простейшее выражение это
до сих пор находит, например, в обряде при-
сяги воина перед знаменем, ответчика пе-
ред лицом закона, врачебной клятвы меди-
ков и тому подобное. Обряда может не быть
или он может стать фальшивым, изжить
себя, но суть «инициаций» должна остаться
ненарушимой всюду, где речь идет об ис-
тине и жизни. Она жива и там, где мы
приближаемся к искусству, которое называ-
ем «большим», «подлинным», «настоящим».
Своего рода обряд посвящения и еств, по-
жалуй, телеологическое задание автора в
«Тетиве», высший смысл его работы. Для
того и собирает он свою «паству» перед не-
ким невидимым алтарем, для того и ревизу-
ет арсеналы ритора Деметрия так, чтобы из
теоретической «гусеницы» выпорхнула боль-
шеглазая бабочка искусства.
Последний раздел книги Б Шкловского
назван «Верните мяч в игру». Здесь автор
досадует: пишутся сгихи о том, что стихо-
творение пишется; роман о романе — «игра-
ют в теннис без мяча». Стихи и романы пи-
шутся всякие, в том числе и «без мяча». Вот
и сам писатель сочиняет нечто о прозе и
как будто мог бы «на себя оборотиться», е
собой понять других. Сколько ни сетуй, ни
заклинай, видно, тут где-то в судьбах ис-
кусства в век революций, технических и со-
циальных увязает фантазия и мысль худож-
ников, где-то тут тоже гнездится забота ми-
ра о подвиге, о движении, о конечной цели.
Г ТРЕФИЛОВА.
268
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
ВОЗЛЕ НРАВСТВЕННОСТИ
Р у ф о Зернова. Исцеление. Повесть. «Звезда», 1S71, № 4.
Повесть «Исцеление» начинается с пси-
хологической задачки Что-то опасное
случилось с главным героем ее Виталием
Сахаровым механиком лаборатории науч-
но-исследовательского института и студен-
том вечернего отделения Мы не знаем
причин, но видим, как глубоко Виталий
угнетен тем, что произошло. «Сейчас все
было по-другому. Все, что прежде достав-
ляло радость, давало веселое ощущение
прочности, собственной нужности,— сейчас
раздражало». Дергает все па работе. Ка-
кая-то пустая напряженность дома. Он
плохо спит — чудятся шаги милиционера,
готового вот-вот позвонить в квартиру.
Охладел Виталий к своей подружке Ане,
честно прождавшей любимого три года его
солдатской службы. А он заводит роман с
замужней женщиной чуть не на десять лет
старше его — в соответствии с последним
криком моды, но в совершенном разногла-
сии со своим собственным устойчивым и
серьезным характером. Что же случилось
с ним?
Повесть «Исцеление» не принадлежит к
жанру детектива, она ориентирована на
основательное психологическое исследова-
ние. Однако в духе доброй классической
традиции между «внешним» и «внутрен-
ним» в ней — согласие и мера; резервы
острого сюжетного действия используются
писательницей умело, порции интригующих
Фабульных вопросов отпускаются с надле-
жащей точностью; это чтобы держать нас,
читателей, в читательском напряжении.
Только на семнадцатой странице от начала
произведения дано понятие о той самой;
истории, с которой все началось.
А началось все с невинной поездки <.т
город по грибы, когда Виталий познако
милея в электричке с двумя девушками,
Ангелиной и Нелей, когда сели вчетвером
(еще и старичок-грибничок) сыграть в
подкидного, скоротать время. Эго ничем не
примечательное событие забылось бы че-
рез полчаса, если бы не возник неожидан-
но некий пьяный стиляга, беспричинно
оскорбивший спутниц Виталия. С ним-то :
дрался Сахароз на открытой площадке
вагона, сильным ударом зышиб его вон
на полном ходу поезда... Убийца ли он.
незлой и невредный .молодой человек
Виталий Сахаров? Это вопрос вопросов для
героя. Сомнение начинает мучить не сразу,
но уж как начинает мучить, то не отвязать-
ся от него — все мерещится Виталию бегу-
щая вдоль вагонов осенняя черная насыпь.
Парень с крепкими нервами, физкультурник,
каким считают его друзья Модест и
Андрей, а вот на тебе, поддался психозу
мнительности. как институтка какая
Не будем, однако, томить читателя неведе
нием и скажем сразу: Виталий Сахаров не
стал убийцей. Его противник счастливо
приземлился в грязь и отделался перело-
мом руки. Вот почему и наступает в копие
концов душевное исцеление героя. Все
завершается вроде бы благополучно. Ви-
талий расстается с замужней Валентиной
(по мнению многих, их связь искусственна
и бесперспективна), женится на Ане. кото-
рая ему пара, и свадьбу по настоянию дя-
ди, авиатора на пенсии, с шиком проигры-
вают в «Метрополе».
Все, кажется, хорошо, только «хорошо»
это, увы, имеет свои теневые стороны
Мысль повести «Исцеление», кристаллизи-
рованная в ее заглавии, никоим образом не
однозначна. И второе, важнейшее значение,
которое вкладывается в слово «исцеление»,
че лишено иронии Произведение Р. Зер-
новой задумано сложно.
От чего же все-таки исцеляется Виталий
Сахаров? От душевной неуверенности, от
моральной двусмысленности положения, от
сознания тяжелой вины. Но еще вот от
чего: от испытания совестью. Несчастье
заставило героя страдать и мыслить, а
следственно, и сильно подвинуться в
своем духовном развитии. В нем пробуж-
дается новое мироощущение. Первые, но
ясные его проблески видны в разговоре с
интеллигентной бабушкой Модеста. Вита-
лий говорит о непознаваемости души чело-
веческой. о тех проверках, которые она
проходит ежедневно, и на какой-то тысяч
ной ты «сорвался, стал зверь». Удар судь-
бы невиданно возвысил героя. И теперь
прямо в лицо ему говорят о том, что \
него «душа настоящая», что у него «совесть
большая». Почти незнакомой Валентине
Виталий успел раскрыться так полно, что
опа именует его нравственным ч <*-
ло век ом. Но и это далеко еще не все
Уже сама писательница хочет утвердить
нас в убеждении: растревоженная совесть
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
героя повести становится как бы своеоб-
разным центром подлинной нравственности
тон человеческой среды, которая его окру-
жает. От Виталия Сахарова незаметно, но
сильно идет ток совестливости и чистой
духовности, подзаряжая самые, казалось
бы, очерствелые сердца Даже трудности и
хлопоты, которые он непрестанно достав-
ляет окружающим, их в то же время как-
то облагораживают, очищают. Что гово-
рить, к примеру, о двух закадычных друзь-
ях, вовлеченных во все практические
обстоятельства дела и в самые тонкие
духовные заботы — в сопережива-
ние? Но вот перед нами суховатый чи-
новник — следователь с примечательной
фамилией Всехсвятский. К нему Виталий
приходит, чтобы выяснить, жив ли сбро-
шенный с поезда парень, а если нет. то
принять на себя всю тяжесть справедли-
вого воздаяния Всехсзятский смотрит пона-
чалу на своего клиента как на хитрого
уголовника, который имеет свои причины
желать отправиться в тюрьму, а чуть
позже просто как на шизоида (настолько
нелеп, с его заскорузлой точки зрения, этот
«акт саморазоблачения-») Однако и его
все-таки обворожил Виталий. Прощаясь с
ним после завершения дела, следователь
выражается как лирик, толкует о «рани-
мости», «подростковых» чертах нынешнего
молодого поколения с какой-то доброй за-
вистью. Он наэлектризован моральным
состоянием своего юного друга: «И я тоже
подумал: а может, и не надо человеку совсем
взрослеть? Пусть хоть что-нибудь ь нем
останется от этого... от подростка. Что-то
мягкое». Опыт истинно духовной жизни,
которым владеет сейчас герой, находит
совершенно неожиданные возможности
своего продолжения. Он, этот опыт счаст-
ливо пробуждает родственную себе актив-
ность даже в душе угрюмого и сверхосто-
рожного Ивана Петровича. Одно присут-
ствие Виталия Сахарова порой настраивает
людей на возвышенный лад; о совести, о
справедливости и несправедливости говорят
с ним, осваивая его язык, и трезвая Неля
и полублатной Елисеев.
Итак — есть добро, рожденное сомне-
нием и страданием; оно могущественно:
может переплавить человека, может воздей-
ствовать и на человеческие отношения. Так
вырабатывается важнейшая идея повести
«Исцеление»... Важнейшая ли. однако? Нет,
такая оценка произведения была бы все же
преждевременной. Р Зернова никак не
допускает чтобы нравственная проблема-
тика повести уподобилась некоему ученому
трактату, где идеи вытиснены с безгрешной
точностью, но и без теней. Писательница не-
престанно думает о сложности воплощения
замысла. Тут наиболее плотно собраны твор-
ческие усилия, литературная квалифика-
ция и жизненный опыт. И между прочим,
у автора были серьезные на это основа-
ния.
Литература сегодняшнего дня никак не
удовлетворяется простым калькированием
действительности, вычерчиванием лежащих
у поверхности ее пластов. Тяга к глубине,
к жизненной полноте и емкости, к вещест-
венности истины — вот ее пафос. Если суще-
ствует репутация лица или вещи, то худо-
жественная мысль не оканчивает, а
начинает исследование ею. Человек богаче
того, что о нем думают, располагая данны-
ми репутации, человек интереснее того
ярлыка, с помощью которого его наскоро
хотят оценить. Леность упрощения выхоло-
стила бы искусство. Дело художника —
идти на сближение с сокровенным, с
истиной тонкой и многогранной, далекой
от схоластики приблизительности. Надо ли
говорить какое сочувствие вызывает сегод-
ня такая художественная тенденция, какие
творческие богатства сулит...
Автор повести «Исцеление» прекрасно
знает о существовании и о популярности
такого эстетического принципа. И не пре-
сто знает; он чрезвычайно близок
Р. Зерновой. И по своему ею трактуется.
Вот почему идеи и образы ее произведения
всегда заданы как неоднозначные, как
неоконченные сами в себе, текучие. Писа
тельница охвачена настоящим азартом
исследования многогранности истины. Она
с неистовой любознательностью избирает,
а потом меняет точку наблюдения над
своими героями, их мыслями н поступками.
Изменяет настолько часто, что ощущаешь
предел, когда это умножение сложностей
начинает выдвигать свою собственную цель
И потому уже с известной робостью прихо-
дится говорить о замысле повести, допол-
няя комментарий непременным аптикоммен-
тарием. Скажем, мы уверились было, что
главный герой произведения — источник
сильной духовной инициативы. Рассуждая
так, мы поступили явно опрометчиво. Ведь
Виталий совершенно беспомощен. Без Ва-
лентины он шагу ступить не может, лишен
всякой уверенности в себе Мы упустили из
виду тончайшую диалектику: от него зави-
270
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
сят, но и он зависим; он обосновывает мо-
раль, но и его зоспитуют. У него будто бы
есть твердое желание добиваться всего
главного самому, ан, глядь, дяде Саше ни-
чего не стоит сломить его отношение к Ва-
лентине— то есть выдернуть стержень его
сегодняшнего бытия. Да любит ли он эту
женщину?
С Валентиной герой знакомится ь
метро Сидела с нцм рядом женщина самая
обыкновенная, даже не очень аккуратно
причесанная, но вдруг щелкнула сумоч-
кой — ив воздухе «будто лугом повеяло».
Свежий запах рижского одеколона и при-
влек его. Ни за что бы не решился Виталий
заговорить с ней, уже на эскалаторе, если б
она снова не открыла сумочку. Запах этот
получает особое назначение в повести: он
предваэительно высказывает герои-
ню. Тут не примитивное парфюмерное раз-
дражение— нет, конечно. Изящная обоня-
тельная символизация большого психоло-
гического комплекса: «Когда он тосковал
по ней, ему хотелось не обнимать ее, не
говорить с ней, даже не видеть—ему
опять хотелось пережить то чувство покоя
и прохлады, которое он испытывал, когда
они бывали вместе Словно под ивой сидел
у пруда в июльскую сушь — вот какое это
бывало чувство».
Покой, прохлада.. Исстрадавшийся пут-
ник (ему 23 года) отыскал среди пустыни
местечко, где идеально можно вкушать
морально-физиологический комфорт. Том-
ный любовник, разнежась в чужой постели,
вздыхает в полусне: «Не надо просыпать-
ся... Так хорошо». Не здесь ли он проходит
школу «со-страдания»? Вроде бы знакомый
нам Виталий Сахаров ускользает, как рыб-
ка, из-под пальцев. «Нравственного чело-
века» сменяет потребитель комфорта и
пошлячок. Однако — остановят нас вопро-
сом—разве не интересно писателю пока-
зать (а нам увидеть это), какие противо-
положности уживаются порой в одной лич-
ности? Разве не любопытно понаблюдать
за человеком, который решился на душев-
ный подвиг, а затем иссяк — предался
самолюбованию, носится со своей добро-
детелью как с писаной торбой, превратился
в иждивенца своей собственной идеи (и
подключившихся к ней людей). Бесспорно,
любопытно. Но ведь и такое понимание
характера героя решительно подсекается
многими «против». Мы думаем, что Вита-
лий Сахаров действует из побуждений
справедливости и доброты. Но смотрите,
не кто иной, как он сам в разговоре с
друзьями утверждает: «У меня за душой
злости много» — и упорно стоит на своем,
хотя товарищи успокаивают его: у тебя,
мол, не злоба, а «неспокойствие» (еще одна
поправка к поправке). Выполняя автор-
скую волю, Виталий мечется по множеству
направлений. То он осязает более острую
потребность в «прохладе и покое», то,
развиваясь интеллектуально, по совету
Валентины читает «Преступление и нака-
зание» (принимая концепцию Достоевского
и не принимая ее), то эти двое чувствуют
себя совершенно чужими, то герой озабо-
чен тем, что вст-де искал «облегчения,
а нашел обязанности». Что тут важнее,
что менее важно? Пожалуй, столь прямой
вопрос покажется Р. Зерновой вполне ко-
щунственным, разно как и неделикатное
приложение к чуткому Виталию слова
«иждивенец». Ведь в повести возникают и
новые смысловые оттенки после того, как
герой расстается с Валентиной. После
свадьбы (это дань так называемому обще-
ственному мнению, исполнение долга перед
Аней?) он вновь встречается со своей на-
персницей по тем тяжелым временам, слу-
шает ее объяснения и, быть может... любит
ее? Любит (не «прохлада и покой»!),
ибо, прощаясь с ней навсегда, он уносит в
душе ее образ, печальный и прекрасный.
Стало быть, еще одно принципиальное
уточнение лирически жалостливая концов-
ка смягчает ироническую мысль о прими-
тивном «исцелении» героя, которое, к
счастью, до конца не состоялось. Прекрас-
ные те отношения любви (когда один
жертвует, а другой потребляет жертвен-
ность) сохранят, кажется, свое нравствен-
ное значение и на будущее. Стало быть,
и да и нет, и было и есть, и будет и не бу-
дет. И, помимо всего, еще что то третье
будет иль не будет, а может, и не только
это третье...
Парадоксы душевной диалектики на-
столько захватили внимание Р. Зерновой,
что диалектика изгнала душу. Девиз —
сложность — обернулся игрой с главным
правилом «страховать простоту». Комбина-
ции и варьирования вытеснили реальность.
Мысли благородные вели писательницу —
мысли о доброте, справедливости, сочув-
ствии. Но они потеснились и отступили
перед процедурой дробления жизни и
тщательного складывания осколков. Взве-
шенные, выверенные умом «за» и «против»
охолостили душу материала, с которым
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
271
автор взялся работать. В центре повести —
образ-миф. Отдельные психологические
реалии в характере главного героя схва-
чены точно. Но они — лишь оболочка для
мнимой внутренней его жизни. Нравствен-
ные идеи стушевались потому, что не по-
лучили вещественного обеспечения. В пове-
сти создается некая иллюзия конкретности,
иллюзия присутствия жизнеподобного ма-
териала. Как эта иллюзия образуется?
Деталь быта, эпизод, диалог—все непо-
средственные наблюдения писательницы —
находятся в подчинении у логического
понятия. Принята какая-то мысль, а уж
она тянет за собой телесное. Мысль может
быть вполне однозначной, даже простень-
кой. Это тезис, границы его отбиты четко.
Но ему непременно находится антипод,
столь же простой и очевидный. Сово-
купность организует противоречие,
эту самую иллюзию конкретности. Почти
каждая из индивидуальных важных мыс-
лей-переживаний героя несет зачин фило-
софской аксиомы, либо хирургически изъя-
той из своей системы, либо обтертой
длительным хождением в интеллектуаль-
ном обиходе.
Виталий Сахаров взволнованно рассуж-
дает о непознаваемости души, смущаясь
загадочностью ее движений. Чуть позже
он мыслит иначе: «Так и надо жить... Толь-
ко настоящим. Ничего не вспоминать,
ничего не загадывать, быть только там, где
ты сейчас, только с тем, с кем ты сейчас».
Сформулировано известное философское
положение. Но оно придано герою лишь
для обогащения его «внутренней
жизни» — налаживается система ее «про-
тиворечий». После чтения «Преступления и
наказания» Виталий решается муку
принять По словам Валентины, идея
эта самостоятельная Но когда же она воз-
никла? Из какого душевного побужде-
ния? Тут полная неясность, засвеченный
негатив — и, конечно, авторское желание
снять возможный упрек в книжно-логиче-
ском происхождении мысли.. Герой идет
«за решением своей судьбы» к Всехсвятско-
му, признавая за ним моральное право на
суд, но дальше он объявит: «Я теперь сам
себе Всехсвятский». Две классические
истины сдвинуты не развитием духовной
драмы, а игрой все той же комбинаторики
Две ясные истины образовали одну туман-
ную сложность.
Совершенно естественно писательское на-
мерение опрокинуть барьер привычной схе-
мы. Выполнит ли такую задачу новая,
самая диалектикоподобная схема?.. Ис-
следование истины не может быть ней-
тральным процессом. Художник всегда и
страстен и субъективен. Это в природе
того материала, который он несет в себе,
чтобы сомкнуть его с материалом действи-
тельности. Иным путем духовность в лите-
ратуре не добывается. Художник не может
вмешать в себе две полярности, взаимно их
погашая. Он их развертывает, развивает,
двигает, остро переживая, болея и выздо-
равливая, умирая и воскрешая самого
себя. Если он более объективен, то он
будет держать их во взаимно неуступчивом,
медленном и плавном взаимовытеснении.
Но он не может похоронить их в покое
суммирования. Р. Зернова прекрасно пом-
нит, что человек не так плох, как мы о нем
думаем, он не так хорош, как мы о нем
думаем. Он и то и это. Писательница
крепко вооружена этим методологическим
принципом. И вот постоянная оглядка на
«принцип» подчиняет ее воображение силь-
нее, чем сложная вещественность жизни
чем непосредственное впечатление от
жизни.
То, что говорилось пока применительно
к главному герою относится, увы, почти
без исключений ко всем персонажам про-
изведения Р. Зерновой. Беспрестанным
умножением сложностей создается некое
нейтральное поле нравственности. От глав-
ного действующего лица отпочковывается
проблема за проблемой, разговор к раз-
говору — создаются мнимоинтеллектуаль-
ные размеры повести. Брошенный отрывок
и намек дают представление о современ-
ности и остроте мышления героев. И они
толкуют о добре и зле, о том, что нельзя
идти против природы («это и есть зло»),
о том, как соотносятся в обществе «я» ч
«мы». Споры идут жаркие, а результата
почти никакого спорящие не сдвигаются с
исходных позиций. Особенно примечательна
в этом смысле дискутируемая проблема
жизненной программы (судьбы). Это почти
сверхидея повести. Рождена она ь голове
Андрея, которого есть основания именовать
философом в тени. Студент филфака, он
пытается обобщить, сравнивая жизненные
пути — свой н друга Виталия. Однажды,
внимательно рассматривая свои белые и
нежные ладони, он убеждается, что на
них «полосок» (читай: вещающих линий
руки) стало «видимо-невидимо» (в явном
несогласии с теорией модной нынче хироло-
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
гни). В явном же несогласии с этим бур-
ным развитием «полосок» жизнь Андрее, к
горькому его недоумению, катится как по
рельсам, будто во всем записанная зара-
нее, лишенная всяких неожиданностей.
Другое дело — счастливец Виталин. Он-то
выламывается из определенной ему про-
граммы. И Андрей искренне переживает,
когда яркая биография товарища входит в
русло скучной обыденности. Задачи и во-
просы, поставленные Андреем, замирают,
правда, в стадии вялой инфантильности.
Но несомненно одно: они принадлежат к
самой высокой астрально-философской сфе-
ре повести «Исцеление».
Нетрудно уже заметить, что не одному
Виталию Сахарову даровано право на
создание идейной структуры произведе-
ния. Не обделены нм и другие липа, прежде
всего Валентина. «Книжница» — мягко иро-
низирует Р. Зернова, но, в сущности, очень
доверяет знаниям героини, признает Поль
зу ее культурного влияния на Виталия
Валентина допущена на страницы повести,
чтобы воплотить идею женской жертвен-
ности. Она сама оранта (душа). Она несет
герою «прохладу и покой», а сама что полу-
чает? Ничего. Считай, говорит она ему,
«я е гобой связана, а ты со мной нет». На
алтарь своей любви Валентина готова при-
нести все. У нее есть муж, нелюбимый,
дочь, под внимательным присмотром свек-
рови В мыслях своих героиня расстается
не только с супругом, но и с Надей: «Все
равно она бабушкина дочка» И это уже
несколько странно Жалостливая и чуткая
Валентина готова с легкостью порвать
самую кровную нить. И чудится нам в этой
странности авторская воля, выстраивающая
очередную мифологическую ситуацию. Ва-
лентина должна быть чиста перед «нрав-
ственным человеком»: «отношения со мной
для него неприятны. Потому что они без-
нравственны»— следовательно, семье она
не так уж и нужна. Из пошленького со-
физма проистекает действительно безнрав-
ственный поступок (опять действует прави-
ло суммирования) Но, помним мы.
Р Зернова никогда ничего не упрощает.
И случается так, что неожиданно умирает
свекровь Настасья Макаровна, и жалость и
поддержка Валентины больше всего н у ж-
н ы мужу и дочери. Естественно, героиня
оставляет героя. Но и тут писательниц.!
не идет легким путем оставлять-то остав-
ляет, а помнит любит в душе, приходит
обьясняться... Увы, эти беспрестанные по-
вороты к сложности несут в себе нечто
логико-механическое. И то реальное, что
угадала писательница в своей героине,
стирается автоматическими поворотами сю-
жета.
В повести «Исцеление» все-таки угады
ваются симпатии и антипатии автора Но
во имя объективности Р. Зернова как то
не хочет дать им волю. И вступает, так
сказать в борьбу сама с собой. Может ли
понравиться нам (как и ей) агрессивная
мещаночка Аня, рьяно выслеживающая
свою добычу — Виталия? Вряд ли. Потому
Аня и упорный, своим трудом пробиваю-
щий путь в жизни человек, и любящее
сердце и вообще, быть может, не меща-
ночка и не агрессивная... Придется ли нам
по душе сухозато-ограниченный, «без по-
лета» учитель географии — муж Валенти-
ны? Разумеется, нет. Потому-то он, во-
первых, не должен походить на очень
похожего чеховского учителя географии.
А во-вторых и далее, он энтузиаст своего
дела, и неглуп, и даже в меру ироничен,
и отчасти душевно проницателен Только
один убийственный штрих позволяет себе
писательница. Когда умирает мать, сын
говорит: «Какая беда» «Это не беда. Это
горе»—вносит корректив Валентина с ее
абсолютным нравственным слухом. Но если
этих героев еще как то можно распознать-,
то сплетение черт, объявленное в повести
под именем Модест понять невозможно,
столько в нем оттенков, нюансов, переливов,
столько мерцания из глубины Таинствен-
ный Модест прибывает в произведение п
убывает из него совершенным инкогнито.
Удивительно, как много сил тратит спо-
собный автор для того, чтобы, избегая «на-
клеивания ярлыков», оказаться все-таки в
системе ярлыков, а не вещей. Сложность
мира, разлученная с миром, получает в по-
вести образ мнимого существования. Доб-
рота, сорванная с корней живой жизни,
любовь, место которой заступили «прохла-
да и покой», перемещаются в область
иллюзий. Что там есть? Сложность умозри-
тельной задачи. Ее можно решать, а можно
и оставить з покое.
Л. АНТОПОЛЬСКИЙ.
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
273
Политика и наука
О ПРЕСТУПИВШИХ ГРАНЬ
Н. Н Яковлев. Преступившие грань. М
«Международные отношения».
1971. 352 стр.
Всегда существовали историки, видевшие
в политической истории нечто боль-
шее, чем эпизоды из жизни королей, ми
нистров и героев,— читаем мы в интерес-
ном обзоре Роберта Рейхолта «Новые
инструменты истории», опубликованном
летом нынешнего года в газете «Интер-
нешнл геральд трибюн».— Но значение та-
ких факторов, как социальный класс, мо-
бильность, урбанизация, география, рост
народонаселения, экономика, в качестве
детерминантов того, что происходит в жизни
людей, получило теперь почти всеобщее
признание».
Как видим, не только марксистская
наука применяет теперь современную ме-
тодологию исследования, основанную на
изучении классов и классовых отношений
в обществе Охват явлений значительно
расширился, сегодняшний историк весьма
далек от традиционной фигуры бесстраст-
ного хроникера событий, зарывшегося в
пыли архивов, он вооружен компьютерной
техникой, использует экономические моде-
ли, данные и методы социальной психоло-
гии и политологии, социологии и статисти-
ки, демографии и антропологии... Другое
дело, что буржуазная наука зачастую ог
раничивается эмпирическим уровнем иссле-
дования, уходит от некоторых выводов,
стоя на иной партийной позиции Но, спо-
ру нет, арсенал средств историка увеличил-
ся колоссально, и недаром возникло жела
ние причислить эту науку к «точным» дис-
циплинам. Однако древний как мир спор
о том, что есть история — наука, искусство
или литература, до сих пор не разрешен.
Перфорированные карточки, сложные
таблицы и схемы, статистические выклад-
ки, сугубо специальная информация и не-
удобоваримая терминология грозят окон-
чательно вытеснить пыл и жар искусства,
индивидуальное, субъективное начало из
этой увлекательнейшей сферы объективно-
го научного творчества. Многих историков
прошлого читали и читают с наслаждением
не меньшим, чем замечательных беллетри
стов, но можно ли это сказать о нынешних
ученых? И неужели тенденция такова, что
со временем история станет «вещью в се-
18 «Новый мир» № 12
бе», недоступной широкой публике, утра
тит неповторимое обаяние личности авто-
ра, потеряет в гуманитарной цен-
ности?
Профессор Стюарт Хьюз из Гарвардско-
го университета, пытаясь примирить край-
ности в споре, считает, что будущее исто
рии — стать посредником между
наукой и искусством. Он выражает на-
дежду, что она сохранит свои специфиче
ские методы анализа и вместе с тем не
утратит увлекательности в подаче мате-
риала. Правда, добавляет он. для этого
предстоит перевести научную терминоло-
гию на «обыденный язык».
Эту точку зрения разделяют и другие
историки, она кажется весьма обнадежи-
вающей. И если обратиться за иллюстра-
циями того, какой должна быть в таком
случае эта наука, среди первых пришедших
на память имен будет наверное имя изве
стно.го советского американиста, профессо-
ра, доктора исторических наук Н. Н. Яков-
лева.
Его прежние работы («Франклин Руз-
вельт— человек и политик», «Загадка
Пёрл-Харбора», «Новейшая история
США») создали ему в широкой читатель-
ской среде репутацию не только глубокого,
эрудированного исследователя, но и отмен-
ного рассказчика, умеюшего излагать ма-
териал остро, увлекательно. Вот о ком мож-
но сказать, что пишет он в своих книгах
«обыденным языком», нисколько не поступа-
ясь при этом уровнем научной проницатель-
ности Стиль этого автора не спутаешь...
Последняя работа Н. Н. Яковлева, посвя-
щенная трем видным фигурам в американ-
ской истории XX века — Вудро Вильсону,
Джону Кеннеди и его брату Роберту,—
вновь подтвердила эту славу историка.
Книга в библиотеках нарасхват, о ней мно-
го говорят Она наверняка выдержит не
одно издание и со временем, надо думать,
войдет в круг чтения для всех возрастов.
Ибо кто не любит нас биографий? Тем
более что цен|ральиое место в книге зани-
мает портрет человека, жизнь и трагиче
ская смерть которого никого не оставили
равнодушным.
274
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
Джон Фитцджеральд Кеннеди был и,
вероятно, надолго останется в западном
мире фигурой непревзойденного калибра
и такого человеческого обаяния, истинный
характер которого ощущали даже его
заклятые враги. Люди, руководившие
убийством в Далласе, знали, что не скоро
капиталистическая Америка родит нового
деятеля подобного же ума и энергии, ощу-
щения цели и умения работать над ее до-
стижением. Тем-то он и был им опасен.
Такова внутренняя логика классового бур-
жуазного общества, что человек, пытав-
шийся сделать для него значительно боль-
ше своих предшественников, оказался
бельмом на глазу у столпов того же обще-
ства, одержимых своими узкокорыстными
интересами. Эту непростую, далекую от пря-
молинейности логику вполне удалось
вскрыть автору.
Нужно сказать что писать о Джоне Кен-
неди невероятно сложно. С одной стороны,
при его жизни и в течение нескольких лег
после его убийства на американском книж-
ном рынке появились десятки книг о нем,
написанные соратниками и недоброжела-
телями, людьми, близко знавшими его, и
исследователями, в меньшей степени захва-
ченными моментом эмоциональности
(правда, совсем бесстрастным не смог
остаться никто) Плюс сотни статей. Этот
огромнейший материал, отраженный в
библиографии к книге Н Н. Яковлева,
дает богатую пищу биографу. Проштуди-
ровав его, можно выяснить, как кажется,
абсолютно все о своем герое вплоть до его
мельчайших привычек и пристрастий. А
политические заявления, книги, статьи и
речи самого президента дополнят осталь-
ное... Но так только кажется. Историк
обязан сохранять бесстрастность даже
тогда, когда его обуревают чувства. «Ди-
станция времени», охлаждающая накал
страстей, еще не пройдена, литература
о братьях Кеннеди (младший, Эдвард, по-
прежнему активная фигура в американской
политике, быть может, его профессиональ-
ная карьера только еще разворачивается)
может сбить с толку поверхностного исто-
рика, «злоба дня» окажется для него вы-
ше ощущения «вечности времени». Но
только в последнем контексте нужно
воспринимать политические речи и доку-
менты государственного деятеля.
Джон Кеннеди и весь его клан — против-
ники социализма. Причем противники ум-
ные, умеющие постоять за интересы своего
общества ‘Куда лучше иных мелкотравча-
тых политиков, не видящих дальше своего
носа. Легко хвалить друга и ругать врага.
Труднее писать о человеке, выпадающем
за привычные рамки, двух красок здесь
никак не хватит Их диапазон у историка
должен быть сродни палитре художника.
Ибо противоречивость целей, методов, же-
ланий, поступков может быть огромна.
Писать о жертве преступления в Далла-
се нужно, по меньшей мере, тактично и уж
непременно с большой проницательностью,
если автор хочет, чтобы его точку зрения
оценили. признали и сделали своей.
Только серьезному ученому, наделенному
даром человеческой проницательности, по
плечу такая работа. И нужно сказать, что
Н. Н. Яковлев безусловно справился с этой
сложной задачей.
Его излюбленный метод — сопоставле-
ние, столкновение полярностей. Это может
быть неожиданное сочетание двух или
более разноречивых точек зрения, выска-
занных, к примеру, американскими автора-
ми из одного лагеря. Или двух едва ли
не взаимоисключающих заявлений, фактов,
оценок (или слов и поступков) самого Кен-
неди. Или великого и малого, драматиче-
ского и смешного. Нигде мы не найдем
схематизма, упрощенного взгляда: прочи-
тав один абзац и поняв, кажется, некую
истину, мы в следующем можем найти ее
опровержение. Читать такое исследование
увлекательно, но это не просто, ответ не
лежит на поверхности, до него нужно
пройти какой-то путь. Избегая декларатив-
ности, автор проявляет доверие к собесед-
нику, зато, когда нужно он останавливает
внимание, комментирует, обобщает, «ук-
рупняет» план, хотя и в этом случае по
мере возможности воздерживается от од-
нозначности.
Чтобы проиллюстрировать стиль этой
книги, можно открыть наугад любую стра-
ницу. Ну, хотя бы 160-ю, содержащую опи-
сание церемонии вступления Джона Кен-
неди на должность президента. Читаем
первый же абзац:
«Снегопад в ночь на 20 января 1961 г.
парализовал уличное движение в столице.
Солдаты пустили в ход огнеметы, чтобы
очистить от смерзшихся сугробов площадь,
на которой предстояло проводить церемо-
нию вступления в должность нового прези-
дента. Хотя днем ярко светило солнце,
леденящий, как сообщали газеты, «сибир-
ский ветер» пронизывал до костей. Более
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
275
5 тыс. агентов секретной службы обеспечи-
вали теплую встречу президента с наро-
дом».
«По традиции уходивший президент утром
провел преемника по Белому дому. Айк
(Дуайт Эйзенхауэр.— В. В) разъяснил:
«Я показал моему другу, как можно бы-
стро выбраться отсюда». Присутствовавшие
натянуто улыбнулись..»
«В полдень у Капитолия католический
кардинал Кашинг вступительной молитвой
открыл церемонию. 80 млн. телезрителей и
присутствовавшие на площади не слушали
кардинала, их внимание приковал деревян-
ный аналой — из него валил дым. Сотруд-
ники секретной службы засуетились, при-
несли огнетушитель и под размеренную мо-
литву кардинала вскрыли аналой — оказа-
лось короткое замыкание, горели провода.
Погасили».
Менее уверенный в своих силах автор
едва ли удержался бы от соблазна после
этого последнего слова написать что-ни-
будь эдакое комментирующее, цветистое.
Н II. Яковлев доверяет чувству юмора чи-
тателей. Он ставит точку и идет дальше.
Он щедр на детали, позволяющие пред-
ставить себя свидетелем происходящего.
Мы ощущаем температуру, освещенность,
все как в хорошей литературе, хотя в кни
ге нет ни единого слова, продиктованного
авторским своеволием. Рассказчик всегда
пунктуален и конкретен — «как сообщали
газеты...». Мы знаем, что все было в точ-
ности так, как сказано.
Информационное богатство книги весьма
значительно, пищу для размышлений она
дает огромную, поднимая пласты теории,
истории американского государства и об-
щеисторических проблем, всегда волновав-
ших ученых. Одна из них — проблема
«сильной власти», а впрочем, и проблема
власти вообще.
Не сразу становится понятным, почему
рядом с братьями Кеннеди в книге стоит
фигура Вильсона. Что между ними обще-
го? Автор предлагает нам собственную
концепцию, с которой трудно не согла-
ситься.
По его убеждению, каждый из этих трех
государственных деятелей не боялся ло-
мать привычные рамки в теории и практи-
ке руководства, готов был идти на смелые
реформы в целях укрепления своей систе-
мы, причем на такие реформы, которые
затрагивали многие привилегии выдвинув-
шего их класса во имя будущих выгод, во
К*
имя «высших интересов класса капитали-
стов в целом». Но призыв к необходи-
мости принесения жертв, порой ощутимых,
натолкнулся на своекорыстие и недально-
видность капиталистических кругов, для
которых соображения сиюминутной выго-
ды оказались превыше всего. Они не при-
няли программу укрепления сильной пре-
зидентской власти, дающей свободу рук
для реформаторов и в какой то степени
ограничивающей прерогативы буржуазной
демократии в ее американском варианте.
Реальность политической жизни, интересы
господствующего класса отторгли этих
незаурядных деятелей с их своеобразным
идеализмом и верой в свою миссию по спа-
сению общества в условиях победоносного
наступления нового мира. Отсюда трагиче-
ский конец каждого из этой плеяды: по-
ражение Вильсона и разбивший его пара-
лич, убийство Джена Кеннеди, расправа
над Робертом на последней его прямой к
возможному занятию президентского крес-
ла, когда до выборов оставалось около 150
дней.
Еще в 1910 году, выступая на банкете
банкиров в Нью-Порке и обращаясь к си-
девшему рядом в президиуме Джону
II. Моргану, Будро Вильсон наставительно
произнес: «Беда в том, что вы, банкиры,
узколобы. Вы не знаете страны, что про-
исходит в ней, а страна не доверяет вам...
Вы, банкиры, не видите дальше своих не-
посредственных интересов... Вам следует
шире взглянуть на вещи и усмотреть, что
лучше для страны в конечном счете». Про-
фессор истории и права, Вильсон был не-
заурядным теоретиком своего класса, он
был единственным из государственных
деятелей Америки, кто пришел в Белый
дом с «твердо очерченными взглядами на
роль государства в жизни современного
буржуазного общества», конечной целью
своей жизни он назвал строительство «до-
роги от революции», он проповедовал та-
кие реформы, как национализация природ-
ных богатств, хотел обуздать свободу на-
живы, верил в то, что роль Соединенных
Штатов на мировой арене состоит в спа-
сении старых порядков в любом уголке
земли и что прежней политике изоляцио-
низма должен быть положен конец. Глава
«Парализованный пророк» невелика по
размеру, по это законченный «профиль»
государственного деятеля, который первым
«преступил грань». И не случайно, как
убеждается читатель, Джон Кеннеди не
276
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
раз ссылался на идеи и мудрость своего
предшественника.
Он сам в новых исторических условиях
пытался повторить призывы Вильсона и
спасти обветшавшие ценности дряхлеюще-
го капитализма, влить новую кровь в его
артерии, он хотел перестроить Америку
сверху донизу, применив крутые меры ру-
ководства, он пытался привлечь для осу-
ществления своих целей лучшие умы своей
страны и посвятил этому свой бесспорный
талант. Но и он обогнал свое время
«Строй, уходяший в прошлое, губит не
только миллионы людей, лучшие достиже-
ния науки и искусства, но и тех. кто,
стремясь спасти здание буржуазного обще-
ства, пытается перестроить его фунда-
мент»,— пишет Н. Н. Яковлев, намечая
контуры своей «парадоксальной постанов-
ки вопроса».
Личность и дела Джона Кеннеди осве-
щены в книге многогранно. Его окружение,
его методы борьбы за власть, жизнь в кру-
гу семьи, литературное творчество.
Нет смысла пересказывать отдельные по-
ложения работы Н. Н Яковлева. Вряд ли
можно рассказать о Кеннеди интереснее,
чем это сделал автор Поэтому ограничимся
указанием на то, чем же эта работа выде-
ляется в новых публикациях советских
историков и что есть в манере автора та-
кого, что приковывает к ней внимание чита-
телей.
Есть ли в этой книге недостатки’ Найти
их, вероятно, можно в любом сочинении.
Автор смело вводит в русский язык неко-
торые американизмы, почерпнутые из по-
литического и юридического лексикона, бы-
та, газетного языка; на наш взгляд, не
всегда это бывает оправдано и удачно. Он
употребляет необычные стилистические
обороты или может позволить себе такую
вольность, как бросить главу на полуфра-
зе. Ко всему этому приходится привыкать.
Но упрекать его за это не хочется, тем бо-
лее полемизировать по каким-то конкрет-
ным поводам. Мы слишком привыкли к об-
струганности. Но автор, говорящий своим
языком, имеет, наверное, право отступать
от канонов и стандартов. И точка в конце
последней фразы не всегда должна совпа-
дать с концом мысли. Нужно оставить ра-
боту и читателю.
Е. ВОЙНА
ИЗ РЕДАЮДИОММОЙ ПОЧТЫ
И СВАРКА И ПАЙКА...
В седьмом номере «Нового мира» за
1971 год по i заголовком «Пайка и техни-
ческий прогресс» было опубликовано пись-
мо лауреата Ленинской и Государственной
премий кандидата технических наук С. Лои-
манова, кандидатов технических наук
И. Ильевского, И. Петрунина, В. Фролова.
Речь в письме шла о двух способах соеди-
нения материалов — пайке и сварке. Пер-
вый из них — более древний — оказался
сейчас в «притесненном положении». Пайку
заменил — и во многих отраслях произ-
водства вполне справедливо — могущест-
венный конкурент — сварка. Успехи этой
отрасли техники, и особенно в нашей стра-
не, общеизвестны. Тем не менее, говори-
лось в письме, «сварка и пайка отнюдь нс
исключают, а гармонично дополняют друг
друга. И деловая конкуренция между ни-
ми должна привести только к одному —
разделению «сфер влияния». Ибо уже се-
годня становится ясно, что в одних случаях
более эффективна сварка, в других —
пайка».
Судя по большому количеству откликов,
которые редакция получила на это письмо,
оно затрагивает весьма важную проблему.
В поддержку точки зрения авторов высту-
пили руководители многих заводов, научно-
исследовательских институтов, лабораторий.
Главные инженеры, главные технологи, глав-
ные металлурги предприятий единодушно
считают, что на нынешнем этапе научно-тех-
нического прогресса коренное решение во-
проса о пайке является в высшей степени
актуальным. «Уровень разработки пайки как
особого технологического процесса, не-
смотря на все расширяющийся объем ее
применения, отстает от современных тре-
бований —считает инженер И. Девяткин.—
Электронная промышленность постоянно
ощущает недостаток специалистов в этой
области, так как в высших учебных заведе-
ниях страны кафедры такого профиля от-
сутствуют. На отдельных предприятиях су-
ществуют карликовые лаборатории, не имею-
щие. однако, единого руководящего органа
и способные решать лишь частные задачи
Нет единой стандартной методики оценки
свойств припоев и поясных швов. В ре-
зультате на некоторых предприятиях в
процессе пайки используется необоснован-
но большое количество драгоценных ме-
таллов. Все это — в масштабах нашей от-
расли— приводит к весьма ощутимым по-
терям и сдерживает рост производитель-
ности труда».
Авторы писем отмечают, что решения
XXIV съезда КПСС обязывают постоянно
совершенствовать все существующие тех-
нологические процессы. И потому выступ-
ление группы специалистов по пайке — эго
призыв воздать должное весьма прогрес-
сивному способу соединения металлов. На-
чальник технологического отдела Всесоюз-
ного электротехнического института имени
В. И. Ленина кандидат технических наук
В. Рюмшин в своем письме подробно го-
ворит о том, в каких именно производст-
вах, по его мнению, целесообразно при-
менять пайку. «В настоящее время,— пи-
шет В. Рюмшин,-- пайка как процесс
соединения материалов в некоторых об-
ластях техники успешно конкурирует со
сваркой или полностью ее заменяет Kai:
правило, эксплуатационная характеристика
изделий при этом улучшается. Такое поло-
жение существует и в нашей отрасли —
спловом полупроводниковом приборострое-
нии. При изготовлении деталей микроэлек-
троники, где преобладают малые площади
контактирования, соединение элементов осу-
ществляется сваркой (термокомиссия, рас-
щепленный электрод, лазерная, электронно-
лучевая, ультразвуковая и другие). Однако
при производстве мощных полупроводнико-
вых приборов возникает необходимость в
соединении материалов с резко различны-
ми физико-химическими свойствами на
большой плошали. Смонтировать такой
прибор можно только с помощью пайки,
применяя специальные припои и электрод
278
ИЗ РЕДАКЦИОННОЙ ПОЧТЫ
ные сплавы. Объем паяльных работ в на-
шей области огромный. Трудно даже пере-
числить все виды продукции, выпускаемой
предприятиями страны с помощью этого
процесса. Здесь все — от выпрямителей
для автомашин до высоковольтных линий
электропередачи. Но как осуществляется
сам процесс пайки сегодня? 90 процентов
всех операций выполняется вручную. В
буквальном смысле слова вручную, на
плитках или паяльниках. Разумеется, качест-
во целиком зависит от квалификации работ-
ника и его настроения—и в любом случае
оставляет желать лучшего. Остальные
десять процентов операций происходят в
металлургических печах, предназначенных
для совершенно других целей (отжиг,
плавка и т. д.) Специалистов по пайке во
всей нашей отрасли несколько человек.
Естественно, они не могут решать все
задачи на достаточно высоком уровне.
Сказывается и общая недооценка пай-
ки как сложного металлургического про-
цесса».
По мнению кандидатов технических наук
А. Иванова и М. Смоловича, «-применение
пайки при изготовлении современных кон-
струкций уже сегодня произвело подлин-
ную техническую революцию в ряде от-
раслей промышленности. В большинстве
случаев только благодаря этому процессу
удается найти оптимальные решения при
создании современных изделий, механизи-
ровать и автоматизировать производствен
ные процессы, получить наибольшую эко-
номию трудовых и материальных затрат.
Различные виды пайки, в частности, на-
ходят широкое применение, к примеру, при
изготовлении многих ответственных кон-
струкций, работающих з тяжелых динами-
ческих и климатических условиях Но при
внедрении процессов пайки мы сталки-
ваемся £ большими трудностями из-за
отсутствия необходимых рекомендаций по
соединению некоторых материалов в раз-
личных их сочетаниях и исполнении. Недо-
стает стандартного оборудования, не хва-
тает специалистов. Очень трудно своевре-
менно получить квалифицированную кон
сультацию по выбору припоев, режимов
пайки и т. п. Это приводит к удлинению
сроков освоения новой техники, к допол-
нительным затрата.м на исследовательские
работы, к неоправданному сужению об-
ласти применения пайки».
Опубликованное в «Новом мире» письмо
о пайке широко обсуткдалось на многих
предприятиях. В газете Московского элек-
трозавода имени В. В. Куйбышева на-
печатана заметка старшего инженера В.
Шумского «Пайка — прогрессивный ме-
тод». Автор отмечает: «Массовые испыта-
ния паяных соединений показали, что они
более надежны, чем сварные». Речь
о более широком применении эффективно-
го способа соединения металлов шла на
страницах «Знамени», «Электрика» и дру-
гих многотиражных газет.
Эта проблема обсуждалась и на V Все-
союзном научно-техническом семинаре «Но-
вые материалы и технология пайки в ма-
шиностроении». Участники семипара под-
держали выступление С. Ло-цманова и его
соавторов в «Новом мире».
Как же расширить область применения
пайки? Как хотя бы частично «уравнять в
правах» этот способ соединения металлов
с другим—сваркой?
С. Лоцманов и его соавторы считают,
что для этого необходимо организовать
широкую подготовку специалистов — «па-
яльщиков» всех квалификаций: инженеров,
техников, рабочих. В некоторых вузах по-
этому должны возникнуть наряду с ка-
федрами сварного дела и кафедры пайки.
Наконец, нужно создать ме?котраслевой
институт, способный координировать уси-
лия всех ученых и производственников, за-
нимающихся пайкой, изучить широкий круг
проблем, связанных с ее применением.
К этому мнению присоединяются мно-
гие специалисты.
Во всех письмах читателей отмечается,
что вопрос о широком использовании древ-
него и незаслуженно забытого способа
соединения материалов звучит весьма ак-
туально и требует безотлагательного ре-
шения.
КОРОТКО О КНИГАХ
М. И. СТЕБЛИН-КАМЕНСКИЙ. Мир
саги. Л. «Наука». 1971. 138 стр.
Книга М. И. Стеблин-Каменского, круп-
нейшего советского скандинависта, автора
многих известных работ в области линг-
вистики и филологии, остро полемична
Автор не приемлет все еше распространен-
ного антиисторического подхода к древ-
ним литературам, когда их особенности и
глубокие отличия от современной литера-
туры игнорируются. Взять хотя бы про-
блему авторства исландской саги. Сколько
сил потрачено учеными для того, чтобы
установить имена сочинителей саг и най-
ти в их тексте намеки на личность и жиз-
ненные обстоятельства автора,— а между
тем у древних исландцев вообще не су-
ществовало понятий авторства примени-
тельно к саге, и люди, которые их расска-
зывали и записали, не осознавали себя в
качестве их творцов. Другой пример: ис-
торики и литературоведы бьются над тем,
как отделить в сагах достоверные сообще-
ния об исторических событиях от вымыс-
ла. Но сами скандинавы не различали в
сагах этих двух категорий и были убежде-
ны в том, что все, о чем рассказывает са-
га,— истина. Дело в том, что они были
знакомы только с понятиями «правда» и
«ложь», но не знали различия между прав-
дой исторической и правдой художествен-
ной,— таких понятий тогда еще не было.
Поэтому к саге неприменимы определения
тина «исторический роман» или «истори-
ческое исследование», сага — ни то, ни
другое. Исландцам эпохи сочинения и за-
писи саг была ведома лишь «синкретиче-
ская правда», которая шире современ-
ных понятий правды факта и правдопо-
добия художественного вымысла и типиза-
ции.
Все эти соображения, блестяще обосно-
ванные з книге, привели ее автора к по-
становке проблемы, которая, к сожалению,
слишком редко осознается исследователя-
ми скандинавской литературы: проблемы
духовного мира людей, создавших саги.
Без разрешения этой историко-культурной
проблемы невозможно ничего понять в са-
гах, ибо в противном случае ученый, не
знакомый с особенностями сознания лю-
дей той эпохи, о которой он пишет, вольно
или невольно подставляет в их головы
идеи, свойственные человеку нашего вре-
мени. Задача, в такой же мере научно
важная, как и трудно разрешимая. Одна
из главнейших трудностей — психологиче-
ская: исследователь должен суметь от-
влечься от представлений своего времени
и отрешиться от традиций литературоведе-
ния, которое подобных задач обычно не
ставило. Погому-то полемичность книги
Стеблин-Каменского — неотъемлемая о]>
паническая ее черта. Только преодолев ог-
ромную силу инерции науки, смог он об-
ратиться к анализу таких коренных пред-
ставлений средневековых исландцев, как
понятия о правде и авторстве, форме и со-
держании, как идеи о добре и зле, жизни
и смерти, времени и пространстве, и исходя
из этого анализа подойти к тому, что мы
назвали бы центральной темой истории
культуры,— к проблеме человеческой лич-
ности и ее историзма.
А. Гуревич,
доктор исторических наук.
Т. КРЕБЕР. Иши в двух мирах. Биогра-
фия последнего представителя индейского
племени яна. Перевод с английского Е. Го-
диной. Научная редакция и послесловие
С. Созикой. Комментарии С. Созиной и
Е. Годиной. М. «Мысль». 1970. 207 стр.
29 августа 1911 года на рассвете работ-
ники скотобойни, расположенной непода-
леку от американского городка Оровилла,
были разбужены неистовым лаем собак.
В призрачном свете занимающейся зари
они увидели изможденного индейца, ко-
торый, как затравленный зверь, прижимал-
ся к ограде бойни.
Мясники отогнали собак. Затем один из
них побежал к телефону и сообщил шери-
фу, что в поселке задержан дикарь Вско-
ре на месте происшествия появились ше
риф и его помощники. Опасаясь сопротив-
ления, они с ружьями наперевес прибли-
зились к индейцу. Он, однако, не пытался
сопротивляться и дал спокойно надеть на
себя наручники.
Так начинается эта необыкновенная ис-
тория о последнем представителе диких
индейцев в Северной Америке—Иши из
исчезнувшего племени яна,— живших со
времен Перикла (а может быть, и ранее)
на территории Калифорнии.
Индеец, посаженный вначале шерифом
Оровилла в городскую тюрьму в камеру
для душевнобольных (шериф считал, что
это лучший способ гарантировать индейцу
280
КОРОТКО О КНИГАХ
безопасность и избавить его от назойливо-
го любопытства окрестных поселенцев и
горожан), вскоре стал сенсацией Америки.
Иши привлек внимание и ученых, прежде
всего видных антропологов Калифорний-
ского университета — профессоров Кребера
и Уотермена
31 августа 1911 года Кребер послал ше
рифу телеграмму: «Газеты сообщают о
поимке дикого индейца, который говорит
на непонятном для других индейских пле-
мен языке. Пожалуйста, подтвердите это
телеграммой и, если рассказ соответствует
истине, задержите индейца до приезда
профессора Государственного университе-
та. Он будет заботиться об индейце и не-
сти ответственность за него. Все это имеет
важное значение для истории аборигенов».
Иши, освобожденный из тюрьмы, быз
перевезен профессором Уотерменом в Сан-
Франциско, в Университетский музей, где
ему суждено было провести остаток своей
жизни (индейцу было уже около пятидеся
ти лет) — четыре года и семь месяцев.
Автор книги Теодора Кребер (жена ант-
рополога А. Кребера, принявшего личное
участие в судьбе индейца) с большой теп-
лотой рассказывает о приспособлении Иши
к «джунглям цивилизации», к шумному,
суетному миру Сан-Франциско.
Но это не просто описание жизни по-
следнего индейца, совершившего прыжок
из каменного века в современную цивили-
зацию. Со скрупулезной точностью и вер-
ностью исторической правде в книге вос-
создается история исчезнувшего народа от
V века до н э. до 60-х годов XIX столетия.
Работая над книгой, Теодора Кребер
изучила огромный материал: труды по
археологии и этнографии, изданные Кали-
форнийским университетом, местные архи-
вы. газетные и журнальные статьи про-
винциальной и столичной прессы. Она ши
роко использует статьи и монографии уче-
ных-антропологов — Уотермена и Бэнкроф
та, известного лингвиста Сэпира, семейные
предания и воспоминания друзей индейца,
дневники, неопубликованные полевые за-
метки.
«Б этой книге достоверно и правдиво
описывается все то, что известно об
Иши,— писала Т. Кребер,— во что он ве-
рил, что чувствовал и что делал в совре-
менном мире и еще раньше — в своем соб-
ственном мире. Основные факты его жиз-
ни были разбросаны передо мной как буси-
ны рассыпавшегося ожерелья. Я должна
была нанизать их так, чтобы они образо-
вали единую нить».
И еще одна особенность есть у этой не-
обычной книги. Она проникнута подлин-
ным гуманизмом. Развенчивая «геоонче-
ский» образ американского пионера Дико
го Запада, который так широко протаган-
.чируют многие американские писатели, ав-
тор показывает, с какой беспощадной же-
стокостью эти «герои» истребляли былых
хозяев Америки — индейцев.
Следует подчеркнуть еще одну важную
мысль, которая проходит через все повест-
вование Т. Кребер,— преемственность и
единство развития человеческой культуры.
На примере Иши наглядно видно, что нет
биологических различий между представи-
телем каменного века и человеком нашей
эпохи.
Б. Розен,
доцент.
КНИЖНЫЕ НОВИНКИ
★
ПОЛИТИЗДАТ
В. И. Ленин. Памяти Герцена. 16 стр. Це-
на 3 к
В. И. Ленин. Шаг вперед, два шага назад
(Кризис в нашей партии). 231 стр. Цена 25 к.
В. И. Ленин и КПСС о социалистическом
преобразовании сельского хозяйства. 648 стр
Цена 1 р. 32 к.
Г. Белов Чувство ответственности 72 стр
Цена 11 к.
Г, Гарибджанян, В И. Ленин и большеви-
ки Закавказья. 383 стр. Цена 1 р. 67 к.
Интернациональное наследие Парижской
Коммуны. 343 стр. Цена 1 р. 40 к.
А. Киселев. Молодость и зрелость полко-
водца. 118 стр. Цена 16 к.
В. Кириченко. Главные магистрали пяти-
летки. 71 стр. Цена 11 к.
В. Костаков. Производство и люди 71 стр
Цена 11 к
В. Майер. Уровень жизни трудящихся
64 стр. Цена 10 к.
А. Мельникова. Твердые деньги. 8'0 стр.
Цена 12 к
Э. Нитобург. Черные гетто Америки
160 стр. Цена 23 к.
Ю. Петров. Магнитка. 128 стр. Цена 17 к
В. Рутгайзер. Сфера обслуживания — ка-
кой ей быть? 72 стр. Цена 11 к
Н. Шитов. Социалистический интернацио-
нализм и патриотизм. 88 стр. Цена 16 к.
«СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ»
П. Боцу. День и ночь. Стихи. Перевод с
молдавского. 118 стр. Цена 35 к.
Д. Брегова. Дорога исканий. Роман
512 стр. Цена 1 р.
К. Буковский. От года к году. Очерки и
повесть. 236 стр. Цена 56 к.
День поэзии. 1971. Ленинград. 439 стр.
Цена 1 р. 59 к.
М. Карим. Годам вослед. Стихи. Перевод
с башкирского 160 стр. Цена 63 к.
Б. Полевой. Человек — человеку. Повести.
351 стр Цена 77 к.
Ю. Рытхэу. В тени айсберга. Повести и
рассказы. 400 стр. Цена 67 к.
Ф. Сухов. Мое призвание. Стихи и поэма.
120 стр. Цена 38 к.
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
Ч. Айтматов. Повести гор и степей. 223 стр.
Цена 81 к.
Бомарше. Драматические произведения.—
Мемуары Перевод с французского. Всту-
пительная статья Л. Зониной. («Библиотека
всемирной литературы») 543 стр. Цена
1 р. 67 к.
Г. Гейне. Стихотворения.— Поэмы.— Про-
за Перевод с немецкого Вступительная
статья Г. Кауфмана. («Библиотека всемир-
ной литературы») 799 стр. Цена 2 р. 8 к.
у Г. Квитка-Основьяненко. Пан Халявский.
Роман. Вступительная статья В Романенко.
256 стр. Цена 39 к.
Ф. Колоане. Дорога китов Роман. Перевод
с испанского Э. Брагинской и Н Винничен-
ко. Предисловие Е. Любимовой. 239 стр. Це-
на 90 к
М. Лужанин. Шумели березы Стихотворе-
ния и поэмы Перевод с белорусского.
206 стр. Цена 86 к.
Н. Льюис. День лисицы Роман. Перевод
с английского Н. Высоцкой Вступительная
статья В Ивашевой. 192 стр Цена 53 к.
Негритянская поэзия США. XX век. Пере-
вод с английского. Составление и предисло-
вие И Левидовой. 222 стр Цена 51 к.
А. Пришелец. Избранное Стихи и песни
1925 — 1970 гг. Предисловие Л. Озерова.
319 стр. Цена 83 к.
Ю. Трифонов. Рассказы и повести. Всту-
пительная статья Ф. Кузнецова. 336 стр.
Цена 78 к
«МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»
В. Алексеев. Городские повести. Преди-
словие Г. Митина 208 стр. Цена 27 к.
Ю. Бондарев. Юность командиров. По-
весть. 287 стр. Цена 71 к.
В. Бороздин. На льдине — в неизвест-
ность. Документальная повесть. Предисло-
вие И. Папани на. 176 стр Цена 28 к.
В. Иванов-Леонов. Копья народа. Рассказы
и повести Предисловие А. Покровского.
192 стр. Цена 31 к.
О, Русская земля! Россия в русской поэ-
зии. Сборник стихов русских поэтов Соста-
витель В Сидоров. Предисловие А. Про-
кофьева 464 стр. Цена 2 р. 43 к.
М. Сурначев. Одна любовь Стихи Пере-
вод с белорусского. 78 стр Цена 15 к.
И. Такубоку. Избранная лирика. Перевод
с японского Составление и предисловие
В Марковой. 80 стр. Цена 19 к.
«ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»
И. Волн. На горе Четырех Драконов Рас-
сказы и повесть. Предисловие М. Ефетова.
352 стр. Цена 68 к
А. Дюма. Две Дианы. Роман Сокращенный
перевод с французского А. Арго. 544 стр.
Цена 1 р. 8 к
Б. Емельянов. Богатый человек. Расска-
зы. Предисловие А Алексина. 48 стр. Це-
на 9 к
Л. Жариков. Судьба Илюши Барабанова.
Калужская повесть. 399 стр. Цена 85 к.
С. Михалков. Собрание сочинений В 3-х
томах. Т 3 Рассказы, сказки, пьесы, басни.
495 стр. Цена 1 р. 10 к.
В. Осеева. Синие пистья Рассказы, стихи
и сказки. 104 стр Цена 2 р 4 к
А. Саутолл. Поселок Тополи Повесть Пе-
ревод с английского М. Лорис. 176 стр Це-
на 41 к.
содержание журнала «новый мир»
ЗА 1971 ГОД
Партийность, мировоззрение, творчество.
III—3.
РОМАНЫ, ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ,
ПЬЕСЫ, ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПРОЗА
Иван Акулов. Уголек. Рассказ. V--98.
Анатолий Ананьев. Версты любви. Роман.
VIII—3; IX—6; X—9, XI—47.
Юрий Антропов. Живые корни. Повесть.
IV—8.
Алексей Арбузов. Выбор. Пьеса. IX—67.
Серафима Бирман. Судьбой дарованные
встречи. VII —120.
Г'асул Гамзатов. Мой Дагестан. Книга
згорая. Перевел с аварского Владимир
Солоухин (книга первая напечатана в
журнале в 1967 году, №№ 9, 10, 11). XI—3;
XII- 6.
М. Гакина. Театральная актриса. Рассказ.
X—99.
Иосиф Герасимов. На трассе — непогода.
Повесть. V- -8.
Ярослав Голованов. Королев. Хроника.
IV—68, V—125.— На пароходе. Рассказ.
XII —102.
Надин Гордимер. Оглашению не подле-
жит; Климат мягкий, жители приветливы и
дружелюбны. Рассказы. Перевел с англий-
ского Ф. Мендельсон. VI —160.
Леонид Каширин Таня. Рассказ. IV—55.
Эрнст Кренкель, Герой Советского Союза.
Мои позывные — RAEM Книга вторая.
Первую книгу см. №№ 9, 10, 11 за 1970
год. X—132; XI—89.
Жан-Луи Кюртис. Молодожены. Роман.
Перевела с французского Л. Лунгина. VIII—
118; IX—106.
П. Миронов. Якутские страницы. VI —122.
Сергей Михалков. Праздник Непослуша-
ния. Повесть сказка для детей и родителей.
XII—84.
Иван Пташников. Тартак. Повесть. Авто-
ризованный перевод с белорусского М. Гор-
бачева. VII — 16.
Д. Сергеев. Возвращение. Повесть. I—71.
Лев Славин. Роман с башней. Рассказ.
V- -92.
Миколас Слуцкие. Чужие страсти. Роман
Авторизованный перевод с литовского Фе-
ликса Дектора. VI—3.
Олег Смирнов. Эшелон. Роман. II—8;
III—57.
Роман Солнцев. По ту и по эту сторо
ну. Повесть. 1—4.
Василь Стефаник. Гри рассказа; Богач;
Стачка; Вестники. Перевел с украинского
Вл. Россельс. V—III.
Юрий Трифонов. Долгое прощание. По-
весть. VIII—53.
Торнтон Уайлдер. Мост короля Людови
ка Святого. Повесть. Перевел с англий-
ского В Голышев. Послесловие А. Муляр-
чика. XII —121.
Мариэтта Шагинян. Человек и время. Вос
поминания IV—105.
Американские рассказы
Флэннери О’Коннер. Запоздалая встреча
с противником. Перевела с английского
И. Гурова. I —129.
Норман Мейлер. Мергэый филиппинец
Перевела с английского Ю. Жукова. I — 119.
СТИХИ и поэмы
Григол Абашидзе. Русскому поэту. Сти-
хотворение Перевел с грузинского Стани-
слав Куняев. V—3.
Ираклий Абашидзе. Два стихотворения.
Перевел с грузинского Юрий Ряшенцев.
V—4.
Мария Аввакумова. Четыре стихотворе-
ния. II —126.
Юрий Беличенко. Всего лишь но.чь до за-
селенья звезд' Глубокой, илистой водой...
Стихи. IV—66
Бертольт Брехт. Сопротивление разума.
Стихи разных лет. Перевели с немецкого
Борис Слуцкий и Юрий Леватапский. IV—3.
Петрусь Бровка. Последний лист; Рассвет,
словно в явь превращенное Завтра...; Горе
от хвори, от горькой разлуки...; Березы —
словно в небе звезды... Стихи Перевел с бе
лорусскогэ Яков Хелемский. V—90.
Андрей Вознесенский. Исповедь морепла-
вателя; Автомат. Стихи. IX—104.
Сергей Дрофенко. Слова; Начинался
быт.; Добро—незыблемая данность... Сти-
хи .V—53
Евгений Евтушенко, Из книги стихов
«Поющая дамба». XI—38.
Николай Заболоцкий. Стихи и переводы
Из литературного наследия. Публикация
Е. Заболоцкой. XII —113.
Н. Злотников. Три стихотворения. XII—3
Василий Казин. Удаление; К тебе; Вол-
шебство; В лесу; Вдохновение; Синичка
Стихи. XI—85.
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «НОВЫЙ МИР» ЗА 1971 ГОД
283
Аркадий Кулешов. Далгко до океана.
Поэма Авторизованно!» перевод с белорус-
ского Н. Кислака. Ill—9.
Владимир Луговской. Из неопубликован
кого. Фрагмент поэмы. «Шаги народной
гвардии». VII —115.
Десанка Максимович. Стихи разных лет.
Перевел с сербскохорватского Борис Слуц-
кий. V—119.
Евгений Маркин. Белый бакен; Невесо-
мость. Стихи. X—96.
Леонид Мартынов. Гармония ccbep. Стихи.
VII—3.
Елена Николаевская. Два стихотворения.
1—66.
Лев Озеров. Чабан; Гроза в горах. Стихи.
IV—’03.
Борис Пастернак. Стихи и переводы. Из
литературного наследия. Публикация Е. Па-
стернака и Г. Суперфипа. VIII—108.
Леонид Первомайский. Новые стихи. Пе-
ревел с украинского Яков Хелемский. II—3.
Вл. Савельев. Рабочий; Самосвал. Стихи.
IX—3.
Ярослав Смеляков. Народному другу.
Стихотворение. I—3.
Иван Тучков. Руки; Словно полит вол-
шебной Живою водой...; Чистильщик сапог;
Сапун-гора. Стихи. IV—64.
Яков Хелемский. Из книги «Листва». Сти-
хи. VI —119.
Марина Цветаева. Егорушка. Фрагменты
из поэмы. Из литературного наследия Пуб-
ликация дочери М. Цветаевой Ариадны Сер-
геевны Эфрон. X—119.
Олег Чухонцев. Из лирики. V—6.
Екатерина Шевелева. Новые стихи. IX—
60.
Игорь Шкляревский. Живая вереница
дней. Стихи. V—108.
Степан Щипачев. Все метет и метет за ог-
радой. Стихотворение. I—65.— Секунды
Скорости; Волхов; Русский язык. Стихи.
VIII—51.
Илья Эренбург. Из литературного насле-
дия. Стихотворения. I —114.
Из современной болгарской
поэзии
Петр Карааыов. Луна опять плывет по
кругу... Перевела Лорина Дымова. 1—69
Павел Матев. Утро. Перевела Лорина Ды-
мова. I—68.
Давид Овадия. История пишется кровью...
Перевела Лорина Дымова. I—68.
Валерий Петров. И снова небосзод по-
хож... Перевела Лорина Дымова. 1—69.
Из стихов монгольских поэтов
Пурэвжавын Пурэвсурэн. Хочу мира. Пе
ревел Юрий Александров. VI—157.
Л. Тудэв. В день выборов. Перевела
В. Острогорская. VI—158.
Л. Хуушан. Играют дети..., Солдат. Пере
вела В. Острогорская. VI—158.
Из венгерской поэзии
Габор Гараи. Чайная роза; Яркая осень.
Перевел А. Големба. IX—65.
Дюла Ийеш. Убежище. Перевел Юрий
Левитаиский. IX—64.
Иштван Шимон. Решето летает; В Петро-
павловской крепости; Напутствие сыну; Чи-
стая работа. Перевел О. Чухонцев. IX—61.
Страницы молодой поэзии
Геннадий Бубнов. В деревне; Люблю,
чтоб сенокосная пора...; Стихи о великой
гордости; Пока ты помнишь оробелый...
Х-5.
Станислав Золотцев. По красивым, по
красным, по розовым рощам сосновым...;
Крик петуха, тревожный и пружинный...
X—4.
Марат Картмазов. Земля; Мороз в Но-
рильске. X—8.
Вадим Ковда. Самолет; Небеса совсем
белесы... X—3.
ДНЕВНИКИ ВОСПОМИНАНИЯ
Полина Виноградская. Памятные встречи.
IV—154.
Ц. Дмитриева. Мужественный талант.
11—178
Д. Драгунский, генерал-полковник танко-
вых войск, дважды Герой Советского Сою-
за. Осенью сорок первого. Страницы из
военного блокнота. VI—207
А. Ковтун, генерал-майор. Освобождение
Будапешта. V—183.
В. Максаков. Из записок революционера-
подпольщика. IV—169.
ПУБЛИЦИСТИКА
Л. Абалкин. Экономическая наука и об-
щество. IX—167.
Г. Брейтбурд. Белая полоса в пустыне.
II —159.
Агей Гатов. «Продолжение списка блестя-
щих побед». IX—179.
Э. Горбунов, Ю. От сиенко. Преодолеть
психологический барьер. II —147.
Н. Молчанов. В дни Коммуны. 1871 —
1971. III—211
Б. Никифоров, профессор Преступность
в США: о смысле цифр и об аномической
ереси. XI —165.
Феликс Новиков. Города горожане и гра-
достроители. V— 197.
Н. Петраков. Потребление и эффектив-
ность производства. VI—192.
Б. Смехов. Простота и сложность эконо-
мики. I—148
Б. Смолянский. Стратегия антикоммуниз-
ма. VI—179.
ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ
Даниил Гранин. Священный дар. XI —181.
Василий Росляков. У дяди Тимохи. VIII —
162.
284
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «НОВЫЙ МИР» ЗА 1971 ГОД
НА ЗАРУБЕЖНЫЕ ТЕМЫ
Григорий Бакланов. No parking! VIII—
192; IX—206.
Ганс Лебрехт, израильский журналист.
Война и классовая борьба в Израиле. I—
187.
Александр Овчаренко. Снова на Рейне.
XI—211
Э Розенталь. Хиппи и другие. VII —182.
С. С. Смирнов Месяц в Перу. I—160;
II- -214.
Мэлор Стуруа Огни Алька срази. 1I--191
Николай Т. Федоренко. На берегу Ист-
Ривер (Главы из книги «Дипломатические
записи»). XII —190.
Н Хохлов. Страна Патриса Лумумбы.
IV—183; V—214.
ОЧЕРКИ НАШИХ ДНЕЙ
Екатерина Лопатина. Б рязанской глу-
бинке V —164.
А. Покровский, Р. Эсенов. Живая пусты-
ня. 1 —136
Евгений Старосельский. Председатель
«научно-исследовательского». II —128.
Егор Яковлев. Директор, с которым я бы
хотел работать. XII—169.
На берегу Тихого океана
Валентина Артемова. Глазами экономи-
ста. III —186.
Евгений Евтушенко. Наше общее с вами
Отечество. Стихи. III—140.
Юрий Кашук. Четыре стихотворения.
III—207.
Екатерина Лопатина. Иван Шпарийчук,
председатель. Ill—161.
Владимир Попов, Глазами инженера.
III —191.
Михаил Рощин. Почти дневник. III —172.
Аркадий Сахнин. С чего это началось...
III—147.
Василий Сухаревич. О духовном и телес-
ном (Разговоры). 111—195.
Илгя Филинов. Поисковик. Стихотворе
ние. III—210.
Набережные Челны
М. Валеев секретарь Татарского обкома
КПСС. Стройка на Каме. IX—161.
В. Ганичев. Письмо в редакцию. XI —144.
А. Приставкин. День с Алексеем Болдыре-
вым. XI —145.
В МИРЕ НАУКИ
В. Астауров, академик, президент Всесо-
юзного общества генетиков и селекционеров
имени Н И. Вавилова. Homo sapiens et hu-
manus— Человек с большой буквы и эво-
люционная генетика человечности (По по-
воду статьи В. П. Эфроимсона об эволюци-
онно генетических основах этики). X—214
Павел Симонов, профессор. Искрящие
контакты (О некоторых общих проблемах
физиологии мозга, психологии и этики)
IX -188.
В. Эфэоимгон, профессор. Родослсвная
альтруизма (Этика с позиций эволюционной
генетики человека). X—193.
В МИРЕ ИСКУССТВА
Андрей Нуйкин. Нравственное. Духовное.
Идейное. I —194.
П. Суздалев, доктор искусствоведения.
«Рабочий и колхозница» (Из биографии
В. И. Мухиной). VII—205.
ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Т. Вл. Балашова. Действенность культуры
и нигилизм «левого» действия. X—225.
Б. Брайнина. Самодива. Елисавета
Багряна и ее стихи. VII—245.
У. Гуральник, доктор филологических на-
ук. Достоевский и современность. Писа-
тель, его наследие и исследова
т е л и. VIII—240.
11в;.п Драч. Леся. II—252.
В. Жданов, Заметки о Некрасове. IX—234
Л. Лазарев. Сороковые, фронтовые... VI —
246.
Семен Липкин. Над строкой Хафиза. X—
242.
Александр Овчаренко Продолжение спо-
ра. V—243.
Владимир Огнев. У наших друзей. Л и-
тературное обозрение. I—223.—
Поиски «духовности» или боязнь реализма?
VII—224.
Е. Полякова. Делающие жизнь «ЖЗЛ»—
книги о замечательных людях. IX—247.
Георгий Радов. Что может публицистика.
IV—215.
А. Старков. На ветрах истории (Трилогия
Константина Федина). VIII—227.
Ю. Суровцев, Сегодняшние рубежи. II—
235.
Александр Янос. Рабочая тема. Социо-
логические заметки о литератур-
ной критике. Ill—239.
К 150 л е т и ю со дня рождения
Ф. М. Достоевского
К). Карякин. Перечитывая Достоевско-
го... Х1-239.
К 150-л е I и ю со дня рождения
Н. А. Некрасова
В. Турбин. Гражданин и поэт XII—228.
К 70-л ст и ю со дня рождения
А. А. Фадеева
Виталий Озеров. Необыкновенные дела
«обыкновенных» людей XII—239.
Наука о литературе сегодня
Ираклий Андроников, доктор филологиче-
ских наук. Читатель и сто шестьдесят мил-
лионов. VI—228.
Д. Благой, член-корреспондент Академии
наук СССР. Душа в заветной лире. VI—220
Н. Конрад, академик. Октябрь и филоло-
гические науки. I—208.
Леонид Носичечко, член-корреспондент
Академии наук УССР. К новому уровню
III—234.
В. Озеров, доктор филологических наук
Мера уважения. Высота требований. Vie
234.
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «НОВЫЙ МИР,, ЗА 1971 ГОД
285
От редакции. VI —244
В. Перцов, доктор филологических наук.
Аксиомы и неизвестное. IV—208.
Л. Тимофеев, член-корреспондент Акаде-
мии наук СССР. Художественный про-
гресс. V—238
В. Шкловский. Идти к миллионам. I—219.
ВОЗВРАЩАЯСЬ К НАПЕЧАТАННОМУ
В. Адмони. Миф о творчестве Томаса
Манна. IV—225
Борис Яранцев. Поучительная страница.
1—242.
ОТКЛИКИ И КОММЕНТАРИИ
«Ветка сакуры» в Японии. XI—238.
А. Желоховцев. «Записки о Кошачьем го-
роде» и официальная печать Китая IV—204.
В. Стеженский. Хедвиг Курте-Малер и
ее духовные наследники. VII--219.
ИЗ РЕДАКЦИОННОЙ почты
И сварка и пайка... XII—277.
С. Лоцманов, лауреат Ленинской и Госу-
дарственной премий, кандидат технических
наук. И. Ильевский, кандидат технических
наук. И. Петрунин, кандидат технических
наук В Фролов, кандидат технических на-
ук. Пайка и 1ехничсский прогресс. VII-—280.
В. Одинцов. «Пользоваться осторожно».
О некоторых пособиях по лек-
торскому мастерству. VIII —277.
Л. Резников, доктор филологических на-
ук, профессор. Валаам призывающий. VII—
277.
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
Литература и искусство
А. . Аникст. Новеллы о Шекспире (Ю. Д о м-
брозский. Смуглая леди. Три новеллы о
Шекспире). IV--253.
Л. Аннинский. Опровержение одиночества
(Владимир Макс и м о в. Мы обжива
ем землю Повести) IV—237.
Л. Антопольский. Возле нравственности
(Руфь Зернова. Исцеление. Повесть).
XII- -268
Вадим Баранов. Невыдуманные повести
(Геннадий Фиш. После июля в сем-
надцатом) VII—253.
Д. Биленкин. Так что же такое фантасти-
ка? (А. Ф. Б р и т и к о в. Русский советский
научно-фантастический роман). VI—271.
И Борисова. В поисках друга (Г а в р и
ил Тэоепол ьекий. Белый Бим черное
ухо. Повесть). VIII—254.
А. Бочаров. По вспаханному (Василий
Соколов Вторжение Роман. Василий
Соколов. Крушение. Роман) II—260.
И. Варламова. Человек — человечность
(Николай Л т а р о в. Избранное. В двух
томах). IX—264.
Ю Данилин. Книга отчаяния и непокор-
ности (Ш арль Бодлер. Цветы Зла. По
авторскому проекту третьего издания Изда-
ние подготовили Н Балашов и И. Посту-
пальский). VIII—259.
Н. Дикушина. Товарищи отец и сын
(М. Горький и сын. Письма. Воспоми-
нания. Архив А. М. Горького. Том XIII).
X—252
Ю. Друнина. Только раз присягают сол-
даты (С е р г е й О р л о в Избранное. В двух
книгах). XI — 261.
Евг. Евтушенко. Помнить о том, что мерт-
вые были... (Габриэль Гарсиа Мар-
кес. Сто лет одиночества Роман. Перевод
с испанского). II—265
Тамара Жирмунская. «Быть человеком не
переставая» (Д. К у г у л ь т и н о в. Избран-
ные произведения. В 2 х томах. Перевод с
калмыцкого Том I. Стихотворения. Том 2.
Поэмы). II—257
В. Иванов, доцент. М Каган, профессор.
Литература и нравственность (В. Д н е п-
р о в Литература и нравственный опыт че-
ловека. Размышления о современной зару-
бежной литературе). V-—275.
Фазиль Искандер. Третья книга поэта
(Д. Самойлов. Дни. Стихи) IX—268.
В. Камянов. Служба памяти (И. Гре-
кова. Маленький Гарусов. Повесть). V—
270.
А. Коган. Маленький человек и большой
мир (Лев Якименко Все впереди По-
весть. Георгий Семенов К зиме, ми-
нуя осень. Повесть). X—246.
И. Козлов. Обращаясь к тем дням . (К
30-л етию разгрома немцев под
Москвой). XII—255.
И. Крамов Землетрясение (Лазарь
Карелин. Землетрясение Роман). I—256.
М. Кузнецов. Живая вода революции
(А. В о р о н с к и й. За живой и мертвой во-
дой. Вступительная статья Ф. Левина).
VI—262.
Н. Кузьмин, член-коррсспсндент Академии
художеств СССР. Пушкин — рисовальщик
(Т. Цявловская. Рисунки Пушкина)
IV—250.
Ф, Левин. С Ленине — детям (Мария
Прилежаева. Жизнь Ленина Повесть
для детей. Иллюстрации О. Верейского).
IV—234.
Д. Лихачев, академик Современное об
античном театре (Д. П. Каллистов.
Античный театр). 1—259.
С. Львов. Книги—праздник (Городец-
кая живопись. Текст, подбор иллю-
страций, макет и оформление Т Мавриной.
Лукоморье. А. С Пушкин. Пролог к
поэме «Руслан и Людмила». Рисунки
Т- Мазрипой. I Маврина. Сказочная аз-
бука. Т. М а в р и и а. Загорск Рисунки и ак-
варели). VII—258.
А. Марченко. Возвращение (В асилий
Лебедев. Наследник. Повесть Васи-
лий Лебедев. Маков цвет. Повесть).
VI—265
В. Микушевич, Театр одного переводчика
(Страницы немецкой поэзии в пе-
реводах Льва Гинзбурга От ли-
рики вагантоз до поэтов ГДР Лирика
в» тентов в переводах Ль is а
Г и н з б у р 1 а). VII —261.
286
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «НОВЫЙ МИР:» ЗА 1971 ГОД
В. Непомнящий. Трагедия и игра (В а-
дим Коросты ле в. Шаги командора.
Трагедия). X—256.
А. Овчаренко. Новое исследование проб-
лем литературы (М. 5. X р а п ч е н к о.
Творческая индивидуальность писателя и
развитие литературы). IV—242.
Н. Павлова. Об обязанности жить (Макс
Фриш. Пьесы. Переводы с немецкого).
VI—274.
Борис Полевой. Ленин и народы земли
(Бессмертие. Иностранные писатели о
В. И. Ленине) III—266.
А. Пумпянский. Смерть у эшафота
(Джон Ле Карре. В одном немецком
городке. Перевод И. Кулаковской-Ершовой
и Т. Озерской. Джон Ле Карре. Убий-
ство по-джентльменски). X—262.
Расул Рза, народный поэт Азербайджан-
ской ССР. «Твердым владеть огнивом..»
(Сергей Васильев. Избранные произ-
ведения в двух томах. Том 1. Стихотворе-
ния. Поэмы. Том 2. Проза про поэзию. Сати-
ра). VII—256.
Ь Скьозниксв. Стиль — вопреки моде
(Г Н. П о с п е л о в. Проблемы литератур-
ного стиля). VIII—257.
Борис Слуцкий. Благородная ярость
(Ярость благородная. Антифашист-
ская поэзия Европы 1933—1945. Вступи-
тельная статья М. Бажана). V—267.
Марк Соболь. Путь поэта (Маргарита
А л и г е р. Стихотворения и поэмы. В 2-х
томах). I—249.
Владимир Соловьев. Проза Петрова-Вод-
кина (К. Петров-Водкин. Хлыновск.
Пространство Эвклида. Самаркандия. Ри-
сунки автора). 1—252.
Д. Гевекелян. Роман на рабочую тему
(Владимир Красильщиков. Веч-
ный огонь. Роман). IX—259.
Г. Трефилова. Стихия и смысл (Олесь
Гончар. Циклон. Роман. Авторизованный
перевод с украинского И. Карабутенко и
И. Новосельцевой). III—268.— Высокие бе-
седы (Виктор Шкловский. Тетива
О несходстве сходного). XII—262.
Т. Хмельницкая. Сложный путь к простей-
шим истинам (Курт Вин и era т. Колы-
бель для кошки. Перевод с английского
Р Райт-Ковалевой). IV—245.
К. Щербаков. Ожидания и свершения
(Владимир Амлинский. Музыка на
вокзале. Повести и рассказы). XI—265.
Политика и наука
С Андреев. Летчик, дипломат, писатель
(П. Кондратьев. Полет сквозь годы).
V—283.
А. Аникин, доктор экономических наук.
Занимательные финансы (Г. Е л и з а в е-
т и и. Деньги). IV—275.
Г. Баканурекий, кандидат философских
наук Хрисгологическая проблема и факты
истории (И. А. Кры велев Что знает ис-
тория об Иисусе Христе?). I—273.
Р. Баландин. Личность великого ученого
(И. И.,Мочалов В. И. Вернадский — че-
ловек и мыслитель). II—276. — Судьбы од
ной гипотезы (X. Т а к е у ч и, С. У е д а,
X. Ка намори Движутся ли материки?
Перевод с английского). VIII—266.
Д. Большов Эволюция без перспектив
(П. К. Курочкин. Эволюция современ-
ного русского православия). IX—275.
Б. Бочков Социализм и соревнование
(Б. Ф е д ы н и н. Социализм и соревнование.
В. Г. С м о л ь к о в. Соревнование и комму-
низм. Н. 5. Л е б е д е в а, О. И. Ш к а р а-
т а н. Очерки истории социалистического со-
ревнования). XI—269.
И. Брайнин. Штрихи к портрету Ильича
(О письмах В. И. Ленину). IV—255.
В. Бутанов, доктор исторических наук.
Новый труд о русских летописях (А. Н. Н а-
сонов. История русского летописания).
I—270.— Книга об удивительном открытии
(Л. В. Черепнин. Новгородские берестя-
ные грамоты как исторический источник).
IV-260.
Ф. Видрашку. Мир без надежды
(Б. Стрельников, И. Шатунов-
ский. Америка — справа и слева Путеше-
ствие на автомобиле. Иллюстрации и зари-
совки с натуры И. Семенова). VIII—269.
В. Война. О преступивших грань (Н. И
Яковлев. Преступившие грань). XII—273.
И. Геевский. Существует ли «загадка»?
(Я. Н. К е р е м е ц к и й. США: профсоюзы
в борьбе с капиталом). III—276.
В. Григорьев. Наука побеждать (Б. Б. Б ы-
ч е в с к и й. Маршал Говоров). VI—278.
К. Григорьев Б. Хандрос. Читая Сухом
линского. X—266.
Евг. Долматовский. С лейкой и блокно
том... (Л Кричевский, Н. С о л н ц е в.
Полюс тревоги. А. Васильев. Ракеты над
цветком лотоса Е. В. К о б е л е в. Вьетнам,
любовь и боль моя). IX—271.
В. Елисеева. Без хрестоматийного глянца
(А. Крейн. Рождение музея). III—282.
А. Иойрыш. Атом для человека (А М
Петросьянц. От научного поиска к
атомной промышленности). III—279.
В. Казимирчук. Социализм, демократия,
идеология (Д. А. Керимов. Е. М. Че-
ха р и н. Социалистическая демократия и
современная идеологическая борьба). I—261.
Б. Козенко. ФБР — против Америки (II. В
Костин. ФБР—портрет во весь рост).
I- -266.
Э. Кольман, академик Чехословацкой Ака-
демии наук. Торжество Лилавати (Исто-
рия математики. TomI. С древней-
ших времен до начала нового времени. И с-
тория математики. Тем 2 Матема-
тика XVII столетия). VII—264.
А. Кунина. Диалектика милитаризма
(Г А. Арбатов Идеологическая борьба
в современных международных отношениях.
Доктрина, методы и организация внешнепо-
литической пропаганды империализма).
VIII—261.
Г. Лисичкин. «Второсортные» граждане
Америки (М. А. Меньшикова. США.
Капиталистическое накопление и индустриа-
лизация сельского хозяйства). II—274.
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «НОВЫЙ МИР» ЗА 1971 ГОД
287
Виктор Магидсон. «Экслибрис зысшсю пе-
чатью...» (С. Буль, Е. Минаев. Образ
В. И. Ленина в экслибрисе. Е. М. М и н а е в
и С. П. Фортинскнй. Экслибрис). II —
28С.
С. Михайлов Энгельс и естествознание
(Б. М. Кедров. Энгельс и диалектика ес-
тествознания) IV—264.
Ю. Моисеев. Призвание (Джеральд
Даррелл. Моя семья и звери) VII—274.
В. Г.арин, академик. Кибернетика для
всех (Виктор Пекелис. Кибернетиче-
ская смесь) I—269.
А. Пархоменко, доцент, кандидат техниче-
ских наук. Энциклопедия технического про-
гресса (Очерки развития техники
в СССР. Машиностроение. Автоматиче-
ское управление машинами и системами ма-
шин. Радиотехника, электроника и электро-
связь). IV—268.
Н. Пожарицкая. Воскрешение ручья Мел-
драм (Э. Кольер. Трое против дебрей.
Перевод с английского). IX--280.
А. Преображенский, доктор исторических
наук. Совместный труд итальянских и со-
ветских историков (Документы совет-
с к о-и тальянской конференции
историков). V—280.
Ю. Рытэь. День рождения Калуги (Н а
берегах Оки. 1371 —1971 Литературно-
художественный сборник). IX—282.
О. Смирнов Перед Большей войной...
(Пограничные войска СССР.
1939—июнь 1941. Сборник документов и ма-
териалов). XI—274.
М. Соловьев, доктор исторических наук,
профессор МЭИ. Голос древних народов
Африки (К. Моисеева. Дочь Эхнатона).
VI—281.
О. Феофанов. О «мыслителях» и «казна-
чеях» (А. В. К у к а р к и п. Буржуазное об-
щество и культура). IV—272.
Эр. Ханпира, кандидат филологических
наук. Приобщение к научному знанию
(Книга о русском языке).!—275.—
Рыцарь русского просвещения (Л. Будяк.
Новиков в Москве и Подмосковье) V—277.
Д. Шалин. О понимании человека челове-
ком (А. А. Бодалев. Формирование по-
нятия о другом человеке как личности).
VIII—273.
В. Шапко, доктор исторических наук. Ин-
тересное исследование (Ф. М. Бурлац-
кий. Ленин, государство, политика). II—
269.
А. Янив. Живой Гегель (А. Гулыг а. Ге-
гель («Жизнь замечательных людей»). VII—
271.
КОРОТКО О КНИГАХ
Ник. Смирно в.— И. С. Соколов-Мики-
тов. У светлых истоков. О. Д и м и и.—
И. Адабашев. Мировые загадки сегодня.
Ф. Л е в и н.—Александр Крон. Вечная проб-
лема. Очерки. С. Чу п р и ни н.— Ирина
Малярова Свидания. Третья книга стихов.
3. Я с м а н.— Н. Н. }К\ков Счастье творче-
ства. В. Кантор.— Д. Урнов. Как возник-
ла «Страна чудес». И. X л о п и н.— Тур
Хейердал. Приключения одной теории.
И. Ги т о в и ч. — Жермена де Сталь. Корин-
на или Италия. Ал. О с п о в а т.— Ю. Г.
Кудрявцев. Бунт или религия (О мировоз-
зрении Ф. М. Достоевского). Б. Б о р и-
с о в.— Ю. Федосюк. Что означает Ваша фа-
милия? М. М и л ь ч и к.— Ю. Красовская.
Сказители Печоры. М. Рабинови ч.—
А. Б. Салтыков. Самое близкое искусство.
1—277.
Б. Санина — Современная художествен
ная литература за рубежом. Информацион-
ный сборник, № 2 (81). Л. Левин.—
Р. Файнбсрг. Юрий Герман. Критикобиогра-
фический очерк. А. Гладко в.— А. Марья-
мов. Довженко («Жизнь замечательных лю-
дей»). В. Кардин.— Франц Рекшня,
Адольф Талцис. Шаги во тьме. Докумен-
тальная повесть-хроника о действиях совет-
ских разведчиков з оккупированной Латвии
в 1942—1943 годах. Перевод с латышского
Валды Волковской. А. Кузнецов.— Дэ-
зид Халберстэм. Один очень жаркий день.
Повесть. Перевод с английского. I—282.
И. Евгеньев а.— Счастье созидания.
Сборник очерков. Составитель В. Разумне-
вич. И. Варламова — Я. X. Пантиелев.
Агроном. III—285.
Ал. Михайлов.— Николай Тихонов.
Времена и дороги. Стихи 1967—1969 годов.
Б. Бе л и к о в.— Веркор и Коронелы Квота,
или «Сторонники изобилия». Роман. Перевод
с французского И. Эрбург Р. Шацева —
Владимир Кириллов. Стихотворения и поэ-
мы. А. Анастасье в.— Леопольд Антоно-
вич Сулержицкий. Повести и рассказы.
Статьи и заметки о театре Переписка.
Воспоминания о Л. А. Сулержицком.
С. Львов.— К позой жизнь Рассказы пи-
сателей ГДР. Составитель В. Стеженский.
Предисловие А. Дымшица. В. Магид-
сон.— Анатолий Медников. Гонкий про-
филь. Документальная повесть. Е. Т р е т ь я-
к о в.— Уильям Уиллис Возраст не помеха.
Перевод с английского. К. К а л и и е н к о.—
Воспоминания о Софроницком. IV—279.
И. Варламов а.— «На Севере Даль-
нем». Литературно-художественный альма-
нах, 1970, №№ 1 и 2. В. Б р о д е р.— А. А.
Миголатьев Эскалация милитаризма С. С и-
в о к о н ь.— Владлен Бахнов. Внимание:
ахи! Фантастические памфлеты, пародии и
юморески. V—284.
Б. Исае в.— Фонд документов В. И. Ле-
нина В. Енишерлов.— Н. Некрасов. По
следам некрасовских героев. И. К и р ю ш-
к и и.— Н. Страхов. Александр Неверов.
Жизнь и творчество. Н. Л е й т е с.— Т. Мо-
тылева. Роман Анны Зегерс «Седьмой крест».
Л. А н т о п о л ь с к и й.— Камил Икрамов.
Круглая печать. Повести. VI—283.
В. Познански й — Амур — река подви-
гов. А. П а н к о в.— В. В. Ученова. Гносео-
логические проблемы публицистики. Г. Бе-
резкин.— Воспоминания об Иване Катае-
ве. Ю р. А л я н с к и й.—К. Куликова. Л. II.
288
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «НОВЫЙ МИР» ЗА 1971 ГОД
Нпкулина-Косицкая (Документальные исто-
рии из жизни русской актрисы). VII—284.
В. Морозова.— Илья Штемлер. Уйти,
чтобы остаться. Роман. Е. Поляков а.—
Н. А Крымова. Станиславский-режиссер.
Я. Б и л и н к и с, доктор филологических на-
ук.—Е. Краснощекова. «Обломов» И. А. I он-
чзрова. Н. 5 с к к е р м а н.— Феликс Лев.
Перед школой Книга для родителей.
Е. Луцкая.— Подвиг актера. Талант и
мужество. Кн. 2. VIII—289.
Д. Голубко в.— Татьяна Глушкова. Бе-
лая улица. Стихи. В. К а н а ш к и н.— Ни-
колай Веленгурин. Бросок комиссара. Доку-
ментальная повесть. К. Бродер — Евгения
Сарухапян. Достоевский в Петербурге
В. К а з и м и р ч у к.— Л. В. Скворцов. Об
особенностях кризиса современной буржуаз-
ной идеологии. IX—285.
А. Кузнецов — Вадим Шефнер Сестра
печали. Повесть. В Кантор.— Николай
Евдокимож Сказание о Нюрке — городской
жительнице. Повесть. Л Аннински й.—
Е. С (ромов. Художественное творчество.
Опыт эстетической характеристики некото-
рых проблем. Е. М а л ы х п н а.— О Россия-
нов. Антал Гидаш. Очерк творчества
В. Шитова.— С. Львов. Питер Брейгель
Стаоший. Б Любимов.— А. Гозеипуд
Достоевский и музыка. Вал. Гольцев.—
А. Гребнев Газета. Организация работы
редакции Т Григорьев а.— Три поэта из
Хиросимы Тамики Хара. Сапкити Тогэ. Му-
нэтоси Фукагава. Стихи. Перевод с яяонско-
ю, составление и предисловие А Мамонова.
В. П у ц к о.— Г. В Штыхов и II. Н. Заха-
ренко. Древние сокровища Белоруссии.
X—280.
Дм. Шелестов.— Р. Ковиатор. Ольга
Ульянова. Н. Кузин — А. Платонов. Раз-
мышления читателя. Статьи. Дм. Б р у fl-
it ы й, кандидат искусствоведения.—Русский
водевиль. Составитель Н Шантаренков.
А. Мякин.— Эрнест Хемингуэй. Биобиб-
лиографический указатель. Составители
И. М. Левидова и Б ?А. Парчевская.
М. Анцыфеосв.— М. Гин От факта к
образу и сюжету. Р. Плятт, народный ар-
тист СССР.--А. Таланов. Братья Дуровы.
В. Кардин.— Григорий Горин. Хочу хар-
чо! Рассказы, монологи, сценки, пьесы.
В. Л а в р о в.— Марк Эткиид. Мир как боль-
шая симфония. Книга о художнике Чюрлё-
нисе. XI—281.
А. Гуревич, доктор исторических на-
ук.— М. И. Стеблин-Каменский. Мир саги.
Б. Розен, доцент.— Т. Кребер. Иши в
двух мирах. Биография последнего пред-
ставите.-,я индейского племени яна Перевод
с английского Е. Годиной. Научная редак-
ция и послесловие С. Созиной. Комментарии
С Созиной и Е. Годиной. XII—279.
Книжные новинки: 1—286; II—286, III—
287; IV—286; V—287, VI - 287; VII—287;
VIII—285: IX —288, X — 286; XI—287;
XII—281.
«Новый мир» в 1972 юду. VIII —287.
Главный редактор В. А. Косолапов
Редакционная коллегия:
Ч. Айтматов, Д. Г. Большов (первый зам. главного редактора),
Ф К. Видрашку (ответственный секретарь), Е. М. Винокуров, Р. Г. Гам-
затов, А. А. Кулешов, В. М. Литвинов, А. И Овчаренко, А. Е. Рекемчук,
А. Я. Сахнин, О. П. Смирнов (зам. главного редактора), Ф. Н. Таурин.
К- А. Федин
Редакция: Малый Путинковский пер., д. 1/2. Тел. 299-81-77.
Почтовый адрес: Москва, К-6, Пушкинская пл., д. 5.
Сдано в набор 15,-X 1971 г. Объем 18 п. л. Подписано к печати 25/XI 1971 г.
Формат бумаги 70Х 108%.. 28.77 уч.-изд. л. 9 бум. л. (25.2 ус л. г.еч. л.)
А 06220. Тираж 165.000 Зак 3492
Типография «Известий Советов депутатов трудящихся СССР»
имени И. И. Скворцова-Степанова. Москва, Пушкинская пл.. 5.
Цена 70 коп.
70636